Современный зарубежный детектив-18". Компиляция. Книги 1-17

Margery Allingham

Police at the Funeral

© И. Б. Иванов, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

Глава 1 «Лежит здесь благодетель»

Когда на лондонских улицах один человек преследует другого, то, как бы ни осторожничали преследователь или преследуемый, такое редко остается незамеченным.

Преследуемым был не кто иной, как главный инспектор лондонской уголовной полиции Станислаус Оутс, недавно примкнувший к «Большой пятерке»[1]. Сейчас он шел по западной части улицы Холборн, именуемой Хай-Холборн. За ним следовал невысокий, коренастый, затрапезного вида человек со следами – правда, едва уловимыми – былой принадлежности к культурной среде.

Инспектор шагал, сунув руки в карманы плаща, поднятый воротник которого почти касался полей потертой фетровой шляпы. Плечи его были понурены, он успел промочить ноги, и весь его облик, включая походку, свидетельствовал об унынии, владевшем им.

Коренастый человек, неотступно следовавший за инспектором, случайному прохожему показался бы, наверное, каким-нибудь пронырой из букмекерской конторы, продающим сведения о лошадях. Конечно, далеко не все, кто его видел, делали вывод: «Этот тип намеренно преследует инспектора полиции». Однако кое для кого это было очевидным. Например, для престарелой миссис Картер, торгующей цветами возле Провинциального банка. Она узнала мистера Оутса, приметила коренастого и сказала об этом своей дочери. Та стояла рядом и ждала фургон, развозивший экстренные выпуски «Ивнинг стандард». Дочь весьма некстати надела туфли на высоких каблуках, и теперь обувь была полна воды, несущейся по сточному желобу.

Швейцар на ступенях большого «Англо-американского отеля»[2] тоже заметил обоих мужчин и похвалил себя за наблюдательность. Видел их и Старина Тодд – шофер такси, чья машина стояла последней на стоянке перед гостиницей «Стейпл-инн». Он апатично смотрел на них поверх очков в металлической оправе, ожидая вечернего притока пассажиров, и думал, выдержит ли единственная тормозная колодка его машины такой напор дождя.

И наконец, сам инспектор знал, что за ним кто-то увязался. Ты не полицейский, если за двадцать пять лет службы у тебя не выработалось особое чутье. Он был прекрасно осведомлен, что совершает эту прогулку не в одиночестве, и неведомый спутник, держащийся на почтительном расстоянии, являлся для инспектора столь же реальным, как если бы шагал рядом.

Иными словами, инспектор знал о «хвосте» и не придавал этому значения. Таивших обиду и злобу на него хватало. Возможно, кто-то из них и подумывал о нападении на мистера Оутса, но едва рискнул бы это сделать при свете дня и в самом центре города. И потому инспектор продолжал шлепать по мокрому тротуару, двигаясь сквозь дождь и погруженный в свое подавленное состояние. Этот долговязый, худощавый, за исключением слегка выпирающего живота, уравновешенный человек испытывал сейчас всего лишь легкий приступ несварения желудка. Однако к этому примешивалось неприятное предчувствие. Ему казалось, что удача покинула его и он вот-вот столкнется с какой-то бедой. Мистер Оутс не был человеком впечатлительным и не давал волю воображению, но предчувствие есть предчувствие. Добавьте к этому его недавнее вхождение в «Большую пятерку». Возникни какая-то трудная ситуация, ему придется в нее влезать ничуть не меньше, чем раньше. А тут еще это чертово несварение, выгнавшее его на прогулку под дождем.

В самой гуще неистовых струй и ветра, отчаянно дувшего над Холборнским виадуком, инспектор остановился и мысленно отругал себя. Меньше всего его сейчас раздражал назойливый «хвост». Черт! Этот дождь норовил промочить насквозь. Улицы, где полно отелей, остались в стороне, а питейные заведения – спасибо отеческой заботе правительства – откроются лишь через полтора часа. Мокрые брючины липли к лодыжкам. Пытаясь поднять воротник плаща еще выше, он задел поля шляпы, и оттуда за шиворот хлынул небольшой водопад.

Существовал тысяча и один вариант того, как ему поступить. Инспектор мог бы взять такси и вернуться в Скотленд-Ярд либо поехать в какой-нибудь ресторан или отель, чтобы обсохнуть в тепле и уюте. Но настроение склоняло его к мазохизму, и он энергично вертел головой, оглядываясь по сторонам. «Любой зеленый юнец-констебль, – думал Оутс, – должен знать, где у него на участке есть пристанище, тихая гавань, где можно обсохнуть, согреться и, быть может, выкурить запретную трубочку в приятном, хотя и пыльном уединении».

Подобно всем крупным городам, которые на протяжении тысячи лет строились и перестраивались, в Лондоне полным-полно всевозможных странных уголков, маленьких забытых клочков дорогостоящей земли, по-прежнему находящихся в общем достоянии. Они прячутся среди огромных каменных масс частной собственности. Стоя на виадуке, Оутс мысленно перенесся на двадцать лет назад, когда, только-только приехав из провинции, он стал лондонским констеблем. Участок его дежурства приходился на Холборн-стрит и окрестности, и он часто ходил по этой отвратительной улице, возвращаясь домой. Естественно, и у него было пристанище, где он готовился к жуткому весеннему устному экзамену, доводя ответы до блеска, или нелепо скрашивал свои служебные будни в очередном письме к прелестной доверчивой Мэрион, оставшейся в Дорсете.

Здания вокруг изменились, но характер местности остался тем же. Поначалу воспоминания всплывали отдельными фрагментами, словно пейзаж, на который смотришь сквозь листву. И вдруг он вспомнил заплесневелый запах теплых мешков и труб с горячей водой. Все выстроилось в цельную картину: темный проход со световым колодцем в конце, красная дверь в стене, ржавое ведро рядом и статуя, взирающая на них.

Настроение инспектора мгновенно поднялось, и он поспешил дальше, углубляясь в городской лабиринт, пока очередной поворот вдруг не вывел его к узкому проходу, зажатому между внушительных дверей двух оптовых торговых фирм. Проход был замощен узкими, изрядно стершимися и небрежно пригнанными каменными плитами. На беленой стене виднелась помятая табличка с указателем, наполовину скрытая под толстым слоем пыли и прячущаяся в тени. «К могиле» – гласила бесхитростная надпись.

Инспектор Оутс, не колеблясь, устремился в проход.

Пройдя по туннелю ярдов пятнадцать, он очутился во дворике, облик которого не изменился с тех пор, как Станислаус попал сюда впервые. Впрочем, дворик сохранял свой внешний вид вот уже сотню лет. Со всех четырех сторон этот пятачок свободного пространства окружали высокие коричнево-черные здания, оставляя открытым лишь кусочек неприветливого серого неба. Причина существования этого странного светового колодца в самом центре квартала старинных зданий занимала больше половины площади дворика и представляла собой прямоугольник скудной пожухлой травы. Посередине высилась каменная статуя человека в камзоле и чулках. На скрижали у ног статуи было начертано:

Ниже более современным шрифтом добавлено:

Набожные, а может, просто суеверные лондонские магнаты последующих веков явно почитали сэра Томаса и его собственность, поскольку вершили свои дела вокруг его могилы, но не над и не под нею.

Однако строитель зданий, выросших над проходом, воспользовался двориком в качестве места для складирования угля, поскольку проход, существовавший строго на законных основаниях, был слишком узким для этой цели. Память подсказывала инспектору, что красная дверь справа от памятника вела в старинную кочегарку такой же старинной фирмы, занимавшей восточную часть квартала.

Как и двадцать лет назад, дверь была открыта и подперта ведром. Оживившемуся взору инспектора предстало то же самое ведро. Может, и старик Фокси – память услужливо подсказала имя – до сих пор там кочегарит? Уныние инспектора таяло с каждым шагом. Он весело подошел к двери, подавив абсурдное желание поддеть ведро ногой, и вступил в полумрак кочегарки.

– А это, Ватсон, если я не ошибаюсь, наш клиент, – произнес голос из сумрака. – Боже милостивый! Сюда пожаловала полиция!

Весьма удивившись, инспектор повернулся и увидел молодого человека, восседающего на груде мусора в опасной близости от недр жаркой топки. Полоса света, падавшая оттуда, освещала его фигуру, делая ее контрастной, и бледное лицо, наполовину скрытое большими очками в роговой оправе. Завершающую ноту в несоответствие между владельцем очков и местом, где он находился, вносила старомодная охотничья шляпа, небрежно нахлобученная на голову.

Главный инспектор лондонской уголовной полиции Станислаус Оутс рассмеялся, хотя еще десять минут назад ему было совсем не до смеха.

– Кэмпион! – воскликнул он. – И на кого ты нынче охотишься?

Молодой человек сполз со своего «трона» и протянул руку.

– Жду клиента. Точнее, клиентку, – беззаботным тоном сообщил он. – Пришел за полчаса до назначенного времени. А что здесь делаешь ты?

– Ищу тепла и немного спокойствия, – проворчал инспектор. – Эта погода донимает мою печень.

Он снял плащ, тщательно стряхнул и расстелил там, где недавно сидел Кэмпион. То же он проделал со шляпой, а сам встал на предельно безопасном расстоянии от котла. Кэмпион следил за ним с легким изумлением, что не мешало лицу молодого человека сохранять несколько рассеянное выражение.

– Все тот же неутомимый полицейский, – усмехнулся Кэмпион. – И все-таки, почему ты здесь? Как бы это назвали газетчики? «Стареющий лондонский бобби посещает место, где когда-то произвел первый арест»? Или «Сентиментальное путешествие после недавнего вхождения в „Большую пятерку“»? Станислаус, я терпеть не могу совать нос в чужие дела, но все-таки хочу знать, чем вызвано твое появление. Я уже говорил, что жду клиентку. Знаешь, когда я услышал шаги, то подумал, что сюда идет та таинственная особа. Признаюсь честно, при твоем появлении я испытал некоторое разочарование.

Инспектор отвернулся от топки и внимательно посмотрел на молодого друга.

– Я тоже хочу спросить: чем вызван этот диковинный наряд?

Мистер Кэмпион снял с головы чудовищное сооружение и нежно посмотрел на охотничью шляпу.

– По пути сюда я заглянул в «Беллок», и она попалась мне на глаза. Продавец сказал, что они заказывают не более одной штуки в год для какого-то сельского викария, который надевает эту шляпу, чтобы открыть в ней сезон охоты на грызунов. Я понял, что должен ее купить. Подходящий атрибут для разговора с романтичной клиенткой. Не так ли?

Инспектор улыбнулся. Тепло начало проникать в его кости, а вместе с теплом к нему быстро возвращалась и его bonhomie[3].

– Кэмпион, ты просто исключительный малый, – уверил он. – Меня уже не удивляет, когда ты появляешься в самых неожиданных местах. Не стоит говорить, что о существовании этого маленького тайного пристанища знает не больше полудюжины человек во всем Лондоне. Но стоило мне впервые за двадцать лет сюда прийти, как я натыкаюсь на тебя, да еще в этой диковинке на голове. Как тебе такое удается?

Кэмпион задумчиво расстегнул пуговицы, удерживающие клапаны охотничьей шляпы.

– Мне об этом местечке рассказал милейший Лагг. Он по-прежнему со мной. Странная помесь щенка бульдога и femme-de-chambre[4]. Я искал подходящую обитель для разговора с женщиной, которая настолько введена в заблуждение, что считает меня частным детективом.

Инспектор достал трубку и постучал по котлу, выбивая остатки пепла.

– Забавно, как разные идеи распространяются по миру, – заметил он. – Кем ты нынче именуешься?

Кэмпион с упреком посмотрел на него:

– Помощником искателя приключений. Недавно придумал. Полагаю, такое амплуа идеально соответствует моим занятиям.

Инспектор сделал серьезное лицо и покачал головой.

– Значит, больше никаких отравленных чаш. В прошлой раз ты меня изрядно напугал. Однажды ты непременно попадешь в беду.

Молодой человек, просияв, пробормотал:

– У тебя, должно быть, весьма широкое представление о бедах.

Инспектор не улыбнулся.

– Наоборот, весьма конкретное, – возразил он, указав на обнесенный оградой участок вокруг могилы. – Только вряд ли найдется тот, кто напишет у подножья твоего памятника: «Лежит здесь благодетель». Что на сей раз? Скандал в высшем обществе? Или собрался прихлопнуть шпионскую сеть?

– Не то и не другое, – печально вздохнул мистер Кэмпион. – Ты застал меня в этом странном месте, где я потворствую детскому желанию произвести впечатление. И взять реванш. Я встречаюсь здесь с юной леди, о чем, наверное, говорю уже в седьмой раз. Тебе незачем уходить. Я ее не знаю. Фактически ты даже придашь нашему разговору нужный оттенок. Кстати, ты не мог бы одолжить шлем у ближайшего дежурного полицейского? Когда я буду тебя с ней знакомить, она убедится, что я говорю правду.

Предложение встревожило мистера Оутса.

– Если ты позвал сюда какую-то глупую женщину, не говори ей, кто я такой, – довольно сурово произнес он. – И почему вообще тебе это взбрело в голову?

– Я получил письмо от одного адвоката, – сказал Кэмпион, достав конверт и вынув из него лист плотной серой почтовой бумаги. – Хочется думать, что ему оно стоило шесть шиллингов и восемь пенсов. Прочти. Непонятные места я разъясню.

Инспектор стал читать письмо про себя, но не смог побороть давнюю привычку шевелить губами. Из его горла все равно доносилось урчание, словно половину фраз он проговаривал.

Инспектор аккуратно сложил письмо и вернул Кэмпиону.

– Сомневаюсь, что я сумел бы поладить с этим парнем, – признался он. – Конечно, человек этот, Маркус, приятный, – поспешно добавил инспектор, – но, если ты окажешься на скамье свидетелей рядом с таким малым, который тебя постоянно торопит и подгоняет, он выставит тебя дураком, а дело не продвинется ни на шаг. Он думает, будто все знает. Что-то он, может, и знает – по части книг и мертвых языков, – но не более того. Сможет ли он объяснить, что творилось в голове обвиняемого, который в двадцать седьмом женился в Чизвике на истице, хотя с девятьсот третьего уже был женат на первой свидетельнице? Да никоим образом.

Мистер Кэмпион кивнул.

– Думаю, ты прав. Хотя Маркус – прекрасный адвокат. Но судебные процессы в Кембридже обычно очень запутанны. Я все же желал бы встретиться с этой девушкой, если она приедет в Лондон. Я дал Лаггу исчерпывающие наставления, попросив направить ее сюда сразу же, как только она появится на Боттл-стрит. Я думал, что такая прогулка по неприглядным местам Лондона позволит ей увидеть иную жизнь и чему-то научит, не угрожая притом ее безопасности. Должно быть, девушка, которую Маркус уговорил выйти за него, не отличается особым умом. Мне ее тревоги кажутся нелепыми. Пропал ее дядя – человек очень неприятный, – так зачем же тревожиться из-за него? Я решил разыграть перед ней маленький спектакль: встретить ее в этой зачуханной кочегарке, сидящим на груде мусора и в странной шляпе, годной лишь для охоты на крыс. Потом в разговоре без обиняков выложить ей свое мнение о дяде Эндрю. Эта девица, потрясенная встречей со мной, вернется к Маркусу и в красках распишет ему все, что видела и слышала. Женщинам подобного типа это свойственно. Тот решит, что я стремительно теряю рассудок, вычеркнет мое имя из адресной книги и оставит меня в покое… Да, забыл спросить: как твоя служба?

Инспектор пожал плечами:

– Грех жаловаться. Хотя, насколько помню, продвижение по службе всегда означало неприятности.

– Глядите-ка! – неожиданно воскликнул Кэмпион. – А вот и она!

Оба мужчины замерли, вслушиваясь. Из прохода доносились неуверенные шаги. Инспектор и Кэмпион, почти уже выйдя во двор, затем снова отступили в сумрак кочегарки.

– Хромой мужчина, носит обувь девятого размера, курит манильские сигары, а по роду занятий – скорее всего, подручный в бакалейной лавке, – пробормотал Кэмпион, надевая охотничью шляпу. – Звучит вполне правдоподобно. Во всяком случае, относительно обуви, – уже более серьезным тоном добавил он. – Надеюсь, Маркус не выбрал себе красотку с таким размером ступни.

Мистер Оутс взглянул в щель между полуоткрытой дверью и косяком.

– А-а, так это тот самый тип, – невозмутимо произнес он.

Мистер Кэмпион вопросительно поднял брови.

– Он тащился за мной от самого Скотленд-Ярда, – пояснил инспектор. – А потом я попал в такой жуткий ливень, что вообще забыл об этом субъекте. Думаю, он околачивался возле прохода с тех самых пор, как я сюда вошел. Может, кто-то из обиженных на меня. Или какой-нибудь безумец-изобретатель, желающий предложить мне устройство для мгновенного выявления преступников. Кэмпион, ты удивишься, с каким количеством такой публики мне приходится иметь дело. Уж лучше я выйду и узнаю, что ему надо.

Дождь на время прекратился, хотя небо оставалось холодным и затянутым облаками. Станислаус Оутс вышел во двор, подошел к проходу, всмотрелся и вернулся обратно. Рослый, изысканно одетый Кэмпион в охотничьей шляпе, украшавшей его голову, стоял в дверях кочегарки и наблюдал за происходящим.

Вновь послышались шаги, а вскоре появился и сам коренастый человек, от которого слегка веяло былой респектабельностью.

Вблизи его внешность оказалась еще более отталкивающей. У незнакомца было красное одутловатое лицо с грубой кожей и глубокими морщинами, почти скрывавшими черты. Потертый костюм, который он носил с важным видом, был в жирных пятнах и выглядел жалко особенно сейчас, когда промок почти насквозь. Незнакомец постоянно озирался по сторонам, что не мешало ему держаться вызывающе. Подойдя, он тут же вперился в инспектора своими налитыми кровью глазами.

– Мистер Оутс, мне необходимо с вами поговорить, – изрек он. – У меня есть сведения, которые, возможно, избавят вас и ваших друзей от многих неприятностей.

Инспектор не ответил и молча стоял, ожидая продолжения. У незнакомца был весьма глубокий голос и на удивления правильная речь. Привлеченный этим обстоятельством, мистер Кэмпион покинул свое укрытие, и незнакомец, взглянув на экстравагантного молодого человека, вдруг замолчал, выпятив челюсть.

– Не знал, что вы тут с компаньоном, – угрюмо проговорил он.

– А может, свидетелем? – сухо подсказал инспектор.

Мистер Кэмпион снял шляпу и вышел во дворик.

– Если желаете, инспектор, я могу уйти, – сказал он и вдруг застыл.

Все трое молча слушали стук каблучков по щербатым камням прохода. Это была клиентка, прихода которой дожидался мистер Кэмпион.

Едва она появилась из прохода, Кэмпион понял, насколько превратным было его заочное представление о ней. Перед ним стояла высокая, стройная молодая женщина, одетая в лучших традициях провинциальной моды. Вдобавок она оказалась гораздо моложе, чем он предполагал. Как потом заметил инспектор, девушка была похожа на младшую сестру какой-нибудь приятной особы. Природа не наградила ее красотой. Рот у нее был большеват для такого лица, облик портили и слишком глубоко посаженные карие глаза. И в то же время эта девушка отличалась каким-то своим обаянием и весьма необычной привлекательностью. Мистер Кэмпион втайне радовался, что снял свою «шляпу крысолова». Его мнение о Маркусе тоже изменилось в лучшую сторону.

Он шагнул вперед и протянул девушке руку:

– Насколько понимаю, вы и есть мисс Джойс Блаунт? А я Кэмпион. Тысяча извинений, что заставил вас прийти в столь непрезентабельное место.

Произнести дальнейшие слова он не успел. Девушка, заметившая присутствие еще двоих мужчин, перевела взгляд на коренастого субъекта, намеревавшегося сообщить инспектору нечто интересное. Она узнала этого человека, и на ее лице отразился ужас. Еще через мгновение мертвенная бледность залила ее шею, а затем распространилась выше, что встревожило Кэмпиона. Девушка испуганно попятилась назад, и ему пришлось схватить ее за руку, чтобы удержать от падения. Инспектор тут же поспешил к ним.

– Осторожнее, – предостерег он Кэмпиона. – Нагни ей голову. Это скоро пройдет.

Он полез в карман за фляжкой, но девушка уже пришла в себя.

– Простите, – пробормотала она. – Это уже прошло. А где он?

Инспектор с Кэмпионом обернулись, однако коренастый субъект ретировался. Из прохода доносились его торопливые шаги. Инспектор поспешил за ним, миновал проход и выскочил на улицу, глядя во все стороны. Но на тротуарах уже царила вечерняя суета, и таинственный незнакомец, так напугавший невесту мистера Фезерстоуна, бесследно растворился в толпе.

Глава 2 Удача дяди Эндрю

Мистер Кэмпион жил в районе Пикадилли, в доме 17А по Боттл-стрит, куда все трое и отправились на такси. Мисс Блаунт во все глаза смотрела на молодого человека, сидевшего рядом, и на инспектора, усевшегося напротив. Она обаятельно улыбалась обоим, что не мешало ей лгать.

– Вы говорите про того человека, что вместе с вами находился во дворе? – осторожно переспросила она у инспектора. – Нет, я его ни разу в жизни не видела.

Она честными глазами смотрела на своих спутников, и все было бы хорошо, если бы не предательски порозовевшие щеки.

Ее ответ озадачил мистера Кэмпиона, и на его бесстрастном лице появилось выражение глубокой задумчивости.

– Но когда вы его увидели, то очень побледнели, – решился напомнить ей молодой человек. – Я даже подумал, что вы упадете в обморок. Когда это состояние прошло, вы спросили: «А где он?»

Щеки мисс Блаунт стали еще краснее, но девушка по-прежнему улыбалась обаятельной улыбкой невинного ребенка.

– Нет-нет, – поспешно возразила она. В интонации ее голоса и впрямь было что-то детское. – Должно быть, вы ошиблись. Я его даже рассмотреть не успела. Откуда мне его знать? Просто… вид у него был немного пугающий.

Чувствовалось, что продолжать расспросы бесполезно. Некоторое время все трое молчали. Инспектор взглянул на Кэмпиона, но глаза молодого человека за стеклами громадных очков оставались бесстрастными.

Похоже, девушка оценила создавшееся положение и поняла, что должна что-то сказать в свое оправдание.

– Вы знаете, – вновь повернулась она к Кэмпиону, – боюсь, я выставила себя в невероятно дурацком свете. Я так сильно волновалась, что совсем забыла поесть. Утром выскочила из дома без завтрака, да и потом у меня не было времени на ланч. Наверное, это и чуть ни привело к… голодному обмороку.

Она умолкла, сознавая, что ее слова не больно-то убедили мужчин.

Впрочем, мистеру Кэмпиону такого объяснения было вполне достаточно.

– Пренебрегать едой очень опасно, – серьезным тоном подтвердил он. – Как только приедем ко мне, Лагг вам чего-нибудь соорудит. В свое время я был знаком с человеком, – все так же серьезно продолжал он, – который из-за навалившихся на него бед и умственного напряжения долгое время ничего не ел. Из-за этого он оказался на грани помешательства, а когда ему пришлось посетить званый обед в кругу, где очень пекутся о манерах, он шокировал собравшихся. Мало того что жадно поглощал все, что было на столе, так еще распихал по карманам смокинга раковины с устрицами. Словом, испортил себе репутацию.

