Современники

I

Это странное происшествие, которое долго обсуждалось жильцами квартиры, произошло в час, когда взрослые еще не вернулись с работы и дома оставались только дети да две бабушки, заканчивавшие на кухне приготовление обеда. У парадной двери резко позвонили, и четырехлетняя девочка, которой открывание дверей казалось самым увлекательным делом, побежала открывать. Она еще не усвоила, что нужно сделать сначала — спросить «кто там?» или открыть дверь. И когда открыла, она перед собой увидела высокую фигуру в длинном черном пальто.

— Я из коммунхоза, техник. Пришел ознакомиться с печами. Как у вас действует калориферное отопление?

Но, вслушиваясь в эти взрослые, заведомо непонятные слова, предназначенные для бабушек, которые уже показались в конце коридора, девочка, задрав голову, рассматривала этого нового человека. Он снял мягкую шляпу, голова у него была приятно округлая, он улыбался и точно просил о чем-то своей улыбкой, а его веселые глаза глядели куда-то поверх бабушкиных голов. Обе бабушки в сравнении с этим человеком казались очень маленькими, хотя одна из них, Ирина Григорьевна, была «хорошего женского роста», как она сама говорила о себе. Учительница-пенсионерка, она побывала в молодости за границей и постоянно об этом рассказывала и обеим дочерям, и мужьям их, и внукам, и всем соседям по квартире.

После того как техник ушел и взрослые вернулись со службы, Ирина Григорьевна стала утверждать, что с первого взгляда заподозрила что-то неладное в этом странном человеке. Но, сказать по правде, техник с самого начала расположил и ее в свою пользу. Она даже рассказала ему что-то о калориферном отоплении в Англии. Другая же старушка, Павловна, так и продолжала стоять на своем, что техник этот был особенно хорош и заботлив и очень правильно, что коммунхоз прислал такого хорошего и доброго человека. Детям тоже нравилось то, как звонко постукивал техник какой-то железкой по старинным ребрастым калориферам и при этом нагибался, щурился и таинственно посвистывал, и было видно, что он слышит то, чего никто, кроме него, услышать не может. «Все сделаем, все исправим», — отвечал он бабушкам.

Но технику полагалось бы интересоваться только печами, а Ирина Григорьевна заметила, что глаза техника «так и бегали», что он с каким-то странным выражением, как будто разыскивая что-то, осматривал то потолок, то стены. Особенно встревожило ее, когда техник привычно ловким движением нащупал дверь в чуланчик, незаметную для человека, незнакомого с квартирой.

— Здесь у нас отопления нет, — сухо сказала Ирина Григорьевна.

— А… Ну, конечно, нет. Я знаю, — ответил он, взглянув на нее своими блестящими серыми глазами.

«Откуда он может знать? А если знает, зачем заглядывает?..» Она вдруг почувствовала, что этот техник чем-то не такой, каким полагается быть технику. Что-то уж слишком много веселого озорства было в его серых глазах. И когда техник, уже направляясь к выходу, опять вернулся и заглянул в крайнюю угловую комнату, в которой жил любимый зять Ирины Григорьевны, плановик-экономист, старушка, отстранив техника, обидно просвистела: «Простите». Техник забавно крутнул головой и почти бегом направился к выходу.

II

«Старуха, конечно, была права. В вопросах калориферного отопления я показал себя дилетантом. Хорошо еще, что милицию не вызвала. Вот тогда бы пришлось объяснить, что я-де инженер Беклемишев, который прибыл из Москвы в Ленинград только для того, чтобы побывать в квартире, где в 1908 году родился и где прошло мое раннее детство…»

Вот парадная дверь; ее наново обили, но площадка все та же: здесь писательница Вера Евгеньевна Беклемишева, мать Юрия, не раз заставала маленького сына. Он глядел вниз, в пролет, висел над пятиэтажной пропастью.

— Что ты делаешь?

— Дай же мне пострашиться, мама!..

Очень страшно — смотреть вниз, в пропасть лестничного пролета, но пересиливать страх было хотя и жутко, но приятно.

— Упоение в бою и бездны мрачной на краю? — спрашиваю я у Юрия.

— В бою! — отвечал он, смущенно краснея. — Бои у нас еще впереди, а меня за все подобные «бездны» не мешало бы высечь: как испугалась бедняжка мама, когда увидела меня идущим по тоненькой арке железнодорожного моста через Москву-реку! Мы жили на Воробьевых горах, мама учительствовала в школе. Мне было тогда тринадцать лет… А все-таки как приятно было идти! Что приятно? — спрашивал Юрий сам у себя, настойчиво, строго. И со смущением отвечал: — Приятно, что за тебя боятся, а ты хоть и сам боишься, но презираешь страх — можешь сверзиться черт знает с какой высоты и насмерть разбиться и все-таки идешь над бездной, а в голове ясность, какая бывает только в такие минуты. Любимым героем моим был тогда Сирано де Бержерак, веселый, великодушный драчун. Когда я последний раз дрался? Неужели так давно, в студенческие времена, когда у нас на улице была создана организация по борьбе с хулиганством и школьники прибегали с криком: «Юра, заступись!» Я бросал занятия, надевал майку, и надо признаться, нет большего удовлетворения, чем вышибить финку или кинжал из подлой руки или своротить скулу какому-нибудь молодчику, который храбр только со слабыми. Да, драки были серьезные, и мама расписывала ожидающий меня жалкий жребий: «Погибнешь в уличной драке!» И спрашивала: «Когда ты изживешь свой пиратский период?»

На летние каникулы Вера Евгеньевна Беклемишева усылала сына в Коктебель, к приятельнице своей Марии Степановне Волошиной.

