Современники

Али Шогенцуков

Весной 1939 года по шоссейной дороге из Пятигорска в Нальчик я вновь въезжал в Кабардино-Балкарию и с волнением вглядывался в темнолесистые, надвигающиеся справа горы нижнего яруса, распознавая там ущелья — Малкинское, Баксанское, Чегемское, — ведущие в глубь Кавказского хребта, сейчас скрытого неподвижными серыми облаками.

Вот и опять оказался я на этих крутых, пересеченных быстрыми реками нагорьях, где вдоль шоссе Пятигорск — Нальчик стоят большие кабардинские селения, ныне районные центры республики, Нижний Баксан и Нижний Чегем. Взгляд привлекали то белые, то розовые, то голубые чистенькие домики с верандами, цветущие фруктовые сады за плетнями, необыкновенно искусно сплетенными.

И куда ни взглянешь, всюду видишь тщательно распаханные или зеленеющие всходами поля. И когда всадники в бурках и широкополых войлочных шляпах при виде автомобиля придерживают коней и поворачивают к нам свои загорелые, обветренные, с выражением приветливого достоинства лица, хочется как со старыми знакомыми поздороваться с ними.

В 1933 году, впервые побывав в Кабардино-Балкарии, я был поражен успехами, которых эти два связанных исторической дружбой народа добились в деле строительства социализма (в 1934 году Кабардино-Балкария была, первая среди автономных республик, входивших в состав Российской Федерации, награждена орденом Трудового Красного Знамени).

С того времени начал я изучать историю Кабарды. Я узнал, что с незапамятных времен в северо-западной, примыкающей к горному хребту части Кавказа живут адыге-черкесские племена, к которым принадлежат и кабардинцы. Под различными наименованиями известны они были и римлянам, и византийцам, и грузинам, и арабам. Русские называли их «косогами», и в «Слове о полку Игоревом» упоминается единоборство русского князя Мстислава и косожского богатыря Редеди. Черкесские племена, так же как и Русь, подверглись монгольскому нашествию. В те времена, когда народ русский свергал татарское иго, Кабарда также вела борьбу с кочевниками за свое освобождение. Не случайно кабардинские феодалы искали в то время союза с Москвой. Такова была дипломатическая основа брака Ивана Грозного с Марией Темрюковной, выросшей при Московском дворе дочерью известного кабардинского князя Темрюка Идаровича, который в своей борьбе с крымцами, ногайцами и калмыками нашел помощь Москвы и привел свой народ к добровольному присоединению к Московскому государству.

Стойко выдержал кабардинский народ тягчайшие испытания, выпавшие на его долю. Своеобразен его национальный характер. Поля и сады кабардинских крестьян поражают тщательностью обработки. Кабардинский народ вырастил и воспитал знаменитую породу коней. Трудолюбив и честен кабардинский народ, драгоценна сокровищница его национальной: культуры, красочно его устное творчество. Но, отделенные морем от Византии, отъединенные почти непроходимым снежным хребтом от Грузии — древнейшего культурного центра Закавказья, отделенные от Руси бескрайними степями, по которым бродили враждебные кочующие племена, кабардинцы отставали в культурном отношении от этих своих соседей. Мусульманские проповедники, которые принесли в Кабарду коран, только усугубили эту отсталость. Сохранив свой древний язык, черкесские племена долгое время не могли выработать национальную письменность. Присоединение Кавказа к России пробудило кавказские народы от многовековой спячки, и передовые люди Кабарды, поняв жизненную потребность своего народа, взялись за создание своей письменности и разработку своей грамматики. Эту работу начал выдающийся просветитель кабардинского народа и первый историк его Шора Ногмов. Он положил начало созданию кабардинской письменности на основе русского алфавита. На протяжении всего XIX и начала XX века известно много попыток передовых людей Кабарды создать свою письменность. Однако в массе своей невежественное кабардинское дворянство и фанатичное мусульманское духовенство были заинтересованы не в просвещении, а в затемнении своего народа. Царское правительство преследовало просветителей, косо смотрело на приобщение кавказских народов к культуре. Только после Великой Октябрьской революции советская власть разрешила эту проблему.