Инспектор лишь задумчиво посматривал на своего друга, а Джойс, еще не знакомая с выходками мистера Кэмпиона, быстро и недоверчиво взглянула на него из-под ресниц.

– Мистер Кэмпион, вы ведь дружите с Маркусом? – вдруг спросила она.

– Нас с Маркусом связывает бурная юность, – кивнул Кэмпион.

Девушка нервно хихикнула.

– По Маркусу не скажешь, – вырвалось у нее. – Или он сильно изменился. – Она тут же пожалела о вылетевших словах и заговорила на более важную тему, касавшуюся цели ее визита. – Я приехала просить вас помочь нам, – медленно произнесла мисс Блаунт. – Да, знаю, Маркус вам написал. Только, боюсь, он своим письмом создал у вас совершенно искаженное впечатление. У него легкомысленное отношение к случившемуся. На самом деле все серьезно.

Слушателей тронула нотка искренности, прозвучавшая в ее голосе.

– Мистер Кэмпион, – продолжила она, – вы же кто-то вроде частного детектива? Я слышала о вас еще раньше и не от Маркуса. Я знакома с Джайлзом и Изопель Пейджетами из Саффолка. Они ведь ваши друзья?

Выражение глупого самодовольства, за которым привык скрываться мистер Кэмпион, исчезло.

– Да, они мои друзья. Пожалуй, два самых приятных в мире человека. А теперь признаюсь вам начистоту. Я не детектив, но, если вам нужен детектив, обращайтесь к инспектору Оутсу. Он с недавних пор стал главным инспектором Лондонской уголовной полиции. Как у них говорят, примкнул к «Большой пятерке». А я – профессиональный искатель приключений в лучшем смысле этого слова. Я сделаю для вас все, что в моих силах. Только вначале расскажите, почему вы так встревожены?

Инспектор, недовольный тем, что Кэмпион столь легковесно разгласил его официальный статус, быстро смягчился, после того как девушка наградила его обезоруживающей улыбкой.

– Мы хотели бы обойтись без полиции. Надеюсь, вы не возражаете? – спросила она.

Инспектор рассмеялся.

– Рад это слышать, – признался он. – Я всего-навсего давний друг Кэмпиона. Сдается мне, именно такой помощник, как он, вам и нужен… Ну вот мы и приехали. Оставляю тебя, Альберт, с твоей клиенткой.

– Прекрасно. – Мистер Кэмпион беззаботно махнул рукой. – Если я попаду в серьезный переплет, дружище, обязательно сообщу, и ты посадишь меня под замок на все время, пока беда не минует.

Инспектор ушел. Кэмпион расплатился с шофером. Девушка осматривала место, где оказалась второй раз за день. Боттл-стрит представляла собой небольшой тупичок в стороне от Пикадилли. Сейчас они стояли напротив полицейского участка, но рядом находилась другая дверь, снабженная табличкой с номером 17А. За стеклами виднелась лестница, ведущая наверх.

– Когда я попала сюда днем, то испугалась, что перепутала адрес. Мне совсем не хотелось идти в полицию. Потом я обрадовалась, узнав, что ваша квартира наверху. – Она помялась. – Дверь открыл какой-то мужчина и подробно объяснил, где вас искать. Весьма странный человек.

Мистер Кэмпион страдальчески поморщился, словно каясь за свою выходку.

– На нем была старая военная форма? Он так наряжается, когда мы хотим произвести впечатление на наших гостей.

– Маркус, поди, написал вам, что я – легкомысленная девчонка с причудами? – Глаза девушки буравили Кэмпиона. – Вы поэтому стараетесь меня развлекать?

– Не смейтесь над великим человеком, когда он допускает ошибку, – проговорил мистер Кэмпион, ведя гостью по лестнице. – Если помните, даже пророк Иона однажды сильно оплошал. Сейчас я предельно серьезен.

Через два лестничных марша на ступенях появился ковер, а на стенах – деревянные панели. Они поднялись на четвертый этаж и остановились перед массивной дубовой дверью, которую мистер Кэмпион открыл своим ключом. Он ввел девушку в маленькую переднюю, а оттуда – в небольшую, со вкусом обставленную гостиную, отдаленно напоминавшую одну из самых уютных и привлекательных комнат общежития колледжа, хотя вряд ли кто-то из студентов смог бы собрать столь впечатляющую коллекцию всякой всячины, украшавшей стены.

Девушка опустилась в глубокое кресло перед камином. Мистер Кэмпион нажал кнопку звонка.

– Сейчас нам принесут поесть, – сказал он. – Согласно теории Лагга, ранний ужин с чаем – единственный вид питания, ради которого стоит жить.

Гостья хотела было возразить, но в этот момент появился слуга мистера Кэмпиона. Это был крупный, печального вида мужчина, чье бледное, невыразительное лицо несколько оживляли большие черные усы. Он пришел без пиджака, в одной рубашке, и немало смутился, увидев даму.

– Черт побери! Я думал, вы один, – буркнул он, а затем повернулся к гостье. На его лице появилось подобие улыбки. – Простите меня, мисс, за это, так сказать, неглиже.

– Чепуха, – возразил мистер Кэмпион. – У тебя есть усы. Кстати, это недавнее приобретение, – добавил он, обратившись к Джойс. – Не правда ли, они достойны восхищения?

Этой похвале мистер Лагг обрадовался, как ребенок, и от неуклюжей попытки скрыть свою радость его лицо стало еще меланхоличнее.

– Они очень идут мистеру Лаггу, – промямлила Джойс, не зная, каких слов от нее ждут.

Мистер Лагг почти что покраснел.

– Мне они тоже нравятся, – скромно признался он.

– Как насчет раннего ужина с чаем? – поинтересовался Кэмпион. – Этой леди весь день не удавалось поесть. Сообразите, Лагг, чем ее лучше попотчевать.

Бледное лицо печального человека оживилось.

– Положитесь на меня, – произнес он. – Я позабочусь об угощении.

В глазах мистера Кэмпиона промелькнула тревога, которую не смогли скрыть даже большие роговые очки.

– Но никакой селедки, – предостерег он Лагга.

– Хорошо. Как скажете, – проворчал мистер Лагг и направился к двери. Там он обернулся и с тоской посмотрел на Джойс. – Наверное, сама мисс не отказалась бы от консервированной селедки в томатном соусе? – отважился спросить он, но, видя замешательство на ее лице, не стал дожидаться ответа и ушел, прикрыв за собой дверь.

Джойс перехватила взгляд мистера Кэмпиона, и оба засмеялись.

– Какой приятный человек, – сказала она.

– Просто очаровашка, когда познакомитесь с ним поближе, – согласился Кэмпион. – А в прошлом был вором-домушником. Но это давняя история. Он растерял былые навыки. Как говорит он сам, когда двойные двери в передней – единственный выход из квартиры, особо не развернешься. Он уже давно мне прислуживает.

И вновь девушка пристально посмотрела на мистера Кэмпиона.

– Скажите, вы действительно беретесь мне помочь? Меня пугает, что произошло нечто серьезное. Или вот-вот произойдет. Вы можете мне помочь? Вы в самом деле…

Мистер Кэмпион понимающе кивнул:

– Вас интересует, умею ли я профессионально заниматься подобными вещами или валяю дурака? Это чувство мне знакомо. Но смею вас уверить: я первоклассный профессионал.

На мгновение его водянистые глаза за стеклами громадных очков стали строгими и внимательными.

– Я предельно серьезен, – продолжил он. – Мое милое идиотничанье – в основном врожденная черта характера, но также и своеобразная визитная карточка. Я честен, аккуратен, непредсказуем, как победитель скачек будущего года. Я сделаю все, что в моих силах. А теперь не пора ли мне вас внимательно выслушать?

Он достал письмо Маркуса и пробежался глазами по строчкам.

– Итак, один из ваших дядьев исчез. Вы обеспокоены его затянувшимся отсутствием. Это и является главной причиной ваших волнений?

Джойс кивнула.

– Понимаю, звучит весьма банально. Дядя – взрослый человек и сам решает, как ему жить и что делать. И все-таки его исчезновение не дает мне покоя. Какое-то предчувствие, что с ним случилась большая беда. Я очень боюсь за дядю Эндрю, потому и настояла, чтобы Маркус дал мне ваш адрес. Я чувствую, нам нужен человек, дружественно настроенный к семье, не обремененный кембриджскими предрассудками и не испытывающий благоговейного ужаса перед моей двоюродной бабушкой.

Кэмпион уселся в кресло напротив.

– Вы должны рассказать мне про эту семью. Если не ошибаюсь, они хоть и родственники вам, но весьма дальние?

Мисс Блаунт наклонилась вперед. В ее карих глазах отчетливо читалось желание подробно поведать обо всем.

– Вряд ли вы запомните, кто есть кто в семье, но я постараюсь, чтобы вы получили общее представление о нас. Начну с моей двоюродной бабушки Каролайн Фарадей. Едва ли я сумею дать ее словесный портрет, но пятьдесят лет назад она была знатной дамой, женой моего двоюродного дедушки доктора Фарадея, мастера[7] Колледжа святого Игнатия. Она и остается знатной дамой. В прошлом году ей исполнилось восемьдесят четыре, но она – самая разумная и энергичная в этом семействе. И по-прежнему величественно правит своим домашним королевством, подобно королеве Елизавете и папе римскому, но в одном лице. Слово моей двоюродной бабушки – закон.

Теперь расскажу про дядю Уильяма, ее сына. Ему за шестьдесят. Много лет назад он вложил все свои деньги в фирму, оказавшуюся мошеннической. Оставшись без средств к существованию, вернулся в родной дом под материнское крыло. Бабушка обращается с ним как с шестнадцатилетним подростком, и ему это очень не нравится.

Далее следует тетя Джулия – старшая дочь бабушки и, соответственно, его сестра. Она никогда не была замужем и вообще не покидала родительский дом. Тогда для незамужней женщины такой вариант считался наиболее приличным.

Мистер Кэмпион извлек из кармана конверт, на обратной стороне которого стал рисовать какие-то значки, напоминающие иероглифы.

– Ей ведь за пятьдесят? – спросил он.

Вопрос озадачил девушку.

– Не знаю. Иногда она мне кажется старше своей матери. Тетя Джулия – классический пример старой девы.

– Со всеми неприятными проявлениями? – спросил он, участливо глядя на Джойс.

– Есть такое, – призналась она. – Ну и конечно же, тетя Китти, младшая сестра тети Джулии. Она была замужем, но, когда ее муж умер, семейных накоплений у нее не оказалось. Пришлось и ей возвращаться в родительский дом. А вслед за ней туда попала и я. Моя мама приходилась тете Китти золовкой. Я рано осталась без родителей, и тетя Китти взяла меня к себе. Когда случился финансовый кризис[8], у меня была работа, но бабушка послала за мной, и с тех пор, вот уже полтора года, я являюсь кем-то вроде компаньонки для всех них. Я оплачиваю счета, вожусь с цветами, слежу, чтобы бабушке и остальным своевременно меняли постельное белье, читаю вслух и еще много чего. Иногда играю с дядей Уильямом в шахматы.

– Словом, ублажаете их и выполняете все их капризы, – пробормотал мистер Кэмпион.

– Я не возражаю, – кивнув, рассмеялась она.

Кэмпион вновь заглянул в письмо.

– Постойте, а откуда в семье появился дядя Эндрю? Он ведь не Фарадей, а Сили.

– Я как раз собиралась о нем рассказать. В общем-то, он мне даже и не дядя. Он – племянник миссис Фарадей, сын ее младшего брата. Он вместе с дядей Уильямом вложил деньги в упомянутое мошенническое предприятие и тоже остался без единого пенса. Вскоре он появился в доме своей именитой тетки. Это было где-то двадцать лет назад.

– Двадцать лет?.. – с нескрываемым изумлением переспросил мистер Кэмпион. – И с тех пор оба мужчины живут нахлебниками? Прошу прощения, но это вывело меня из равновесия.

– Они и раньше не утруждали себя работой, – помешкав, сообщила Джойс. – А после потери денег – тем более. Думаю, мой двоюродный дедушка это понимал и потому основную часть финансов оставил своей жене, хотя она и сама происходила из богатой семьи. Есть еще один момент, о котором я должна рассказать, прежде чем перейду к самой важной части. Когда я упомянула, что бабушка управляет своим домашним королевством, это следует понимать в буквальном смысле. Заведенные правила жизни в этом доме не менялись с тех самых пор, как бабушка их установила, а это было где-то около тысяча восемьсот семидесятого года.

Жизнь в доме напоминает часовой механизм. Все должно делаться в установленное время. По воскресеньям каждый член семьи обязан посещать утреннюю церковную службу. Большинство из нас ездит туда на машине – на «даймлере» тысяча девятьсот тринадцатого года выпуска. Но мы по очереди составляем компанию бабушке, которая летом ездит в церковь на двуколке с откидным верхом, а зимой – в двухместной карете. Кристмас – наш кучер – наверное, ровесник бабушки. Но в городе все их знают, и движение останавливается, пропуская их вперед. К счастью, пока обходилось без происшествий.

Хмурое лицо мистера Кэмпиона просветлело.

– А ведь я их видел! – воскликнул он. – Я как-то ездил в Кембридж, и мы с Маркусом встретили их экипаж. Боже, как же давно это было!

– Если вы видели серого жеребца, он и сейчас возит бабушку, – уточнила Джойс. – Пеккер. Непревзойденный Пеккер… Так на чем я остановилась? Мы живем в доме моего двоюродного дедушки Джона Фарадея. Дом стоит близ Трампингтон-роуд, в предместье города. Большое L-образное здание, выходящее углом в переулок Орфея. Оно со всех сторон обнесено высокой стеной. Бабушка считает, что стену нужно сделать еще выше, поскольку теперь люди ездят в автобусах и видят происходящее у нас.

– А подъезд к дому называется Сократовским тупиком, – вставил Кэмпион.

– Откуда вы знаете? – удивилась Джойс.

– Одна из городских достопримечательностей. Или была таковой в мои юные годы. Теперь я четко представляю, в каком месте вы живете. Давайте вернемся к дяде Эндрю.

Девушка глубоко вздохнула:

– Все это началось в позапрошлую субботу во время обеда. Мне неловко об этом говорить, но, думаю, вы поймете. Бабушка обращается с домочадцами как с иждивенцами. А поскольку все они уже в возрасте и характер у каждого отнюдь не золотой, они постоянно задевают друг друга и ссорятся, как когда-то в детстве. Исключение составляет лишь моя дорогая тетя Китти. Она женщина простодушная и совершенно безобидная. Но тетя Джулия ужасно давит на нее, как и на обоих мужчин, за что они ее ненавидят. Да и между собой они тоже не ладят. Вспышки неприязни могут тянуться днями. Ссора, разразившаяся тогда за столом, назревала почти неделю. Думаю, у них дошло бы до потасовки, если б не бабушка. В ее доме потасовки под запретом наравне с чаем, подаваемым утром в постель, и слушанием граммофона по воскресеньям.

Итак, мы обедали. Обед состоял из восьми блюд. Все чинно, в строгой последовательности. Но атмосфера за столом накалялась, делаясь невыносимой. Мне думалось, что вот-вот дядя Уильям забудется и ударит дядю Эндрю столовой ложкой по голове, не побоявшись бабушкиного гнева. Тетя Джулия находилась на грани истерики, а тетя Китти беззвучно плакала над своей тарелкой с салатом. И вдруг раздался оглушительный грохот. Мне показалось, будто звук исходил из самой середины комнаты. Такой грохот вам вряд ли доводилось слышать. Тетя Китти пронзительно вскрикнула – ее крик был похож на гудок маневрового паровозика – и вскочила со стула. Дядя Уильям, забыв, что находится за столом, стал бормотать ругательства, уже не помню, какие именно. Тетя Джулия была готова дать волю своей истерике. Дядя Эндрю бросил вилку. А бабушка, сидевшая как статуя на своем любимом стуле с высокой спинкой, постучала пальцами по столу. Ее руки стали совсем костлявыми. Пальцы кажутся вырезанными из слоновой кости. «Китти, сядь», – тихо и невозмутимо произнесла она. Потом повернулась к дяде Уильяму: «Однако! Ты очень давно живешь в моем доме, и пора бы усвоить, что я не потерплю бранных слов у себя за столом. И потом, всем вам следует знать, что гиря напольных часов раз в пятнадцать лет срывается с цепочки и падает». «Да, матушка», – ответил ей дядя Уильям, и больше за весь обед никто не произнес ни слова.

– А после обеда вы открыли дверцу напольных часов и обнаружили, что часовая гиря действительно сорвалась с цепочки и упала, – предположил мистер Кэмпион. – Вот так мы совершаем все крупные расследования. По горячим следам.

Джойс кивнула.

– На дне часового футляра действительно была вмятина. Я спросила Элис – бабушкину горничную, которая служит ей тридцать пять лет, – и она подтвердила: бабушка права. Пятнадцать лет назад гиря действительно падала. Кстати, горничная была последней, кто видел эту гирю, поскольку потом она исчезла. Конечно, все это второстепенные детали и вряд ли они так важны, – торопливо добавила девушка, – но я должна излагать события последовательно, иначе и сама запутаюсь, и вас запутаю.

Ей пришлось умолкнуть, ибо в гостиной появился Лагг, облачившийся в серый шерстяной кардиган. Он вкатил сервировочный столик, наполненный его любимыми деликатесами.

– Прошу отведать, – с простительной гордостью произнес он. – Вареные креветки, анчоусная паста «Услада джентльмена», вареные яйца и кусок ветчины. Сам я предпочитаю какао, но для вас заварил чай. Надеюсь, вам понравится.

Кэмпион выпроводил его из гостиной, и Лагг удалился, бормоча под нос что-то о людской неблагодарности.

– Из вашего описания нравов, царящих в Сократовском тупике, я заключил, что Лагга туда лучше не пускать.

– Естественно, – кивнула Джойс, даже не улыбнувшись.

За едой она продолжила свой рассказ. Воодушевление, не покидавшее ее, было вызвано исключительно волнением, а не желанием поразить собеседника сенсационной историей.

– Дядя Эндрю исчез на следующий день, в воскресенье. Если б вы были знакомы с укладом жизни в нашем доме, то поняли бы чрезвычайность этого события. По воскресеньям бабушка Каролайн практически весь день держит нас под своим неусыпным надзором. Если кто-то пожелает выскользнуть из-под ее контроля, воскресенье едва ли для этого подходит.

В тот день была моя очередь сопровождать бабушку в карете. Она пересаживается в двуколку лишь под конец мая. Разумеется, из церкви мы выезжаем на двадцать минут раньше остальных, а поскольку на обратном пути они любят прокатиться по окрестностям, то домой возвращаются позже нас. Однако в то воскресенье тетя Джулия и тетя Китти приехали раньше. Бабушке Каролайн это не понравилось, поскольку она считает, что автомобильные прогулки благотворно действуют на обеих дочерей. Она спросила, где остальные, и тетя Джулия ответила, что дядя Уильям и дядя Эндрю решили вернуться домой пешком. Такое решение само по себе было любопытным, поскольку оба престарелых джентльмена больше недели находились друг с другом на ножах.

Новость очень заинтересовала бабушку, и она выразила надежду, что ходьба принесет пользу обоим и что они наконец-то научатся уживаться друг с другом как джентльмены, а не как двое вздорных ополченцев. Наступило время ланча, но они так и не появились. Это уже вызвало бабушкино недовольство, хотя мы с тетей Китти делали все, чтобы ланч подали как можно позже.

Пришлось садиться за стол без них. Ланч был уже в самом разгаре, когда появился дядя Уильям. Он был очень сердит и весь раскраснелся от быстрой ходьбы. Он сильно удивился отсутствию дяди Эндрю. По его мнению, тот должен был вернуться раньше. С его слов мы поняли, что дядя Эндрю пожелал возвратиться из церкви пешком, а дядя Уильям не захотел. Потом вроде бы согласился, и они заспорили, какой дорогой идти. Дядя Уильям предложил нелепый кружной путь через Шипс-Мидоуз. Дядя Эндрю наотрез отказался.

Замолчав, Джойс посмотрела на Кэмпиона, словно извиняясь за своих дядьев.

– Вы ведь знаете: когда люди с неприязнью относятся друг к другу, они готовы спорить из-за пустяков.

Он понимающе кивнул, предлагая ей продолжить.

– Понятное дело, дядя Уильям весьма неохотно рассказывал об их ссоре, ибо по прошествии времени подобные стычки выглядят глупо. Но вина целиком лежала на дяде Эндрю. По крайней мере, в изложении дяди Уильяма. Дядя Эндрю хотел идти домой через Грантчестер, а это слишком долгий окружной путь. Дядя Уильям озяб и проголодался. Некоторое время они шли вместе, продолжая ожесточенно спорить. Потом дядя Уильям сказал… Я лишь передаю его слова: «Топай, Эндрю, по своей чертовой дороге, и скройся с глаз моих! Я пойду так, как решил». На этом они расстались. Дядя Уильям вернулся домой, а дядя Эндрю – нет. И его нет до сих пор. Он словно бесследно испарился. Куда-нибудь уехать он не мог, поскольку у него нет денег. Я это знаю, так как в церкви он занял у тети Китти полкроны на пожертвования. Бабушка дает ему лишь маленькие суммы, потому что, едва у него заводятся деньги, он спешит в букмекерскую контору.

– Нельзя исключить, что ему повезло, – с надеждой в голосе произнес мистер Кэмпион. – Ваш дядя выиграл на скачках. Выигрывают же другие.

– Только не он и не тогда! – Речь девушки сделалась более страстной. – Это еще не всё. Бабушка считает игры на скачках не только порочным, но и вульгарным занятием, а ее мнение, как я уже говорила, – единственно правильное. И мы, желая избежать яростных ссор, делали все, чтобы она не знала о мелких ставках дяди Эндрю. Иначе нас ожидала бы отвратительная сцена. Такое уже бывало. Когда бабушка отчитывает дядю Эндрю, он сидит и огрызается, испытывая ее терпение. Потом она не выдерживает, злится уже по-настоящему и приказывает ему, как проштрафившемуся школяру, удалиться в свою комнату. И он послушно уходит. Думаю, вас шокируют такие подробности, – добавила Джойс извиняющимся тоном.

– Ничуть, – вежливо возразил мистер Кэмпион. – Продолжайте.

– Одна из моих обязанностей – каждый вечер проверять, правильно ли расстелены постели в комнатах теток и дядьев. Фактически проверять работу Элис. Она всегда это делает без нареканий, но бабушке нравится, когда я проверяю. Зайдя тем воскресным вечером в комнату дяди Эндрю, я обнаружила у него на столе два или три письма, готовых к отправке. Они были в конвертах с наклеенными марками. Еще одно письмо осталось недописанным. Должно быть, дядя Эндрю начал писать его утром и прервался, услышав церковный колокол. Это доказывает, что уезжать он не собирался. Человек не уезжает, оставив на столе несколько неотправленных писем и одно недописанное.

Письма в конвертах я потом отнесла в почтовый ящик, а неоконченное прикрыла блокнотом с промокательной бумагой. Одно из писем было адресовано дядиному букмекеру, на другие я не обратила внимания. Когда дядя Эндрю не появился и в понедельник утром, бабушка очень рассердилась. Она сидела с поджатыми губами, а потом сказала мне: «Это, Джойс, называется дурной кровью. Никакого понятия о личной дисциплине. Как только дядя Эндрю появится, сразу же отправь его ко мне в гостиную».

