Современники

Рожденный революцией

Однажды на организационном заседании группы «Октябрь» возник спор по поводу моего предложения послать приветственную телеграмму Демьяну Бедному. Особенно яростно оспаривал мое предложение мрачноватый, крупный, крепкого сложения детина в суконной матроске. На щеках у него был густой и яркий румянец, свойственный людям, которые подолгу живут на свежем воздухе. Темно-карие глаза его смотрели не мигая, с какой-то наивной пристальностью. Своим глуховатым баском он говорил о Демьяне, с моей точки зрения, нечто возмутительное и недопустимое: что в творчестве Демьяна Бедного отсутствует подлинное искусство. К этому вопросу приплетал он изрядное количество литературных сплетен, о которых я, словно в монастыре, уединенно живший в Москве, в своей Высшей военной школе связи, не имел никакого понятия и которые, как и всякие сплетни, конечно, не помогали уяснить вопрос, а лишь затемняли его.

Споря с Артемом Веселым — так звали моего оппонента, — я с жаром декламировал наизусть такие стихи Демьяна Бедного, как «В огненном кольце», — это стихотворение я и сейчас не могу вспоминать без волнения, — напоминал о значении таких произведений Демьяна Бедного, как «Коммунистическая марсельеза», или о мгновенно облетевших всю армию, занозистых куплетах против Врангеля. В нашей группе было много товарищей, подобно мне пришедших из армии, политработников, — они меня поддерживали. В общем мы, конечно, несколько преувеличенно оценивали Демьяна Бедного — и все же были ближе к определению его действительного значения для советской литературы, чем те, кто начисто отрицал его творчество.

Так началось мое знакомство с Артемом Веселым, перешедшее в своеобразную дружбу, состоящую из непрерывных споров, но проникнутую неизменной и взаимной приязнью.

Сначала мне хочется сказать о том, что нас сближало. Артем пришел в литературу с фронта гражданской войны, участником и пристальным наблюдателем которой он был. Его не покидала уверенность, что он принес в литературу неоценимые сокровища, выразить которые нужно как-то по-новому, совсем иными средствами, чем те, которые представляла старая, дореволюционная литература.

Артема, так же как и меня, не удовлетворяло ни одно из определившихся после революции литературных направлений, и мы оба оказались в орбите тогда только создаваемого журнала «Молодая гвардия». Артем сдал в один из первых номеров журнала свою повесть «Реки огненные», и повесть эта была принята к печати. Журнал «Молодая гвардия» стал для Артема родным, заветным домом. Он приходил сюда с утра и, так как стульев было маловато, забирался на высокий подоконник позади редакторского стола (случалось, что он ставил ногу в сапоге на стол редактора). Артему с его вышки видно было все, что делается на столе редактора, и когда дело касалось оценки литературных произведений, он вставлял свои замечания, по большей части дельные и никогда не шаблонные.

Артем готов был исполнить любое редакционное поручение.

У нас в редакции работал до крайности странный курьер. Ученый комсомолец, всегда погруженный в чтение какой-либо политической или научной литературы, он, будучи послан с поручением, исчезал из редакции до конца дня, а то и на весь следующий день. Редактор наш все время разрывался между стремлением послать курьера с поручением и боязнью его длительного исчезновения. Кончалась эта душевная борьба тем, что курьер посылался — и неизбежно исчезал. Так он исчез однажды и вторые сутки уже не появлялся. Редактор бесился, ему нужно было, чтобы один видный ученый — Лапиров-Скобло — прибыл в редакцию, так как его статья подготовлялась к набору и необходимо было сделать кое-какие поправки. За ним надо было бы послать курьера, а курьер исчез.

Курьер наш избрал себе псевдоним — Шометт… Он, как и многие комсомольцы тех лет, был поклонником Великой французской революции и назвался именем одного из самых непримиримых якобинцев.

— Куда же, наконец, провалился этот чертов Шометт?! — грозно вопрошал редактор, обращаясь к бедной Кате, секретарю редакции.