В 1933 году, при первом своем приезде в Кабардино-Балкарию, нашел я здесь зерно того своего произведения, которому мне суждено было отдать самую лучшую, цветущую пору своей жизни. Ко времени весенней поездки 1939 года первые части этого произведения, в виде отдельной повести под названием «Баташ и Батай», уже вышли из печати, — что-то найду я сейчас в этой стране, навеки мне дорогой, так как она стала страной моих мечтаний?!

Машина уже бежала по весеннему, утопающему в розах Нальчику, цепь снеговых гор вдруг выступила в вышине, белые головы Дых-Тау и Кошьан-Тау блестели своими льдистыми гранями и немо призывали к дерзновениям.

— Здравствуй, Кабарда! — говорил я. — Чем-то ты одаришь меня в этот приезд?!

И ожидания не обманули меня. Впечатления этой поездки дали мне возможность насытить реалистически достоверными образами всю обширную ткань моего повествования.

И сейчас, когда работа над этим произведением закончена и вылилась в трилогию «Горы и люди», «Зарево» и «Утро Советов», я не могу без глубокой благодарности вспомнить выдающегося поэта Кабарды Али Асхадовича Шогенцукова, который удостоил меня своей дружбы. Он как другу рассказывал мне о себе, и эти рассказы помогли мне постичь кабардинский национальный характер, как это не могли, бы сделать никакие исторические труды. Он простыми словами пересказывал мне с кабардинского на русский те из своих произведений, которые тогда еще не были переведены, а я с его помощью понял историческую судьбу кабардинского народа.

Али Асхадович Шогенцуков происходил из многодетной семьи крестьянина-бедняка, проживавшего в селении Старая крепость. Своей письменности у кабардинского народа не было, и легко представить себе те исключительные трудности, с которыми в дореволюционное время сталкивался каждый кабардинец, стремившийся к знаниям и культуре. Эти трудности с детства испытал на себе Али Шогенцуков. Только одну узенькую тропку оставило царское правительство и местные князья для крестьянского сына, принадлежавшего к угнетенному горскому народу. Эта тропка вела в мечеть, и талантливый мальчик в своем стремлении к знанию оказался в Баксанском духовном училище.

Но в России уже наступила предреволюционная эпоха, передовые люди проявляли себя в самых глухих уголках. В Баксанском училище основы естественных наук преподавал Нури Цагов. Он старался пробудить в своих учениках пытливость, привить им любовь к точным знаниям. Это пришлось не по душе фанатикам мусульманам. Нури Цагов был изгнан из училища. И вдруг на защиту преподавателя осмелился выступить худощавый, бедно одетый, черноглазый мальчик Али Шогенцуков. Он разделил участь своего учителя и был тоже изгнан из стен училища. Но гонители просвещения не смогли одолеть Нури Цагова. Стремление к культуре приобрело в то время среди кабардинского народа очень широкий характер. Вскоре враги и друзья Нури Цагова узнали, что опальный преподаватель решил создать свою школу. К своей крестьянской избе он собственными силами пристроил еще одну комнату — в ней он предполагал развернуть учебу. В работе принимали ревностное участие будущие ученики, и едва ли не первым среди них был Али Шогенцуков. Так создалась новая школа. Ее называли «цаговским университетом». Враги произносили эти слова с насмешкой и ненавистью, друзья — с благоговением и уважением. Для духовного роста Али Шогенцукова «цаговский университет» имел громадное значение. Здесь он овладел начатками светского образования, здесь познакомился с русской литературой и на всю жизнь полюбил Пушкина, Лермонтова, Некрасова. Здесь Али определил свое жизненное призвание. Он хотел вступить на тот же путь, по которому шел его учитель и старший друг Нури Цагов. Он решил стать учителем. Но в Кабарде, где в советское время любой кабардинский юноша или девушка могут получить законченное педагогическое образование, в царское время нельзя было мечтать не только об университете, но даже и о средней школе. Начались долгие мытарства. Али узнал, что в Темир-Хан-Шуре открылись учительские курсы. Он отправился туда, окончил эти курсы, потом добрался до Крыма, где в Бахчисарае существовало так называемое Гаспринское педагогическое училище, проникнутое духом мусульманского фанатизма. В стенах этого училища и застала Али революция 1917 года. Турецко-мусульманские заправилы училища после революции прикрыли его, а десять лучших учеников решили отправить в Константинополь. Али Шогенцуков был назван в числе этих десяти. На Кубани в это время бушевала гражданская война, пробраться в Кабарду было невозможно. Оставаться в Крыму тоже не имело смысла, здесь начали бесчинствовать белогвардейцы и крымско-турецкие националисты. Али Шогенцуков решил использовать представившуюся ему возможность и ехать довершать образование в Константинополь.