Тетя Джулия и тетя Китти почти все время хранили полное молчание. Кажется, тетя Китти проронила что-то вроде: «Бедный заблудший Эндрю», но тетя Джулия тут же надавила на нее своим присутствием, а это то же самое, что оказаться под грудой кирпичей. Дядя Уильям вел себя как пай-мальчик. Думаю, он втайне наслаждается исчезновением своего кузена. Теперь он может надувать щеки сколько пожелает и не остерегаться колкостей со стороны дяди Эндрю, после которых съеживался и выглядел глупо.

Естественно, к концу недели мы все уже начали беспокоиться всерьез, и в минувшее воскресенье тетя Джулия заикнулась о необходимости обратиться в полицию или подать объявление о пропаже члена семьи. Это привело бабушку в ужас, и дядя Уильям ее поддержал. Она заявила, что дядя Эндрю вряд ли лишился памяти, ибо подобных выходок не позволял себе никто из имевших хоть какое-то отношение к семейству Фарадеев.

Далее бабушка заявила, что полиции в ее доме никогда не было и не будет, а если тетю Джулию всерьез волнует пропажа двоюродного брата, пусть напишет всем родственникам и тактично спросит, не попадался ли им Эндрю на глаза. Тетя Китти произвела небольшую сенсацию, сообщив, что уже сделала это во вторник, так сказать по горячим следам. Никто его не видел и о нем не слышал. Вопрос на некоторое время повис в воздухе.

И вдруг в этот понедельник… – Девушка заговорила быстрее, а ее щеки совсем разрумянились, – произошли два странных события. Первым была телеграмма на имя дяди Эндрю. Элис принесла ее мне, поскольку у дяди Эндрю была с нами договоренность: бабушка ничего не должна знать о его букмекере. Любую телеграмму, пришедшую в его отсутствие, он просил передавать мне. Я вскрыла и прочла ее. В ней говорилось: «Турецкий Ковер выиграл семьдесят пять к одному. Поздравляю. Чек вышлю. Сид».

Поскольку телеграмму прислал букмекер, толку от нее не было, и я просто убрала ее в ящик письменного стола в дядиной комнате. На следующее утро я была начеку, ожидая письма…

Джойс сделала паузу, глядя на мистера Кэмпиона своими решительными девичьими глазами.

– Мною двигало не только любопытство, – призналась она. – Я не стала держать конверт над паром и прибегать к иным ухищрениям. Я просто вскрыла конверт. Я рассуждала так: если дядя выиграл скромную сумму, он мог махнуть рукой на эти деньги и не возвращаться домой, чтобы не нарываться на бабушкин гнев. Но если выигрыш ощутимый, дядя узнает об этом из газет и тогда рискнет вернуться вопреки бабушкиным громам и молниям, которые могут обрушиться на него.

Чек поверг меня в шок. Сумма выигрыша составила почти семьсот пятьдесят фунтов. Я убрала письмо в тот же ящик, где лежала телеграмма, и очень обрадовалась. Я была уверена, что теперь дядя обязательно вернется, причем еще до конца дня. Впрочем, радовалась я недолго. Случилось такое, отчего мне вновь стало страшно. Где-то после полудня явился часовщик. Его позвали посмотреть те самые напольные часы. Они постоянно отставали. Он открыл футляр, а часовой гири там не оказалось.

Джойс с сомнением взглянула на мистера Кэмпиона:

– Наверное, вам это кажется ужасно банальным?

Мистер Кэмпион, откинувшись на спинку кресла, внимательно смотрел через очки на свою гостью.

– Нет, – ответил он. – Я с вами согласен. Весьма нелепая пропажа. Разумеется, вы искали гирю по всему дому. Опрашивали слуг.

– Конечно. Обшарили каждый уголок. И никаких следов. Но гиря – не иголка, чтобы провалиться в щель и затеряться.

– Это очень интересно. – Кэмпион кивнул. – Когда вы поняли, что вашим узким семейным кругом эту загадку не разгадать, и решили обратиться за помощью извне?

– Вчера. Я ждала весь вечер понедельника, весь вторник и все утро среды. Мой страх только нарастал. Я заговорила об этом с бабушкой, но та была непреклонна: никакой полиции. В конце концов я уговорила ее поручить расследование Маркусу. Он отнесся к этому в высшей степени несерьезно, но все же дал мне ваш адрес. И вот я здесь.

– Да, Маркус… – усмехнулся мистер Кэмпион. – Но как же ваша бабушка согласилась на его помощь? По ее меркам, он еще слишком молод, чтобы становиться семейным адвокатом.

– Я согласна с вами, – улыбнулась девушка. – Только вы ему об этом не говорите. Конечно, семейным адвокатом остается Хьюг Фезерстоун, но он весьма стар и, естественно, бо́льшая часть работы ложится на Маркуса.

– Понимаю. А почему именно вы хотите разыскать дядю Эндрю?

Неожиданность вопроса смутила Джойс, и она чуть помедлила с ответом.

– Если честно, у меня такого желания нет, – наконец произнесла она. – То есть лично у меня. Характер у дяди Эндрю прескверный. Впрочем, такие характеры там у всех, исключая бедняжку тетю Китти и бабушку. Но у бабушки свои, не менее пугающие особенности. И в доме без Эндрю стало тише. Но я хочу его разыскать, потому что мне страшно. Я хочу убедиться, что с ним все в порядке и он не стал жертвой чего-то ужасного.

– Понимаю, – повторил мистер Кэмпион. – Полагаю, что эти дни вы тоже искали его самостоятельно? Вы наводили справки о нем? То есть узнавали, не вывихнул ли он ногу, упав в канаву, и не загостился ли в «Диком кабане»?

Джойс с упреком посмотрела на мистера Кэмпиона:

– Разумеется, я искала его. Но говорю вам: он как сквозь землю провалился. Я не поднимала шумиху, поскольку в таком месте, как Кембридж, слухи разносятся быстро, и в этом им не требуется ничья помощь. Боюсь, вы сочтете дерзостью с моей стороны являться к вам с горсткой сведений. Но я… не знаю, как это выразить… Мне страшно.

Мистер Кэмпион кивнул.

– Вы боитесь, что с ним приключилась какая-то серьезная беда, выходящая за рамки мелких неприятностей, – сказал он и добавил с обезоруживающей прямотой: – И потом, вас ведь тревожит что-то еще? Поскольку сейчас с нами нет инспектора, может, расскажете, кто тот человек во дворе, из-за которого вы чуть не упали в обморок?

Девушка вздрогнула и повернулась к нему. Щеки у нее пылали.

– Вы правы, – выдавила она. – Там, в такси, я солгала. Я узнала его. Но он не имеет никакого отношения к цели моего визита. Прошу вас, давайте забудем о нем.

Мистер Кэмпион молча смотрел перед собой. Выражение его лица было совершенно отрешенным. Затем он взглянул на Джойс и произнес:

– Возможно, так оно и есть. Но наше общение с самого начала должно быть честным. Мне претит погружаться в какое-то дело с закрытыми глазами.

Джойс шумно втянула в себя воздух.

– Он никак не связан с исчезновением дяди Эндрю, – проговорила она. – Пожалуйста, давайте о нем забудем. Скажите, вы намерены мне помочь или нет?

Мистер Кэмпион встал с кресла. Джойс испугалась, что сейчас он обдумывает, как бы повежливее отказаться, не выказав своего недовольства. И в этот момент снова появился Лагг.

– Телеграмма, – объявил он. – Посыльный ждет. Будете отвечать?

Надорвав оранжевый конверт, Кэмпион достал листок с текстом телеграммы.

– Ого! – воскликнул он. – Это от Маркуса. Настоящая кембриджская телеграмма. Должно быть, стоила ему уйму денег. Слушайте:

Джойс вскочила с кресла и встала за спиной Кэмпиона, глядя через плечо на телеграмму.

– Нечто весьма ужасное… – пробормотала она. – Что случилось? Что еще там произошло?

– Ответа не будет. – Кэмпион повернулся к Лаггу, стоявшему в проеме двери и взиравшему на это с определенным профессиональным интересом. – Кстати, вас не затруднит спуститься за экземпляром «Кометы»?

– Экстренный выпуск уже в кухне, – величественным тоном сообщил мистер Лагг. – И кажется, я знаю, что вам там нужно. Секундочку!

Он вернулся не через секундочку, а через пару минут.

– Вот это, – сказал Лагг, тыча пальцем в статью, помещенную на первой полосе.

Глава 3 Нечто весьма ужасное…

– Когда будем у самого дома, пожалуйста, остановитесь. Я выйду там. – Джойс словно извинялась, обращаясь к мистеру Кэмпиону, чей старенький «бентли» вез их обоих по Лондон-роуд к башням и шпилям Кембриджа, опустевшего по причине студенческих каникул.

Кэмпион послушно сбросил скорость и с любопытством взглянул на величественный темный дом, что стоял на противоположной стороне улицы. Поскольку машина остановилась напротив изящных ворот чугунного литья, это позволяло рассмотреть значительную часть здания.

– Снаружи совсем не изменился, – сказал мистер Кэмпион, продолжая разглядывать дом.

– И внутри тоже, – откликнулась Джойс. – Вам не кажется, что в нем есть что-то ужасное? – спросила она, чуть понизив голос.

Девушку обрадовало, что этот экстравагантный молодой человек, сидящий рядом, отнесся к ее словам вполне серьезно – или хотя бы сделал вид, – поскольку он снова повернулся в сторону дома и некоторое время сидел молча, задумчиво глядя на фамильную крепость Фарадеев.

Вокруг здания было темно; исключение составлял лишь полукруг света у парадного крыльца. И тем не менее очертания и основные детали дома просматривались даже в сумраке позднего вечера. Этот просторный особняк в форме буквы L и с остроконечной крышей был построен где-то в начале прошлого века[9]. Правда, окна в нем почему-то сделали маленькими, а плющ, покрывавший стены, добавлял им угрюмости. К углу строения примыкала лужайка с кедрами, силуэты которых на фоне ночного неба напоминали фантастические фигуры. В целом дом не производил отталкивающего впечатления, но было в нем что-то от мрачного величия казенного здания и своеобразной непроницаемости жилища, в котором все окна плотно зашторены.

Мистер Кэмпион вновь повернулся к своей спутнице.

– Неужели вы так туда торопитесь? – спросил он. – Почему бы вам вначале не повидаться с Маркусом?

– Нет, только не сейчас, – покачала она головой. – Все обитатели этого дома довольно беспомощны. Я там очень нужна, хотя бы для того, чтобы наполнять горячей водой их грелки. До свидания. Спасибо, что согласились приехать.

Раньше, чем Кэмпион успел что-то возразить, Джойс вылезла из машины. Он смотрел, как она пересекла дорогу, вошла в ворота и двинулась по Сократовскому тупику. Он ждал, пока в доме не открылась входная дверь и на ступени не лег прямоугольник света, за которым и исчезла Джойс. Тогда он надавил на педаль газа и поехал вниз по пологому склону холма, ведущему в город.

Над всей долиной висел густой туман, наползавший со стороны болот. Большой автомобиль Кэмпиона осторожно двигался по узким улицам – призрачным и пустым, если не считать редких прохожих, торопившихся сменить туманную уличную сырость на тепло своих жилищ. Он поймал себя на том, что испытывает легкое недовольство. Кэмпион знал другой Кембридж, где бурлила студенческая жизнь, а тот, куда он сейчас попал, был похож на холодный средневековый город с резными каменными портиками над закрытыми дверями.

Свернув с Куинс-роуд и подъехав к кварталу Солс-Корт, Кэмпион обнаружил точно такой же аккуратный прямоугольничек темноты, хотя каждый из окрестных домов был жилым. Он попал в один из последних оплотов английской обособленности, куда еще не проникли современные веяния близкого знакомства с соседями. Здесь закрывали шторы и жалюзи и блюли тишину не столько из желания скрыть особенности своей частной жизни, сколько из добропорядочного желания не смущать соседей выставлением этих особенностей напоказ.

Когда он подъехал к дому № 2, фасад этого элегантного здания, построенного в стиле эпохи королевы Анны, был таким же темным, как фасады остальных домов. Ни полоски света не пробивалось сквозь старомодные деревянные жалюзи на больших ромбовидных окнах.

Кэмпион вылез из машины и, поднявшись на крыльцо, позвонил в чугунный колокольчик. Изнутри донеслись тяжелые шаги по плитам пола. В следующее мгновение дверь открылась, и ноздри молодого человека ощутили странный, сугубо индивидуальный аромат упорядоченного, обжитого жилья. Здесь пахло средством для ухода за мебелью, табаком и теплом. На пороге стояла сухопарая кембриджширская женщина, давно миновавшая средний возраст. Недавние достижения женской эмансипации никак не сказались на ее строгом одеянии. Современный глаз воспринимал накрахмаленный, украшенный вышивкой чепец как милый архаичный головной убор.

– Добрый вечер, мистер Кэмпион. – Сухая улыбка – это все, что позволила себе она в адрес гостя. – Мистер Маркус в столовой. Для вас туда поданы холодные закуски.

Кэмпион с удивлением отметил, что пролетевшее десятилетие ничего не изменило в укладе жизни Фезерстоунов. По крайней мере, облик их горничной остался прежним. Он тепло улыбнулся женщине, отдав ей плащ и шляпу.

– Как ваш ревматизм? – рискнул спросить Кэмпион, поскольку имя горничной выветрилось у него из памяти, а вот ее недуг он помнил.

Вопрос был встречен вялым всплеском удовлетворения и типичным ответом:

– По-прежнему донимает меня, сэр. Благодарю, что осведомились о моем здоровье.

Она повела Кэмпиона по коридору, обшитому деревянными панелями. Ее белый фартук был накрахмален до скрипа, а тяжелые туфли гулко стучали по разноцветным плиткам пола. Через минуту Кэмпион уже смотрел на своего старого друга.

Маркус Фезерстоун, сидевший у камина в кресле с высокой спинкой, встал и шагнул навстречу. Это был крупный мужчина лет двадцати восьми, представлявший странный типаж, учитывая его возраст и воспитание. Он был одет с нарочитой небрежностью, отчего прекрасно сшитый костюм попросту болтался на нем. Облик дополняла всклокоченная грива длинных рыжевато-каштановых волос. Он был не лишен странного, аскетичного обаяния и, судя по всему, старался выглядеть старше своих лет. Обычно он преподносил себя с легким, но все же заметным чувством превосходства. Однако сейчас оно уступило место растерянности и даже панике. Подойдя к Кэмпиону, он крепко пожал ему руку.

– Здравствуй, дружище. Как я рад твоему приезду. То, что еще утром казалось мне пустяком, и впрямь превратилось в беду. Надеюсь, ты не откажешься подкрепиться с дороги? – спросил он, указав на обеденный стол.

В его отрывистой речи сквозила какая-то робость, так не вязавшаяся с его непринужденными манерами.

Под ярким светом массивной хрустальной люстры мистер Кэмпион выглядел еще глупее и отрешеннее, чем обычно, а когда заговорил, голос его звучал неуверенно и неубедительно:

– Перед тем как ехать сюда, я почитал газеты. Дело приняло весьма скверный оборот.

Маркус пристально взглянул на друга, однако лицо у того было предельно серьезным. Кэмпион имел обыкновение перескакивать с темы на тему, чем раздражал многих своих знакомых.

– Мисс Блаунт пожелала выйти у Сократовского тупика. Очаровательная девушка. Прими мои поздравления, Маркус.

Излишне яркие лампочки люстры, сверкающая поверхность мебели орехового дерева, блеск столового серебра и весьма прохладная температура в гостиной придавали этой незапланированной встрече старых друзей какой-то слишком уж официальный характер. Фразы Кэмпиона становились все туманнее, а природная холодность Маркуса едва совсем не отбила у сыщика желание говорить.

Мистер Кэмпион с ритуальной торжественностью отрезал себе несколько кусков ветчины. Маркус вел себя, как и подобает радушному хозяину, неукоснительно соблюдающему строгий этикет гостеприимства. А этот этикет требовал, чтобы гостя, особенно приехавшего вечером, сразу же накормили, и предпочтительно чем-то из холодных закусок.

Что касается самого мистера Кэмпиона, он во всей этой ситуации не видел ничего необычного. Быть вызванным из-за катастрофы и оказаться за столом, где тебе предлагают ветчину… – он к этому привык. Поев, Кэмпион принял предложенную сигарету и только тогда, взглянув на друга и вежливо улыбнувшись одними губами, обыденным тоном спросил:

– Не много ли убийств для этого времени года?

Маркус уставился на него, чувствуя, как медленно и обезоруживающе краснеет.

– Кэмпион, ты все такой же неисправимый дурень! – воскликнул он. – Пока ты ел, меня не покидало чувство, что ты насмехаешься надо мной.

– Ничуть, – возразил мистер Кэмпион. – Я предавался воспоминаниям. Тебя включили в университетскую команду исключительно из-за твоих манер.

Маркус позволил себе улыбнуться, и маска холодности слетела с его лица. Но уже в следующее мгновение оно вновь стало серьезным и обеспокоенным.

– Альберт, я не хочу, чтобы ты думал, будто я заманил тебя сюда под ложным предлогом. Однако факт остается фактом: я попал в переплет.

Мистер Кэмпион протестующе взмахнул рукой.

– Да будет тебе, – с упреком произнес он. – Дружище, естественно, я сделаю все, что в моих силах.

Эти слова внесли облегчение в душу Маркуса, и, поскольку в гостиной появилась страдающая ревматизмом горничная и принялась убирать со стола, он предложил гостю перейти в кабинет, где им никто не будет мешать. На узкой сверкающей дубовой лестнице, что вела на второй этаж, Маркус виновато посмотрел на Кэмпиона и пробормотал:

– Я думал, ты привык к подобным вещам. Сам же я, признаюсь, просто выбит из колеи.

– В моей практике редко попадается больше одного мертвеца в квартал, – скромно потупил глаза мистер Кэмпион.

Комната, куда они вошли, представляла собой типичный кабинет в кембриджском доме: эстетически безупречный, строгий и, если не считать двух глубоких кресел перед камином, не очень-то удобный. Едва они появились на пороге, с ковра поднялся жесткошерстный фокстерьер чистейших кровей и неспешно, с достоинством подошел к хозяину и гостю. Маркус поспешил представить пса:

– Фун. Фезерстоун до мозга костей.

К удивлению хозяина, мистер Кэмпион пожал псу лапу, что очень понравилось Фуну. Пес проводил обоих до кресел и стал ждать, когда они рассядутся, чтобы самому снова занять место на ковре. Там он и сидел все время, пока они разговаривали, демонстрируя породистость и манеры, привитые хозяином.

Маркус Фезерстоун представлял собой несчастное зрелище человека, который сумел освободить свою жизнь от многих банальностей, подчинив ее продуманному, хотя и жесткому своду принципов. И вдруг он оказался в ситуации, для которой даже самые мудрые люди не выработали надлежащих правил поведения.

– Представляешь, Кэмпион, Джойс находится в самой гуще всего этого, – вдруг сказал он. – И это жуткое обстоятельство волнует меня больше всего.

– Я тебя вполне понимаю, – откликнулся Кэмпион. – Теперь рассказывай. Полагаю, мистер Сили был твоим другом?

Вопрос удивил Маркуса.

– Едва ли. Разве Джойс тебе не объяснила? Сили был очень трудным клиентом. Сомневаюсь, что он имел друзей. Мне даже не вспомнить тех, кто относился бы к нему с симпатией. Это лишь все усугубляет самым нелепейшим образом. – Маркус нахмурился, умолк, но вскоре взял себя в руки и снова заговорил: – О трагедии я впервые услышал днем. Миссис Фарадей – я говорю о главе клана – послала за моим отцом, но – хвала небесам! – родителя в Кембридже не оказалось. Он скверно переносит здешние зимы. Вместо него туда отправился я и нашел всех домочадцев в полном смятении. Ощущение – как от перестоявшегося теста, которое вот-вот попрет через край.

Маркус подался вперед и продолжил:

– Естественно, миссис Фарадей взяла бразды правления в свои руки. Потрясающая старуха, должен тебе заметить! Когда я пришел, в гостиной находились двое инспекторов из местного управления полиции. Оба нервничали, как юные чистильщики ножей, попавшие на бал для слуг[10]. Перехожу к сути. Как ты знаешь, новый семестр начнется лишь в следующую среду, но всегда находятся индийские студенты, которым некуда ехать на каникулы и они остаются в Кембридже. И вот двое таких парней бродили по берегу, собирали каких-то букашек и в районе Грантчестер-Мидоуз наткнулись на труп. Это было невдалеке от места, где находится купальный бассейн, но выше по течению.

Труп застрял в ивовых корнях и, скорее всего, пробыл там несколько дней. Берега реки в это время года пустынны, да и погода настолько паршивая, что не до прогулок. Итак, они наткнулись на труп и подняли тревогу. Приехала полиция, труп отвезли в морг, предварительно осмотрев. В бумажнике обнаружили визитную карточку, где еще можно было прочитать имя владельца. В кармане нашлись подарочные часы с выгравированным именем. Естественно, полицейские поспешили в Сократовский тупик, где взяли Уильяма Фарадея на опознание трупа.

Маркус помолчал, затем мрачно улыбнулся.

– Самое удивительно, что миссис Фарадей тоже поехала, сколько ее ни отговаривали. Она сидела в машине и ждала. Ты только подумай! Ей восемьдесят четыре, но все в доме по-прежнему ей подчиняются. Я сам ее побаиваюсь. Потом Уильям отправился в отделение полиции, где дал показания. И только когда мы вернулись в родовое гнездо Фарадеев, полицейские сообщили нам, что Эндрю был застрелен. До этого мы считали его просто утонувшим.

Кэмпион наклонился вперед. Его водянистые глаза за стеклами очков и тон оставались равнодушными.

– Значит, застрелен. Можно поподробнее?

Маркус поморщился:

– Эндрю был убит выстрелом в голову. Я потом видел дело. Стреляли с очень близкого расстояния. Возможно, этому нашлось бы объяснение, но все осложняется тем, что его предварительно связали по рукам и ногам. Нередко убийцы бросают оружие на месте преступления, однако полицейские ничего не нашли. Сегодня я виделся с начальником полиции графства. Друг отца, приятный человек. Родом из англо-индийской семьи. Про таких говорят: «Служака старой школы». Естественно, разговор был совершенно неофициальным, и шеф конфиденциально намекнул мне, что это убийство. Привожу его слова: «Это убийство, мой мальчик, причем весьма отвратительное убийство».

Губы мистера Кэмпиона тронула улыбка. Он закурил новую сигарету.

– Должен тебя предупредить, Фезерстоун, я не детектив, но готов действовать. Чем, по-твоему, я мог бы тебе помочь?

Хозяин ответил не сразу.