Разве можно забыть многочасовые поиски разноцветных камешков на берегу, в солнечных бухтах Коктебеля, поиски, после которых даже ночью слышишь, как сухо шуршит галька, и перед глазами мелькают камешки, глазастые, радужные и дымчатые? Заплывы в глубь моря, прогулки в окрестные голубые горы, с каждым годом все более отдаленные и рискованные.

То было время, когда поэт и художник Максимилиан Волошин, первооткрыватель этой страны Голубых гор, навсегда поселившись в ней, и описал, и воспел, и зарисовал ее, и она на некоторое время стала Меккой и Мединой для целой кучки тогдашней поэтической молодежи, проводившей здесь свой отдых в играх, подражавших греческим мистериям, играх, являвшихся поэтической перекличкой с античными и скифскими временами. Юноши и девушки взрослели, они делались известными писателями, переводчиками, учеными-филологами Советской страны, забавы и игры юности казались им смешны и старомодны. Они посмеивались над своими юными забавами, над посвященными Коктебелю стихами и все продолжали, как продолжают и сейчас, ездить в Коктебель и возить туда своих детей, благо Литфонд построил там один из любимейших писателями Домов творчества.

Одним из таких «коктебельских» детей и был Юра Беклемишев. Он с детства рос в атмосфере влюбленности в коктебельскую, неповторимо чудесную, какую-то даже небывалую природу, в атмосфере обожествления искусства. Но искусство это имело на себе явственный отпечаток декадентства, а Юрий приезжал в Коктебель, напитавшись бодрыми и утверждающими жизнь впечатлениями московской советской жизни. И хотя в памяти его навсегда сохранился и сам «святой Макс» в своем хитоне (который и хитоном-то не был, а был просто холщовой длинной рубахой), с полынным веночком на крупно кудрявой, уже седеющей голове, и он, как родную, любил деятельно добрую и заботливую жену писателя Марию Степановну, но, живя в доме Волошиных, в самом центре этого причудливого мирка, этот загорелый мальчик в вылинявшей до белизны майке, с озорными и яркими глазами как на добрых и безобидных чудаков глядел на коктебельских жителей.

Его гораздо сильнее влекли к себе рыбачьи сети, развешанные на берегах бухты, и когда он видел, как по утренней ряби залива уходят в глубь моря парусные баркасы, его тянуло вслед за этими парусами, туда, в синюю глубину морей. Так вскоре и стало. Юрий уходил с рыбаками на промысел… И вот он уже, как все рыбаки, вместе со взрослыми тянет сети из морской пучины, выбрасывает в море мелкую рыбешку и с восторгом взвешивает на руке трепещущую, тугую и прохладную добычу и вместе с рыбаками варит уху на берегу, а потом долго слушает у костра рассказы о рыбах, о море, о бурях, о морских дивах. Среди рыбаков есть бывалые матросы, а где матросы, там рассказы о гражданской войне, о подвигах… «Но разве я так не могу? Я так тоже могу!» — говорит отважное юное сердце.

Однажды Юрий законтрактовался на охоту за дельфинами. Его взяли мотористом. Ветер, непрестанные всплески воды. Дельфины, как зубчатые колеса, вертятся на поверхности воды, не подпускают близко, не уходят с поверхности моря, ведут опасную игру, но и ты тоже хитри: то заглуши мотор, то стремительно разгони лодку и дай возможность охотнику всадить меткую пулю в егозливого морского зверя. Тогда и случилось то, что запомнилось Юрию на всю жизнь… Началось широко прокатившимся по воде гулким звуком, как будто в море откупорили что-то, и, оглянувшись, Юрий увидел, что другая моторка, тоже охотившаяся за дельфинами, охвачена голубоватым пламенем. Вспыхнул бензин в баке! Скорее на помощь! Юрий повернул лодку…

— Куда ты? — сразу грубо окликнул его один из охотников.

Первое, что испытал тогда Юрий, было удивление: но ведь там же товарищи? И сразу чувство гнева и возмущения. В такие минуты все совершается очень быстро. Юрий на ругань ответил руганью, но продолжал вести свою моторку к месту пожара, подходя к горящей моторке с подветренной стороны. В голове полная ясность, грудь дышит с наслаждением, и где-то глубоко — щекотка восторга. К нему, самому младшему на моторке, сама собой перешла команда, все его стали слушать, даже трус устыдился и выражение скотского страха схлынуло с его лица. Тогда впервые наслаждение опасностью сменилось для Юрия более высокой радостью — прийти на помощь гибнущим людям, самому подвергаясь опасности.

Так выказал себя героический характер, так возникло маленькое и почти незаметное зернышко будущего литературного замысла.

А крылья все крепнут, силы растут! И вот совершается неизбежный первый вылет из родного гнезда. Юрий тайком от взрослых отправляется в Феодосийский порт, поступает юнгой на корабль, высаживается в незнакомом порту, сам зарабатывает себе на пропитание, а когда пришло время вернуться в Коктебель, вновь поступает матросом на судно. Теперь он уже вправду матрос, у него под курткой, которую он носит, как бушлат, полосатая тельняшка.

И потом, приезжая в деревенскую глушь, в Карманово, в глухие гжатские леса, где доживала свой век старушка, нянчившая Юрия, он никому не сообщает, что стал уже студентом физико-математического факультета, и называет себя — матросом!

А между тем он переходил с курса на курс и окончил физико-математический факультет настолько успешно и так основательно усвоил специальность, что в июне 1935 года его пригласили участвовать в научно-исследовательской работе государственного значения. После окончания университета молодой инженер уже поработал в области автоматики и телемеханики, а потом в Наркомате связи по строительству и монтажу радиоустановок. Тема, поставленная перед молодым студентом, сразу заинтересовала Юрия: предстояло исследовать возможность электрической деэмульсизации нефти и обработки ее в электрических полях высокой частоты.