По своему характеру Катя, хотя и происходила из старобольшевистской семьи, была весьма плаксива и на яростный вопрос редактора отвечала лишь потоком слез.

В редакции начинался бедлам. Артем усмехнулся своей неторопливой усмешкой.

— Давай я схожу к этому, как его — Папирус-Вобла…

— Вот ты так и назовешь его… А фамилия его — Лапиров-Скобло…

— Знаю, знаю. Что, пакет ему отнести, что ли?

— Нет, совсем не пакет! Он сам нужен здесь.

— Нужен — значит будет…

— Погоди, Артем!..

Но Артем уже исчез. Редактор отчаянно махнул рукой, взъерошивая свои довольно жидкие кудерьки, и вновь погрузился в редакционную горячку.

Не прошло двух часов, как дверь открылась и в дверях появился рядом с Артемом, в его матроске и тельняшке, кажущийся до крайности штатским и тщедушным, Лапиров-Скобло.

Артем занял свой обычный пост на подоконнике. Редактор, недовольно покосился на его сапог, — обычно он не обращал на этот сапог никакого внимания, но при постороннем и таком ученом посетителе… Начался разговор с Лапировым-Скобло, который не заинтересовал Артема, и он ушел.

И тогда Лапиров-Скобло, опасливо поглядывая на дверь, быстро сказал:

— Я у вас с охотой буду сотрудничать… И журнал ваш мне симпатичен… Только не присылайте этого морячка. А то он, знаете, без стука пришел в кабинет и вместо «здравствуйте» говорит: «Зачем заставляете себя ждать?» — «Да вы откуда?» — спрашиваю я. А он: «Собирайтесь!» И, знаете, увел меня. Весь институт думает, что меня арестовали. Да и я сам, признаться, только по пути узнал, что ведут меня в вашу редакцию.

Поступки Артема были своеобычны, некоторые взгляды на вопросы общественного и личного поведения неправильны. Но когда дело касалось партийного или комсомольского поручения, Артем был исполнителен и строг к себе.

Однажды он на неделю или на две исчез из редакции. Появился с обветренным и облупившимся лицом.

— Комсомол послал в деревню… — объяснил он свое исчезновение. — Слушай, Юрий, мне нужно посоветоваться по этическому вопросу, выйдем в коридор…

Стоим у подоконника, лицо Артема выражает недоумение и обиду.

— Понимаешь, сосед мой по общежитию тоже комсомолец… Ну, всегда жили дружно… А как только я уехал, он жене проходу не дает. Что делать, а? Писать кляузы, ты знаешь, что я не люблю. Очень хочется морду ему набить…

Я невольно взглядываю на внушительный кулак Артема, уже приведенный в боевую готовность.

— Нет, нет, Артем, — быстро говорю я, — это уж действительно будет неэтично…

— А приставать к жене товарища, да еще когда он исполняет комсомольское поручение, этично? — сумрачно спрашивает Артем.

— Я его не оправдываю. Но ты сразу сам попадешь в положение обвиняемого… И потом — я ведь знаю твою жену, она тебя любит. Ведь он от нее ничего не добился, верно?

— Это верно, — говорит он, и хмурые складки на лице его расходятся, выступает широкая, какая-то детская улыбка. — Так как же быть?

— Предать забвению. Мелочь…

— Верно. Мелочь.

После того как создан был журнал «На посту», который начал острую полемику с редактором «Красной нови» Воронским, Артем Веселый и с ним ряд других молодых писателей ушли в группу «Перевал» при «Красной нови». Но «Перевал», где наряду с подлинно революционными молодыми писателями группировались литераторы с упадочническими и реакционными взглядами, не устраивал Артема, и он ушел в ЛЕФ, к Маяковскому. И не случайно ушел. Он, как и Маяковский, занят был поисками новой формы в литературе. Но взгляды ЛЕФа по вопросам художественной прозы оттолкнули Артема своей рационалистической сухостью.