– Боюсь, это дело весьма деликатного свойства, – наконец произнес он своим привычным суховатым тоном. – Когда я попросил тебя приехать, поначалу у меня была мысль предотвратить с твоей помощью скандал весьма отвратительного сорта. Видишь ли, – кисло улыбнулся Маркус, – Кембридж – одно из немногих еще оставшихся в мире мест, где таинственное убийство кого-то из родственников или клиентов считается не просто трагической случайностью, а на редкость дурным тоном. Конечно, сейчас эта история переросла рамки скандала, – торопливо добавил он. – Думаю, ты не обидишься, если я скажу, что для меня было бы очень полезно иметь рядом человека, которого я хорошо знаю и который не связан правилами или условностями. И такой человек помогал бы полиции, находясь на нашей стороне. Он должен отличаться наблюдательностью и способностью анализировать свои наблюдения, пользоваться моим полным доверием и – прости, Кэмпион, за это отвратительное слово – быть джентльменом. – Маркус вдруг резко выпрямился, а в его голосе появилась несвойственная ему искренность. – Войди в мое положение. Отцу почти восемьдесят, и такое дело уже не для него, а я напуган случившимся.

– Понимаю, – улыбнулся Кэмпион. – Мне предлагается сыграть мою обычную роль палочки-выручалочки. Надеюсь, полицейским я понравлюсь. Как правило, они не любят помощников со стороны. И «помощь» – это отнюдь не веселое времяпрепровождение. Однако, говоря словами Лагга, у меня куча друзей в нужных местах. Я помогу тебе всем, что в моих силах, но мне нужна полная ясность. Насколько понимаю, обстоятельства складываются совсем не в пользу дяди Уильяма.

Маркус не ответил, и Кэмпион продолжал:

– Расскажи мне о самом худшем. Я привык докапываться до сути. Ты ведь не хочешь, чтобы я появился, держа в зубах скелет из фарадеевского шкафа, помахивая хвостом и самодовольно мурлыкая.

Маркус взял кочергу и задумчиво ударил по крупному куску угля. Его привычная церемонность исчезла, и перед Кэмпионом предстал довольно беззащитный человек.

– Кэмпион, если бы я тебя не знал… – начал он. – Ума не приложу, почему ты настаиваешь, чтобы тебя так называли?.. Так вот, если бы я тебя не знал, то вообще не стал бы говорить с тобой о таких вещах… Дело в том, что семейство Фарадеев меня пугает. – Тон Маркуса придал последней фразе зловещую окраску.

– Там настоящее зло, – с предельной искренностью заговорил он далее, устремив свои светлые глаза на Кэмпиона. От недавней холодности не осталось и следа. – Это семья, отставшая от жизни на целых сорок лет. При этом характерец у каждого – не дай боже. Все они заперты в этом громадном доме, как в мавзолее, находясь в безраздельной тиранической власти миссис Фарадей. Другой такой удивительной личности я не встречал. Представь, Кэмпион: правила в том доме строже, чем были у нас с тобой в школьную пору. И оттуда не сбежишь. Понимаешь, – все с той же искренностью продолжал Маркус, – в этом доме постоянно копится ненависть, однако выхода она не находит. Каждый подавляет ее, загоняя вглубь себя. Мелочная зависть, такие же мелочные желания и побуждения… Они тоже копятся. Всеми деньгами распоряжается миссис Фарадей. Она же вершит апелляционный суд. Никто из ее иждивенцев не может покинуть дом под угрозой голодной смерти, поскольку никто не способен заработать даже шести пенсов. Я гоню от себя такие мысли, но мне легко представить, что в подобной атмосфере может произойти что угодно.

– Значит, ты полагаешь, что Эндрю убил кто-то из родственников? – спросил мистер Кэмпион.

Маркус не дал прямого ответа. Он провел рукой по волосам и со вздохом произнес:

– Это ужасно. Эндрю даже не ограбили. Если бы кто-то забрал его бумажник, меня бы это больше обнадеживало. Или если бы он упал в реку случайно, пытаясь сократить путь и тем самым насолить двоюродному брату. Тогда это был бы несчастный случай. А мы имеем дело с убийством. Я видел тело. Кто-то связал Эндрю по рукам и ногам и потом выстрелом снес ему половину головы. За полчаса до твоего приезда я осведомлялся в полиции: оружие не найдено. Скорее всего, и не найдут. Как мне сегодня заявил начальник полиции: «Перед нами вполне очевидное убийство».

– Почему? – удивился мистер Кэмпион.

Маркус недоуменно посмотрел на него.

– Ты же не станешь отрицать тот факт, что в Эндрю стреляли.

– Я не это имел в виду. Наверное, правильнее сформулировать вопрос так: зачем кому-то понадобилось его убивать? Насколько я составил о нем представление, это был обыкновенный старый зануда. Таких занудливых дядюшек полным-полно. И денег у него не было. Одно это должно было бы гарантировать ему долгую жизнь.

– В этом-то вся и беда, – занервничал Маркус. – Конечно, можно приплести к этому чек из букмекерской конторы. Но полицейский врач убежден, что тело пролежало в воде не менее недели. Так что версию с чеком можно исключить. На момент гибели Эндрю не имел ничего, кроме мелких долгов. Это особенность семьи Фарадеев: там ни у кого нет денег, кроме старухи, которая очень богата. Так что мотива для убийства я не вижу.

– Кроме одного обстоятельства. Как говорится, «Чем меньше нас, тем бо́льшая добыча ждет каждого в конце»[11].

Маркус вновь пошевелил угли, мрачно глядя на огонь.

– Даже это бессмысленно, – сказал он. – Строго между нами, хотя сдается мне, там это все знают. Не так давно миссис Фарадей изменила завещание. И в новом варианте Эндрю Сили, ее племяннику, имеющему лишь косвенное отношение к семье Фарадеев, не светило ни пенни. Если бы старуха покинула этот мир, он был бы вынужден голодать или зависеть от сомнительных щедрот двоюродных брата и сестер. И вина за измененное завещание целиком лежала на нем. Конечно, «De mortius nil nisi bonum»[12], но он не относился к числу приятных клиентов: мелочный, сварливый, любитель выводить других из равновесия. Мне частенько самому хотелось дать ему хорошего тумака. Да и остальные там ничем не лучше. Старуха держится на своем величии. Кэтрин – та не лишена доброты, хотя я терпеть не могу глупых женщин. Знаешь, что меня по-настоящему пугает? Живи я в том доме, и меня потянуло бы на убийство.

– А что ты скажешь о Джулии? – поинтересовался мистер Кэмпион, с изумлением слушая монолог Маркуса. – В данный момент я ничего о ней не знаю. Со слов Джойс лишь понял, что Джулия – старая дева с тяжелым характером.

Маркус задумался.

– Я так и не мог понять характер недружелюбия Джулии: глубок он или поверхностен. Но связать человека, выстрелить в него, а затем спихнуть в воду, когда известно, что в этот момент она ехала домой из церкви, – это, друг мой, уже какой-то абсурд.

– Тогда как это могло случиться? – Кэмпиона явно не убедили слова друга о Джулии.

– Попробуй узнай! – пожал плечами Маркус. – Ясно, что Уильям был последним, кто видел Эндрю живым. Думаю, если полиция найдет оружие, Уильяма немедленно арестуют.

В этот момент из коридора донеслись тяжелые шаги, и Маркус замолчал, резко повернувшись к двери. Раздался осторожный стук, и на пороге появилась все та же горничная с серебряным подносом в руках, на котором лежала визитная карточка. Подойдя, горничная молча застыла перед Маркусом. Тот взял карточку, удивленно сдвинул брови, а затем передал ее Кэмпиону.

Казалось, стоило им заговорить об Уильяме, как он возник в доме Маркуса собственной персоной. Перевернув карточку, Кэмпион обнаружил несколько слов, написанных витиеватым почерком и едва уместившихся на маленьком прямоугольнике картона: «Буду безмерно признателен, если вы уделите мне немного времени. У. Ф.»

Маркус, только сейчас обративший внимание на обратную сторону карточки, снова сдвинул брови, затем рассеянно сунул визитку в карман.

– Харриет, проводите его сюда, – велел он горничной.

Глава 4 Обманщик

– Какие пояснения мы дадим в этом месте пьесы? – пробормотал мистер Кэмпион. – «Входит убийца»? Или – «Появляется невиновный, нарядившийся Марсом»?

Маркус не успел ответить. Он встал, и в этот момент дверь открылась снова. В кабинет торопливо вошел дядя Уильям.

Кэмпион понял, насколько его умозрительные представления об этом человеке отличались от реальности. Мистер Уильям Фарадей оказался невысоким, пузатым мужчиной, одетым в смокинг, какие носили джентльмены старой закваски. На вид ему можно было дать под шестьдесят. Нездоровый румянец на лице, алчные голубые глазки, волосы песочного цвета, начавшие седеть. Лицо украшали усы, которые он безуспешно пытался закручивать на военный фасон. Руки у него были короткие и толстые. На ногах – кожаные ботинки с квадратными носами, странным образом подчеркивавшие жуликоватый облик их владельца.

Он быстро прошел по кабинету, обменялся рукопожатием с Маркусом и повернулся к Кэмпиону, который тоже встал. В голубых глазках посетителя мелькнуло что-то благожелательное. Их первоначальное выражение сменилось искренним изумлением, когда он увидел, кто перед ним. Он инстинктивно водрузил на нос пенсне, болтавшееся на широкой черной ленте.

Маркус представил ему Кэмпиона. Изумление дяди Уильяма еще больше возросло.

– Кэмпион? – переспросил он. – Кэмпион? Это не тот самый Кэмпион?

– Один из семейства, – ответил Кэмпион в своей привычной дурашливой манере.

Мистер Фарадей нарочито сильно кашлянул.

– Как поживаете? – спросил он, примирившись с присутствием Кэмпиона, и протянул ему руку. Потом повернулся к Маркусу. – Твоя дорогая Джойс только что вернулась, – скороговоркой выпалил он. – По ее словам, я… э-э-э… понял, что ты сейчас дома, и потому решился нанести визит. Спасибо, что принял меня, мой мальчик. – Он плюхнулся на предложенный Маркусом стул и обратился к Кэмпиону, деликатно решившему не мешать разговору. – Нет! Не уходите, сэр! Мне нечего скрывать. Я пришел поговорить с Маркусом об этом отвратительном скандале.

В любой другой ситуации резкость его тона показалась бы комичной, однако в глазах проглядывал страх. Зрелище было довольно печальным: шумный, возбужденный старикан, пыхтящий и раздувающийся, как лягушка из сказки.

– Маркус, мальчик мой, это прескверная история, – продолжил мистер Фарадей, когда все уселись. Маркус расположился посередине. Фун тут же устроился у хозяйских ног. – Очень даже прескверная история. Нужно хорошенько пошевелить мозгами, чтобы выбраться из нее и не стать предметом для сплетен у всего графства. Как же это похоже на Эндрю! – добавил он, вдруг повысив голос почти до крика. – Он даже не смог покинуть наш бренный мир без того, чтобы не доставить столько хлопот семье. Днем я почти час провел в полиции, отвечая на их вопросы.

Он бросил испытующий взгляд на мистера Кэмпиона, ясно давая понять, что в возникшей чрезвычайной ситуации от этого молодого человека вряд ли будет какая-то польза, потом снова повернулся к Маркусу.

– Итак, мальчик мой, поскольку твой отец пока не вернулся… да и потом, между нами говоря, он стареет… скажи ты, как нам теперь быть? Я выложил полиции все, что знаю, а это – тоже между нами – чертовски мало. По правде говоря, мне показалось, что они остались недовольны услышанным. Я даже мог бы заподозрить их в недоверии к моему рассказу, но я этого не сделаю, поскольку такое невозможно. Как же это похоже на Эндрю, – повторил он. – Так и вижу, как мой двоюродный братец смотрит сейчас из ада, хотя не знаю, куда именно он попал. Смотрит и смеется над отвратительной историей, в которую мы все вляпались по его милости.

Маркус, несколько шокированный столь откровенным заявлением о неприязни, существовавшей между Уильямом и Эндрю, предостерегающе кашлянул. Но дядю Уильяма было не сбить с толку. Он намеревался рассказать, как все было, и расскажет.

– Не знаю, сообщил ли ты мистеру… э-э-э, Кэмпиону то, что услышал от меня днем, когда приходил к нам. Я имею в виду идиотское намерение Эндрю возвратиться из церкви домой пешком. Я задержался на крыльце – поговорить со знакомой дамой. Мисс Берри ее зовут. Чудесная девушка. А когда спустился, обнаружил, что наша машина уже уехала. Эндрю им объявил, что мы пойдем пешком. Конечно, будь я рядом, я поехал бы со всеми, и дальнейшие неприятности меня не коснулись бы. Хотя не знаю, откуда у полицейских такие соображения. Доказательств у них нет никаких. Ты ведь знаешь, какие слова я говорил этому дурню Эндрю? Я их в полиции повторил, слово в слово. Ничего не утаил. Ну просто невероятно! Знаешь, что полицейских удивило? Им, видите ли, странно, что двое мужчин нашего возраста могли заспорить о том, какой путь домой короче. «Вы должны учесть, – заявил я какому-то грозному чурбану в полицейском мундире. Уж не знаю, сколько ему лет, но он явно не привык, чтобы ему возражали. – Вы должны учесть, что пройденное расстояние скажется на моих ногах». Эндрю не таскал на своих такой вес, как я. Слабаком он был, этот Эндрю. Хотя понимаю: к мертвым нужно относиться с уважением.

Уильям замолчал, сердито поглядывая на обоих молодых людей. Маркус понимал, что его комментарии не требуются. Мистер Кэмпион слушал серьезно, оставаясь невероятно отстраненным. Его лицо ничего не выражало, а длинные худые руки были сцеплены на коленях.

Меж тем Уильям Фарадей почувствовал, что пора переходить к цели своего визита.

– Маркус, у меня были три причины для прихода сюда, – произнес он. – Первая – наша дорогая… и твоя дорогая Джойс. Сомневаюсь, что в настоящее время Сократовский тупик – подходящее место для ее пребывания. Разумеется, я не имею никакой власти над нею, но, если бы ты, мой мальчик, сказал свое веское слово, можно было бы убедить ее перебраться к подруге. Я про ту симпатичную американку.

Намек на то, что он пренебрегает обязанностями жениха, застиг Маркуса врасплох. Дядя Уильям, ободренный успехом, продолжал:

– Будь я молодым, я не оставил бы девушку, которая осчастливила меня, согласившись стать моей женой, в гуще этого грязного события. Подумай на сей счет завтра. Это одна причина. А вот вторая: я начал рассказывать о ней полицейским, но они переменили тему разговора. Я хотел обратить их внимание на время, когда Эндрю предположительно встретил свой конец. Мне это показалось важным.

Лицо дяди Уильяма раскраснелось. Он с вызовом посмотрел на Кэмпиона.

– Вы правы. Это действительно важно, – дружески улыбнувшись, согласился молодой человек.

– Так вот, – ворчливым тоном продолжил дядя Уильям, – они вбили себе в голову, что Эндрю умер или, по крайней мере, был сброшен в воду в десять минут второго в то самое воскресенье. Полицейские так думают, поскольку его часы остановились именно в десять минут второго. Я бы им сказал – обязательно обратил бы их внимание, прояви они хоть каплю интереса, – что часы Эндрю всегда показывали десять минут второго. Или еще какое-то время. Его часы с самого начала ходили плохо и постоянно останавливались. Даже не знаю, зачем Эндрю их взял в тот день. Он же их годами не доставал. Впрочем, знаю. Я его подкусил насчет часов.

– А вы уверены, что при нем нашли те самые часы? – вдруг спросил Маркус.

– Конечно. Я опознал их в морге. И потом, на крышке было выгравировано его имя. Эти часы ему подарили. Двадцать лет назад, когда Эндрю связался с мошеннической фирмой и все его денежки ухнули, ему подарили часы и целый ворох комплиментов. Только и всего, а деньги пропали навсегда. Я ему постоянно говорил: «Какие же дорогие у тебя часы». Он злился. – Пожилой джентльмен задумчиво улыбнулся. – Вот такие у него были часики… А теперь третья и самая важная причина. – Дядя Уильям кашлянул и оглянулся по сторонам. По его лицу и по всему облику было видно: сейчас он сообщит нечто ошеломляющее. – Я знаю, кто отправил Эндрю на тот свет. Для меня это настолько очевидно, что ничего более определенного я не встречал за всю свою жизнь.

Если он ожидал, что для Маркуса такое заявление станет сенсацией, то не ошибся. Молодой человек резко выпрямился, а лицо его стало бледным и встревоженным. Дядя Уильям, наоборот, привалился к спинке стула.

– Братец Джордж, – с явным удовлетворением произнес он. – Я об этом еще не рассказывал ни одной живой душе. Человеку несвойственно очернять родственника, хотя и, слава богу, дальнего. И потом, это затрагивает мою мать. Она терпеть не может этого типа. Запрещает упоминать его имя. Я ее вполне понимаю. Он мерзавец и негодяй, каких еще надо поискать. Кстати, когда это выплывет наружу, прошу вас обоих проявлять особую осторожность, дабы старуха не заподозрила, что я навел вас на след. Моя мать – очень волевая женщина, и, хотя мне самому уже порядочно лет, я предпочел бы ее не злить.

Маркус и Кэмпион ждали, когда он назовет имя целиком.

– Мой двоюродный брат Джордж Мейкпис Фарадей, сын беспутного брата моего отца и источник постоянных неприятностей и испытаний для нашей семьи с тех самых пор, как родитель отошел в мир иной.

Ошеломленный Маркус посмотрел на Кэмпиона:

– Я о нем вообще никогда не слышал.

– Ты бы и не услышал, – рассмеялся дядя Уильям. – Старые семьи, вроде нашей, имеют свои тайны. У нас тоже есть скелеты в шкафу. Думаю, твой отец знает о нем. Вот только не представляю, от кого. Мать моя не стала бы пачкать рот произнесением его имени. Обманщик и шантажист, каких еще поискать – вот он кто.

– Сэр, вы должны рассказать нам об этом человеке подробнее, – с непривычной резкостью потребовал Маркус.

Дядя Уильям откашлялся.

– Мальчик мой, тут особо не о чем рассказывать, поскольку все весьма очевидно. С этим типом была связана какая-то скандальная история. Какая именно – не знаю. Эндрю тоже не знал. Я редко говорю с Кэтрин и Джулией, но уверен: Кэтрин слишком глупа, а Джулия слишком злонравна, чтобы держать такие сведения при себе даже две минуты. Но мама знает, и я думаю, это ее тайна. Я вообще не слышал об этом субъекте до тех пор, пока не вернулся в родительский дом после… э-э-э… печального поворота моей судьбы, когда я поддался уговорам этого мерзавца Эндрю и вложил свои скромные сбережения в одну из его призрачных компаний.

Дядя Уильям шумно высморкался и продолжил:

– Тогда я узнал, что этот тип имел обыкновение вторгаться в нашу семью, причем будучи крепко под мухой. Подробности мне неизвестны, поскольку мать обычно запиралась с ним где-то на полчаса, после чего он выходил довольный, словно выиграл в лотерею. Могу лишь предположить, что он либо шантажировал мать, либо попросту клянчил у нее деньги. В любом случае я бы не хотел оказаться на его месте. Не знаю, сумеет ли он выбраться сухим из воды.

В ворчливом тоне дяди Уильяма отчетливо слышалось какое-то тоскливое сожаление.

– Сэр, все это очень интересно, – удалось вклиниться в затянувшийся монолог Маркусу. – Но даже если Джордж Фарадей и не заслуживает доверия, что заставляет вас считать его потенциальным убийцей мистера Сили?

– А потому, что накануне того треклятого воскресенья, стоившего Эндрю жизни, Джордж снова приходил к нам домой. Я очень хорошо это помню, поскольку, пока мы обедали, в напольных часах оборвалась и упала гиря. На всех это подействовало не лучшим образом. И почти сразу же после этого в доме появился Джордж. Они с матерью удалились в гостиную и долго пробыли там. Потом он ушел, однако из Кембриджа не уехал. Я видел его из окна машины по пути в церковь ровно в одиннадцать часов утра. Надеюсь, этот факт не выплывет наружу. В здешнем обществе считается преступлением, когда кто-то из родственников, не имеющий никакого отношения к университету, бесцельно болтается по городу. Особенно когда этот пузатый, небритый тип в лоснящемся синем костюме и шляпе-котелке разгуливает не один, а в обществе самого настоящего бродяги.

Мистер Кэмпион выпрямился. В глазах за стеклами очков мелькнул интерес. Нарисованный дядей Уильямом словесный портрет своего опустившегося родственника пробудил в памяти Кэмпиона другой, уже полузабытый образ.

– Мистер Фарадей, если говорить без излишней деликатности, я правильно понял с ваших слов, что ваш двоюродный брат сильно пьет?

– Не просыхая! – воскликнул дядя Уильям. – Мне в Южной Африке встречались подобные типы. Не останавливались ни перед чем и всегда плохо кончали. И представляете, этому мерзавцу хватает наглости всякий раз нацеплять галстук с цветами Колледжа святого Игнатия!

Лицо мистера Кэмпиона заметно оживилось.

– Скажите, у этого Джорджа красное одутловатое лицо, голубые глаза, тонкий налет респектабельности, низкий голос и речь образованного человека? Рост около пяти футов четырех дюймов и почти квадратная фигура?

Дядя Уильям с искренним восхищением посмотрел на молодого человека.

– Ей-богу, это просто чудо! – воскликнул он. – Слыхал я про детективов. Говорят, вы за целую милю способны отличить водопроводчика от огородника, причем без всякого бинокля. Да, это Джордж Фарадей собственной персоной, особенно «тонкий налет респектабельности». Только налет этот ой как обманчив. На его душе не осталось ни одного белого пятнышка, настолько она черна. Но, как понимаете, в каждой семье есть своя паршивая овца, – самодовольно добавил он.

Мистер Кэмпион лукаво взглянул на Маркуса. Тот был настолько потрясен, что Кэмпион не решился объяснить причину своего «ясновидения» и лишь благодушно улыбнулся. Акции мистера Альберта Кэмпиона – искателя приключений – существенно повысились в глазах обоих присутствующих. Дядю Уильяма его способности даже встревожили.

– Мало что может ускользнуть от вас, сэр, – произнес он почти с опаской.

«Шпионы повсюду», – хотел было ляпнуть мистер Кэмпион, но удержался.

– Скажите, а Джорджа Фарадея после того воскресенья видели в Кембридже? – спросил он у дяди Уильяма.

– Нет. Этот мерзавец как сквозь землю провалился! – В тоне дяди Уильяма появилось сомнение. – Как говорят у них в полиции, я не усматриваю мотива. Я не понимаю, откуда у него могло возникнуть желание убить именно Эндрю, а не кого-то из нас. Если уж на то пошло, я вообще не понимаю, зачем кому-то убивать Эндрю, если только он кого-то не достал до самых печенок. Но если мотив в этом, тогда его мог прихлопнуть почти любой. Многие не выносили одного вида этого противного, сварливого, вечно ко всему придирающегося Эндрю. Мы с ним вместе учились в Колледже святого Игнатия, и было это тридцать пять лет назад. Он дважды заваливал первый экзамен на степень бакалавра, дважды заваливал выпускной. Решил изучать медицину, но бросил. Хотел было поступить в армию, но его не взяли по состоянию здоровья. Ему оставалось единственное – церковная стезя, но он об этом и слышать не хотел. Плевать ему было на советы других. А ведь мог бы сейчас жить в достатке, возглавляя какой-нибудь провинциальный приход. Но что теперь говорить?! Теперь он лежит в морге, а мы расхлебываем всю эту кашу.

Уильям замолчал и раздраженно огляделся по сторонам.

