Современники

Незабвенный создатель „Рыжика“

С Алексеем Ивановичем Свирским познакомился я в середине двадцатых годов. Это было время бурных литературных споров, острота которых обусловливалась тем, что разногласия по вопросам литературы или непосредственно вытекали из разногласий политических, или связывались с ними. Споры эти по большей части выражались открыто. Сначала они происходили в зале Дома печати, где ныне находится Дом журналиста, а потом перенеслись в комнаты Дома Герцена на Тверском бульваре, где помещались тогда литературные организации.

Фактически каждый гражданин мог прийти и стать не только слушателем дискуссии, но при желании мог сам принять в ней участие. Но писатели старшего поколения показывались здесь не очень часто. Сюда приходили интересующиеся современной литературой студенты факультета общественных наук МГУ, Свердловского университета, Института журналистики. Здесь Воронский, поддерживаемый группой «Перевал», спорил с ВАПП, здесь порою появлялся Маяковский, чтобы сказать свое веское слово.

Здесь-то я и встретил впервые Алексея Ивановича Свирского. Он, кажется, имел в то время какое-то отношение к хозяйственному управлению Дома.

Бывало, выступаешь, кого-то неумеренно громишь или столь же неумеренно восхваляешь — и видишь, как в дверях появилась эта симпатичная фигура. Тщательно одетый, побритый и причесанный, с сильной проседью в черных кудрявых волосах, небольшого роста, но крепкий, он внимательно слушает, устремив свои черные, жгучие глаза на оратора. Он в курсе всех наших споров, а мы… Но кто же из нас в детстве не знал и не любил «Рыжика»!

Тогда при Доме Герцена и отчасти в результате усилий А. И. Свирского был оборудован хороший ресторан, летом столики выносили на свежий воздух, в сад. В перерыве заседания Алексей Иванович подходит, здоровается.

— Это вредно, столько времени глотку драть, — говорит он насмешливо-ласково, — пойдем-ка посидим на свежем воздухе. Там звезды видны, там деревья шумят.

— Из своего тяжелого, горького, бродяжьего детства, — продолжается, — я никогда не забуду и никому не отдам того, что на всю жизнь надышался свежего воздуха. А знаешь, как на рассвете шумят-деревья?

И тут мы начнем нахваливать «Рыжика» от всей души, но с внутренним убеждением, что вопрос об оценке этой книги к сегодняшнему дню уже не имеет никакого отношения.

А между тем это совсем не так.

С того времени, когда на страницах детского журнала «Всходы» появился роман «Рыжик», прошло более полувека. А его и в настоящее время любят дети, да и взрослый читатель с волнением следит за приключениями Рыжика и, закончив эту книгу, непременно похвалит ее. А ведь за это время наша родина пережила величайшую революцию, она из земледельческой превратилась в высоко индустриальную страну. В Советском Союзе впервые был осуществлен социалистический строй, и мы двинулись к коммунизму.

Но как ни велики изменения, происшедшие в общественном устройстве нашей родины и в духовном мире советского человека, приключения Рыжика продолжают волновать юного читателя, и можно с уверенностью сказать, что нынешние дети, когда станут взрослыми, тоже будут дарить своим детям, а то и внукам эту хорошую книгу.

Что же придает ей такой неизменный и неувядаемый успех и столь завидное долголетие?

Откройте ее — с первых же страниц, с того мгновения, когда Аксинья и Тарас, сами бедные люди, из жалости усыновляют грудного, оставшегося без матери крошку, на вас сразу повеет какой-то особенной теплотой и человечностью. И это чувство будет сопровождать вас на протяжении всей книги. А ведь автор отнюдь не прикрашивает эту жизнь, которую он изображает, он правдиво показывает, что жизнь трудящихся людей в те глухие времена царского владычества над Россией была ужасна. Сколько бы ни работал трудящийся человек, он никак не мог выбраться из нужды; обязательным условием существования капитализма была огромная армия безработных: сотни тысяч людей, потерявших работу и в результате отбившихся от труда и вынужденных вступить на стезю нищенства, воровства и преступления, бродили по стране.

И, однако, как ни ужасна и беспросветна эта жизнь, книжка Свирского как бы твердит: человек по природе своей добр и благороден, преступление создается нуждой и невежеством. Сделайте так, чтобы каждый человек мог получить образование и трудиться, — и он станет полезным гражданином.