Правительство предоставило молодым писателям прославленное впоследствии Михаилом Светловым общежитие на Покровке, 3. Каждый из нас, молодых писателей, получил по комнате, — это была по тем временам роскошь! Артем перевез туда своих простых и славных родителей, зажил по-семейному. Мы стали соседями по квартире.

Артем, прочитав мою первую повесть «Неделя», — насколько мне помнится, я сам подарил ему ее, когда она в конце 1923 года вышла отдельным изданием, — пришел ко мне в комнату. Книга была у него в руках, на лице выражение умственного напряжения, раздумья.

— Не понравилось? — спросил я.

— Читать интересно, а все как-то не так.

— Почему не так? Что неверно?

— Погоди, ты не сердись… Все верно, — видно, что ты сам это испытал, видел… Я это знаю все. Но как-то не с той стороны берешь. Понимаешь, за это время вся Россия кровью умылась, каждый уголок…

— Но ведь я именно об этом и писал.

— Показано как-то не так. Надо, чтоб жизнь, самая обыкновенная жизнь, была видна. Во всей своей правде.

— А разве не видна?..

— Не могу я тебе объяснить. Литературности у тебя много, что ли… Вот я напишу вещь, тогда ты увидишь; это будет ответ твоей «Неделе»… — несколько угрожающе сказал он. — Тогда поговорим!

Я с нетерпением стал ждать.

Иногда Артем появлялся в моей комнате.

— Юрий, я пришел к мысли, что запятая — это совершенно излишний знак.

— Что ты только говоришь, Артем? — пугаюсь я. — Ведь сложносочиненное предложение…

— Сложносочиненное… — насмешливо произносит он и уходит.

Проходит еще несколько дней снова появляется Артем.

— И точки тоже не нужны… — говорит он вместо «здравствуй».

— Но ведь тогда просто нельзя ничего понять будет. Ну, представь себе телеграмму, — и то не всегда догадаешься, что в ней написано. А если таким телеграфным способом написать целый роман…

— Не то ты говоришь. А заглавные буквы? Разве они не заменяют точки? Понимаешь, чего я хочу? Я хочу, чтобы сами слова говорили, чтобы они голосом пели и сверкали живыми красками, чтобы не было никакой этой книжности, а лилась живая речь! И я добьюсь этого!

Он работал много и неустанно, снова и снова возвращаясь к написанному. Свою повесть «Реки огненные» он знал наизусть и огромными кусками читал ее нам, закрыв глаза, неторопливо, с выражением. Иногда в том месте, где ему самому нравилось, он открывал глаза и усмехался. На первом плане этой повести были два совершенно разложившихся после гражданской войны удальца матроса, возвращающиеся к себе на корабль. Их похождения, довольно мерзкие, кончались моральным и политическим крахом, их прогоняли с родного корабля, где их сменяли дисциплинированные и выдержанные комсомольцы.

Артем недавно вернулся после службы во флоте и сам принадлежал к таким комсомольцам. Мораль у повести была правильная. Но молодые военморы получились у него скучноваты, а обе отрицательные фигуры были написаны с большой жизненной силой, и язык, на котором они изъяснялись, при некоторой нецензурности, был яркий и выразительный. Чувствовалось, что автор любуется своими отрицательными героями, и это любование, вопреки правильной морали, передавалось читателю.

Автора хвалили за талантливость, порицали за склонность к анархизму и за нецензурности. Но Артем уже работал над новыми произведениями, «Реки огненные» остались позади. Он не только писал, он не переставая по-своему, не по-школьному, а по-писательски, изучал литературу. Заходя к нему, я заставал его за чтением классиков, то русских, то иностранных.

Не довольствуясь сокровищами народной речи, собранными им за время революции, он взялся за словарь Даля. Иногда он приходил ко мне, большой, круглоголовый — он рано начал лысеть и брил наголо свою большую голову. Косой ворот рубашки расстегнут, видна загорелая шея. Он делился своими соображениями о языке, всегда интересными и самобытными, — их нужно было бы записывать.