– Простите меня за грубые слова, но я его едва терпел. Он был из породы дилетантов, которые ничего не умеют, но за все берутся. Едва успел получить деньги, как тут же их потерял, поверив компании, которая обещала неслыханную прибыль. Еще и меня подбил, а я рот разинул и тоже своих денег лишился. Когда компания лопнула – никаких тебе компенсаций. Откупились от него, подарив часы, так и те оказались дрянными.

Он встал:

– Ну вот, Маркус, на этом, пожалуй, все. Если сочтешь нужным передать сведения о Джордже полиции, сделай это, только меня не выдавай. Не хочу, чтобы мне досталось от матушки за разбалтывание семейных тайн. Надеюсь, завтра ты к нам придешь. И вы тоже, сэр. – Уильям повернулся к Кэмпиону и пожал ему руку.

Своим неуклюжим и даже грубоватым рукопожатием этот человек, выросший в рафинированной кембриджской среде, пытался извиниться за недостаточное внимание к незнакомцу, чьи удивительные способности он только что наблюдал.

– Знаете, когда я вошел, то даже опешил, – произнес он. – Я не сразу понял, что это у вас… манера такая, пока не услышал ваши удивительные рассуждения. Тогда я понял, какие у вас широкие познания.

Маркус проводил Уильяма до двери. Прежде чем уйти, тот почти шепотом проговорил:

– Мальчик мой, я к тебе как-нибудь загляну. Хочу попросить тебя о незначительной услуге. Но это подождет. Это потом.

Вернувшись в кабинет, Маркус увидел, что Кэмпион и Фун с одинаковым бесстрастием смотрят на пламя камина.

– Ну что ж, – сказал он, занимая свое место. – Возблагодарим Бога за сведения об этом Джордже. Здорово же ты угадал его облик и характер. Скажи, Кэмпион, как тебе это удалось?

– По большей части мне помогла астрономия, – смиренно ответил мистер Кэмпион. – Продуманная реклама способна сделать вас знаменитыми. Впрочем, не хватит ли мне валять дурака? Никаким угадыванием тут и не пахнет. Однажды я видел Джорджа Фарадея. Внешне он был очень похож на Уильяма. Я просто соединил слова твоего посетителя с тем, что видел своими глазами.

Маркус вопросительно смотрел на друга, ожидая дальнейших пояснений, однако Кэмпион ни словом не обмолвился о недавней встрече в лондонском дворике, а вместо этого задал вопрос:

– А ты раньше слышал об этом родственничке, Джордже?

– Я знал о существовании еще одного родственника, – неубедительным тоном ответил Маркус. – Джойс как-то рассказывала.

Мистер Кэмпион внимательно смотрел на друга, понимая, что ступает на зыбкую почву.

– Есть какая-нибудь причина, заставляющая Джойс вообще помалкивать о существовании этого типа? – непринужденным тоном спросил он.

– Не думаю, – ответил Маркус, удивленный странным вопросом. – Да и с какой стати? За все время, что она там живет, она едва перебросилась с Джорджем парой фраз. – Маркус облегченно вздохнул. – Спасибо небесам за малые благодеяния. Как ты понял, отношения между Уильямом и Сили не были полны братской любви, но ты не находишь, что появление на сцене этого пакостника Джорджа выводит Уильяма из-под удара? Если никто из членов семьи не имел мотива для убийства Эндрю, Джордж оказывается наиболее вероятным подозреваемым. Как ты думаешь?

– Можем разработать теорию о главенстве привычек в поведении человека, – откликнулся мистер Кэмпион и вдруг пожал лапу Фуну, почувствовав сильное желание пса. – Всяко может быть, в том числе и это.

Однако Кэмпиону не давали покоя три вполне четких вопроса, на которые он не находил ответов. Первый: если Джордж Фарадей по непонятной причине убил своего дальнего родственника, зачем он тогда преследовал инспектора Оутса до самой могилы сэра Лиллипута и о чем собирался говорить с инспектором? Второй вопрос, еще более важный: почему при появлении Джойс Блаунт Джордж поспешно ретировался? И третий, самый непонятный: почему она так настойчиво отрицала свое знакомство с Джорджем? Следом Кэмпиону вспомнился рассказ Маркуса о гнетущей обстановке в Сократовском тупике, изобилующей запретами и наказаниями. Появился еще один вопрос: зачем при стрельбе с близкого расстояния убийце понадобилось связывать свою жертву? Мистер Кэмпион беспокойно поерзал в кресле. Он отнюдь не был любителем ужасов.

Вопросы без ответов. А потом наступит утро и добавит свою порцию кошмарных новостей. В Сократовском тупике станет одним покойником больше.

Глава 5 Тайный порок тети Китти

Мистер Кэмпион не был любителем рано вставать и потому, спустившись вниз, обнаружил, что Маркус не только его опередил, но и принимал посетительницу в столовой. Утренние визиты были весьма необычным явлением в патриархальном Солс-Корте, о чем Кэмпион прекрасно знал. Поэтому он удивился, увидев ясноглазую, рыжеволосую миниатюрную молодую женщину, чем-то похожую на белку. Та вопросительно смотрела на него поверх кофейной чашки. Маркус держался на удивление непринужденно и говорил с несвойственной ему оживленностью. Кэмпион не мог припомнить, когда его приятель вел бы себя подобным образом. Взглянув на Кэмпиона, Маркус представил его и гостью друг другу.

– Это мисс Энн Хелд, – сказал он. – Энн, а перед вами человек, на которого мы уповаем как на избавителя от всех наших бед.

– Ой, как интересно! – простодушно воскликнула мисс Энн Хелд. – Здравствуйте, мистер Кэмпион!

Ей было лет двадцать шесть или двадцать семь. Живая манера держаться придавала ей обаяния. Ее можно было назвать не столько красивой в привычном смысле слова, сколько оригинальной. Она вела себя настолько непринужденно и типично по-американски, что Кэмпион понял, почему ее появление в столь необычный для визитов час не создало никакой напряженности. Он сел к столу, и мисс Хелд тотчас же искренне, с неподдельным дружелюбием объяснила ему причину своего прихода.

– Утром, просматривая газеты, я узнала про эту историю и поспешила к Маркусу – не могу ли я чем-нибудь помочь Джойс? Она одна из моих лучших здешних подруг. К сожалению, в том доме нет телефона, а явиться туда я не решилась. Когда в семье происходит несчастье, тут уж не до гостей. Тем более незваных.

– Я уже говорил Энн, что буду весьма признателен, если она убедит Джойс перебраться к ней и пожить там, пока все это не закончится, – подхватил Маркус. – Уильям Фарадей подсказал мне вчера совсем неплохую идею.

Кэмпион никак не отреагировал на слова друга. Странно, что такой закоренелый эгоист, как дядя Уильям, вдруг озаботился душевным спокойствием Джойс.

Энн устремила свои ярко-карие глаза на Кэмпиона.

– Я как раз говорила Маркусу, что предложу ей такой вариант, но очень сомневаюсь в ее согласии. Если только Маркус не приложит руку. – Она взглянула на хозяина дома и озорно улыбнулась. – Хотя сомневаюсь, что даже такой продукт прекрасной системы английского образования, как он, сможет проявить свою властность сейчас, когда мы, женщины, становимся все более неукротимыми.

– Ну, не знаю… – снисходительно отозвался мистер Кэмпион. – У Маркуса тоже бывают минуты взлета. Кто, как не он, снабдил статую Генриха Восьмого на площади Святого Игнатия одним из самых полезных достижений английской цивилизации? Деяние, которое никто не отваживался повторить с тех пор, как мой досточтимый дядюшка – епископ из Девайза – совершил оное, переодевшись под миссис Блумер, которая тогда гостила в здешних местах. Парень проявил изрядную смелость.

Маркус с откровенным упреком посмотрел на друга.

– Если мы углубимся в воспоминания, хотя я очень надеюсь, что мы этого не сделаем, – предостерегающим тоном произнес он, – я тоже смогу кое-что рассказать.

Мистер Кэмпион сделал такое искренне невинное лицо, что мисс Хелд рассмеялась.

– Я принимаю ваши слова как еще одно подтверждение маниакальной склонности Маркуса совершать правильные поступки, – проговорила она. – У вас, Маркус, это происходит не на уровне инстинкта. Это страсть. Ограничимся тем, что вы передадите Джойс мое горячее желание ее видеть. Это сущая правда. Разумеется, я не хочу вмешиваться не в свои дела, но если вы знаете, чем я могу помочь, только дайте знать, и я прискачу, как кролик.

Она говорила с потрясающей искренностью, и мистер Кэмпион одобрительно улыбнулся ей. В деле, расследованием которого он начал заниматься со вчерашнего дня, людей искренних и открытых можно было пересчитать по пальцам, и тем приятнее для него оказалась эта неожиданная утренняя встреча с американкой.

Вдруг дверь столовой распахнулась, но вместо костлявой, ревматичной Харриет на пороге появилась Джойс.

Едва увидев ее, все трое вскочили на ноги. Джойс была невероятно бледна. Казалось, она вот-вот упадет в обморок.

– Девочка моя, что стряслось?! – вскричала Энн Хелд.

Обняв подругу за талию, она подвела Джойс к стулу.

– Со мной ничего, – шумно вздохнув, ответила девушка. – А вот с тетей Джулией…

– С Джулией? – переспросил Маркус, наливавший невесте кофе. – Что с нею приключилось?

– Она мертва! – выкрикнула Джойс и разрыдалась.

В столовой стало тихо. Все переваривали новость. Практичная Энн Хелд сделала самый естественный в таких случаях вывод:

– Бедняжка. Должно быть, после вчерашних событий у нее не выдержало сердце.

Джойс высморкалась и сердито замотала головой.

– Нет. Думаю, ее отравили. Бабушка Каролайн послала меня сюда сообщить об этом Маркусу и мистеру Кэмпиону. – Джойс говорила все тише, а когда умолкла, в столовой вдруг повеяло холодом.

Известие о второй смерти вклинилось в самую гущу драмы, связанной с гибелью Эндрю Сили, отчего новость, переданная несколькими простыми словами, показалась еще более ужасающей и на какое-то время вызвала всеобщий ступор. Ни Кэмпион, ни Маркус и подумать не могли о таком повороте событий.

Кэмпион никогда не видел Джулию, и слова Джойс подействовали на него лишь косвенно. Он первым стряхнул с себя оцепенение и овладел ситуацией.

– Джойс, вы сумеете найти в себе силы и рассказать о случившемся поподробнее? – деликатно спросил он.

Его спокойный, деловой тон заставил девушку взять себя в руки. Она вытерла глаза и стала рассказывать.

– Я не знаю, когда именно она отравилась: минувшей ночью или ранним утром. Наверное, все-таки утром. Когда Элис приходила к ней в семь часов, тетя Джулия спала так крепко, что горничная не смогла ее добудиться. Решив, что та вчера переутомилась, Элис оставила попытки ее разбудить и ушла. В восемь часов тетя Джулия не вышла к завтраку, и в половине девятого я понесла завтрак к ней в комнату. Едва войдя, я поняла, что тетя больна. Она тяжело дышала: хрипло так, с присвистом. Белки ее глаз как-то странно блестели. Я унесла еду и попросила Кристмаса-младшего – это сын старого Кристмаса – съездить за доктором Лавроком. Он единственный, кто умеет водить машину. Доктор запоздал. Домашние ему не так передали, и он по пути заехал проведать своего пациента. У нас он появился лишь в половине десятого. Едва он успел войти в комнату, как тетя Джулия скончалась. Это произошло на глазах у нас с тетей Китти.

Джойс замолчала, словно у нее кончились силы. Все терпеливо ждали продолжения. Джойс и самой хотелось досказать до конца.

– Тетя Джулия не произнесла ни слова. Она даже не проснулась. Перестала дышать и… всё. Самое ужасное, что бабушка еще ничего не знала. Бабушка встает не раньше одиннадцати, и мы не стали ее будить, поскольку не думали, что это настолько серьезно.

– Почему ты считаешь, что ее отравили? – спросил Маркус.

– Это мнение доктора Лаврока, – ответила Джойс. – Он говорил скупо, но по одному его виду чувствовалось, что он подозревает отравление. Маркус, ты же его знаешь? Речь не о старом Лавроке – «докторе-ветеране Кембриджа». Это его средний сын, тот, что с бородкой. Бабушкина семья знает его с детства. Старый Лаврок приходит осматривать только бабушку, а здоровьем остальных членов семьи занимается Генри. Утром он едва взглянул на Джулию, проверил ее зрачки и тут же выпроводил из комнаты тетю Китти, которая заливалась слезами и была на грани истерики.

Потом он повернулся ко мне и весьма сердито спросил: «Когда вы это обнаружили?» Я рассказала ему то же, что и вам, слово в слово. Тогда он спросил, испытывала ли она подавленное состояние и могла ли смерть дяди Эндрю так подействовать на нее. Мне пришлось открыть ему правду. Смерть дяди Эндрю никак не отразилась на ее самочувствии. Пожалуй, она даже тихо злорадствовала, что он исчез из нашей жизни. – Джойс передернуло. – Это было так ужасно. Тетя Джулия лежит тут же, мертвая, а он задает мне вопрос за вопросом. Спросил, завтракала ли она. Я ответила, что нет, что я сама понесла ей завтрак, но, когда увидела ее больной, унесла обратно.

На этом его вопросы не кончились. Один меня совсем удивил: Генри спросил, не получал ли кто-то из нас записок от тети Джулии. Дальше мы стали осматривать ее комнату в поисках хоть каких-то объяснений. Пока мы этим занимались, пришла Элис с сообщением, что бабушка немедленно требует нас обоих к себе. Доктор оставил Элис у двери комнаты тети Джулии, велев никого туда не пускать. Мы поднялись к бабушке и увидели ее разговаривающей с тетей Китти. К этому моменту бабушка уже знала о случившемся. Доктор говорил без обиняков и учтивее, чем со мной. С бабушкой он не мог себе позволить раздраженного тона.

Бабушка сидела в своей кровати под балдахином. На голове – всегдашний кружевной чепец. Известие о смерти дочери она восприняла на удивление спокойно. Только когда доктор заявил, что обязан сообщить о смерти полицейскому коронеру, бабушка послала за твоим отцом, а если он еще не вернулся, просила привести тебя. Еще она сказала, что будет рада видеть мистера Кэмпиона, если он по-прежнему здесь. Наверное, узнала вчера о вашем приезде от дяди Уильяма.

Джойс посмотрела на американскую подругу:

– Энн, тебе сейчас лучше держаться от нас на расстоянии. Назревает грандиозный скандал. Я абсолютно уверена, что тетя Джулия не совершала самоубийство. У нее был не тот склад характера. Не далее как вчера вечером она попросила меня вразумить нашу повариху Эллен: «Скажи ей, пусть не устраивает истерик по поводу того, что ее не касается, а то ее рыдания сказываются на вкусе блюд. Сегодняшний хлебный соус никуда не годился. Если и завтрашний будет таким же, ей несдобровать». Так что, Энн, держись от греха подальше.

– Не говори ерунды, – фыркнула Энн. – Мне не до игры в приличия, когда с кем-то происходит беда. Понимаю, сейчас не время приглашать тебя пожить у меня. Но если ты в любое время дня или ночи захочешь вырваться оттуда, только дай знать. Если я чем-то могу тебе помочь, а ты не попросишь, я потом себе этого не прощу.

Пока девушки разговаривали, Кэмпион и Маркус вышли в коридор, готовясь к отъезду.

– Джойс думает, что это убийство, – тихо сказал другу Маркус.

Мистер Кэмпион ничего не ответил. Вскоре Джойс и Энн присоединились к ним, и все четверо уселись в большой старомодный автомобиль. Высадив Энн на улице Кингс-Парад, поехали дальше. Недавний выплеск Джойс сменился шоком. Обхватив плечи, она сидела рядом с Маркусом, который вел машину, и молчала. Так, молча, они и доехали до Сократовского тупика.

При утреннем солнце дом выглядел не таким мрачным, как вчера. Вьющиеся растения, дикий виноград и плющ, смягчали суровость стен. Дом в викторианском стиле выглядел весьма ухоженным, что являлось большой редкостью, если учесть, как дорого нынче стоит труд рабочих.

Подъезд к дому загораживал автомобиль доктора. Пришлось остановиться поодаль. Их встретила полноватая женщина средних лет в чепце и фартуке. Вид у нее был несколько растерянный. Судя по лицу, она недавно плакала. Джойс она приветствовала вялой улыбкой.

– Ваша бабушка, мисс, еще не спускалась, – шепотом сообщила она. – Джентльменов миссис просила обождать в гостиной. Мистер Уильям и его сестра уже там.

– Хорошо, Элис, – устало отозвалась Джойс.

Коридор, куда они вошли, был просторным и сумрачным. И тем не менее от дома ощутимо веяло викторианским уютом, который создавали турецкие ковры, посредственная живопись в массивных позолоченных рамах, красные полотняные обои и сдержанное великолепие тяжелых бронзовых статуэток. Но у Джойс и Маркуса все это ассоциировалось с подавленностью. Они знали историю здешних обитателей, и для них этот большой комфортабельный дом являлся местом неведомых ужасов и тягостных эпизодов из жизни нескольких поколений семьи, жившей здесь с момента его постройки.

Для молодых людей это был рассадник, питательная среда для темных порождений цивилизованного ума, которые, по мнению ученых, являются естественным следствием всевозможных запретов и ограничений. В родовом гнезде Фарадеев уже начались потрясения. Вулкан давних противоречий был готов извергнуться наружу, и обоих пугало то, что могло произойти в самое ближайшее время.

Все трое едва успели снять плащи, как дверь напротив открылась, и в проеме появилось опухшее красное лицо дяди Уильяма. Он вышел, демонстрируя наигранную приветливость:

– Рад вас видеть, джентльмены. Полагаю, вы уже знаете об ужасной новости? Теперь вот Джулия… Прошу вас, входите. Думаю, матушка вот-вот спустится. Она сейчас у себя, говорит с доктором Лавроком. По-моему, этот человек свое дело знает.

Он проводил Маркуса и Кэмпиона в комнату, которую наверняка заливал бы солнечный свет, если бы не голландские жалюзи, закрывающие оба окна, выходившие на подъездную аллею. Судя по всему, это была главная семейная гостиная. Изначально она задумывалась как столовая и, естественно, сохранила немалую часть соответствующей мебели. Стол и сервант сверкали так, как только может сверкать мебель, отделанная красным деревом. Обивка из вощеного английского ситца слегка выцвела от многочисленных стирок, а на креслах, обтянутых зеленой кожей и стоящих у массивного мраморного камина, имелись вмятины – свидетельства того, что в них сидели десятками лет; причем у каждого кресла был свой владелец. Стены украшали акварели, тоже старомодные, но из-за своей очаровательной наивности снова входившие в моду.

Ноги дяди Уильяма утопали в теплых домашних туфлях. При утреннем свете он выглядел куда более потрепанным и жалким, а следы его военной выправки почти целиком исчезли.

– А это Китти, – представил он сестру, добавив громогласным шепотом: – Я тут вовсю пытаюсь утешить бедняжку.

Тетя Китти, одинаково расстроенная как трагическим утренним событием, так и перспективой встречи с незнакомыми людьми, поднялась с низкого стула у камина. Это была маленькая жалкая женщина, выглядевшая гораздо старше своих неполных шестидесяти лет. Суетливая особа, неряшливо одетая в черное платье с маленькими оборками на шее и рукавах. Кэмпион впервые видел женщину, которая носила крупные золотые часы на цепочке, прикрепленные к ее впалой груди золотой брошью в форме банта. Глаза тети Китти были красными, как и кончик носа – единственная часть ее лица, свободная от морщин. От нее веяло попранной добродетелью. Она являла собой пример человека, переусердствовавшего с мягкостью и уступчивостью.

Пожав руку Кэмпиону и даже не взглянув на него, тетя Китти повернулась к Маркусу, держа наготове платок.

– Дорогой мой мальчик, как это ужасно, – простонала она. – Бедная Джулия. Еще вчера вечером она была полна сил. Такая властная. Настоящий оплот силы для всех нас. А сегодня… лежит у себя в комнате… уже остывшая. – Тетя Китти шумно проглотила слюну и вновь прижала к глазам кружевной платочек.

При всей неловкости ситуации Маркус прекрасно бы с нею справился, если бы не поведение дяди Уильяма.

– Будет тебе, Китти, – бросил он, усаживаясь перед камином и возвращаясь к своей обычной шумной манере общения. – Конечно, смерть Джулии всех нас шокировала, но давай не будем лицемерами. Не скажу, чтобы меня это не потрясло и что я не сожалею о ее кончине. Как-никак, она приходилась мне родной сестрой. А уж властности ей было не занимать. Но характерец был у нее прескверный, как у старой ведьмы. Давай смотреть фактам в лицо.

Тетя Китти отняла платок от глаз и повернулась к брату. Вид у нее был, как у кролика, попавшего в силок. Бледные щеки порозовели, покрасневшие голубые глаза сверкали праведным гневом.

– Вилли! – взвизгнула она, собрав все имевшиеся силы, дабы противостоять этому вопиющему издевательству над приличиями. – Это твоя родная сестра! В то время как она мертвая лежит наверху, ты позволяешь себе говорить о ней так, как никогда не осмелился бы еще вчера, когда она могла тебя слышать!

Дяде Уильяму явно стало неловко, но не в его характере было принимать упреки с достоинством или хотя бы с должным тактом. Он раздул щеки, несколько раз привстал с места и обрушился на Китти, которая уже сама изумлялась всплеску своей смелости.

– Я сказал бы Джулии в лицо что угодно, – заявил он. – И всегда это делал. Она была проклятой старой мегерой с отвратительным характером! И таким же был Эндрю – два сапога пара! Без них в доме станет спокойнее. Ответь мне, если можешь. И не называй меня Вилли!

Маркус, предельно ошеломленный этим поединком нервов и наплевательством по отношению к другим, что часто проявляется в семейных сценах, отвернулся и стал рассматривать выцветшую акварель, на которой были изображены ворота Колледжа святого Игнатия. Однако мистер Кэмпион продолжал смотреть на престарелых брата и сестру со своим всегдашним выражением доброжелательной глупости.

Тетя Китти дрогнула, но после наскока на брата уже не могла остановиться.

– Джулия была хорошей женщиной, – возразила она. – Ты, Уильям, ей в подметки не годишься. И я не желаю слушать, как ты очерняешь ее дорогую память. А ведь ее еще даже похоронить не успели. Не хочу даже думать, чем это для тебя закончится, Вилли. Никакая религия тебе не поможет.

Дядю Уильяма прорвало. Желчный, с нервами на пределе, он, как и многие мужчины его типа, относился к своей бессмертной душе как к чему-то материальному и непристойному.

– Китти, ты можешь называть меня как угодно, но лицемерия я не потерплю! – загремел он. – Ты не можешь отрицать того, в какую жизнь тебя загнала Джулия. Ты не можешь отрицать, что она лезла из кожи, только бы задеть Эндрю и меня своим ядовитым языком и проклятыми алчными привычками. Кто требовал, чтобы свежий номер «Таймс» приносили ей в комнату, а в гостиной он появлялся лишь в три часа пополудни? Она ни разу в жизни даже дверь за собой не закрыла и, если усматривала возможность сделать кому-то какую-нибудь отвратительную пакость, непременно это делала!

Тетя Китти собрала остатки своих хлипких сил для последней атаки.

– Зато она… – Тело тети Китти сотрясалось от гнева. – Зато она никогда не выпивала втихаря!