Не говоря уже о добрых и великодушных приемных родителях Саньки Рыжика, мы на страницах книги встречаем такого замечательного человека, как друг и покровитель Сани, интеллигентный бродяга Полфунта. А как своеобразен и обаятелен друг и товарищ Рыжика, маленький нищий Спирька! Да и сам Рыжик вызывает неизменную симпатию.

Наверняка секрет успеха этой книги заключается в том, что любой и особенно юный читатель ее легко ставит себя на место Рыжика и понимает мотивы его шалостей, его поступков, самых, казалось бы, легкомысленных и странных. Чтобы написать такую книгу, нужно было глубоко понимать людей и любить их.

Именно этими чертами в полной мере обладал автор ее — Алексей Иванович Свирский.

— Ты мне вот что объясни, — осторожно и ласково спрашивает он меня, когда вечером мы сидим с ним за столиком в ресторане, — вам действительно позарез нужно было расколоться с товарищами из старого «На посту» и создать новый журнал? (Речь шла о журнале «На литературном посту».)

И тут я снова начинаю, по его выражению, «драть глотку» и объяснять неизбежность нашего принципиального расхождения. Он, откинувшись на спинку стула, потягивая свое любимое красное вино «Нюи», глядит на меня, и я чувствую, что он слышит и видит во мне то, что всегда прежде всего интересует и будет интересовать писателя: он словно спрашивает: «И что ты за человек? Какие у тебя побуждения? И как еще сложится твоя жизнь?»

Алексей Иванович был не только в курсе наших споров и разногласий, но знал в подробностях и домашнюю жизнь каждого из нас.

— Вот познакомился вчера я с Сашей Фадеевым, — он всех нас называл по именам, не привнося в это никакой фамильярности: нельзя же школьников, какими мы все ему в то время, вероятно, казались, называть по имени-отчеству. — И книгу его прочел. Что говорить, если все книги, которые вы обещаетесь написать, будут такие же, как «Разгром», — у-у, это будет замечательная библиотека… — В его словах слышна совсем не обидная, но несомненная ирония. — Да что говорить! Сразу видно, что Фадеев будет большой писатель, это уж вы мне поверьте! — добавляет он серьезно. — Но вы, дорогие литературные вожди, распорядились с ним довольно плохо, — неожиданно говорит он, — должность ему дали высокую, а жильем не обеспечили.

— То есть как это не обеспечили?

— Это ты имеешь в виду комнату в Сокольниках? Это на каком-то там Лучевом просеке? Да ты мне не рассказывай, я Сокольники знаю наизусть. Вот Саша вчера сидел, где ты сейчас сидишь, и смеялся: «Где бы мне, Алексей Иванович, говорит, найти пятак старинной чеканки, чтобы в перчатку положить? А то когда вечером идешь с трамвая на свой седьмой Лучевой, да еще нападет кто…» Да разве он там живет? Он там и не живет совсем! Ну, рассуди сам: молодой человек, только женился, и ее я тоже знаю — красавица, умница. И уж как бы она его ни любила, а в Сокольники ехать ей неохота. У нее в Москве комната, мама. Да ты все эти обстоятельства лучше меня знаешь…

Это, конечно, верно. Обстоятельства жизни Саши Фадеева, мне, конечно, известны лучше, чем ему. Но ему приходят в голову соображения, которые должны бы прийти мне.

— Но ты же знаешь, Алексей Иванович, в Москве жилищный кризис, — говорю я, оправдываясь.

Алексей Иванович глядит на меня все тем же иронически добрым взглядом.

— Вам что ни скажи, вы все объясните. Как же, на то и марксисты! Но, насколько я помню, Маркс учил не только объяснять мир, но и переделывать его.

— Маркс это понимал совсем не в том смысле, как вы говорите…

— Ты меня не учи! Я знаю, ты меня заговоришь. А другу твоему Саше от поучений твоих никакой пользы не последует. Будет он в городе ночевать, а работать ездить к себе в Сокольники. И все это, в конце концов, бродяжья жизнь, а ему при его натуре это совсем не полезно. А я вот имею одно практическое предложение. Ты, конечно, знаешь, что дом этот некогда принадлежал знатным господам?