Профессору понравился этот рослый парень, еще не вполне освободившийся от некоторой угловатости подростка: он был прост и легок в разговоре, в его глазах постоянно присутствовало живое и веселое любопытство. С первых же шагов совместной работы Юрий обнаружил не только высокую теоретическую культуру, но и то, что у него были поистине золотые руки: он все мог сделать сам. Профессор сразу же подметил эту особенность, которая выделяет талант среди посредственностей, — эксперимент Юрия был точен и изящен. Юрию же аппаратура и методика, применявшиеся до его прихода, показались громоздкими, и он решил применить ликвидированный в радиотехнике искровой разрядник. В результате первый аппарат для разбивки эмульсии — фарфоровая ступочка, обложенная станиолевым электродом, выглядела настолько немудро, что была фамильярно названа «чикалкой».

В маленькой лаборатории с утра до глубокой ночи раздавался оглушительный треск разрядника, остро пахло озоном, и, весь в искрах разрывов, в черном длиннополом халате, вымазанном нефтью, Юрий настойчиво повторял опыты.

— Должно получиться что-то смешное, — уверенно говорил он.

Профессора и его молодого сотрудника беспокоило то, что для опытов они на первых порах пользовались искусственными эмульсиями, полученными путем смещения в центрифугах нефти с водой. Эта эмульсия легко разбивалась и, слитая в стеклянную колбу, быстро расслаивалась на чистую нефть и воду. Но через две-три недели удалось получить с нарочным из Баку четыре-запаянных бидона самой стойкой эмульсии. Юрий сам получил эти бидоны от проводника вагона на Курском вокзале. Он ворвался в лабораторию, нетерпеливо в клочья разорвал упаковку с бидонов, вскрыл один из них, налил в ступку ярко-желтую, остро пахнущую бензином нефть, включил рубильник трансформатора, и… после нескольких минут работы лица экспериментаторов вытянулись — из эмульсии вода не выделилась. Итак, метод потребовалось видоизменить и для этого выяснить причину неудачи. После многих дней упорной, казавшейся безнадежной работы причина неудачи была выяснена, и Юрий снова предложил усовершенствование прибора. Установка стала работать вполне удовлетворительно. Ученые получили возможность глубже заглянуть в естественные процессы. Профессор в полной мере оценил своего помощника.

У Юрия было еще одно преимущество — он побывал уже на Апшероне, на Каспии, где работал по налаживанию радиопередатчиков на нефтеналивных судах, так называемых танкерах, которые были еще тогда в новинку в Советском Союзе, Юрий плавал на них между Баку и Дербентом в 1933—1934 году. Он всегда любил море, но к рассказам о работе на танкерах, о быте команды на этих своеобразных судах подмешивалось еще что-то: размышление и восхищение. Впрочем, так же он говорил обо всем, что имело отношение к Каспию, к Баку, к нефти, он любил этот своеобразный край, загорался, когда говорил о нефтяниках, и что особенно сближало профессора с его молодым учеником — любил нефть, прекрасно знал и ее физические свойства и понимал ее могущественную роль в сегодняшнем и завтрашнем дне истории человечества.

В экспериментальную работу, требовавшую настойчивости, Юрий привносил веселье ребяческой игры. Производя опыт, Юрий в своем длиннополом халате имитировал китайского фокусника, каких в пору его детства много бродило по Москве, и бормотал: «Сарика есть, сарика нет».

В результате тысячи опытов с октября 1935 года до июля 1936 года вместо «чикалки» был сконструирован производственный макет установки.

III

Подвиг? Да. Любимый герой юношеских лет, драчун и вдохновенный задира Сирано де Бержерак, потускнел, отступил на задний план. В лаборатории профессора зарождается другой образ, он не навеян чтением и не является романтическим отражением веселого бродяжничества у черноморских берегов. Этот образ вырос из глубины душевной жизни Юрия Беклемишева. Это молодой советский ученый Алексей Берзин. Это ему подвиг дается ценой отречения от повседневных радостей жизни.

И все же в ощущениях Алексея Берзина есть какое-то сродство с ощущениями того озорного мальчишки, который шел по стальной балке, ежеминутно рискуя оборваться в реку. Дойдет или не дойдет? Но тот мальчишка, хотя и на несколько минут, приковывал к себе всеобщее внимание;. Об одиноком и, опасном пути Алексея Берзина никто не знает и никто не узнает до тех пор, пока намеченная цель не будет достигнута, пока не придут признание, слава. А сейчас даже самого близкого друга невозможно убедить в целесообразности своей работы, и вот самый близкий друг начинает рассматривать Алексея Берзина как человека, оторвавшегося от масс, от сегодняшнего политического дня, ему начинает казаться, что Алексей Берзин ищет подвига только для самого себя. И человек, который вчера был лучшим другом, наносит Берзину жестокий удар, объявляет его перерожденцем.

А все-таки откуда у Алексея Берзина ощущение такого одиночества? И, может быть, все-таки прав придирчивый и жестокий друг Алексея Берзина Рябчинский, когда говорит:

Алексей Берзин, пожалуй, всего этого не чувствует, а «подвиг разве дается тому, кто хочет его для себя?»

У Алексея Берзина есть брат Костя, молодой летчик. Это очень незамысловатый парень, и даже самый снисходительный человек не сможет удержаться от порицания, если ему рассказать хотя бы об отношении Кости к женщине, которая его любит, да и вообще к женщинам. Но вот как Костя показывает себя в решающий час испытаний при выпуске из летной школы. Чтобы предотвратить аварию нескольких самолетов, Костя, зная, что почти наверняка идет на верную гибель, вывел из летного строя свой самолет. И Косте приходится погибнуть.