Сурово сложилась жизнь одинокого юноши-кабардинца в громадном городе, столице тогдашней Турции. Училище, в которое он прибыл, не обеспечивало учащихся ни кровом, ни питанием. Али Шогенцуков стал работать грузчиком в порту. Этим он поддерживал свое существование и упрямо продолжал учиться. Турецкая школа своими исламистскими традициями была сродни Баксанскому духовному училищу и бахчисарайскому педагогическому. Отбрасывая суеверие и схоластику, Шогенцукову приходилось самому добывать зерна истинного знания. Али сносно овладел французским языком и познакомился с лучшими образцами французской поэзии.

Все можно было вынести для того, чтобы продолжать образование, — и нужду, и лишения, и болезнь. Но страшнее всего была тоска по родине. Во сне и наяву грезились Али Шогенцукову белые вершины Эльбруса, плодородные сады и поля, раскинувшиеся по кабардинским нагорьям.

— Там, в городе Стамбуле, поблизости от его знаменитой гавани, раз в жизни мне пришлось умереть и воскреснуть… — рассказывал Али. — Посланный сюда для завершения образования, я не имел никаких средств к существованию, и поэтому мне приходилось и учиться и работать, по большей части в порту: я то разгружал товары, то подносил вещи пассажирам. Но это был скудный и случайный заработок, и если бы не дешевые фрукты, конец наступил бы гораздо скорее. Я медленно умирал. Среди турок-грузчиков, с которыми я вместе работал, таких же обездоленных, как я, наверное, были хорошие, задушевные товарищи, но тот народный турецкий язык, на котором они говорили, совсем не похож был на витиеватый, мнимолитературный язык, которому нас обучали в бахчисарайском училище, да и акцент мой адыгский, вероятно, мешал, и они покатывались со смеху, когда я к ним обращался. А вы знаете, что у черкеса от насмешки кровь свертывается в жилах. Вот и бродил я, всем чужой, по огромному чужому городу, худенький, щуплый мальчишка, и от голода дошел почти до невменяемости. Только и осталось у меня утешение — бормотать на родном языке слова, обращенные к дому, к матери, к родине: для меня «родина» и «мать» в то время слились в один женский образ. Так и составилось мое первое стихотворение «К матери», которое вы знаете…

И вот мой конец наступил. Два дня я ничего не ел и упал на камни возле порта. Все потемнело в глазах моих, холодный пот выступил на лбу, и меня не стало. Не знаю, сколько времени продолжалось это небытие, — думаю, что не очень долго: тень телеграфного столба, возле которого я упал, почти не сдвинулась с места… Возвращение к жизни обозначилось тем, что я услышал над собой голоса. Что-то невыразимо дорогое было в звуках этой речи, я увидел над собой усатые лица, папахи, газыри на черкесках, озабоченно участливые, ласковые глаза… Это были черкесы-крестьяне, проживающие в Турции.

— Кабарда… — прохрипел я, чтобы они знали, кто я.

— Так я же говорю, черкес, — обрадованно сказал кто-то из них.

— Мал еще, совсем мальчишка…

— И куда занесло птенца!..

