Современники

Слово горской женщины

С кабардинцами впервые познакомился я в Кабарде, с карачаевцами — в Карачае, с балкарцами — в Балкарии. Первая моя знакомая из Северной Осетии сама пришла ко мне ранней весной 1941 года в маленькую комнату на шумном Ленинградском шоссе, где я жил в то время.

— Меня прислали к вам из издательства «Советский писатель», — сказала она. — Я принесла свою рукопись.

Она была в светлом, строгого покроя костюме, придававшем ей облик современной женщины. Лицо же было древнее, словно вырезанное из камня, — такие профили можно видеть на камеях: прямой нос продолжал линию лба, но в глазах, по-женски привлекательных, в той готовности к улыбке, которая сказывалась в складе рта, присутствовала веселая бойкость… «Дева-воительница из нартских сказаний вступила в комсомол», — подумал я. При первом этом знакомстве Езетхан Уруймагова показалась мне гораздо моложе, чем была на самом деле.

Условившись о следующей встрече и оставив мне рукопись, моя новая знакомая ушла.

Рукопись была написана по-русски, но что это был за странный русский язык! Русский словарь и совершенно своеобразный синтаксис, — все, казалось, было не на месте, сказуемое то выскакивало вперед, то его относило в конец фразы, определения и дополнения словно плясали какой-то танец вокруг подлежащего, падежи приходилось угадывать по предлогам… Но скоро я забыл обо всем, поглощенный яркими картинами, встававшими передо мной. Не только душа писателя, как это бывает при чтении всякой талантливой книги, — душа целого народа, доселе незнакомого, открывалась передо мной.

Тропа сюжета уводила в глубину гор, где в первобытных башнях, нагроможденных из камней, в страшной нужде живет пастушеский народ. Нужда так велика, что девочку Хадизат продают замуж в богатый дом, а жениха нет совсем — оба сына чванливой и богатой старухи только что умерли от холеры, дом остался без наследника. Это смерть фамилии, конец рода. Солнцекудрую Хадизат повенчали с покойником, она должна родить наследника, чтобы не пропало богатство, дом, род…

Все до необычайности дико, и всему веришь, потому что жизнь древнего народа, сохранившего в обычаях и быте нравы первобытной старины, но уже испытывающего на себе действие неумолимых законов капитализма, народа, у которого в сравнении с соседними горскими народами с особенной резкостью сказалось разделение на богатых и бедных, вставала передо мной. Я и радовался, и восхищался, и хорошо, по-дружески, завидовал.

Начало моей, ныне уже законченной трилогии, под названием «Баташ и Батай», вышло тогда отдельной книгой, продолжение романа должно было появиться в апрельской книжке «Красной нови», которая несколько задерживалась выпуском, — читая рукопись Езетхан Уруймаговой, я понял свои ошибки и неточности.

— Почему вы пишете по-русски? — спросил я автора, когда мы снова встретились. — Наверное, вам было бы много легче писать на родном языке?

Она взглянула на меня своими умными, веселыми глазами, покачала головой и тихо цокнула, очень по-горски…

— Неужели я так плохо владею русским?

Я показал ей наиболее явные нарушения синтаксиса, она, соглашаясь, кивала головой.

— А говорю как? — спросила она.

— Говорите правильно.

Она обрадовалась.

— Я и писать могу правильно — ведь я преподаю русский язык в нерусских школах. Но как начну свое писать, сама чувствую — расставляю русские слова по-осетински. А все-таки писать буду по-русски, вы уж поправляйте меня… Нет, по-русски мне писать легче. Судьба моя странная. Семнадцати лет полюбила я русского человека, тогда он был молоденький краском, теперь уже заслуженный военный. Всю жизнь с ним живу я среди русских, и когда пишу, то словно рассказываю русским людям о своем маленьком народе. Как могу я рассказывать не на русском языке?!

Так наивно, но с правдивой горячностью была сформулирована творческая задача, и можно ли было оспаривать эту задачу?!

Во время этого разговора, который произошел в мае 1941 года, Елизавета Алексеевна была явно встревожена, она неопределенно говорила о том, что муж ее, крупный военный работник, уезжает в какую-то срочную командировку. Много позднее узнал я, что это была за срочная поездка, — куда-то на западную границу, тревога в словах Езетхан Уруймаговой была провозвестником той военной тревоги лета 1941 года, которая вскоре охватила весь наш народ.