Представитель УВВС говорит начальнику авиашколы:

— Благодарю вас за то, что вверенная вам эскадрилья воспитывает людей, способных на истинный подвиг…

Первая повесть Юрия закончена и названа «Подвиг». Избран псевдоним — Крымов: пусть в этом наименовании сохранится солнце, ветер, море… А может быть, и память о том случае во время охоты за дельфинами.

Повесть интересна, но еще очень несовершенна. Три главных действующих лица внутренне разобщены, у каждого из них, в сущности, своя правда; та могущественная пружина, которая движет обоими братьями Берзиными и придирчивым другом их Рябчинским, — она лишь названа…

Сам автор в это время живет куда богаче своих героев, сливая их всех трех в своей душе. Работая в лабораторией, он то и дело выходит за ее пределы. Для испытания изобретенного аппарата инженеру-конструктору Беклемишеву приходится выезжать то в Таджикистан, на новые месторождения нефти, то снова возвращаться в Баку. Из лаборатории нужно переходить к практике — и порою самой житейской. Надо заинтересовать в новом изобретении работников треста в Сураханах, и Юрий сумел это сделать. Он сам монтировал новую установку полузаводского типа производительностью пятьсот тонн в сутки — она должна доказать практическую осуществимость и пользу нового изобретения.

Юрий не пренебрегал никакой работой. Когда надо было включить линию, он сам лазил на столбы. С удовольствием таскал он тяжести вместе с чернорабочими. Черноморские рыбаки, крестьянские парни в Карманове, нефтяники всех национальностей в Таджикистане и в Баку — он всегда ценил общество людей, тяжелым мускульным трудом зарабатывающих хлеб свой, и гордился тем, что в любой среде трудящихся людей его принимают как своего.

IV

В Баку всегда было интересно… Сотни тысяч людей приходили сюда со всех концов страны: русские, украинцы, тюрки и армяне; работа всех сливала воедино и преобразовывала толпы разрозненных людей в стройные когорты рабочего класса. В 1935—1936 годах, когда Юрий осуществлял в Сураханах свою полузаводскую установку и следил за первыми ее шагами, эти процессы приобрели особенную глубину и значимость. Это было время возникновения стахановского движения, и Юрий стал активным участником этого движения, — ведь в напряженной работе по проверке на практике своего изобретения он, инженер-конструктор и экспериментатор, шел в одном ряду с передовиками стахановцами, опираясь на них и поддерживая их.

Люди, работавшие рядом с молодым инженером, не знали, что имеют дело с молодым писателем. С «Подвигом» не вышло, но что с того! Путь выбран, задора и упорства не занимать, а жизнь каждый день громоздит вокруг замечательные дела, которые так и просятся на бумагу.

Здесь-то Юрий и встретился с Басовым, вернее — вообразил его себе, собрал его из многочисленных встреч и рассказов.

Басова в это время еще гонят и преследуют косные бюрократы. Но в Донбассе, на шахте «Ирмино», Алексей Стаханов уже совершает свой трудовой подвиг. Басов несколько разнится от Стаханова. Басов — инженер, техник, а не рабочий, каким был герой «Ирмино». И он соединяет в себе черты Стаханова с чертами ближайшего его друга, большевика Дюканова. Выросший уже в советскую эпоху, Юрий с молодости усвоил, что ни одно большое дело не может удаться без организующей и направляющей руки партии. Потому Басов не только производственник-изобретатель и экспериментатор, не только сам новатор, он приходит на помощь всем новаторам, которых видит вокруг себя. Он большевик — организатор нового замечательного движения. Сам еще беспартийный, Юрий своего героя делает членом партии. Он придает ему черты лучшего передового коммуниста.

Характер героя настолько сложился, что нетрудно представить себе, как поступит он в том или ином случае. Но случаи эти еще разрознены, друг от друга независимы, события еще не следуют друг за другом в строгой последовательности, выражая единый процесс. Нужно, чтобы с Басовым произошло такое событие, которое показало бы его во всей его душевной красоте и подняло бы из пестрой суеты повседневности. Подвиг Алексея Берзина, совершаемый в тиши лаборатории, должен соединиться с самоотверженным подвигом брата его Кости. Басов должен быть свободен от тех упреков, которые Рябчинский делает Алексею Берзину. Басов крепко связан с коллективом, он жертвует собой за товарищей, за все великое дело страны.

И вот такое событие на Каспии происходит. Оно в свое время вызвало немало шума, преступников судили, героев отметили, все это происшествие нашло отражение в печати. Случилось примерно так, как это описано в повести Юрия Крымова, но автор в соответствии с идеей повести, конечно, многое изменил и много привнес своего.

Итак, танкер — место действия, команда танкера — действующие лица. Море, однообразные рейсы: Баку, Дербент, Астрахань, Махач-Кала. Но именно потому, что круг так узко очерчен, с особой выпуклостью видны те грандиозные процессы, которые происходят во всей стране.