— Ну как же! — радостно подхватил я. — Он принадлежал двоюродному брату Александра Ивановича Герцена! Его в Москве называли «химиком»…

— Все это я знаю без тебя. И то, что Грибоедов увековечил его в «Горе от ума»: «он химик, он ботаник», — мы как-нибудь на досуге еще поговорим с тобой обо всем этом. А вот известно ли тебе, какие здесь имеются службы? Каретники, сараи, конюшни… Конечно, при ваших планетарных масштабах вам это не известно. А я уже давно присматриваюсь к этим строениям. Потому что мы с моей Татьяной Алексеевной тоже проживаем не ахти как хорошо, и нам на старости лет не мешало бы завести свою квартиру. Меня в Моссовете знают и помнят. И если я попрошу помочь мне переоборудовать одну из этих конюшен или каретников под квартиру, мне, конечно, пойдут навстречу. Но только скучно об одном себе хлопотать, вот я и решил построить квартиру для Саши. Не велика будет квартирка — две комнатки, ну да и то ладно! Вот спустились бы вы с политических высот на грешную землю, ведь наверняка у вас еще есть бездомные писатели…

Скромное строительство во дворе Дома Герцена получило от нас пышное наименование «Свирьстрой». Оно было закончено в 1927 году, и в результате Александр Александрович Фадеев, как обещал Алексей Иванович, получил свою первую квартиру в Москве.

Мы любили слушать, когда Алексей Иванович рассказывал о себе, о своей жизни. С особенным удовольствием он рассказывал о своем детстве, и сейчас я очень понимаю его. Многое в этих рассказах было знакомо нам по «Рыжику». Но особенно были интересны те моменты, в которых проступала подлинная биография писателя, не нашедшая отражения в «Рыжике».

Шимеле Свирский — так звали писателя в детстве — вырос в еврейском местечке, в условиях предельной нужды и нищеты. Если он не умер с голоду, то только потому, что всегда находились добрые люди, по большей части не имеющие к нему никакого отношения и сами достаточно бедные. Шимеле был с детства бездомным бродяжкой, и дорога к образованию и культуре была закрыта перед ним. А между тем его с детства тянуло к знанию и свету.

Его приютил школьный сторож, и ученики старших классов учили его грамоте до тех пор, пока жестокосердые и чванливые руководители училища, несправедливо оклеветав, не выгнали его.

Услужив известному провинциальному актеру Гарину, Шимеле, тогда еще беспризорный, «уличный», как тогда говорили, мальчик, получает у него пропуск в театр и потом поражает своих богатых и бездушных родственников заученными с голоса наизусть монологами из «Короля Лира».

— А ведь история вашего детства, Алексей Иванович, так же интересна, как история «Рыжика».

— Да, интересна… — задумчиво говорит Алексей Иванович. — Теперь, когда жизнь идет к концу, я все чаще думаю о том, что обязательно надо рассказать о самом себе, о своей необычайной жизни. И не только о детстве, а о том, каково приходилось мало-мальски одаренному человеку из народа в старое время. Вот ты уже рот открыл, чтобы назвать мне Горького, но Алексей Максимович — это такая фигура, что в какую бы эпоху он ни родился, он бы свое дело сделал. Максим Горький был один. А вот таких «подмаксимков», как иронически называли нас, было немало. Но ты не случайно вспомнил Рыжика. Правда, почему бы не описать себя?.. А между прочим ты сам бы мог ответить на этот вопрос. Потому что вы, как я вас послушаю, все время толкуете о типичности. Нет, я не хочу сказать, что когда я писал «Рыжика», я исходил из теоретических взглядов на литературу, хотя кое-что уже соображал. Но тут все дело не в соображении, а в творческом инстинкте, который ведет писателя от изображения своей биографии к более широкому охвату жизни. Ты уже знаешь, что обстоятельства сложились так, что страшная, унизительная, беспросветная нужда выгнала меня из еврейского местечка и ввергла в общероссийскую жизнь, которая тоже была и тяжка, и страшна, и унизительна, но совсем не беспросветна — в ней дули свободные ветры. Среди таких же нуждающихся, как я, я стал равным среди равных. А в местечке я был бесправен, как еврей, да меня еще унижали и давили еврейские богачи… Но я отвлекся в сторону… В Сашке Рыжике есть, конечно, и Шимеле Свирский. Но какой-нибудь недалекий читатель, прочитав о Шимеле Свирском, подумает: «Это, может, только еврейскому бедняку плохо жилось в России?» Так нет же! Вот вам судьба Саши Рыжика! Я хотел, чтобы читатель, прочитав эту книгу, задумался бы о судьбе всего трудового народа России. И как будто мне это удалось. А о Шимеле я еще напишу…