Я дал своей новой знакомой кое-какие советы по дальнейшей работе над рукописью, и мы расстались, условившись встретиться и переписываться…

Началась война. И знакомство с Езетхан Уруймаговой, ее архаический профиль и твердая поступь советской женщины — все это осталось бы в моей памяти в виде странного полустершегося воспоминания и, наверно, забылось бы совсем.

Но уже после войны, когда я жил в Баку, в гостинице, в дверь мою постучались, и вот на пороге моей комнаты стоит та же черноглазая, с приветливой улыбкой на причудливо вырисованных губах посетительница. И я сразу узнал ее и очень обрадовался…

Начались неизбежные вопросы. Оказывается, муж на военной работе в Баку, а она, как всегда, с ним, как и полагается командирской жене. Видно, много было пережито за войну, в черных волосах ее обозначилась первые серебряные нити. Но у Езетхан не было охоты ни рассказывать о своих приключениях и переживаниях за время войны, ни расспрашивать меня о том же, — она сразу же приступила к делу, к своей работе над романом. Оказывается, работа над романом не прекращалась. Рукопись? Вот она!

Я мог быть удовлетворен — все мои советы были применены к делу. Но пуще всего радовало меня то, что Елизавета Алексеевна не прекращала творческой работы в условиях непрестанных и мелочных житейских тягот и трудностей. Хотя Елизавета Алексеевна не считала нужным о них рассказывать, очевидно потому, что не видела в этом ничего необычного, о том как она жила, нетрудно было догадаться. Муж воевал, семья осталась на ее попечении — так обстояло в тысяче тысяч семей. Но среди непрестанных тягот и трудностей она с одержимостью, которую придает только высокое чувство призвания, не переставала думать о своем замысле, и не только думать, но непрерывно работать над ним, расширять его и обогащать, писать и переписывать.

Воссоздать в художественных образах историю Осетии примерно за десятилетие, предшествующее первой мировой войне, — вот какая тематическая задача вырисовывалась теперь уже с первых страниц рукописи. Ограбление помещиками крестьян и отобрание у них земли под всяческими предлогами, с ведома и покровительства царских властей, а порою и при прямом нарушении русского законодательства. Борьба осетинских крестьян за землю, борьба, стихийная и неорганизованная, — таков был тот общий исторический фон, на котором вырисовывалась знакомая мне судьба Хадизат.

Роман не случайно начинался сейчас с того, как помещик Туганов сгоняет с земли испокон века живущих на ней и обрабатывающих ее крестьян, утверждая, что якобы они захватили землю незаконно. Трагедией этих согнанных с земли, переселенных крестьян начинается роман, это и есть лейтмотив его. Среди ста сорока трех согнанных со своей земли крестьян находится один из главных будущих героев романа, молодой крестьянин Темур, с женой своей Разиат и маленьким сыном. Все попытки крестьян отстоять землю кончаются ничем, царский суд и царские чиновники становятся на сторону помещика, и через всю книгу проходит горестная история Темура.

У Темура гордый и независимый характер. Но вот что любопытно — рядом с Темуром писательница нарисовала друга его, такого же бедняка, как он, русского рабочего Илью, который служил на мельнице осетинского богача Сафа Абаева. На первых же страницах романа Темур пытается составить прошение на имя властей. Но из этого ничего не выходит. Ему приходится наняться в батраки. Господа подстрекают одного из крестьян поиздеваться над Темуром, тот, не стерпев издевательства, убивает насмешника, бежит от наказания и мести, скрывается в горах и становится абреком. Тысячи подобного рода дел приводили в старое время к абречеству отдельных горцев, по натуре своей вовсе не склонных к разбою, но независимых и гордых по своей природе.

Разиат, жена Темура, остается жить в ауле. Знахарка-доносчица сообщает, что у Разиат можно найти куски мяса, которые доставлены ей ее мужем. И вот Разиат водят по селу, навесив ей на шею эти куски мяса. Женщина не выносит позора и кончает самоубийством. Молоденькая учительница Залина берет к себе маленького сироту. Узнав об этом, Темур просит разрешения поглядеть на сына, хотя бы тогда, когда он спит. Залина соглашается. Так завязываются дружественные отношения молодой учительницы, воспитанной в доме священника, и абрека, находящегося вне закона.