В то время на Каспии были танкеры передовые и были отсталые, но стремившиеся выравняться по передовым. Среди этих отсталых был и танкер «Профинтерн», на который отправился Юрий, — раньше, чем начать писать, он решает освежить свои впечатления, собрать новый материал. Танкер должен был из самого отсталого, где люди не знают цены ни друг другу, ни каждый себе самому, превратиться в передовой. Именно поэтому Юрий и выбирает «Профинтерн». Юрий начинает вести точные и кропотливые записи с того первого момента, когда он увидел «Профинтерн» издали, во время погрузки; танкер кажется грязным и ржавым, желтые мачты держатся неподвижно в воздухе, несмотря на зыбь. Судно поднимается высоко из воды, и перекинутые сходни — узкие, без перил — лежат круто, под углом 60°. Подробно записал Юрий работу всех механизмов: пока еще не известно, что понадобится для будущей повести, и потому нужно заранее приготовить все материалы…

К этим-то механизмам и стал приглядываться Басов. Он одинок и покинут друзьями и женой, но он остался тем, чем он был всегда, — он изучает механизмы танкера и уже знает, что с ними можно сделать, чтобы танкер работал лучше. Для этого надо обратиться к людям. «Сбродом» называют себя люди на танкере, но в нашей стране для каждого человека открыты неисчерпаемые возможности совершенствования. Живой и благородный азарт социалистического соревнования подчиняет людей, движет их вперед, заставляет работать все дружнее, делает каждого лучше, объединяет их. Не всех, конечно, есть там и приспособленцы, неисправимые шкурники. До поры до времени они надели маски советских людей, но вот настает критический момент — и маски сброшены. Эти-то люди и пытаются обрубить трос и бросить погибающих товарищей, но на танкере уже сложился коллектив советских людей, чужаки и шкурники отброшены от руководства и разоблачены, коллектив танкера проявляет себя героически, после испытания делается он еще сплоченнее.

Совершая свой подвиг, Басов совсем не предполагал, что в результате этого подвига он вернет себе Мусю. Но ведь Басов не переставал любить Мусю, не переставал мечтать о ней. Почему же он не домогался ее, не гонялся за ней? Но тогда он должен был бы перестать быть тем Басовым, которого создал Крымов. Обнаружив, что любимая женщина его не понимает, Басов не стал выпрашивать любви — он ушел, доделал свое трудное дело до конца и заставил ее, таким образом, понять, за что же она любит его. Этим и утверждается и новизна характера Басова и новизна той морали, носителями которой являются люди, подобные Басову.

V

Летом 1938 года я работал в редакции журнала «Красная новь». Мне прислали на дом увесистую кучу рукописей из «самотека», и Анна Соломоновна Брауде, секретарь редакции, попросила поскорее прочесть одну из них, так как автор ее, инженер, должен на днях уехать в длительную командировку в Баку и хотел бы, если возможно, получить, пусть первоначальную, оценку редакции.

Наступил уже летний вечер, в окно потянуло прохладой, и так как я жил на первом этаже, то в отрывочных речах и восклицаниях, раздававшихся совсем близко, в звонком стуке каблуков по тротуару слышалась особенная, лихорадочная веселость летних вечеров. Но для того, чтобы выйти на улицу, я уже чувствовал себя усталым, а спать еще не хотелось, — вот я и решил взять рукопись неизвестного мне инженера, уезжающего в Баку…

Я прочел «Танкер «Дербент» не отрываясь. Была уже глубокая ночь, и за окном все затихло, а мне совсем не хотелось спать, и я, отлично понимая, что поступаю несолидно, набрал номер домашнего телефона В. В. Ермилова, тогда редактора «Красной нови», и на его недоуменный и, пожалуй, даже несколько раздраженный вопрос ответил, что решился потревожить его так поздно, так как в руках моих находится замечательная рукопись, что в советской литературе появился новый молодой писатель, который принес в литературу новое слово. Я говорил, что произведение это будет радостным событием и для нашего журнала и для всей советской литературы. Ермилов по тому, с каким волнением я говорил с ним, понял, что я не счел бы возможным по пустякам беспокоить его поздно ночью, и сам стал меня расспрашивать.

А я… я испытывал глубокую и очень личную радость, хотя даже еще и в лицо не знал этого неизвестного инженера. Не так давно потеряли мы Якова Ильина, успевшего в своем предсмертном романе «Большой конвейер» поставить первые вехи советского «производственного» романа. Намечавшаяся тенденция эта словно вдруг оборвалась — и вот она подхвачена, продолжена…

Да, Крымов сумел в «Танкере «Дербент» производственный мотив сделать лейтмотивом романа. Но что особенно радовало — это то, что в стахановце Басове мы узнали все тот же развивающийся вместе с ходом революции образ коммуниста, вожака и организатора масс. Идейной преемственностью связан Басов с коммунистами гражданской войны — и с Федором Клычковым Фурманова и с Левинсоном Фадеева. Это была та традиция, за которую я сам как мог боролся в литературе. И вот она одержала еще одну победу, она продолжалась, — и отсюда то глубокое удовлетворение, которое я испытывал.

…Автор «Танкера «Дербент» стоит передо мной. Высокий, сухощавый, широкоплечий и немного сутулый. Что-то странное есть в его широком, румяном лице с близко поставленными яркими глазами, которые словно светятся из-под кепки. Слушая меня, он старается сдержать улыбку торжества, в улыбке этой есть и неуверенность и радость.

Был тот ранний час, когда в редакции не было посторонних и я мог бы без свидетелей сделать то, что мне хотелось сделать, — обнять и поцеловать этого худощавого, долговязого, с лысеющей головой и юношеской улыбкой человека. Но сдержанность, сдержанность… Перехвалить опасно, можно повредить тому, кого от души хвалишь… И я лишь пожал ему руку и поздравил с успехом, — и мгновение, когда живой радостью неудержимо заискрились эти смелые, умные, добрые и озорные глаза, останется одним из незабываемых мгновений моей жизни.

Юрий уехал в Баку, мы условились переписываться. Привожу здесь некоторые избранные места из его писем, такие места, которые помогут читателю яснее представить себе, каков был сам Юрий Крымов, каковы его взгляды на жизнь и на писательское дело.