Они говорили между собой и одновременно приподняли мои плечи и мою голову. Они совали мне хлеб, яблоки. Потом, когда я пришел в себя, они, поддерживая меня под руки, повели с собой, успокаивая, утешая и ободряя. А им самим приходилось нелегко. Они были безземельные, и им самим жилось очень трудно, но они меня поддержали, и я поправился…

«Не горюй, милая мать, я мужественно перенесу горечь разлуки», — так закончил поэт свое первое стихотворение. И он выполнил свое обещание: одолел все лишения, окончил школу и вернулся на родину.

К тому времени в Кабарде установилась советская власть. Во всех областях жизни начались невиданные перемены.

Чудесное время! Тьма рассеялась, и кабардинский народ начал быстро наверстывать упущенное. Вековая мечта лучших людей Кабарды исполнилась. Вместо одного «цаговского университета» открываются десятки школ. В каждом, самом глухом селении учатся дети, и подростки. А в Нальчике, в большом цветущем саду, построен целый городок для учащихся, названный Ленинским городком. И Али Асхадович Шогенцуков, в то время уже известный поэт, не только принимает участие в деле разработки кабардинского алфавита, но и отдается своей любимой педагогической деятельности. Учитель, заведующий школой, инспектор окружного отдела народного образования, директор колхозного университета — кем только не побывал за эти годы Али Шогенцуков! На глазах Али Шогенцукова и при его участии в Кабарде стали создаваться первые колхозы, он помогал им организоваться, он воспевал их в своих стихах.

Начав еще на чужбине с лирических, проникнутых патриотическим чувством стихотворений, Али Шогенцуков по возвращении на родину перешел к стихам остро публицистическим, то проникнутым пафосом строительства новой жизни, то бичующим пережитки старины. Потом он стал создавать свои поэмы.

В первой из них — «Камбот и Ляца» — нашли отражение поэтические предания кабардинского народа, освещающие его историческое прошлое, ту своеобразнейшую эпоху, когда феодалы начали утверждать свое господство в Кабарде. Вольнолюбивое кабардинское крестьянство в те времена то и дело разрывало цепи феодального гнета, и не раз бывало тогда, что крестьянские ополчения разбивали на поле битвы кичливых кабардинских князей с их дружинами. Али Шогенцуков своим волшебным пером воскресил реальные характеры князей и их дружинников; он создал героический образ бунтаря крестьянина, ушедшего в лес и готового мстить феодалу, убившему его сыновей. Быт этой исчезнувшей эпохи, ее нравы, обычаи и психология встают перед нами реалистически достоверно, с художественными деталями, яркими, и убедительными.

Али Шогенцуковым нарисована широкая картина эпохи, верно воспроизведены отношения Кабарды с ее соседями — крымскими татарами и ногайцами. Далеко хватал в ту эпоху хищнический взгляд гордого кабардинского феодала — он не боялся померяться силами с Крымом, — и все же его заставляли трепетать восставшие крестьяне! Князья разрушили счастье влюбленных раба и рабыни; народ сочувствует этой чистой любви, скорбит о гибели юноши и девушки и обрушивает на феодалов свой справедливый гнев, мстит им за свои муки и страдания.

Вторая поэма Али Шогенцукова — «Мадина» — ввела меня в сферу лирических чувствований поэта. С самого начала поэт сообщил нам, что он с детства знал героиню поэмы. Он был ребенком, когда эта ласковая девушка нянчила его. Она стала жертвой жестоких старинных обычаев. Прочитавши эту поэму, невозможно не проклясть весь средневековый азиатский уклад!

Третья поэма Шогенцукова — это «Юный герой». Время действия — заря советской эпохи. Гражданская война в Кабарде. Мальчик-кабардинец хочет мстить за отца своего, убитого белыми, и стремится вступить в отряд Красной Армии. Его не принимают из-за малолетства, но он совершает подвиг, который открывает ему дорогу в ряды бойцов.

Особенно удался Али Шогенцукову друг и покровитель мальчика, русский боец-пулеметчик. Любовь и уважение Али Шогенцукова к русскому народу нашли отражение в этом образе.

Али Асхадович всегда с глубокой любовью говорил о русском народе и о русском языке.