Читать обо всем этом невозможно без негодования, невольно стискиваешь кулаки и проклинаешь ушедший в безвозвратное прошлое подлый строй. Ясно, что несчастная судьба Темура обусловлена глубокой несправедливостью всего общественного строя, позволяющего помещику сгонять крестьян с земли, которую они испокон веков обрабатывали. Автор неустанно подчеркивает, что осетинские помещики, так же как и все господствующие классы старой России, не способны так разрешить земельный вопрос, чтобы он дал возможность крестьянину работать на земле для своего благоденствия и для благоденствия всего государства. Этот мотив, возвещающий грядущее ниспровержение всего эксплуататорского строя, проходит через весь роман. И в этой настойчиво проведенной мысли с особенной силой чувствуем мы, что автор, этой книги — новый, советский человек, который глядит на мир, усвоив учение Ленина.

В романе показано, как рядом с помещиками все большее влияние в жизни Осетии начинает играть кулачество. Перед нами две разновидности этой породы сельской буржуазии. Старик Сафа — это разновидность наиболее современная и для того времени, так сказать, «передовая». Сафа Абаев не довольствуется обычными полуростовщическими, полуграбительскими операциями по эксплуатации личного труда своих односельчан и их земель. Он открывает в селении лавку, он заводит мельницу, он явно перерастает в буржуа-промышленника. Сыновьям своим Сафа дает образование. Старшего оставляет при себе — торговать в лавке и помогать по хозяйству, двум дает военное образование, а Владимир оканчивает медицинский факультет и становится врачом. Как подобает буржуазному интеллигенту, Владимир придерживается либеральных взглядов, практически ни к чему его не обязывающих.

Владимир влюбляется в Залину. Девушке предстоит выбрать между Темуром, которому она симпатизирует, и Владимиром. И молодая осетинская писательница с чутьем подлинного реалиста показала, что романтическое влечение Залины к Темуру должно кончиться ничем, что победить должен Владимир. Так подобного рода интеллигентные труженики оказываются подкупленными буржуазной верхушкой общества и вовлеченными в сферу ее влияния.

Представительница другой линии осетинского кулачества — та самая Саньят Гуларова, у которой умерли оба сына, благодаря чему ее судьба и сплелась столь прихотливо с судьбой златокудрой Хадизат. Она ведет свое хозяйство несколько по-иному, чем Сафа, она консервативна и не сходит с исконной почвы осетинского хозяйства — со скотоводства, садоводства и отчасти хлебопашества. Еще в самом первом варианте, в трактовке материнского горя Саньят, проявилась вся незаурядная сила дарования писательницы.

Ведь Саньят потеряла не только своих сыновей, она потеряла наследников гуларовского имущества, и эта мысль придает особенную жгучесть ее потере, ее горю, доводит ее почти до помешательства и приводит к страшному, бесчеловечному и глубоко безнравственному решению, которое, однако, находит оправдание в старинных адатах Осетии. Купив за богатый калым невесту, Саньят присваивает ей свою фамилию и делает ее доступной для старшины Дриса, который и помог ей оформить это страшное дело. Но солнцекудрая Хадизат полюбила пастуха Атарбека, Саньят не суждено дождаться внука.

Так в грязную и бесчеловечную трагедию, переживаемую Саньят, вплетается судьба бедняков Хадизат и Атарбека. И вот в результате бесчеловечной корысти богачей светлая любовь, которая могла бы быть источником счастья для Хадизат и Атарбека, омрачается, оскверняется, превращается во взаимное мучительство. Молодые люди оказываются в центре столкновения хищнических, корыстных интересов богачей. Старшина Дрис и старик Сафа, видя, что Саньят недолго осталось жить и что имущество Гуларовых может перейти к Хадизат, выкрадывают завещание и убивают старуху Саньят, обвинив в этом убийстве Хадизат.

На этом кончалась первая книга романа. Но при глубокой трагичности подобного конца я заканчивал чтение книги с бодрым чувством, потому что у меня осталось убеждение, что полюбившиеся мне герои — Атарбек и Хадизат доберутся до счастливой судьбы. Притеснения и несправедливости сегодня гонят Темура в абреки, но завтра он и подобные ему пойдут в ряды сознательных борцов против эксплуататорского общества.