Я написал Юрию о том, что не удовлетворен уровнем своих знаний в области техники, посетовал на это, так как, по моему представлению, в настоящее время знание инженерии для писателя обязательно. Вот какой ответ в одном из следующих писем я получил:

Правильно ли поступаю я, что не пытаюсь пересказать своими словами взгляды на литературу молодого инженера Беклемишева, только написавшего свое первое художественное произведение, а предоставляю слово самому писателю? Думаю, что правильно. В этих письмах Юрий, при некоторой наивности, передал ту тенденцию социалистического новаторства, которую он, новый писатель, принес в литературу. Тенденция эта выступает в его письмах со всей непосредственностью и отчетливостью.

VI

На собрании президиума Союза писателей, где Юрия Крымова принимали в Союз, Анна Караваева так объяснила успех его повести:

Да, именно так. И Горький и все передовые советские писатели сознавали, что следующий этап развития советской литературы немыслим без глубокого и взволнованного изображения труда, пятилеток, соцсоревнования и стахановства. Повесть «Танкер «Дербент» собой ознаменовала именно этот новый этап развития советской литературы. Так в семью советских литераторов пришел новый писатель Юрий Крымов.

Но этот новый писатель, кроме новаторской темы, принес в литературную среду свежий воздух социалистической стройки. Во втором своем письме ко мне, он пишет:

VII

Итак, произведение отделилось от автора — оно стало жить самостоятельной жизнью, оно стало достоянием читателя, критики. Сам же автор — инженер-конструктор Юрий Беклемишев — продолжал свою работу по специальности.

Вот чем жил Юрий Крымов в дни своих первых писательских успехов (цитирую письма к матери В. Е. Беклемишевой):

И Юрий пишет матери то же, что и писал мне:

Количество жутких фигур, окружавших героиню новой повести Юрия Крымова Аню Мельникову, на первых порах представлялось автору очень большим — разнообразные типы вредителей, до международных бандитов включительно. Но по мере работы над вещью количество «жутких фигур» все убавлялось. Ведь именно в это время эти «фигуры» выступили, беспощадно освещенные советским правосудием на судебных процессах, — а Юрий Крымов не хотел выводить злодеев, уже понятых и разгаданных народом. Но оттого, что эти злодеи исчезли из повести Крымова, положение Анны Мельниковой стало еще труднее: в повести сохранился, пожалуй, самый «жуткий» из злодеев — муж Анны Мельниковой, Емчинов. Применимо ли к нему слово «злодей» — ведь он как будто бы, наоборот, благопристойный, добропорядочный человек? И все же он жуток, так как при полном равнодушии к тому великому делу, которое творится в нашей стране, он в превосходнейшей степени выработал в себе умение не только скрывать это равнодушие, но и притворяться активно заинтересованным в торжестве этого дела. Люди, работающие вместе с ним, рассчитывают на его помощь в решительный момент — и обнаруживают вместо человека пустоту. В результате страдает изобретатель Петин и терпит ущерб великое дело строительства. Однако постепенно люди распознают Емчинова. И, пожалуй, раньше всех удается это Анне Мельниковой, жене Емчинова.

Она поняла, что ошиблась, что благопристойную маску приняла за живого человека, и просмотрела в то же время возможность любви к другому, настоящему человеку, к инженеру Сергею Стамову. Драма Ани Мельниковой еще усугубляется тем, что она ждет ребенка от человека, теперь уже ей глубоко ненавистного.

Но ведь Емчинова разгадала не только Аня Мельникова — все советские люди, работавшие вместе с ним, поняли и разгадали его, и писателю Крымову в своей новой повести удалось показать обреченность Емчиновых и неизбежное торжество над ними советских людей. И если не считать первой главы, которая является, собственно, прологом к повести, то повесть не случайно начинается встречей бурильщика-мастера Шеина с главой треста Емчиновым и кончается тем, что Шеин сменяет Емчинова на этом посту.

Шеины сменяют Емчиновых не в тишине и благопристойности, а в драке, революционно. Молодой изобретатель Алексей Петин едва не гибнет в этой борьбе. В момент его успеха «Емчиновы точно угощались им и преподносили его друг другу, как любимое блюдо». Но все новое рождается в борьбе, и когда для изобретения Алексея Петина наступил критический момент, сам Емчинов и все емчиновы отшатнулись от него. Но Шеин не дает погибнуть изобретателю Петину, он поддерживает изобретателя, уже павшего было духом.

Емчинов, после того как его сняли с работы, не только остается жив физически, он продолжает считать себя живым.

Но он мертв, и то безразличное спокойствие, с каким при последнем прощании смотрит на него его бывшая жена, в свое время уже перестрадавшая любовь к нему, — это простое и многозначительное утверждение моральной, политической смерти Емчинова.

Вот почему в новой повести автор отказался от драматической развязки вроде той, которой он закончил первую повесть. Обе повести Крымова имеют то общее, что они изображают борьбу новаторов против косности. Нетрудно представить такой ход событий, при котором Басов остался бы на судоремонтном заводе. Тогда позиция Басова во многом приблизилась бы к позиции Сергея Стамова и задача писателя, описывающего историю Басова, стала бы сложнее.

Уже задолго до написания «Инженера» в литературных вкусах Юрия Крымова произошел решительный перелом: от Сирано де Бержерака, от героев Джека Лондона Юрий отошел, он все чаще читает и перечитывает Чехова…

VIII

Став писателем, Юрий не оставил работы в лаборатории, и когда профессор Слоним однажды выразил сомнение в возможности совместить научную и литературную работу, Юрий ответил, что писателю «не следует постоянно вращаться в узком кругу близких людей, писателей, в стенах своего клуба, своего города. Ему нужно выйти на простор, чтобы жить среди людей, творящих новую жизнь, он должен видеть все, знать новых людей, и это особенно важно, когда создается новый социальный порядок, новое общество, новая эпоха. Работа, которую я вел с вами, давала мне возможность везде бывать, все видеть».