И Алексей Иванович незадолго до смерти написал историю своей жизни. Он написал о том, как на самом дне жизни, усваивая все хорошее и отбрасывая все дурное и преступное, рос будущий писатель. Гонимый голодом и нуждой, он в отрочестве и юности исколесил тогдашнюю Россию от Одессы до Москвы, от Балтики до Средней Азии. В этих-то странствованиях он и набирался впечатлений, которые впоследствии стали основой большинства его книг, в том числе и «Рыжика».

Поразительно, что в этих условиях будущий писатель все же научился читать и прочел много книг. Писать же его научил тюремный смотритель, когда он, спасаясь от нужды и холода, объявил себя не имеющим паспорта и не помнящим родства и был заключен за это в тюрьму. Так в царской России поступали, люди, у которых не было крова и заработка и для которых тюрьма была единственным прибежищем.

В этом письме, первом письме, которое тогда еще безвестный бродяжка написал своему учителю, уже высказывается наивно звучащий, но верный голос жизненного призвания. И этот голос неустанно звучал в душе будущего писателя и вел его по верному пути.

В стремлении избавиться от холода Свирский называет своей родиной Среднюю Азию, и его высылают в Ташкент по этапу. Находясь в тюрьме, он записывает свои похождения и читает свои произведения опять же тюремщикам.

Впервые произведение Алексея Ивановича Свирского — стихотворение, посвященное памяти А. В. Кольцова, — было напечатано в Ростове, в местной газете. Там же напечатано его первое произведение в прозе — «Ростовские трущобы», — пользовавшееся большим успехом, окрылившим и опьянившим молодого писателя.

Велики были соблазны писательской жизни, и кто знает, как сложился бы творческий путь А. И. Свирского. Но к этому времени Алексей Иванович встретил и полюбил замечательную женщину, которая стала неизменной подругой его жизни.

Татьяна Алексеевна, петербургская работница, интеллигентная и политически сознательная, встретившись с начинающим писателем, еще не установившимся и малокультурным человеком, и полюбив его, на протяжении всей его жизни помогала его духовному росту, руководила его чтением. Она была первым читателем его произведений и их суровым и доброжелательным критиком. Ее дружеская рука поддерживала мужа, и в минуту уныния он слышал от нее слово бодрости. Каждый раз, когда он готов был сделать фальшивый шаг, она предостерегала его.

После того как Алексей Иванович и Татьяна Алексеевна переехали в Петербург, она ввела молодого писателя, тогда уже довольно известного, в суровый мир классовой борьбы, которую вели питерские рабочие. Она познакомила его с сознательными революционерами, и это оказало влияние на все творчество Алексея Ивановича Свирского.

Пришла Великая Октябрьская революция. Алексей Иванович принимал в ней активное участие, он работал в культурно-просветительных организациях, созданных в первые годы советской власти, он был деятельным членом Московского городского Совета. Уже в советское время написано им много хороших книг, в том числе «История моей жизни».

Эта книга была его последним крупным произведением. В 1942 году, в возрасте семидесяти пяти лет, Алексей Иванович умер. Алексей Иванович. Свирский был одним из тех писателей старшего поколения, чья добрая улыбка и ласка встретили нас, молодых тогда советских писателей, на пороге литературной жизни. Все то, о чем я здесь рассказал, и еще очень многое другое о своей жизни и жизни писателей, живших до революции и благородно трудившихся на пользу народа, услышал я от Алексея Ивановича. Познакомил он меня и с Татьяной Алексеевной, сказав, что всем, что он сделал в литературе, он обязан ей.

В Доме Герцена на Тверском бульваре, в зеленом садике, можно было увидеть Алексея Ивановича с его черными, тронутыми сединой волосами и жгучими черными глазами, а рядом с ним Татьяну Алексеевну, — умный взгляд ее добрых серых глаз запомнил я на всю жизнь.

В чудесной сказке Метерлинка о Синей птице мальчик и девочка — Тильтиль и Митиль — попадают в страну воспоминаний, и их приход заставляет пробудиться их дедушку и бабушку, дремлющих на пороге своего маленького домика. Такими в моей памяти навсегда останутся Алексей Иванович и верная подруга его.