Дядя Уильям оцепенел. В его голубых глазках появилось затравленное выражение. Лицо пылало. Он с ненавистью смотрел на сестру. Когда дальнейшее молчание стало невозможным, он заговорил, но совсем не так, как намеревался. Голос его зазвучал громче и тоном выше.

– Это гнусная ложь! – взревел он. – Проклятая и подлая ложь! У тебя, сестрица, ум отравлен. Как будто нам в доме мало бед, чтобы ты еще пыталась вывалить на меня свои голословные обвинения… – Голос его дрогнул и затих.

Раньше, чем прозвучала сия тирада, тетя Китти вдруг сжалась. Она порывисто села на один из стульев с высокой спинкой, окружавших стол. Ее глаза закатились вверх, рот открылся, и оттуда раздался наполненный болью истеричный смех. Она сидела, раскачиваясь взад-вперед, пока дядя Уильям, целиком забывшись, орал на нее в безумном стремлении заставить ее умолкнуть.

Тогда мистер Кэмпион шагнул к ней, схватил за руку и сильно ударил по запястью, одновременно заговорив с нею жестким тоном, столь непохожим на его привычное бессвязное бормотание.

Маркус двинулся на дядю Уильяма, не представляя, как утихомирить буяна. Джойс помогала мистеру Кэмпиону.

И когда шум в гостиной достиг предела громкости, дверь вдруг распахнулась и на пороге появилась двоюродная бабушка Джойс.

Властная личность, прожив на свете больше восьмидесяти лет, обязательно приобретет хотя бы следы величественных манер. Миссис Каролайн Фарадей, вдова доктора Джона Фарадея, бывшего когда-то ректором Колледжа святого Игнатия, обладала этими манерами в полной мере.

Эта старая женщина имела впечатляющий облик без признаков уродства, которыми преклонный возраст часто искажает властные лица.

Стоит отметить, что через считаные секунды после ее появления в гостиной установилась полная тишина. При маленьком росте миссис Каролайн поражала удивительно прямой осанкой. Мистеру Кэмпиону, завороженно взиравшему на нее, даже показалось, что бо́льшая часть тела пожилой женщины являет собой сложную конструкцию из китового уса, прикрытую строгим черным шелковым платьем. Плечики миссис Кэролайн покрывала накидка из кремово-розовых игольчатых кружев, мягкая паутина которой скреплялась возле горла большой сердоликовой брошью. Ее спокойное лицо с черными блестящими и живыми глазами обрамлял короткий шарф из таких же кружев, повязанный на манер чепца и скрепленный широкой черной бархатной лентой.

Кружева, возможно, были единственной ее слабостью. Она собрала обширную коллекцию и постоянно их меняла. Во всяком случае, мистер Кэмпион, которому пришлось прожить в этом доме некоторое время, ужасное, надо сказать, и который всегда подмечал такие детали, ни разу не видел, чтобы миссис Каролайн два дня подряд носила одни и те же кружева.

В гостиную хозяйка гнезда Фарадеев вошла с тонкой черной тростью в одной руке и голубой чашкой с блюдцем – в другой.

Остановившись у двери, она, словно маленькая орлица, посмотрела на сына и дочь как на глупых, вздорных детишек, каковыми их и считала.

– Доброе утро, – поздоровалась она, и Кэмпиона удивил ее молодой, энергичный голос. – Скажи, Уильям, неужели для самооправдания нужно поднимать такой шум? Я тебя услышала еще на лестнице. Неужели я должна напоминать, что в доме находится покойница?

Возникла тягостная пауза. Маркус вышел вперед. К его великому облегчению, миссис Фарадей ему улыбнулась.

– Рада, что ты пришел, – сказала она. – Полагаю, твоего отца по-прежнему нет в Кембридже? Ты привез с собой мистера Кэмпиона?

Маркус вытолкнул перед собой Кэмпиона, и состоялась церемония знакомства. Поскольку руки миссис Фарадей были заняты тростью и чашкой на блюдце, она обошлась без рукопожатия и изящно поклонилась, наградив молодого человека одной из своих редких улыбок.

– Вас обоих я приглашаю в свой кабинет. Но вначале нужно разобраться с этой чашкой. Раз мы все здесь, лучше сразу внести ясность. Я уже переговорила со слугами. Маркус, тебя не затруднит закрыть дверь?

Она прошла в комнату. Чувствовалось, что эта хрупкая старушка привыкла повелевать.

– Джойс, будь любезна, достань подкладку под блюдце.

Девушка выдвинула ящик серванта и извлекла полотняный кружок, украшенный вышивкой. Когда подкладка улеглась на сверкающую поверхность стола, бабушка Каролайн поставила на нее блюдце с чашкой.

– Это я самолично нашла в комнате Джулии, – сообщила она тихим голосом, в котором ощущался упрек. – Чашка с блюдцем стояла под кроватью, загороженная подзором. Я нашарила ее тростью, а Элис потом достала. Судя по всему, в чашке был чай.

Собравшиеся стояли, замерев. Мистер Кэмпион, находившийся справа от старухи, разглядел несколько чаинок на дне чашки. Его удивило, что миссис Каролайн намерена устроить допрос по поводу своей находки. Поначалу он не понял, почему столь незначительное нарушение семейного уклада подается как серьезный проступок. Еще меньше он был уверен, что допрос, который учинила старуха, даст мгновенные результаты.

Тетя Китти, до сих пор тихо сопевшая в свой платочек, вдруг залилась слезами раскаяния. Зрелище было ошеломляющим. Она вышла вперед и, словно нашкодившая девчонка, встала перед матерью.

– Это сделала я, – трагическим тоном произнесла она. – Я заварила чай.

Бабушка Каролайн молчала. Никто не решался произнести ни слова. Тетя Китти продолжила свое смиренное признание.

– Джулия любила по утрам пить чай в постели, – печально сообщила она. – И я тоже это люблю. Я привыкла к утреннему чаю, еще когда был жив мой бедный Роберт. Он тоже предпочитал сначала выпить чаю, а потом уже вставать. Вот Джулия и предложила… Нет, наверное, предложение исходило не от нее… Кому-то из нас пришла в голову мысль готовить утренний чай самим, раз его в нашем доме не подают. Мы подумали, что никому не причиним вреда, если я куплю в магазине компании «Бутс» чайничек и спиртовку и по утрам, пока Элис еще не принесла горячую воду, буду заваривать чай. Мы так делали два года подряд. Каждое утро я готовила чай на две чашки и одну относила Джулии. Вот и сегодня, надев халат и шлепанцы, я понесла ей чай. В тот момент она выглядела вполне здоровой… Ой, мама! Если она что-то положила себе в чай и выпила, я никогда себе этого не прощу!

После столь впечатляющего признания последовал новый всплеск рыданий. Джойс безуспешно пыталась успокоить тетку. Бабушка Каролайн поглядывала на дочь со смешанным чувством неодобрения, удивления и презрения. Затем повернулась к Джойс со словами:

– Дорогая, отведи тетку в ее комнату. Если доктор Лаврок еще не уехал, попроси его дать ей успокоительного.

Но тетя Китти еще не погрузилась на самое дно самоуничижения. Подобно многим людям, помятым и затюканным жизнью, она обладала сильной, хотя и превратно понимаемой склонностью к драматизации событий.

– Мама, прости меня. Ты должна сказать, что прощаешь меня. Я не смогу жить дальше, пока не услышу этого!

Если у престарелой миссис Фарадей сохранилась физиологическая способность краснеть, она бы непременно покраснела. А так ее морщинистое лицо цвета слоновой кости лишь стало еще белее, а в черных глазах появилось замешательство.

– Кэтрин, дорогая, ты явно плохо себя чувствуешь. Утренний чай, который ты заваривала тайком, отнюдь не является предметом беспокойства доктора Лаврока и меня самой. – Она повернулась к Маркусу. – Маркус, прошу тебя взять эту чашку и отнести в мой кабинет. Только будь предельно осторожен. Мистер Кэмпион, дайте мне вашу руку. А ты, Уильям, очень меня обяжешь, если останешься здесь до тех пор, пока я не пошлю за тобой.

Глава 6 Величественная манера

Странная процессия медленно двинулась по коридорчику, что вел из холла в маленькую солнечную комнату в южной части дома, где находилось святилище миссис Фарадей.

Мистер Кэмпион в полной мере осознавал честь, оказанную ему престарелой леди, чьи желтовато-бледные пальцы почти невесомо касались его руки. Маркус с чашкой и блюдцем шел сзади.

– Сюда, – указала миссис Фарадей тростью.

Кэмпион открыл дверь и отступил, пропуская хозяйку. Комната, куда они вошли, представляла собой великолепный кабинет в стиле времен королевы Анны, столь неожиданном внутри настоящего оплота Викторианской эпохи. Стены, обшитые белыми панелями, были увешаны небольшими гравюрами. На полу лежал розовый с лиловатым оттенком китайский ковер. Такого же цвета были и парчовые шторы, окаймлявшие плавный изгиб окна. Старая мебель орехового дерева мягко отражала яркое пламя камина. Убранство кабинета дополняли серебряные подсвечники. Спинки и сиденья мебели покрывали чехлы с вышивкой. Эта красивая, со вкусом обставленная комната резко контрастировала с показной солидностью остальных помещений дома.

Бабушка Каролайн в ее кружевных накидке и шарфе выглядела настоящей хозяйкой этого раритета. Она села перед открытым бюро и повернулась лицом к мужчинам, положив свою маленькую белую ручку на красивое итальянское пресс-папье.

– Маркус, надеюсь, тебе не трудно поставить чашку с блюдцем на мой стол, – сказала она. – Благодарю. Нет, не на поверхность, а вон на тот лист бумаги. Если на ореховой поверхности появится влажный след от блюдца, потом его придется три года убирать непрестанной полировкой. Вы тоже рассаживайтесь, джентльмены.

Оба послушно сели на стулья в стиле Шератон[13], создававшиеся под более корпулентное поколение.

– А теперь, – продолжила она, повернувшись к Кэмпиону, – позвольте мне на вас взглянуть, Рудольф. Вы не очень похожи на вашу дорогую бабушку, но я вижу в вас черты того поколения.

Мистер Кэмпион покраснел. Удар достиг цели, и на лице старухи появилось легкое изумление.

– Дорогой мой мальчик, – тихо продолжила она. – Женщины нашего, очень почтенного, возраста сплетничают только между собой. Я вас не выдам. Должна заметить, что теоретически я вполне соглашаюсь с вашими близкими, но как бы то ни было, пока ваш невыносимый братец жив, кто-то должен нести эту семейную ношу на своих плечах. Я не вижу причин, почему вы не можете называться так, как хотите. Мы с Эмили регулярно переписываемся вот уже сорок пять лет, и от нее я знаю о вас все.

Весть о том, что еще кто-то знает о тайных подробностях его жизни, мистер Кэмпион встретил с отменной невозмутимостью.

– Мы с бабушкой – соучастники преступления. По крайней мере, в глазах семьи, – произнес он. – Мама считает, что бабуля мне потворствует и покрывает меня.

– Я так и поняла, – кивнула бабушка Каролайн. – А теперь вернемся к нашему ужасному делу. Из рассказа Джойс я поняла, что Маркус пригласил вас помочь ему. Но я бы хотела, чтобы вы помогали непосредственно мне, если пожелаете. Вам приготовят комнату, и, если ваша помощь продлится меньше месяца, я распоряжусь, чтобы фирма Фезерстоунов выплатила вам сто гиней. Помолчите, – резко добавила она, когда Кэмпион открыл рот. – Отказываться будете потом, если это вас не устроит. Мне восемьдесят четыре года. Думаю, вам понятно, что в таком возрасте, хотя мозг меня не подводит, я вынуждена пользоваться энергией других людей, дабы защитить себя и свой дом. Я также должна ограждать себя от таких эмоций, как гнев, горе или волнение, поскольку на них у меня попросту нет сил.

Она умолкла и смотрела на мужчин с какой-то запредельной безмятежностью, став похожей на существо нечеловеческой природы. Мистер Кэмпион сознавал, что перед ним – женщина необычайной силы характера. Возможно, ее отстраненность и задела бы его, если бы не дальнейшие слова хозяйки дома, прояснившие ситуацию.

– Видите ли, мне крайне необходимо, чтобы рядом находился кто-то, способный разумно воспринимать происходящее, – тихо проговорила она. – Мои бедные дети не блещут умом, и потому я должна беречь имеющиеся силы. Вам может показаться, будто я восприняла ужасную смерть Джулии с излишним стоицизмом, – продолжала она. – Однако я давно уже не в том возрасте, когда важно сохранять внешние приличия за счет самообмана. Может, причина в том, что Джулия практически всю жизнь прожила со мной под одной крышей, не покидая дома, а может, она слишком напоминала мне свекровь – раздражающе глупую женщину из поколения, когда глупенькие женщины были в моде. Не знаю, но Джулия всегда поражала меня своей откровенной неумностью и недоброжелательностью. Поэтому, хотя я и шокирована ее смертью, я не испытываю глубокого горя. В моем возрасте смерть утрачивает многое из своей пугающей природы. Я достаточно ясно выразилась?

– Да, – кивнул мистер Кэмпион. Он снял очки, а вместе с ними с лица почти исчезло выражение наигранного скудоумия. – Я понимаю. Вы хотите, чтобы я стал своеобразным буфером между вами и потрясениями, которые наверняка еще обрушатся на нас в ближайшее время. Недаром говорят, что беда не приходит одна.

Миссис Фарадей бросила на него мимолетный взгляд.

– Эмили права, – улыбнулась она. – Вы очень смышленый и рассудительный молодой человек. Полагаю, с первым пунктом мы разобрались. А теперь я хочу, чтобы вы поняли: мне нечего скрывать… в смысле, мне нечего скрывать от полиции. Я хочу оказать им всяческое содействие, на какое способна. Я по собственному опыту знаю: отчаянные попытки замять случившееся ничего не дадут. И потом, чем скорее эта история закончится, тем скорее о ней забудут. Хотя есть такая малосимпатичная публика, как газетчики. Репортеры уже начинают осаждать наш дом. Слугам, естественно, приказано не вступать с ними ни в какие разговоры, однако я считаю неправильным держать газетчиков в полном неведении. Это лишь настроит их против нас, а у них богатое воображение, и они способны напридумывать такое, чего и близко не было.

И вновь она окинула быстрым «птичьим» взглядом своих слушателей и осталась довольна, когда те кивнули, соглашаясь.

– Вы понимаете, что сама я не намерена с ними встречаться, – продолжала миссис Фарадей, слегка улыбнувшись нелепости такой перспективы. – И конечно же, Уильяма надо держать от них подальше. Надеюсь, мистер Кэмпион, – два этих слова она произнесла с особой интонацией, – вы станете связующим звеном между мной и внешним миром. Вы также попытаетесь выяснить, кто повинен во всех этих мерзких деяниях. Вряд ли я оскорблю вас, предложив вам вести себя как полицейский. И конечно же, – продолжила она своим тонким голосом, – мне понадобится присутствие в нашем доме разумного человека, способного в какой-то мере защитить нас всех. А потребность в этом вполне очевидна. Если оба убийства совершены кем-то из нашей семьи, а я полагаю, что так оно и есть, и убийца в ближайшее время не будет найден, опасность грозит каждому. Появление следующей жертвы – лишь вопрос времени.

Оба молодых мужчины пристально смотрели на эту удивительную, бесстрастную старую даму, которая сидела в своем уютном кабинете и говорила столь поразительные вещи.

У людей преклонного возраста способность здраво рассуждать очень часто угасает первой, оставляя лишь эмоции и привязанности. Сейчас они наблюдали нечто прямо противоположное, чему немало удивлялись.

Бабушка Каролайн переключила внимание на Маркуса.

– Я не жду, когда твой отец приедет и займется моими делами, – сказала она. – Утром я прикинула твой возраст. Полагаю, тебе около тридцати, и я не вижу причин, почему ты не можешь быть полезнее, чем он. По моему мнению, твой отец никогда по-настоящему не понимал искусство становиться взрослым. И потом, – в ее голосе появились мрачные интонации, – если человек в тридцать лет не умеет брать на себя ответственность, он уже вряд ли этому научится. Уильям и покойный Эндрю – впечатляющие примеры безответственности. Помню, как очень много лет назад я поделилась этим афоризмом с мистером Гладстоном[14]. Кстати, мы сидели здесь. Он ответил: «Мадам, если бы я согласился с вашими словами, то никогда не стал бы политиком». Но после обеда заявил, что я права.

Пока она рассказывала об этом, Маркус и Кэмпион словно перенеслись в восьмидесятые годы прошлого века и увидели прежнюю Каролайн Фарадей – блистательную хозяйку дома, сделавшую своего сварливого, вздорного, но эрудированного мужа влиятельной фигурой. Это длилось всего мгновение, а уже в следующее – перед ними вновь сидела маленькая черная орлица, проницательная и бесстрастная.

– Прежде всего, должна сообщить вам – разумеется, в конфиденциальном порядке, – что вчера у меня был короткий разговор с сыном моей давней подруги. Он занимает пост начальника полиции нашего графства. Он пообещал мне сделать все возможное для раскрытия загадочной смерти Эндрю. Думаю, утром он попросит или уже попросил Скотленд-Ярд о содействии. Но сейчас главным вопросом, конечно же, остается смерть несчастной Джулии.

Она умолкла. Мужчины терпеливо ждали продолжения.

– Доктор Лаврок – он из семьи потомственных врачей, а это что-нибудь да значит, – наконец заговорила она. – Так вот, он убежден, что это самоубийство. Не сомневаюсь, – спокойно продолжила она, – что он уже составил свое представление о случившемся. По его мнению, бедняжка Джулия была повинна в смерти Эндрю. Ее захлестнуло раскаяние, и она покончила с собой. Конечно, в это поверит только отъявленный глупец, никогда не знавший обоих. Однако, – добавила старуха, пристально глядя на молодых людей, – если дальнейших происшествий не последует и полиция придет к такому же выводу, я не вижу, почему мы должны настаивать на другой версии, во всяком случае в том, что касается самоубийства.

Мистер Кэмпион подался вперед.

– Миссис Фарадей, а почему вы сами так уверены, что самоубийство не является истинной причиной смерти мисс Джулии? – осторожно спросил он.

Бабушка Каролайн вздохнула.

– Джулия и Эндрю относились друг к другу с откровенной неприязнью, – заговорила она. – Если бы Эндрю убил Джулию и потом покончил с собой, я бы не особо удивилась. Но чтобы Джулия совершила самоубийство – это немыслимо. Она цеплялась за жизнь, хотя почти ничего не видела от жизни, бедняжка. И уж явно у нее не было ни физических сил, ни возможностей, ни даже крепости характера, чтобы связать Эндрю, выстрелить в него и столкнуть в реку. Не забывайте, она была всего годом старше Кэтрин. Неповоротливая, мнительная особа, которую охватывал ужас даже от промоченных ног. Если же отбросить теорию доктора Лаврока и обратиться к фактам, то он диагностировал острое отравление болиголовом[15]. Джулия выпила почти весь отравленный чай, но в чашке остались следы. Вы и сами видите осадок.

Костлявой рукой она указала на большую голубую чашку.

– Доктор Лаврок хотел забрать чашку, но я ему довольно твердо дала понять, что чашка останется здесь и я отдам ее полицейским, как только они появятся. А они могут прибыть в любой момент.

Мрачная улыбка, тронувшая губы миссис Фарадей, подсказывала, что она переупрямила доктора и одержала победу. Маркус и Кэмпион молчали, а она продолжала все тем же бесстрастным тоном:

– Мои изыскания, о которых я частично вам рассказала, имели своим результатом одно разумное объяснение и один весьма курьезный факт. Возможно, вам это будет интересно, а может, и нет. Кэтрин в весьма театральной манере призналась, что два года подряд заваривала утренний чай и относила чашку Джулии, комната которой находилась рядом с ее комнатой. Оказалось, что наша горничная Элис знала их секрет. Я успела переговорить с ней, прежде чем спуститься вниз, к отвратительному спектаклю, устроенному бедным Уильямом. Итак, я узнала, что Элис потом доставала из-под кроватей пустые чашки, мыла их в ванной и ставила на место в шкафчик, где Кэтрин держала свои штучки.

Последние несколько слов старуха произнесла с нескрываемым презрением. Чувствуя, что это может вызвать непонимание и даже осуждение у слушателей, она пояснила:

– Утреннее чаепитие в постели мне всегда казалось потаканием собственным слабостям и признаком бесхребетности. В моем доме этого никогда не было и не будет.

Обозначив свою позицию, бабушка Каролайн перешла к более важной теме:

– Я упомянула о факте. Весьма странный он, этот факт. Элис – женщина надежная и весьма разумная для своего сословия. Она мне призналась, что последние полгода постоянно видела в чашке Джулии такой осадок. Надо дождаться, пока полиция заберет чашку на анализ и их люди точно определят, что именно там находилось. Пока же вопрос о том, действительно ли Джулия отравилась, выпив утренний чай, должен вызывать у нас хотя бы долю сомнения. Смею вас уверить: Джулия не имела привычки принимать лекарства. Такой секрет в нашем доме не утаишь. Итак… – Старуха помолчала и снова взглянула на мистера Кэмпиона. – Могу я ожидать вас сегодня к вечеру? Мы обедаем в восемь.

Кэмпион встал.

– Миссис Фарадей, я с готовностью сделаю все, что в моих силах, – сказал он, ничуть не лукавя. – Но чтобы самому не оказаться в неловком положении и не поставить в него вас, я должен знать, хотя бы в самых общих чертах, о подстерегающих меня ловушках. Скажите, перед исчезновением мистера Сили в ваш дом приходил кто-то из посторонних?

Бабушка Каролайн мешкала с ответом. Ее губы беззвучно шевелились. Потом она пожала плечами, словно закончив диалог с собой.

– Значит, вы уже слышали о Джордже Фарадее, – произнесла она. – Боюсь, рано или поздно это должно было выплыть наружу. Да, он приходил к нам субботним вечером, накануне исчезновения Эндрю. Потом я видела его в городе, когда утром ехала в церковь.

Старческое лицо сделалось необычайно жестким.

– Я не желаю, чтобы это имя произносилось без крайней необходимости, – заявила она. – Сомневаюсь, что он был каким-то образом заинтересован в смерти Эндрю. Никаких материальных выгод это ему не давало. Единственная смерть, которая смогла бы изменить его финансовое положение, – моя собственная. Согласно моему завещанию, ему назначено скромное ежегодное содержание, но при условии, что он переедет в Австралию и останется там. В противном случае он лишается денег. В ту субботу он пришел ко мне клянчить деньги и получил десять фунтов. Больше говорить об этом человеке я не желаю. Упомяну лишь, что постоянного места жительства у него нет.

Собеседникам миссис Фарадей стало понятно: тема исчерпана, и дальнейшие расспросы не дадут результатов. Но мистер Кэмпион был вполне доволен услышанным. Правда, ему пришлось задать еще один вопрос и тоже деликатного свойства.

– Мистер Уильям Фарадей… – начал он и сразу осекся.

И вновь бабушка Каролайн пришла ему на выручку.

– Уильям немного выпивает, – сказала она. – Эндрю тоже выпивал.

Она говорила вполне спокойно, и Маркус с Кэмпионом вдруг поняли, что она уже рассмотрела возникшую ситуацию под разными углами и зачислила обоих в свои союзники и помощники, ибо только так могла собрать достаточно сил и противостоять буре, уже бушевавшей над ее головой.