Писательница ввела в сюжет бурные события 1905 года в Осетии, и хотя основные вопросы, поставленные революцией 1905 года, остались незавершенными, читатель знает, что их решит Великая Октябрьская революция.

В самом конце романа намечался дорогой мне образ молодого Кирова.

Арестованная Хадизат и убежавший во Владикавказ Атарбек находят поддержку и совет у тогда еще мало известного сотрудника газеты «Терек», о котором уже шла хорошая слава среди русской и горской бедноты.

И тут снова пути наши сходились: еще со времени смерти Сергея Мироновича я дал себе слово написать о лучшем из большевиков, каких мне случалось встречать в жизни.

Над романом надо было еще поработать. Езетхан с обычным вниманием выслушала мои придирчивые замечания, и я понял, что передо мной настоящий писатель, который считается с замечаниями читателя и критика, как бы они ни были неприятны.

— Значит, вы считаете, что роман у меня получится?

— Обязательно получится!

— Как это хорошо! Теперь я смогу вернуться на родину!

И, заметив удивление на моем лице, она сказала:

— Ведь обо мне только и знают, что была такая дурная девка, из Дигоры, которая сбежала из Осетии с русским и из-за этого перессорила две фамилии… — Она покраснела, махнула рукой. — Я когда-нибудь расскажу вам обо всем этом, сейчас не хочется. А когда я кончу роман, все увидят, что эта сумасбродная осетинка, живя среди русских, не посрамила родного народа, а, наоборот, как могла, по своим силам, рассказала русским о своем маленьком народе и внушила любовь и уважение к нему. Вот если вы в этом поможете мне, так я буду вам век благодарна! — с горячностью говорила она, и огни взблескивали в ее неукротимых глазах.

В те же дни Езетхан спросила меня, правда ли, что я буду переводить на русский язык осетинский нартский эпос.

— Я не знаю осетинского языка, потому переводом в точном смысле этого слова мою работу назвать нельзя, — ответил я. — Переложить с подстрочника на русский язык художественной прозой осетинский нартский эпос — такую задачу я мог бы, пожалуй, поставить себе, но для этого нужно найти какой-то ключ в самом подстрочнике.

— А вы читали подстрочник?

— Еще читаю.

— Он у вас с собой? — живо спросила она.

— Да.

— Покажите его мне, вдруг я вам помогу. Нет, не то чтобы помогу, но ведь все-таки я осетинка…

Спустя несколько дней мы снова встретились.

У меня и сейчас хранится школьная тетрадка, которую мне вручила Езетхан, в ней содержались ответы на все мои недоуменные вопросительные знаки, расставленные на полях подстрочника.

Но гораздо драгоценнее, чем эти письменные ответы, был разговор с Езетхан Уруймаговой о нартском эпосе, — можно сказать, что она первая ввела меня в страну нартов.

— Для вас, наверное, это были еще с детства первые сказки? — спросил я.

— Нет, не сказки… — ответила она. — Сказки — это другое, у нас есть чудесные сказки, вы еще с ними познакомитесь. Сейчас культурный уровень нашего народа очень повысился, но и то, если вы спросите у осетина, кто такие нарты, вам скажут: это наши предки. Так в детстве думала и я. Когда в пору весеннего пробуждения природы я видела высоко на скале молодого пастуха, играющего на дудке, я думала, что это Ацамаз. В старом охотнике узнавала Афсати, а Шатана… Когда у нас хотят похвалить женщину — хозяйку, подругу и советчицу мужа, воспитательницу детей, ее называют Шатаной… — сказала она, вся распрямившись, и что-то по-колдовски привлекательное на мгновение мелькнуло в ее своеобразном лице.

И чем ближе знакомился я с Езетхан, с бытом их семьи, внутренняя жизнь которой определялась ее волей, со складом ее ума, — гибкого, острого и проницательного, чем внимательнее вчитывался я в нартский эпос, тем сильнее казалось мне, что она и впрямь похожа на Шатану — главную героиню эпоса.

Еще до знакомства с осетинским нартским эпосом я немного знаком был с причудливо-чудесным кабардинским нартским эпосом. Адиюх с ее руками из лунного света, которые она протянула возлюбленному, чтобы осветить ему опасный путь, или Сосруко, в котором мы неожиданно угадываем Прометея, похитившего огонь у богов и подарившего его людям, наложили неизгладимые следы на мой роман «Горы и люди».