Порою Артем «чудил». Зайдя к нему, можно было увидеть, что на одной из стен его комнаты развешаны страницы, образующие одну из глав от начала до конца. С таким расчетом, чтобы видеть сразу все страницы, Артем сидел на полу, всматривался, раздумывал… Порою он вставал и на одну из страниц вносил исправление — что-то вычеркивал, что-то вписывал, иногда что-то переносил с одной страницы на другую. Он работал над каждой главой, подобно тому как работает над композицией картины живописец: ему хотелось, чтобы вся глава сразу была перед его глазами.

Стремясь приблизить свою работу к работе живописца, Артем мечтал, чтобы каждая глава его нового романа была издана на цветной бумаге — новый цвет в соответствии с содержанием каждого раздела. Разделов будет семь, по цветам радуги. Он сердился, что полиграфисты отказывались исполнить подобного рода прихоть, и тешил себя тем, что печатал свои рукописи на цветной папиросной бумаге: один раздел — на розовой, другой — на малиновой, третий — на зеленой. Совсем плохо приходилось тем разделам, которые соответственно мрачному своему содержанию печатались на темно-синей бумаге, — их читать было попросту трудновато…

Однажды он пришел ко мне очень мрачный и сказал, что совсем бросает писать художественные произведения.

— Прочел «Мадам Бовари» Флобера, там все вперед написано. Лучше ведь не напишешь?

Но он не мог не писать. Пережитое и наблюденное в первые годы революции бродило и требовало выражения.

— Юрий, я написал вот…

Со времени нашего разговора о «Неделе» прошло едва ли не два года, но я понял, о чем говорит Артем.

Это были гранки какого-то альманаха, я тут же кинулся их читать.

Да, Артем исполнил свое обещание. Хорошо мне знакомый провинциальный город, город «Недели», вставал передо мной как живой. Но показан он был действительно с какой-то совсем другой стороны. Артем увидел в нем совсем других людей, но я чувствовал, что именно в этом городе живут и мои герои, и, бродя по знакомым улицам и входя в учреждения, я недоумевал, что не встречаю их, — мне казалось, что именно они определяют лицо города. А порою на меня вдруг веяло «Неделей»:

Да, да, это моя тема, тема «Недели», но почему она у Артема так конспективно свернута и лишена поэзии той эпохи?

Я молча вернул гранки Артему.

— Ну как? — спросил он, вопросительно вглядываясь в мое лицо.

— Все-таки не то, — ответил я. — Хорошо, даже нравится, но не то.

— То есть как же не то? Как раз то, чего у тебя нет.

— Да, многого, что есть у тебя, у меня нет. Но у тебя не дано то организующее, исходящее от партии начало, без которого характеристика эпохи выглядит неверно.

— Трескотни политической не хватает, так, что ли?

— Не трескотни, а поэтического выражения эпохи…

Мы помолчали.

— Похоже, что у тебя конец еще не написан… — добавил я.

— Это верно. Я еще не кончил. Понимаешь, разрастается, и нет предела! Будет называться «Россия, кровью умытая»… — сказал он раздельно.

«Почему нет предела? — подумал я. — Мне только потому и удалось закончить «Неделю», что я поставил предел своему замыслу».

Когда я, уже в настоящее время, впервые от начала до конца прочел весь роман «Россия, кровью умытая», ощущение беспредельности было основным и преобладающим. Это ощущение охватывает читателя с первой же страницы, с описания начала первой мировой войны.

Широко охватывает автор эпоху, и потому ощущение широты, многоголосости, ощущение жизни народа, переживающего важнейший исторический перелом, не покидает вас до последней страницы романа.

Художественная память автора поразительна. Порою кажется, что он ставил на площадях и базарах, на вокзальных перронах, в окопах и теплушках фонограф или магнитофон. Так, в толпе, провожающей рекрутов, мы вдруг слышим рыдающие голоса:

«— Не вино меня качает, меня горюшко берет…»

«— Ух… Лучше бы я камень родила, он бы дома лежал!» — только материнское горе может исторгнуть из души такой вопль, только чуткое ухо художника может подхватить такую метафору!