– Никто из них не догадывался, что мне об этом известно, – продолжала она. – Уильям злоупотребляет сильнее, нежели Эндрю. Есть вероятность… – Она понизила голос и заговорила, тщательно подбирая слова: – Что Уильям, который ни физически, ни по складу характера не способен на убийство, что-то знает об обстоятельствах смерти Эндрю, хотя, уверена, сам он к этому не причастен. Но в то воскресенье Уильям на двадцать минут опоздал к ланчу и либо не понял этого, либо не придал значения. Я до сих пор не получила от него внятного объяснения по поводу задержки. Маркус, буду с нетерпением ждать прихода твоего отца, когда он появится в Кембридже. А вас, мистер Кэмпион, рассчитываю увидеть сегодня у себя на обеде.

Старуха вежливо давала понять, что больше их не задерживает. Оба почтительно поклонились и ушли. В коридоре Маркус искоса взглянул на Кэмпиона и негромко спросил:

– И что ты думаешь обо всем этом?

На бледном лице мистера Кэмпиона появилась легкая улыбка.

– Надеюсь, я справлюсь, – прошептал он.

В коридоре они мельком увидели знакомую долговязую и мрачную фигуру инспектора, которого всполошенная Элис вела в библиотеку. Двое его коллег бесстрастно застыли на месте.

– А вот и полиция пожаловала! – просиял Кэмпион. – И возглавляет расследование Станислаус Оутс. Первая удача на нашем пути.

Глава 7 Фокусник

Выслушав рассказ сына, мистер Фезерстоун-старший не заговорил сразу, а счел необходимым сделать паузу. Затем встал с кресла и прошел в другой конец своего просторного личного кабинета. Постояв там, он повернулся. Его на редкость обаятельное лицо выражало глубочайшее сожаление. Кэмпион и Маркус – единственные, кто находился в кабинете помимо хозяина, – с удивлением смотрели на него и ждали, что он скажет.

– Итак, случилось, – начал он. – Я все думал, когда же дурная кровь в этой семье проявится. Моя адвокатская практика насчитывает сорок семь лет, и вижу я это только сейчас, на закате своей деятельности. Я непременно сегодня же заеду к миссис Фарадей. Говоришь, она все держит под полным контролем? Удивительная женщина и всегда такой была. Неизменно отличалась умом и проницательностью. Хотя вряд ли в ней осталась хоть искра чувства к кому-то, за исключением, пожалуй, твоей милой девочки, Маркус. Но все, что там случилось, в высшей степени отвратительно.

Он остановился перед высоким окном кабинета, выходящим на Риджент-стрит. Свет, падавший на его лицо, еще более подчеркивал аристократичность облика. Мистер Фезерстоун-старший знал, что прекрасно выглядит, и втайне гордился этим. Жизнь его протекала без особых потрясений, многолетняя адвокатская практика была успешной, и сейчас, в свои семьдесят с лишним, обликом своим этот рослый человек напоминал пророка. Седина его волос и бороды имела красивый серебристый оттенок. Его глаза, как и глаза сына, были серыми, склонными к холодности. Многое проходило мимо него лишь потому, что он упорно отказывался надевать очки. Постояв у окна, он резко повернулся к молодым людям.

– Старого Фарадея ты не застал, – сказал он, обращаясь к сыну. – Ему сейчас было бы – дай бог памяти – сто с лишним. В их большой семье он был единственным, из кого вышло что-то путное. Остальные покатились по наклонной. Джон был образованным человеком, и все доброе, что в нем существовало, ушло в ученость. А его жена совсем другая. Природа наделила ее житейским умом. Это ум иного свойства, который не следует путать с умом ученого. – Отец Маркуса помолчал и продолжил уже медленнее: – Вряд ли он вызывал у Каролайн неприязнь. Она питала к нему глубокое уважение и превратила его значимость в некий фетиш. Даже сейчас, бывая там и заходя в библиотеку, я боюсь, как бы по ошибке не сесть на желтый стул.

Кэмпион вопросительно посмотрел на друга, и Маркус объяснил:

– Забыл тебя предупредить. В библиотеке родового гнезда Фарадеев стоит массивный стул, сиденье и спинка которого обиты желтой парчой. Сторонись его, как чумы. Это стул старого Фарадея. Насколько знаю, после его смерти никто на желтый стул не садился. Во всяком случае, в присутствии миссис Фарадей. Естественно, стул этот – настоящая ловушка для непосвященных. Его следовало бы снабдить пояснительной табличкой. Но, к счастью, за исключением торжественных случаев, домочадцы редко заглядывают в библиотеку.

– Приму к сведению эту желтую угрозу, – усмехнулся Кэмпион.

– Уж не знаю, почему миссис Фарадей считает, что ты будешь ей полезен. – Мистер Фезерстоун-старший с сомнением посмотрел на друга своего сына. – Мой опыт, равно как и опыт любого здравомыслящего человека, подсказывает: единственный способ сделать эту отвратительную историю еще невыносимее – подойти к ее расследованию с рутинными мерками. Дилетантские штучки-дрючки еще никому не помогали.

Мистер Кэмпион воспринял это неуместное оскорбление как величайший комплимент и дружески улыбнулся:

– Мне отведена роль буфера. Конечно, не того металлического буфера, что приглушает невыносимый шум при столкновении железнодорожных вагонов. Иными словами, я буду для миссис Фарадей кем-то вроде личного секретаря.

Фезерстоун-старший устремил на него свои холодные близорукие глаза.

– Мальчик мой, не веди себя так, словно обучался в Оксфорде, – сказал он. – Конечно, оба наших главных университета исправно плодят глупцов, но, хвала небесам, нам удалось вывести собственную породу.

Маркус обеспокоенно взглянул на Кэмпиона.

– Боюсь, отец забывает о твоей репутации, – пробормотал он, как бы извиняясь за родителя.

Но для Фезерстоуна-старшего любая репутация, чей возраст был меньше пятидесяти лет, не имела ценности.

– Предупреждаю вас обоих, – раздраженно произнес он. – Это дело липкое, как смола. Поверьте моему опыту: невозможно прикоснуться к смоле, не запачкав при этом рук. Меня оно касается лишь потому, что я являюсь семейным адвокатом Фарадеев. Бывают времена, когда лучшим из нас следует быть эгоистами. Ты, Маркус, завяз в их делах еще глубже, чем я. Полагаю, тебе не удалось вытащить оттуда Джойс? Ты же знаешь, что она не является их прямой родственницей.

Кэмпион впервые увидел в глазах Маркуса гнев.

– Джойс будет вести себя так, как сочтет нужным, и я соглашусь с ее решением, – бескомпромиссным тоном заявил он.

Фезерстоун-старший пожал плечами:

– Что бы ни говорили, нет глупца хуже, чем молодой глупец.

Мистер Кэмпион, начавший привыкать к трениям между отцом и сыном, внутренне подготовился к продолжению стычки, однако ее на корню оборвало появление пожилого секретаря, сообщившего, что сэра Фезерстоуна уже ждет автомобиль. Отец Маркуса собирался быстро, но без спешки. Надев пальто, шляпу и обмотав шею длинным шерстяным шарфом, он спустился вниз.

Отъезд родителя явно обрадовал Маркуса.

– Кэмпион, а не перейти ли нам в мой кабинет? – предложил он. – Там уютнее, чем здесь. Отец уехал надолго. Кстати, когда этот, твой полицейский, должен появиться?

– Довольно скоро, – ответил мистер Кэмпион, выходя вслед за другом в коридор. – Думаю, он почти сразу же получил записку, которую я ему оставил. Сделает первичный осмотр дома и придет. Он весьма пунктуален. Тебе он понравится. Один из лучших в Скотленд-Ярде. Я его знаю не первый год. Кстати, ты специально нацепляешь на ящики таблички с известными именами? Хочешь поразить доверчивых посетителей?

– Это единственный вид рекламы, который нам позволен, – без тени улыбки ответил Маркус. – Прошу, входи.

Кабинет Маркуса был самым маленьким из трех кабинетов юридической фирмы «Фезерстоун & Фезерстоун». Вообще-то, фирме принадлежало все здание – георгианский особняк, перестроенный внутри. Однако большая часть помещений сдавалась в аренду, и публика, которая их занимала, была солидной и респектабельной – под стать хозяевам.

Маркус уселся за письменный стол, а Кэмпион устроился в кожаном кресле перед камином. В светлом, квадратной формы кабинете и вправду дышалось легче. Вдоль стен выстроились стеллажи, отделанными красным деревом. Такой же была и остальная мебель.

– Здесь нас не потревожат, – пообещал Маркус. – Важных посетителей проводят в кабинет моего старика. Он производит на людей более внушительное впечатление. К половине пятого сюда подойдут Джойс и Энн. Я обещал угостить их чаем. – Он нервозно взъерошил волосы. – Две эти истории всех вышибли из колеи. Случившееся заставляет взглянуть на жизнь под совершенно иным углом. Согласен?

– Газетчики и смотрят на нее под таким углом, – заметил Кэмпион. – Должно быть, дядя Уильям считает себя «персоной дня». Кажется, это у них так называется.

– Охотники за сенсациями! – поморщился Маркус. – Я сам всегда читаю криминальную хронику. Но когда на газетных страницах видишь имена знакомых тебе людей, это уже совсем другое.

Кэмпион рассеянно кивнул.

– Хотел бы я знать, как эта женщина додумалась отравиться, – так же рассеянно произнес он.

Маркус пристально посмотрел на него:

– Думаешь, это было самоубийство? А мне казалось…

– Нет. – Кэмпион покачал головой. – Меньше всего я склонен относить случившееся к самоубийству. Но все указывает на то, что мисс Джулия приняла большую дозу яда, и это вряд ли было сделано по ошибке в обычном смысле этого слова. В каждом доме достаточно отравляющих веществ, применяемых в быту. Это едкие вещества: соляная кислота, нашатырь, карболка… Все это снабжается предостережением: «Не для приема внутрь». И потом, я никогда не слышал, чтобы самоубийца, решив свести счеты с жизнью, оставлял дверь своей комнаты незапертой. В такие минуты люди нуждаются в уединении. Самоубийство – дело сугубо личное.

– Конечно, – кивнул Маркус и замолчал.

Пауза затянулась. В этот момент появился уже знакомый секретарь и сообщил, что некий мистер Оутс желает видеть некоего мистера Кэмпиона.

Друзья вскочили на ноги. Через несколько секунд вошел инспектор. Вид у этого долговязого, меланхоличного человека был удрученнее, чем обычно. Он остановился у двери, словно не решаясь проходить дальше. Кэмпион улыбнулся и решил пошутить:

– Пришел за телом?

Простодушная, детская улыбка инспектора изменила его лицо, разогнав дискомфорт, который в противном случае омрачил бы встречу.

– Кэмпион, я получил твою записку, – сказал он. – Рад вас видеть, мистер Фезерстоун.

Сняв плащ, инспектор сел на предложенный Маркусом стул и с наслаждением откинулся на спинку. Взглянув на Кэмпиона, он улыбнулся еще шире:

– И тебя я тоже рад видеть, учитывая сложившиеся обстоятельства. Полагаю, ты на стороне закона?

– На этой неделе я не собираюсь убивать, если ты на это намекаешь, – с достоинством произнес мистер Кэмпион.

Поскольку Маркус выглядел слегка шокированным этим диалогом, инспектор поспешил объяснить:

– Я постоянно сталкиваюсь с этим человеком по работе, и его положение обычно настолько щекотливое, что я никогда не знаю, осмелюсь ли признаться в знакомстве с ним или нет.

Оутс повернулся к Кэмпиону:

– Со слов миссис Фарадей, ты теперь ее личный представитель, какой бы смысл она ни вкладывала в это понятие. Это правда?

Кэмпион кивнул. Инспектор сделал многозначительную паузу, и Маркус, догадавшись, что он в этом разговоре лишний, тактично удалился в отцовский кабинет. Когда дверь за ним закрылась, Станислаус облегченно вздохнул и полез в карман за трубкой.

– Раз старуха сделала тебя своим доверенным лицом, – осторожно начал он, – означает ли это, что ты посвящен в семейные тайны, которые обязан хранить?

– Нет, – ответил мистер Кэмпион. – От меня требуется «задержать виновника этого подлого злодеяния и передать в руки правосудия, дабы его постигло заслуженное наказание». Передаю в точности ее слова.

– В самом деле?

– Конечно. Со мною все в порядке, как говорят у нас в сенате, – ухмыльнулся мистер Кэмпион, вновь нацепив дурашливую маску. – Что ты об этом думаешь? Сумел уже что-нибудь узнать?

– Чертовщина, – пробормотал инспектор, уныло почесывая подбородок. – Я так и знал, что удача меня покинет. Который день подряд чуял беду. И это странное совпадение, когда вчера я наткнулся на тебя, а потом познакомился с Джойс Блаунт. Такие совпадения не бывают случайными и всегда сулят мне беду. Это мое единственное суеверие.

Кэмпион поудобнее устроился на стуле, изумленно глядя на инспектора. Сейчас явно было не время знакомить его с еще более важной стороной упомянутого совпадения.

– Я владею двенадцатью диалектами идиша. Я способен выдержать разговор с агрессивно настроенным шведским матросом. Такие навыки очень ценятся в Ист-Энде. Меня повышали по службе. И вот я сталкиваюсь с делом вроде этого… – продолжал ворчать Станислаус Оутс. – Поверь, Кэмпион, я легко могу утихомирить старую каргу с Ист-Лейн, какая бы кровь ни текла в ее жилах – чешская или даже китайская. Но эта миссис Фарадей вне моего понимания. Ее языку я еще должен научиться. Поначалу все шло весьма неплохо. Мы встретились в их библиотеке. Мне там понравилось. Я думал, леди мне тоже понравится. Но стоило нам усесться, как она вдруг умолкла и превратилась в кусок льда.

– А ты определенно сел на стул с желтой обивкой, – подмигнул мистер Кэмпион.

– Да, – рассеянно подтвердил инспектор и вдруг сощурился. – Слушай, Кэмпион, давай без твоих штучек! Откуда ты знаешь, что я сел на желтый стул? Он мне просто приглянулся, вот я и выбрал его.

– Знаменитый полицейский допустил фатальную ошибку, – рассмеялся мистер Кэмпион и объяснил «тайну» желтого стула.

– Чтоб меня разорвало, – угрюмо пробурчал инспектор. – Откуда же мне знать такие тонкости? Это ничуть не лучше кастовой системы. Теперь понятно. А как твои успехи? Удалось что-нибудь разнюхать? Смерть Джулии – это убийство, что бы ни говорил их доктор. Здравый смысл указывает на другую сестру – эту маленькую плаксу Кэтрин Берри. – Инспектор умолк и замотал головой, словно озадаченный пес. – Что касается предыдущей смерти, виновников надо искать в пределах дома. У кого-то из живущих там был мотив. Взять этого напыщенного краснорожего Уильяма, саму старуху, да ту же Джойс Блаунт. Можешь вообразить кого-то из них убийцами? Или кого-то из слуг? Предположения кажутся бессмысленными. Да и сам способ убийства какой-то нелепый. Зачем связывать человека по рукам и ногам и затем стрелять в него, или наоборот – сначала стрелять, а потом связывать? Бессмыслица какая-то. Утром я осмотрел дом и снял показания, что мы всегда делаем в таких случаях. Разговор с людьми ничего особенного не дал, а вот в доме я отметил два интересных момента.

Инспектор нахмурился, а поскольку Кэмпион никак не отозвался, продолжил:

– По-моему, я понял, как разворачивались утренние события, но помолчу, пока у меня не появятся доказательства. Давно мы с тобой, Кэмпион, не работали вместе. Похоже, с двадцать шестого года. Не стану скрывать, я рад тебя видеть.

– Приятные слова, – отозвался мистер Кэмпион. – А что у тебя на уме? Что ты надеешься услышать от меня?

Инспектор достал записную книжку:

– Мой стенограф зафиксировал устные показания. А это мои личные записи.

– По-моему, я вижу сплошные странные физиономии, – усмехнулся мистер Кэмпион, заглядывая через плечо.

Станислаус что-то буркнул.

– Это касается их родственника, кузена Джорджа, как они его называют. Полное имя этого субъекта – Джордж Мейкпис Фарадей. О нем я услышал от Уильяма. Когда Эндрю нашел свой конец, Джордж ошивался где-то поблизости.

Кэмпион сел, откинувшись на спинку стула. Он по собственному опыту знал: если Станислаус взял след, бесполезно отнекиваться или пытаться его разуверить.

– Убедительных доказательств у меня нет, – проговорил Кэмпион. – Интуицию к делу не пришьешь, и все же… Помнишь того типа, что вчера шел за тобой по пятам и вдруг ретировался, едва увидев мисс Блаунт? Думаю, это и был кузен Джордж. Ты заметил, как они с Уильямом похожи?

– Быть этого не может. – Инспектор недоверчиво посмотрел на Кэмпиона. – Хотя… Похоже, совпадение, о котором я упомянул, становится еще ощутимее, а это всегда предвещает беду. Хотя у нас есть возможность получить подтверждение. Достаточно спросить эту Джойс. Что она тогда пыталась скрыть? Ты же не думаешь, что она…

– Дружище, с какой стати ей идти на преступление? Она в любом случае может рассчитывать на приличную долю наследства, – торопливо возразил мистер Кэмпион. – Нет, Джойс не в чем подозревать. События развиваются слишком быстро. Не забывай о назревающем скандале, связанном с этим кузеном Джорджем. А скандалы в их кругах, позволь тебе заметить, – очень важная часть жизни. Порою достаточно какой-нибудь мелочи, которая проймет обывателя. Скажем, кузен Джордж в детстве болел рахитом или туберкулезом. Или во взрослой жизни стал жертвой развода. Полагаю, ты уже ведешь его поиски.

– Этим сейчас занимается Боудич. Великолепный экземпляр, данный мне в помощь. – Инспектор поерзал на стуле. – Знаю, дело может оказаться тупиковым. А эти люди обладают влиянием.

– И это попахивает работным домом, – подхватил мистер Кэмпион. – Юная жена оказывается на обочине жизни, а мой крестник может забыть об учебе в университете. Совсем как в кино.

Упоминание о сыне чудесным образом вернуло инспектора в благодушное расположение духа.

– Уже четыре года! – с гордостью сообщил он. – Щебечет, не закрывая рта.

И тут же улыбка инспектора погасла, а лицо снова приняло мрачное выражение, вполне соответствующее делу, которое они расследовали.

– Непонятная у них семейка, Кэмпион, – пробурчал он. – И в их доме творятся какие-то странности. Естественно, мы имеем дело с сумасшедшим, одним из тех «нормальных» сумасшедших, которых не прищучишь. Нарвался я в прошлом году на такого в Степни. Доктор, филантроп, не подкопаешься. Мне понадобилось полтора месяца, чтобы выследить его. Мы вообще ничего не сумели бы доказать, если бы он не слетел с катушек и не выдал нам всю историю. Правда, пришлось на него слегка поднажать. А в этом деле мне очень не нравится то, что я называю элементом фокусничества.

Инспектор подался вперед. Его тяжелые веки нависли над серыми глазами. Мистер Кэмпион, который любил и уважал этого человека, внимательно слушал.

– Когда на ваших глазах проделывают фокус… – продолжил Станислав Оутс, – я говорю о настоящих фокусах, когда на сцене женщину распиливают пополам или сажают негритенка в плетеную корзину и протыкают ее мечами, вам демонстрируют самое откровенное убийство, причем в отвратительном варианте. Налицо косвенные улики убийства, однако никто не удивляется, когда потом женщина целой и невредимой разгуливает по сцене, а негритенок вылезает из корзины без единой капли крови. Вот и в нашем случае косвенные улики налицо, – торжествующе произнес инспектор, – но мы знаем, что бедняга Сили уже не выберется из реки и не прибежит домой, а мисс Джулия Фарадей не заглянет сюда собственной персоной.

Сегодня утром миссис Кэтрин Берри отнесла сестре чашку чая. Вскоре ее сестра умерла от дозы болиголова, следы которого непременно отыщутся в чашке. Уильям Фарадей и его двоюродный брат Эндрю Сили решили немного прогуляться и вернуться домой пешком. Только Эндрю Сили домой не вернулся. Это весьма серьезная косвенная улика, решающей ее не назовешь, но она действительно серьезная. Разумеется, по пути они повздорили. Но ни миссис Берри, ни Уильям не кажутся мне вероятными убийцами. Хотя среди повешенных за убийство доля прирожденных убийц составляет всего четыре процента. Кузен Джордж видится мне более вероятным убийцей, однако не представляю, как он мог это сделать.

Инспектор вздохнул и задумчиво посмотрел на Кэмпиона.

– Знаешь, я совершенно не понимаю, как устроены мозги у этой публики, – продолжил он далее. – Если честно, мы не привыкли к подобным свидетелям преступлений. Много ли убийств происходит за год в высших слоях английского общества? Убийства совершают чернорабочие, умники, свихнувшиеся на какой-нибудь идее, похитители автомобилей, мелкие торговцы… И со всеми ими я могу найти общий язык… А эти Фарадеи – крепкие орешки. Повторяю, я не знаю, как устроен их разум. Даже слова, которые они произносят, имеют другой смысл. Например, половина из того, что мне сегодня поведала старуха, пока я сидел на их священном желтом стуле, – полная чепуха, сотрясание воздуха. А ведь про нее не скажешь, что она от старости выжила из ума. Я в этом убедился. Знаешь, Кэмпион, кого она мне напоминает? Ты когда-нибудь видел судью Адамса на заседании? Она вполне могла бы занять его место, особенно с этим кружевным венцом на голове.

Кэмпион улыбнулся, а инспектор, достав из бумажника аккуратно сложенный лист бумаги, протянул ему.

– Возможно, ты мне здесь поможешь, – произнес он. – Я нашел это письмо в комнате Эндрю Сили. Лист лежал в верхнем ящике его письменного стола, засунутый в бювар. Мисс Блаунт заверила, что это она убрала лист туда, когда вечером Сили не вернулся домой. Может, там тоже какие-то иносказания, или же смысл надо понимать буквально. Что скажешь?

Кэмпион развернул лист. Это было неоконченное письмо, написанное мелким убористым почерком, но с обилием ненужных росчерков и завитушек. В верхней части листа старинным английским шрифтом был напечатан адрес отправителя: «Сократовский тупик». Письмо было датировано 30 марта, падавшим на то самое воскресенье. В нем говорилось:

Кэмпион сложил лист и вернул инспектору, но тот не стал убирать письмо в бумажник, а смотрел на друга, морща лоб.

– Согласись, это не письмо самоубийцы, – пожал печами он. – И не письмо человека, подозревавшего, что его могут убить. Ты видишь в этих строчках что-то еще?

– В каком смысле? – осторожно спросил мистер Кэмпион. – Уж не имеешь ли ты в виду определение характера по почерку? Если не искать там скрытых смыслов, содержание письма говорит о желании Эндрю вырваться из дома на выходные. По почерку можно предположить, что писавший торопился, был человеком возбудимым, самолюбивым, скрытным, достаточно энергичным и, вероятно, склонным к выпивке. Еще больше сведений можно почерпнуть, прочтя мою небольшую книгу в розовой обложке, озаглавленную «Характер по буквам, или Что может почерк ваших избранников рассказать о них». Только сомневаюсь, что это по-настоящему тебе поможет.