— Девять десятых того, что я прочел за свой век, прочитано мною по-русски. Бывает так, что я ловлю себя на том, что по-русски думаю… Конечно, в этом нет ничего удивительного. Для всех нас, горских народов, русский язык — это дверь в сокровищницу великой культуры великого народа, это язык советского братства…

При всей своей приветливости и вежливости Али Шогенцуков всегда был сдержан. Насильно вызвать его на какое-либо откровенное признание было просто невозможно, если только душа его сама, по собственному побуждению, не раскрывалась, — в этом, пожалуй, особенно проявился национальный характер кабардинца, чуждого распущенной болтливости.

И в тот тихий вечер, когда мы бродили с ним по тихим заснеженным полям Подмосковья и неяркая заря окрашивала небо и землю, его сдержанная душа вдруг раскрылась передо мной.

Разговор этот происходил в конце зимы 1939 года, когда Али Асхадович провел несколько дней в доме творчества имени Серафимовича под Москвой, в той самой Малеевке, гостеприимный кров которой знают многие писатели — и московские и приезжие.

Цель тогдашнего приезда Али Асхадовича ускользает у меня из памяти, но прогулки и разговоры запомнились навсегда…

Зима уже шла к концу, долго не было снега, наст слежался очень прочный и не проваливался под ногами, особенно если идти по солнечной стороне длинных косогоров, на которых раскинулись малеевские поля… Мы взошли на один из таких косогоров. Внизу была видна синяя ледяная дорога Москвы-реки, а за нею, на том берегу ее, врезаны были в снеговые поля полуострова хвойного леса, один над другим, и чем дальше, тем синее. И тут Али вдруг прервал оживленный литературный разговор и сказал, оглядываясь кругом и полной грудью вдыхая еще по-зимнему сонный, но уже приправленный весенней хмелинкой воздух:

— Хорошо… Как просторно! Россия…

И он так сказал это, что я его свежим взглядом точно впервые увидел то, что было вокруг, — родной простор и величие, простое и ясное. И, конечно, я понял его, но не то из вежливости, не то из чувства противоречия возразил:

— Ну, а у вас в горах разве меньше простора, красоты и величия?

Али засмеялся своим незабываемым, приятным, добродушно-веселым смехом и сказал, махнув рукой:

— Это для вас, конечно, красиво — для русских. Пушкин, Лермонтов, Толстой — никто лучше русских не написал о Кавказе и его красоте и величии. Но если вы кого-нибудь из моих баксанских земляков спросите, по душе ли ему приходятся наши горы, он еще, пожалуй, обидится, подумает, что вы над ним смеетесь…

— Да чего же тут обидного? — спросил я.

— А то, что с гор зимой катятся лавины, а весною и летом горные потоки — они уносят землю с полей, засыпают щебнем сады и огороды, разрушают дороги. Нет, с тех пор, как революция открыла доступ нашему крестьянину на плоскость, как у нас называют равнину, с этого времени кабардинец ожил, и у нас никогда не забудут, что земли богатых помещиков нам дала русская революция. И я вам вот что скажу: привезите сюда не только что нашего крестьянина-хлебороба, а даже самого завзятого пастуха или табунщика, вроде нашего общего друга деда Магомета с пастбищ под Эльбрусом, и поставьте его здесь, — и он скажет примерно то же, что и я сказал сейчас… «Для нартского младенца, — скажет он, — нужна нартская колыбель, и она — вот, эта колыбель великого народа».

Али обвел рукою беспредельные поля вокруг нас. И в этот тихий денек, когда трудно было найти границу между белесым небом и снежной землей, и за синими, хвойными чуть сквозили далекие лиственные леса, и повсюду далеко и близко дымили невидимые деревни, и гудела над нами линия высоковольтных проводов, — очень выразительно было то, что сказал Али. Он всегда знал, что именно почувствует в том или ином случае или как выразится его земляк, кабардинский крестьянин, с которым он всегда чувствовал кровную связь, душу которого раскрыл в своих замечательных стихах и поэмах.

Но при этом скромность никогда не покидала Али, — это было не только внешнее усвоение манеры поведения, это была присущая его характеру особенность.

Помогая мне собирать материалы о восстании на Зольских пастбищах, происшедшем летом 1913 года, Али сопровождал меня, когда я посещал дома крестьян — участников восстания.