Эти мысли Юрий Крымов в форме еще более острой неоднократно высказывал в дружеских беседах с писателями, товарищами по литературной работе. Свежим взглядом посмотрел он на то, как живут писатели, и ему сразу бросилась в глаза оторванность некоторых писателей — и порой талантливых — от жизни, от советской работы. Именно поэтому, доведя до успешного окончания первую свою работу в лаборатории профессора Слонима, работу, которая сыграла такую большую роль в его жизни, Юрий договорился о новой научной теме по заданию одного московского исследовательского института.

«Танкер «Дербент» натолкнул Юрия на работу в кино. При его участии был написан сценарий одноименного с его повестью фильма. То же повторилось и с повестью «Инженер». Сценарий «Кирьяк» непосредственно развился из повести «Инженер», в центре его стоит стахановец Кирьяк, упоминающийся в повести как эпизодическое лицо. Второй сценарий — «Мост через Алтач» — не содержит прямой связи с «Инженером», но в нем получает самостоятельное развитие один из принципиально важных мотивов «Инженера».

Если бы у изобретателя Алексея Петина оказался суровый друг, который в момент его триумфа решительно поставил бы вопрос о той угрозе, которую несут зимние холода изобретению Петина, то такой друг помог бы и самому Петину и общему делу. Такого друга у Петина не нашлось. Такой друг нашелся у молодого конструктора Размахова, строящего мост через Алтач. Но предостерегающей, суровой критикой, исходящей от этого друга, инженера Волкова, пренебрегли все, включая самого Размахова. Только любимая девушка Размахова услышала дружескую заботу в суровой и придирчивой критике Волкова. Весь же коллектив строителей продолжает славословить молодого конструктора, который единственное дружеское предупреждение рассматривает как враждебный выпад. Однако с наступлением морозов предсказание Волкова оправдывается, мост через Алтач может рухнуть. Но, оказывается, Волков, осмеянный и оставшийся одиноким, предвидя катастрофу, продолжал работать над мерами ее предупреждения. И когда мнимые друзья шарахнулись от Размахова и объявили его изобретение скомпрометированным, Волков предлагает меры устранения катастрофы и спасает не только мост, но и самое изобретение Размахова.

«Мост через Алтач» так и остался сценарием. Характеры здесь только лишь намечены, им не хватает той объемности, которая свойственна характерам, выведенным в повестях Ю. Крымова. Сценарий закончен в 1941 году, и по нему мы можем судить, над какими важными проблемами работала мысль молодого писателя накануне великой Отечественной войны. В сценарии сделана удачная попытка выразить во взаимоотношениях реальных советских людей те нравственные обязательства, которые накладывает дружба на строителей социалистического общества. «Мост через Алтач» подводит читателя к пониманию того нового, что во взаимоотношения людей привносит самокритика — один из важнейших нравственных законов нашего общества. В сценарии этом постоянный мотив творчества Крымова — дружба — должен был найти наиболее полное воплощение. Расточать хвалы во время успеха — отнюдь не признак истинной дружбы. Истинный друг имеет мужество сказать другу слово правды, подчас предостерегающее и суровое слово, в опьяняющей атмосфере триумфа. Думается, что не только на производстве и в лаборатории, но и в области литературной работы Юрий Крымов проверил правильность этого нравственного закона.

IX

Конец 1939 — начало 1940 года, медленно идет эта суровейшая зима, в Подмосковье вымерзли фруктовые деревья, птицы падают на лету. Юрий с женой живут в нашем Доме творчества в Малеевке. Однажды во время прогулки Юрий и Ирина услышали жалобный писк и подобрали в сугробе котенка. У него оказались отморожены лапки. Когда я приехал в Малеевку, я застал котенка на полном медицинском попечении Юры и Ирины: он жил у них в комнате, они поили его молоком из соски, а когда Юра приходил, чтобы сделать ему перевязку, котенок забавно протягивал ему то одну, то другую лапку. И мы, сидя над котенком, разговаривали о его судьбе — удастся ли ему поправиться или он на всю жизнь останется калекой. Юра всерьез обсуждал эту проблему, обдумывал ее вслух и вдруг по внутренней логике, вполне понятной, начинал горячо говорить о преступлениях, совершенных фашистами.

Юрию было двадцать пять лет, когда в Германии захватили власть гитлеровцы. Его ненависть к фашизму коренилась в его благородной доброте и жалостливости ко всему живому. Его ненависть к фашизму взрослела вместе с ним. Он ясно видел, как из года в год все ближе надвигается на нашу родину война, большая война с фашизмом. Вот она из Испании перекинулась в Чехословакию, вот запылала и погибла Польша, вот наконец рухнула Франция, страна, воплощающая лучшие традиции европейской культуры. Вот хищник ринулся уже на героическую Югославию; война все ближе, все неотвратимее.

Казалось бы, прямого отражения в творчестве Юрия Крымова военная тема не нашла. Писатель советского народа, он, как и весь наш народ, занят был до войны проблемами, связанными с осуществлением социализма. Однако подвиг Кости Берзина есть проявление подготовленности нашей молодежи к войне. Подвиг команды танкера под руководством Басова есть опять же проверка этой подготовленности: именно так будут вести себя советские люди в грядущей войне.