Бывало, в первые месяцы нашего знакомства, глядя на Артема, я с недоумением думал: «Что за охота была этому мрачному парню избрать столь не соответствующий его натуре псевдоним? Какой он Веселый? Скорее угрюмый…»

И только сейчас, перечитав «Россию, кровью умытую», понимаю, как верно выразилось в этом псевдониме основное устремление творчества писателя. И дело тут, конечно, не только в комедийном окончании забавной истории с «солдатскими голосами», истории, которая приводит к серьезной мысли, что большевики, настоящие революционеры, разрешают насущные, стоящие перед народом задачи не с помощью машины голосования, а путем революционного действия. Весь роман «Россия, кровью умытая» проникнут усмешкой, которая имеет множество оттенков. В истории с учредительской урной присутствует политическая сатира, в изображении психологии белогвардейцев — сарказм. Даже в эпических картинах, показывающих возвращение солдат после демобилизации, мы слышим затаенную усмешку автора.

Одно из последних изданий романа «Россия, кровью умытая» иллюстрировал художник Даран, друг и земляк писателя. Дарование художника настолько родственно дарованию писателя, что порою кажется, будто проза Артема Веселого и рисунки Дарана написаны одним и тем же пером, что все тот же художник от слов переходил к рисунку, и на той же странице, где описан разговор Максима Кужеля с женой, тонким и точным штрихом нарисован уже помывшийся в бане, чистенький, словно облизанный Максим. На столе дымит самовар, стоит на этот случай припасенная бутылка. Максим вслух читает свой заветный листок газеты. Это большевистская «Правда». И какое соединение нежности, жадного внимания и восторга передал талантливый художник на лице жены Максима! Но я ведь упоминаю здесь всего лишь об одном рисунке, а они сопровождают весь текст. В своей совокупности они не только иллюстрируют роман Артема Веселого, но являются также и ценным художественным альбомом, дающим ряд верных картин из истории гражданской войны. Я не ставлю себе целью критический разбор романа «Россия, кровью умытая» — моей задачей было дать портрет писателя, друга молодости, и задачу эту я выполняю. Но мне хочется подчеркнуть, что в том споре, который мы в юные годы вели о поэтическом изображении организующего партийного начала революции, я не считаю себя побежденным. Мне представляется, что образы, подобные Клычкову или Левинсону, не случайно отсутствуют в живой и яркой картине, написанной Артемом. Но, критикуя существенные недостатки, имеющиеся в произведениях Артема, мы не должны забывать и то драгоценное и неповторимое, что принес он и только он.

Шли годы. Артем написал роман «Гуляй Волга» — историческое повествование о Ермаке, свидетельствующее о том, что, постоянно совершенствуясь в овладении русским народным языком, Артем досконально и вдумчиво изучил ушедшую в прошлое славную эпоху истории народа русского. Прочитав «Гуляй Волга», я впервые подумал о том, что в самом таланте Артема, в его эпическом размахе, драматизме и живописности, есть что-то роднящее его с великим художником Суриковым.

Даже в самом способе собирания материала к этому роману было сходство с Суриковым — Артем купил лодку и целые месяцы проводил на Волге. Просторы родной реки — Артем происходил из Самары — очевидно, открывали дорогу воображению, уносили в прошлое. Насколько им владела эта тема, можно судить по тому, что младшую дочку свою, родившуюся в то время, он назвал Волгой и, когда ее купали, посмеивался:

— Вся Волга в одном корытце поместилась…

Артем Веселый — настоящее имя его Николай Кочкуров — был добр к друзьям, очень ласков к детям, и не только к своим. Дети тоже любили его, они помогали ему в составлении той замечательной книги частушек, которую он собирал всю свою жизнь — и в гражданскую войну и во время своих путешествий по Волге. Эта книга была издана в середине тридцатых годов.

Как не скорбеть о безвременной смерти Артема Веселого, о том, как много мог бы он еще сделать для нашей литературы и для народа, из которого он вышел и которому он был предан всей своей душой!

1957