Мои осетинские друзья — и первая из них Езетхан Уруймагова — ввели меня в мир осетинского эпоса, и благодаря им я усвоил его основную особенность, которую можно назвать первобытным реализмом. Ведь как ни сказочна обстановка, в которой живет нартский человек, он воспринимает окружающий его мир чудес по-человечески и психологические мотивировки самых его чудодейственных поступков реалистически оправданы.

Благодаря этой человечности современный читатель с такой силой вживается в мир осетинских нартов и живет в этом чудесном мире с такой естественностью, с какой он живет в мире реальном…

Незаметно шли годы… Первая книга романа Е. Уруймаговой — «Навстречу жизни» — была издана и в Северной Осетии и в Москве. Критика приняла роман доброжелательно, читатель по достоинству оценил его, — мне и до сих пор издательства пересылают письма, в которых русские читатели хвалят вышедшую книгу и с нетерпением спрашивают о второй.

А Елизавета Алексеевна как задумала, так и сделала. Она вернулась на родину, где ее встретили хорошо, как достойную дочь своего народа. Она написала несколько талантливых рассказов, работала над пьесой и постепенно разрабатывала мотивы второй книги романа, в которой она намеревалась ввести в ход действия молодого Кирова — мотив, перенесенный из первой книги, романа во вторую.

Работа по переводу на русский язык осетинских нартских сказаний была закончена, и отныне я приезжал в Северную Осетию, как в родной свой дом. С осетинскими писателями завязалась у меня крепкая дружба. Замысел нового моего труда скрепил дружеские связи с Северной Осетией. Вместе со старой большевичкой Э. О. Блок, сподвижницей С. М. Кирова, я стал работать над темой «Киров на Северном Кавказе», — как известно, Сергей Миронович проживал с 1909 года во Владикавказе.

Тема эта нелегкая, и, встретившись с Езетхан Уруймаговой в столице Северной Осетии — Орджоникидзе — в 1954 году, я рассказал, что на этот раз приехал, чтобы посмотреть кировские места во Владикавказе, чтобы воочию увидеть, где находилась редакция газеты «Терек», фабрика Вахтангова и другие предприятия, с которыми был связан Киров, самому поехать по местам, где происходили сходки, нелегальные совещания, отыскать домик, в котором проживал один из деятельных сотоварищей Кирова по подполью — Турыгин, взглянуть, где находилась тюрьма, в которую заточен был Киров.

— Вот тут-то я вам и помогу! — весело сказала Езетхан. — Я все это знаю. Мы возьмем в обкоме партии машину на весь день и вместе объедем все те места, которые вас интересуют!

Езетхан Уруймагова уже собирала материал для своей второй книги. Изучение «кировских мест» входило в ее планы, и с какой щедрой готовностью, с какой гостеприимной гордостью показала она мне все эти места, где сама уже побывала неоднократно! Нужно ли говорить о том, каким подспорьем оказалось это в моей работе!

Экскурсия наша увенчалась прогулкой к Сапицкой будке — к месту нелегальных сходок во Владикавказе. С того времени местность эта уже утеряла свой первобытный характер, и все же пышные дубравы по обе стороны дороги давали представление о том, насколько удобно было здесь собираться большевикам, как легко было в случае чего незаметно разойтись и как нелегко было охранке наладить слежку… После длинного дня, проведенного вместе, не хотелось расставаться, и мы с женой уговорили Езетхан зайти к нам в номер гостиницы.

За ужином я благодарил Езетхан. Она смеялась:

— Ну что бы я была за осетинка, если бы не помогла вам в таком деле!

— Кстати, расскажите, Езетхан, почему вам, для того чтобы взять билет от Баку до станции Беслан и потом пересесть на местный поезд, идущий в Орджоникидзе, что может сделать любой из граждан, потребовалось написать роман? — спросил я шутливо.

Она в упор взглянула на меня, взгляд ее был серьезен.

— Нет, это не такое простое дело… — ответила она.