Работая над «мирными» темами, Юрий Крымов со всей серьезностью готовился к войне; это нашло свое проявление в рассказе «Отчаянная», задуманном одновременно с «Танкером «Дербент» и напечатанном уже посмертно. В этом рассказе Юрий разделывался с теми чертами «отчаянности», которые были свойственны ему самому в отрочестве и юности. Описанный в этом рассказе командир: «военный, подтянутый, с точными, неторопливыми движениями, напоминающий стальную пружину, всегда готовую развернуться, ударить и зазвенеть» — это Юрий Крымов 1940 года, оглядывающийся на свою разудалую юность… Когда Военно-политическая академия организовала курс лекций по военному делу для писателей, Юрий был одним из самых внимательных слушателей этого курса и прошел его до конца. На пятый день после начала войны он отправился на фронт.

В короткий период своей фронтовой жизни Юрий Крымов не создал законченного художественного произведения о первых днях войны, но его письма с фронта с прозрачной правдивостью и яркостью выразили то, что переживалось советскими людьми, находившимися в горниле Отечественной войны. В эти тяжелые месяцы Юрий обнаружил себя подготовленным к великому испытанию войны; письма его проникнуты счастливой уверенностью человека, живущего осмысленной жизнью высокого напряжения, чувствуется, что ему легко дышать грозовым воздухом войны, ему по душе ее опасный быт…

Это новое самочувствие очень отчетливо выражено Юрием в письме:

В этих словах Ю. Крымов выразил отнюдь не только свое личное самочувствие — миллионы советских людей, пришедших в Красную Армию в это трудное время, проделали то превращение в солдат, которое и обусловило впоследствии победы Советской Армии.

«Писательские пустяки» схлынули с души Юрия, но никогда он не жил подлинной писательской жизнью с такой интенсивностью, как именно на фронте. На страницах его писем разбросано множество замечаний, по которым можно судить, какое произведение об Отечественной войне создал бы Юрий Крымов, останься он в живых. В одном из первых июльских писем Юрий Крымов пишет о нашей армии:

И далее мы читаем в письме:

Запомним, что это писалось 12 августа 1941 года, запомним: ведь это и свидетельство и завещание нам, оставшимся в живых писателям, тем, кому еще предстоит писать об этом времени. Такого рода свидетельств и принципиально важных замечаний разбросано в письмах немало, и Крымов прав, когда пишет:

Уже в июле месяце 1941 года почувствовал он, что война, им переживаемая, разительно отличается от войны 1914 года.

И на протяжении всех писем он снова и: снова возвращается к аналогии между двумя Отечественными войнами, пережитыми нашей родиной.

На фронте Юрий встретил того же советского человека, которого он знал в условиях мирной жизни, но сейчас этот родной Юрию герой находится в состоянии предельного подъема и напряжения всех своих душевных и телесных сил, в том горении подвига, которое издавна являлось излюбленным предметом изображения Крымова и к которому стремилась с самых юных лет его отважная душа.

И взгляд Юрия уже различает первые очертания героев-патриотов Отечественной войны. Вот отважный Пастушенко, о подвиге которого он рассказал на страницах «Правды», в статье «Как был разгромлен полк СС» («Правда», 7 августа 1941 года). «Германский снаряд разбил славную золотую голову» Пастушенко. Но он крепко запомнился Юрию.

И Юрий делает свое боевое дело, воюет, как подобает воевать советскому человеку, деловито и жизнерадостно, отдавая этому делу всего себя и не пренебрегая никаким поручением, — именно в это время кто-то из товарищей видел его на шоссе, вытаскивающим вместе с красноармейцами автомобиль, затем его видели в прифронтовом селе, с полуавтоматом в руках…

И вот 19 сентября 1941 года. Юрий пишет письмо к жене, письмо, которому суждено было остаться незаконченным и последним. Глубокая ночь, горит ночник, его шаткое пламя гонит тени по белым стенам мазанки. На лежанке и на полу спят боевые товарищи Юрия, те, о которых в своих письмах написал он столько слов, полных глубокой заботливости и ласки.

Вчера Юрий вступил в партию, назавтра предстоит бой на прорыв, и Юрий совершит тот самоотверженный воинский подвиг, к которому он был подготовлен всей своей жизнью. Пройдет менее суток — и под вечер 20 сентября колхозник Алексей Коваленко найдет окровавленное тело героя, сражавшегося с немцами до последней капли крови. С благоговением сочтет он раны, снимет с груди его документы и письмо к жене, но оставит при нем его орден и похоронит в родной земле, за которую он умер.

По предсмертному письму видно, что Юрий сознавал всю серьезность военной обстановки, в которой находилось его соединение. Но какое внутреннее спокойствие и собранность, какая четкая наблюдательность пронизывает его письмо! Не думая о литературе, он и в это время продолжал оставаться писателем, — его глаза широко открыты и ясно видят все, его память четко фиксирует, и он в этом торопливом письме сумел выразить много такого, что под силу только подлинному художнику: незабываемый и грозный пейзаж войны, душевные движения сражающихся, их прерывистое дыхание и особенный воздух передовых позиций, все то, что сплачивает бойцов воедино, преисполняет их предельной нежностью и заботой друг к другу и ненавистью к заклятому врагу…

Юрий Крымов погиб молодым, а его писательская жизнь оборвалась в самом начале. Но за короткое время своей работы в литературе, кроме двух повестей, которые еще многие годы будут волновать читателей и, уже заняли известное место в истории литературы, Юрий Крымов оставил еще иное наследие, которое нужно ценить: он прожил свою жизнь так, что сам он, его облик активного строителя социализма, героического борца за родную страну и художника, выразившего социалистический уклад жизни в произведениях искусства, должны стать достоянием нашего народа, нашей литературы.

Его жизнь, его работа, его борьба и его смерть дают живую историю прекрасного молодого советского человека, а его преждевременно оборвавшееся творчество ставит благородную задачу осуществления того, что он осуществить не успел.

1958