Соблюдая правила кабардинского гостеприимства, согласно которому хозяину неприлично первому спрашивать у гостей, кто они такие, Али Асхадович в каждом случае старался сосредоточивать внимание хозяев на мне, приезжем, а себе отводил скромное место переводчика и сопровождающего. Но однажды я задал вопрос нашему хозяину, почтенному кабардинцу:

— Знаете ли вы Али Шогенцукова?

Хозяин поднял обе руки, несколько раз повторил имя и фамилию, произнесенные мною, и что-то сказал, должно быть весьма лестное, так как Али впервые уклонился от обязанностей переводчика и не стал мне переводить ответ старика.

— Вот Али Шогенцуков, — сказал я тогда хозяину, указывая ему на поэта.

Хозяин, нарушив присущую своим годам горделивую важность, вскочил и низко поклонился Шогенцукову, а затем торопливо стал созывать своих домашних. Пришла юная черноволосая девушка в розовом платье, прибежал со двора крепыш внук, на пороге встала жена… А затем все, кто в этот страдный день колхозного лета оставался в ауле, — дети, старики и старухи — все собрались во двор. Старики чинно жали руку Али Асхадовичу, подростки читали ему его стихи.

Когда мы уехали из деревни, поэт смущенно упрекнул меня за то, что я нарушил его инкогнито.

— Наш народ очень добрый, вежливый народ. За самое малое он благодарит как за что-то драгоценное. Право, не делайте больше так, не называйте меня!

Имя Шогенцукова известно сейчас в Кабарде каждому. Его песню о трактористке Лине поют на кабардинских полях. Когда итальянские фашисты захватили Абиссинию, Али Шогенцуков от имени кабардинского народа клеймил захватчиков гневным проклятием. Разгорелась антифашистская война в Испании — и с Кавказа летят восторженные стихи Али Шогенцукова об испанских бойцах, отстаивающих свою землю и свободу. Когда немецкие фашисты напали на нашу родину, Шогенцуков заканчивал свою поэму к двадцатипятилетию советской власти в Кабарде. В ней утверждалась традиционная дружба кабардинцев с великим русским народом; поэт благодарил партию большевиков за социалистическое преобразование Кабарды, благодарил Сергея Мироновича Кирова, первого посланца партии к кабардинскому народу в годы становления советской власти на Кавказе; в поэме звучал пафос первых пятилеток…

Последнюю, третью часть поэмы дописала сама жизнь. Началась война — и Али Шогенцуков призывал свой народ: «Все берите оружие!» В сентябре 1941 года Али Шогенцуков отправился в ряды Советской Армии. Он еще не доехал до линии фронта и не успел получить в руки оружие, как был в пути захвачен немцами. Фашисты замучили его голодом в концентрационном лагере.

Первую скорбную весть о гибели Али принес солдат, возвращавшийся после войны из гитлеровского лагеря смерти. Он очень торопился к себе домой, куда-то на Ставрополье, был худ и бледен.

— Заморили тут голодом фашисты одного вашего человека, Али — имя, а фамилию забыл, мудреная. Заставляли его, чтобы он воззвание написал на вашем языке, в стихах, что ли… Он отказался, они его тогда в холодный барак заперли и пищи лишили, он и помер, чистая душа, а служить им отказался… Его, уже мертвого, вынесли из барака нагого, на мне рваная шинелька была, я на него набросил, — разве можно такого человека похоронить без чести!

И, слушая эту незамысловатую, впоследствии подтвердившуюся историю, я вспоминал тихий вечер зимы 1939 года, приветливые огни старого, впоследствии также сожженного руками фашистов, малеевского Дома. Али легкой походкой горца шагал рядом со мной по звонкому снежному насту и то звонко, по-русски, то мягко, по-кабардински, читал вслух стихи Пушкина и Лермонтова, свои переводы великих русских поэтов.

Если бы ты знал, Али, что русский брат оказал тебе последний почет, набросив на тебя свою солдатскую боевую шинель, твоя гордая душа была бы удовлетворена!

1958