Я не берусь в точности пересказать все, что мы услышали в тот летний вечер, когда в открытые окна время от времена слышно было, как проходит трамвай, — я постараюсь только передать основные факты да еще то особенное поэтическое впечатление, оставшееся от этого рассказа…

Все это произошло в начале двадцатых годов, здесь же, в Орджоникидзе, тогда еще городе Владикавказе.

Трое молодых людей в военной форме, три красных командира, зашли в аптеку купить какую-то мелочь, и один из них, крестьянский сын из среднерусской губернии, закинутый гражданской войной на Северный Кавказ, влюбился в черноглазую, с гордым профилем, тоненькую девушку, как только она вручила ему лекарство. И так как после этого он иногда один, а чаще в сопровождении двух друзей вновь и вновь заходил в аптеку и покупал всякую чепуху, которая явно нужна была ему лишь как предлог, чтобы преданно и нежно взглянуть на девушку, она поняла, что молодой человек ее любит. И она тоже полюбила его. Полюбила впервые в жизни, и когда при посредстве друзей, помогавших робкому влюбленному, узнала о его чувствах, она решилась соединиться с ним навсегда…

Но сложность положения состояла в том, что Езетхан еще с детства была просватана за сверстника своего и в продолжение нескольких лет за нее одна крестьянская семья, семья жениха, уплачивала калым другой семье, семье невесты.

И вот когда с помощью все тех же друзей, более находчивых и предприимчивых, чем наш робкий влюбленный, совершился побег из аптеки в казарму, где проживали трое краскомов, столь простое для революционной России дело, как регистрация брака, усложнилось множеством привходящих обстоятельств: ведь оказались затронуты бытовые и имущественные отношения двух фамилий. В казарму пришли получать обратно свою беглянку несколько джигитов в бурках, с кинжалами. Тут на защиту влюбленных стали оба друга, оправдав своим поведением старый русский смысл выражения «дружки жениха». Но в дело вмешалось — не могло не вмешаться — военное начальство: уважение к местным народным обычаям было первейшей обязанностью Красной Армии — освободительницы. Жених и оба дружки подверглись наказанию, но при этом их перевели в другую часть, чем в какой-то мере разрешился самый конфликт. Ведь нельзя же было насильно разлучать влюбленных — советское законодательство противоречило этому…

Жених и друзья его сделали все, чтобы возместить хотя бы материальный ущерб, нанесенный бегством Езетхан. У каждого из краскомов сохранились заветные отрезы, полученные в награду и поощрение, были именные подарки… Все это, с разрешения военного начальства, было продано, а деньги отправлены «пострадавшей» семье.

— Вот так я, подобно Шатане, когда она вышла замуж за Урызмага, показала всем свое бесстыдное лицо… — смеясь, говорила Езетхан, вся разрумянившись, высоко подняв свою красивую голову. Поблескивая глазами, она не то чтобы рассказала, она пропела песню о своей молодой любви и о том, как из-под гнета старых, постыдных обычаев вышла она навстречу новой, свободной, советской жизни. «Навстречу жизни»… так вот из каких заветных родников души поднялось название романа, вот из какого чистого и глубоко личного источника черпала Езетхан, когда изображала любовь Хадизат и Атарбека…

А рассказ несся, вился все дальше, рассказ о том, как горская девушка в среде командиров и политработников Красной Армии получила образование и политическое воспитание, как она путешествовала вместе с мужем с одной стороны советской земли на другую, деля боевые трудности. И как сквозь всю жизнь три товарища, три краскома, шли рядом и помогали друг другу.

Через всю советскую эпоху, через многие годы струилась эта песня. Шли годы, друзья взрослели, подымались по служебной лестнице. Один стал артиллеристом, другой — инженером, третий — танкистом. Но если случалась беда с одним, два других спешили на помощь ему, хотя бы для этого нужно было пересечь тысячи верст… Крестьянин, казак и еврей, они, выросли в единой советской семье, они стали братьями. По тому, как Езетхан рассказывала об этой дружбе, видно было, что ее волнует и вдохновляет особенная красота этих отношений, в которых открываются глубокие корни советской жизни.

Мы молча, не прерывая, слушали гимн советской жизни, вырвавшийся из этой счастливой, освобожденной души. И когда безвременная смерть отняла у нас даровитую дочь осетинского народа, я сказал себе: мой долг — рассказать о том, о чем не успела рассказать она.

17 апреля 1958 г.