Инспектор продолжал смотреть на неоконченное письмо.

– Конечно, я не причисляю это письмо к уликам, если ты имеешь в виду их, – рассеянно отозвался он. – Покойный Сили был странным типом. Похоже, остальные его на дух не переносили. Если представится случай, осмотри его комнату. Возражать не буду. Не могу похвастаться богатым воображением, но симпатией к бывшему хозяину этой комнаты я не проникся. То же касается и моего посещении комнаты мисс Джулии. Но его комната более впечатляющая. Вообще-то, от всего дома у меня возникло странное ощущение. Кстати, еще одна любопытная особенность. Никому не известно, кому он писал. – Инспектор качнул головой. – Поразительное семейство. Такое ощущение, что они ничего не знают друг о друге.

– А ты спрашивал у миссис Фарадей? – поинтересовался Кэмпион.

– С нее и начал, – кивнул Станислаус Оутс. – Тем более что она упомянута в письме. Но помощи от нее не получил. Она напомнила мне, что ей восемьдесят четыре года и она видела огромное количество женщин, имена которых, естественно, не помнит. После такого замечания остается лишь заткнуться. – Инспектор наконец убрал письмо в бумажник. – Мы еще только начали. Дознание по Сили будет завтра. Формальное опознание и не более того. Надо запросить об отсрочке. В любом случае пару дней нам дадут.

Я понимаю желание властей побыстрее свернуть все это, поскольку через неделю в университете начинается новый семестр. Забавные, однако, здесь люди. Заместитель коронера и коронерский суд, видите ли, не хотят лишней огласки, и дознание нам придется проводить в каком-то зале заседаний. Почему бы им в таком случае не выселить свои колледжи, школы и все прочие учебные заведения куда-нибудь за пределы Кембриджа!

Кэмпион засмеялся, и Станислаус тоже.

– Мы все сыты этим по горло, – сказал последний. – Хотел бы я знать, как болиголов попал к несчастной Джулии в чашку. Я тщательно осмотрел комнату, насколько позволяли обстоятельства. Ее тело как раз забирали для вскрытия, и там толпились все скорбящие родственники. Я им не понравился, но я никогда не пользовался популярностью. Повторяю, я провел максимально тщательный осмотр, и увы: ничего! Даже клочка бумаги не нашел. Но я не оставляю надежды что-нибудь отыскать. Кстати, комната невероятно захламлена. Кровать – и та с подзорами. Пока все указывает на то, что чай Джулии принесли уже отравленным. И здесь я снова становлюсь в тупик, поскольку это выше моего понимания. – Инспектор встал. – Мне пора. Да, еще любопытный момент. Я попросил фотографию кузена Джорджа. Представляешь, у них нет ни одного его снимка. Я обязательно должен увидеться с Джойс.

– Кажется, она уже здесь, – заметил Кэмпион. – Мы с Маркусом ждем ее прихода. Вроде, я слышал внизу женский голос. Задержись ненадолго.

Кэмпион вышел и вскоре вернулся с Джойс. Девушка по-прежнему была бледна, но владела собой лучше, чем утром. Она холодно кивнула инспектору. Симпатией к нему она не прониклась и не собиралась этого скрывать. Инспектор, привыкший к такому отношению, сразу заговорил о деле:

– Мисс Блаунт, вчера я уже имел удовольствие познакомиться с вами в Лондоне, в Могильном дворике. Там же находился еще один человек. Увидев вас, он поспешил скрыться. Вы же были слегка шокированы встречей. Вы помните этот случай?

Джойс взглянула на Кэмпиона, но лицо молодого человека хранило бесстрастие. Инспектор ждал ее ответа. Она кивнула, а затем подтвердила вслух:

– Да.

Станислаус Оутс откашлялся.

– А теперь, мисс Блаунт, хорошенько подумайте и ответьте: является ли этот человек Джорджем Мейкписом Фарадеем, которого в доме вашей бабушки называют кузеном Джорджем? – задал он ей следующий вопрос.

С губ Джойс сорвался легкий вскрик.

– Я должна отвечать? – повернулась она к Кэмпиону, рассчитывая на его помощь.

– Боюсь, что да, – ободряюще улыбнулся он и, увидев вспыхнувшие щеки Джойс, добавил: – Миссис Фарадей убеждена, что полицейские должны знать все, что им требуется знать. Был ли вчера кузен Джордж в лондонском Сити? Можете винить меня, но внешне он настолько похож на Уильяма, что вчера вечером в доме Маркуса я решил немного поиграть в детектива. Я дал словесное описание незнакомца, и дядя Уильям сразу узнал, кто это. Теперь мы хотим, чтобы это подтвердили вы.

Девушка повернулась к инспектору.

– Да, – кивнула она. – Это был кузен Джордж. Но вы не должны его искать. Это может доконать бабушку Каролайн. И кроме того, я уверена, что он совершенно непричастен к случившемуся. Сами подумайте, возможно ли такое?

Глава 8 Наблюдения мистера Читу

Пятичасовой чай в Кембридже – время «священного ритуала», когда в каждом доме царит особая атмосфера. Но атмосфера за столом, где собралась эта маленькая компания, была весьма унылой. После ухода инспектора все четверо перебрались в кабинет Маркуса, где и пили чай. Говорить никому не хотелось. Два убийства в семье Фарадей подействовали даже на такую неисправимую оптимистку, как мисс Хелд. Но именно она после долгого молчания упомянула о мистере Читу.

– Мистер Кэмпион, не хочу мешать вам пустой болтовней и бесполезными идеями, и, если вам покажется, что я несу чепуху, сразу скажите. Все вы знаете, что тело мистера Эндрю нашел индийский студент. Он дал показания полиции. Я подумала: если вы хотите услышать его рассказ своими ушами в неофициальной обстановке, я готова прямо сейчас устроить вам встречу с ним.

Кэмпион посмотрел на нее с интересом. Сидя на краешке стула, с булочкой в руке, она потрясающе напоминала ему белку, приготовившуюся грызть орешек.

– Был бы вам очень признателен, – отозвался он. – Кстати, я думал, студентов было двое.

– Так оно и есть. Но один пошел за полицией, а второй остался возле обнаруженного тела. Об этом писали в утренних газетах. Там я и наткнулась на фамилию Читу. У меня есть подруга-англичанка. Она попросила меня на каникулах позаниматься с ее студентами. У нас с ней одно направление. Я веду исследования и рассчитываю пробыть в Кембридже два года.

Кэмпион вежливо кивнул. Ободренная его вниманием, мисс Хелд продолжила:

– Перед тем как идти сюда, я заглянула в свою записную книжку – проверить, сколько свободного времени у меня есть. Оказалось, что в половине шестого ко мне должен прийти мистер Читу. Сразу предупреждаю: он необычайно разговорчив, если не сказать болтлив. Он настолько самовлюбленный, что не может даже несколько минут сосредоточиться на занятиях. Утром я подумала, что обязательно должна выслушать его рассказ об этой ужасной находке. Так что, если вы согласитесь пойти со мной, я буду очень рада.

– Кэмпион, а ведь это неплохая идея, – обрадовался Маркус. – Мы с Джойс будем ждать тебя на Солс-Корт. Потом ты соберешь вещи, и я отвезу вас обоих в Сократовский тупик.

Вскоре мистер Кэмпион уже шагал по Паркерс-Пис вместе с мисс Энн Хелд, мысленно готовясь к встрече с тем, кто нашел тело Эндрю Сили. Энн снимала жилье в доме на Чешир-стрит, который принадлежал двум пожилым учительницам. Стоило Кэмпиону войти в просторную квадратную переднюю, как он сразу ощутил холодную академическую атмосферу.

– Почувствуйте аромат эмансипации, – тихонько бросила мисс Хелд. – И идемте из этого ледника.

Она открыла дверь справа от лестницы, и мистер Кэмпион очутился в на редкость очаровательном женском кабинете. Стены комнаты не украшали обрамленные открытки с видами Флоренции. Здесь не было черно-белых репродукций Ники Самофракийской и Персея и цветной репродукции, изображавшей кабинет Раскина[16] в том виде, в каком его покинул этот известный ученый. И с полки ветхого камина на Кэмпиона не смотрел величественный Дворец дожей.

Мисс Хелд придерживалась своих вкусов. Стены она оклеила веселыми желтыми обоями, создававшими ощущение простора. Интерьер еще более оживляли современные американские гравюры, включая две работы Розенберга[17]. Мебель была удобной, подобранной со вкусом и не захламляла пространство. Одну стену целиком занимал книжный стеллаж. Занавески на окнах были яркими, но не кричащими. Кэмпиону понравилась эта необычная и дружеская атмосфера, в которой жила молодая американская исследовательница.

Едва Кэмпион успел расположиться у камина, как горничная, служившая у хозяек, сообщила о приходе индийского студента.

Первое впечатление, произведенное мистером Читу, было отталкивающим. Чувствовалось, он усердно вбирал в себя европейскую культуру, но не отличался разборчивостью. Обычные серые фланелевые брюки, какие носило большинство студентов, дополнял облегающий твидовый пиджак цвета зеленого горошка. Такой пиджак можно был найти только в Париже. Войдя, индиец выложил на стол книги и сдержанно поклонился Энн. Она представила ему Кэмпиона, которого мистер Читу удостоил таким же поклоном.

Настроить его на рассказ было проще простого. Мистера Читу распирало от чувства собственной значимости. Не прошло и двух минут, как он сам заговорил о находке тела.

– Вы читали сегодняшние газеты? – спросил он, попеременно глядя то на Энн, то на Кэмпиона. Глаза индийца сияли детской гордостью, которую он не пытался скрывать. – Я первым оказался на месте. Это я нашел тело.

Энн уселась за стол. Студент сел напротив, но по всему чувствовалось – намерения заниматься у него нет. Он явно обрадовался, когда Энн объяснила причину появления своего второго гостя:

– Мистер Кэмпион – друг семьи погибшего. Ему не терпится узнать обо всех подробностях этой шокирующей находки. Я знаю, что вы не откажетесь удовлетворить его просьбу.

– Охотно расскажу. – Мистер Читу наградил мистера Кэмпиона ослепительной улыбкой. – Будучи человеком наблюдательным и обладающим научным мышлением, я сделал много умозаключений. Полиция их не оценила. По-моему, полицейские не особо вникают в это дело.

Мистер Кэмпион дружелюбно кивал. Его глаза за стеклами больших очков удовлетворенно сверкали. Этот тип свидетелей был ему хорошо знаком, и значит, впереди его ожидало нечто интересное.

– Мистер Читу, вы же были не один, когда совершили ваше открытие? – спросил он.

– Да, – с некоторым сожалением признался наблюдательный студент. – Однако это я оставался возле тела, пока мой друг ходил за полицией. Завтра я пойду на опознание. Но мне уже намекнули, что коронера мои наблюдения не заинтересуют.

– Тем хуже для него, – подбодрила молодого человека мисс Хелд.

Мистер Читу кивнул и повернулся к Кэмпиону.

– А вот вас они заинтересуют, – убежденно произнес индиец. – Вы оцените мои наблюдения. Мы с другом шли вдоль берега реки и искали растения. Он ботаник. Когда мы подошли к зарослям ивняка – речь о тех, что сразу за мостом, где начинаются луга, – я заметил в воде что-то темное. И еще почувствовал… запах, – добавил он и посмотрел на Энн, словно извиняясь за такую подробность.

– Ничего удивительного, – улыбнулся мистер Кэмпион.

Мистер Читу вполне оправдывал свою репутацию наблюдательного человека.

– Я опущу подробности, которые вы можете представить и без меня, – сказал он. – Мой друг отказался прикасаться к телу. – Но я, – с гордостью продолжил студент, – я человек западного мировоззрения и широко смотрю на вещи. Я наполовину вытащил тело из воды. Мой друг сперва был готов убежать. Смелостью он не отличается. И воображение развито у него сильнее, чем наблюдательность. И потом, он строже придерживается наших традиций.

Мистер Кэмпион взглянул на Энн и с радостью отметил, что девушку не пугают неприятные детали, которые, несомненно, последуют и в дальнейшем.

Мистер Читу продолжал:

– Я отправил друга сообщить полиции, а сам стал тщательно осматривать тело. У меня пытливый ум исследователя. Поначалу я решил, что обнаруженный мною мертвец – бродяга. Это было ошибкой. Борода, как я теперь знаю, продолжает расти и некоторое время после смерти. Но зрелище, которое передо мной предстало, предназначалось не для слабонервных. Макушка была повреждена и частично отсутствовала. В детективной литературе я читал о пороховых ожогах. Я пытался найти их на оставшейся части головы. Но действие воды…

Кэмпион кашлянул.

– По газетным статьям я понял, что тело было еще и связано, – напомнил он.

– Я это сразу отметил, – признался мистер Читу, ничуть не смутившись, что его перебили. – Ноги на уровне лодыжек были связаны тонкой веревкой. Руки погибшему скрутили за спиной, но веревка сгнила, и они болтались в разные стороны. Вокруг правого запястья был узел с разлохмаченным концом, и такой же – вокруг левого. На этом основании я сделал вывод, что тело находилось в воде уже какое-то время и перемещалось силой течения. Потом ослабшая веревка зацепилась за корни ив, и путешествие тела прекратилось. Вы должны понимать: зрелище было не из приятных. Труп от воды распух. Веревка вся пропиталась водой и начала гнить.

– Веревка… – Мысли Кэмпиона тоже зацепились за эту веревку. – Из какого она материала? Была ли она новой, если не считать воздействия воды?

Мистер Читу задумался. Он явно любил размышления.

– Любопытный вопрос вы задали, – произнес он. – Такой же я задавал себе. Я потрогал веревку. Она легко рвалась. Значит, подумал я, ею уже пользовались, прежде чем пустить на столь нечестивое дело. Похоже, она из тех веревок, на каких сушат белье.

Кэмпион посмотрел на Энн, словно заранее извиняясь.

– Вы не станете возражать, если я попрошу мистера Читу – исключительно из теоретического интереса – показать на мне, как именно была связана жертва? Разумеется, если он сам на это согласится.

– Почему бы нет, – ответила Энн, которую просьба удивила, но не ошеломила.

Зато мистер Читу искренне обрадовался. Он встал, готовый приступить к демонстрации. Энн достала из ящика стола моток веревки.

– Бельевой у меня нет, – пожала плечами она. – Но надеюсь, вы сумеете показать и на этой.

Мистер Читу принялся разматывать веревку, делая это с ритуальной торжественностью. При других обстоятельствах его действия показались бы комичными, но не сейчас. Веревку он размотал почти целиком.

– Общую длину той веревки я определял на глаз. – Индиец с предельной серьезностью посмотрел на Кэмпиона. – По моим подсчетам, она составляла пять ярдов. Возможно, пять с половиной. Более короткая ее часть связывала ноги.

Он нагнулся и мгновенно обмотал ноги мистера Кэмпиона.

– Вот так. – Студент выпрямился. – Я потом показывал своему другу на нем. Как видите, ноги связаны плотно. Узел находится спереди. А руки были связаны так.

Мистер Кэмпион послушно заложил руки за спину, и индиец скрутил их крепко-накрепко. Стоя на коврике перед камином, Кэмпион улыбался и был чем-то похож на связанную курицу. Мистер Читу отошел, довольный произведенным результатом.

– Вот так погибший был связан изначально, – подытожил он.

– Что ж, его связали надежно, – заметила Энн Хелд.

Судя по сверкающим глазам, ей тоже понравился этот маленький спектакль.

– Надежно, но не профессионально, – торопливо возразил мистер Читу. – Это обычные узлы, а не морские.

Мистер Кэмпион оценил прочность своих пут.

– Но когда вы нашли тело, руки были свободны, – заметил он.

– Совершенно верно. – Студент зашел сзади и перерезал веревку. – Вот так, – торжествующе произнес он. – Веревка, успевшая подгнить в воде, не выдержала тяжести рук погибшего и порвалась. И когда я увидел тело, руки выглядели таким образом. – Он указал на запястья Кэмпиона.

На правом была всего одна петля и хлипкий узел. Левое было связано покрепче – в три слоя.

Чувствовалось, услышанное и увиденное немало порадовало Кэмпиона.

– Мистер Читу, разрешите вас поздравить! – воскликнул он. – У вас потрясающие способности, и вы обладаете истинными навыками исследователя. А что еще вы можете сказать по поводу обнаруженного вами тела?

Студент снова задумался.

– Его пальто, – произнес он наконец. – На жертве было плотное синее пальто, застегнутое на все пуговицы. Такое ощущение, – голос мистера Читу приобрел величественные интонации, словно он раскрывал собеседникам что-то необычайно важное, – будто погибший знал о надвигающейся буре и старался от нее укрыться.

Кэмпион молча освободился от веревки, а затем спросил:

– Говорите, его пальто было застегнуто на все пуговицы? Вы в этом уверены?

Казалось, вопрос нанес мистеру Читу смертельное оскорбление.

– Я – человек наблюдательный, – обиженно напомнил он. – У меня зоркие глаза. Я сразу заметил, что пальто застегнуто по самую шею.

Кэмпион аккуратно смотал веревку в клубок и положил на стол.

– Очень странно, – пробормотал он. – А его шляпа? Ее, случаем, не оказалось поблизости? Из церкви он выходил в шляпе. Полагаю, это была шляпа-котелок.

– Никакой шляпы я там не видел, – твердо ответил мистер Читу. – В утренней газете писали, что шляпу так и не нашли.

Две этих мелкие подробности заинтересовали мистера Кэмпиона больше, чем весь цветистый рассказ мистера Читу. По-прежнему не сходя с ковра, он смотрел перед собой, и лицо его все отчетливее приобретало привычное выражение.

Мистер Читу тоже задумался.

– Знаете, едва увидев труп, я пришел к выводу, что его плавание по реке было недолгим, – вдруг высказался он.

– Да? И почему вы так решили? – Мистер Кэмпион повернулся к студенту.

– На эту мысль меня натолкнул небольшой пешеходный мост, – ответил мистер Читу. – В это время года уровень воды в реке достаточно высок. Опоры моста создают завихрения. Если бы тело упало в воду еще до моста, оно бы задержалось возле одной из опор. Вы и сами в этом убедитесь, если прогуляетесь к мосту. Сегодня утром я специально прошелся ниже по течению и тоже делал наблюдения. По моему мнению, тело было сброшено в воду где-то между мостом и зарослями ивняка. Следов борьбы на берегу я не обнаружил. Но опять-таки, со времени преступления прошло десять дней, и почти ежедневно лили дожди. Могу добавить, что в это время года речная низина окутана туманом. Я изложил вам все по этому поводу. Вы удовлетворены?

– Абсолютно, – кивнул мистер Кэмпион. – Я едва сумел бы увидеть больше, если бы сам нашел тело.

– Целиком с вами согласен, – подхватил довольный индиец.

Кэмпион более не смел злоупотреблять временем студента, пришедшего к Энн заниматься. Он еще раз поблагодарил мистера Читу и мисс Хелд и откланялся.

Энн проводила его до двери.

– Надеюсь, у вас сложилась четкая и ясная картина, – сказала она.

– Кажется, все уже раскрыто, – улыбнулся Кэмпион. – На завтрашнем опознании мистер Читу будет чувствовать себя героем. Как говорится, нет худа без добра…

Но разговор с индийцем не избавил мистера Кэмпиона от тревожных мыслей. Сейчас, когда он шагал по Паркерс-Пис, они роились в его голове. И прежде всего, необъяснимое двадцатипятиминутное опоздание дяди Уильяма к ланчу. Могло ли быть так, что он не расстался с Эндрю Сили, а дошел до реки, где под покровом тумана связал двоюродного брата, выстрелил ему в голову, сбросил тело в реку и поспешил домой на ланч? Но следом Кэмпион подумал о полной абсурдности такого предположения. Если придерживаться этой версии, дяде Уильяму пришлось провести полтора часа в церкви, пряча на себе пятнадцать футов бельевой веревки, не говоря уже про револьвер. А перед тем, как связать несчастного Эндрю, дядя Уильям застегнул ему пальто на все пуговицы и похитил его шляпу.

От этих мыслей мистер Кэмпион пришел в уныние. Ему невольно вспоминались проделки фокусника, о которых говорил инспектор.

Глава 9 Грязное белье

Вечером того же дня, к девяти часам, мистер Кэмпион почувствовал, что к классическим испытаниям огнем и водой стоит добавить испытание обедом в Сократовском тупике. Никакая катастрофа не могла помешать совершению этого торжественного ритуала, пугающую регулярность которого не изменила даже трагедия, нависшая над домом.

Обед сам по себе был ежедневной катастрофой.

Столовая представляла собой просторную квадратную комнату с темно-красными полотняными обоями и красными бархатными шторами. Цвет стен и турецкий ковер придавали всему убранству оттенок тяжести. Как потом заметила Джойс, едва войдя сюда, она уже чувствовала себя сытой по горло.

На большом овальном столе вполне поместился бы каток. Его покрывала огромная скатерть из ирландского полотна. Каждый вечер на стол выставлялось немыслимое количество тарелок и тарелочек, мытье которых занимало все время какого-нибудь несчастного мальчишки из местных слуг. Именно здесь мистер Кэмпион в первый и последний раз увидел диковинные вещицы, отделанные серебром и имевшие форму рога изобилия. В Викторианскую эпоху их наполняли горячей водой, чтобы обедающие нагрели ложки, прежде чем погрузить их в жирный деликатес, именуемый солянкой.

Сегодня просторная столовая выглядела очень пустой. Глаз сразу натыкался на два «просвета» за столом, чему способствовало то, что остальные обитатели дома заняли те же места, какие привыкли занимать годами. Бабушка Фарадей, естественно, восседала во главе стола, расположившись в кресле с высокой спинкой. На ней было черное платье из тафты с рукавами до локтя, хотя ее худенькие предплечья утопали в кремовых хонитонских кружевах, гармонирующих с ее фишю и чепцом.

Уильям сидел в противоположном конце на значительном расстоянии от матери, отгородившись от нее двумя громадными барочными серебряными блюдами для фруктов, которые в верхней своей части чудесным образом превращались в цветочные вазы.

Справа от Уильяма расположилась тетя Китти. Джойс сидела слева от бабушки Каролайн. Мистера Кэмпиона усадили на почетное место – справа от хозяйки. Остальная часть стола пустовала, что лишь усугубляло мрачную атмосферу.

Тетя Китти нарядилась в черное, прямого покроя платье с декольте. Такие платья были в моде году так в 1909-м. Сейчас же оно имело откровенно траурный вид. Даже простое черное вечернее платье Джойс усиливало «похоронную» обстановку за столом.

Мистер Кэмпион невольно начал воспринимать и свой смокинг как траурное одеяние, а красноватый оттенок лица дяди Уильяма казался ему дерзким нарушением общей унылой цветовой гаммы.

Обед был затяжным и целиком соответствовал меню, которое предлагала миссис Битон[18] в апрельскую пятницу для некатолических семей. Он не столько подкреплял силы, сколько подавлял. За столом неукоснительно соблюдалось правило, установленное миссис Фарадей еще давным-давно: минимум разговоров. Это, с одной стороны, почти доконало живую натуру мистера Кэмпиона, не привыкшего к «обету молчания» за столом. Но с другой – у него было достаточно времени для наблюдения за домочадцами.

В сервировке стола он подметил еще одну странность, что несколько разнообразило изнуряющий характер обеденной церемонии. Каждому обедающему поставили индивидуальный набор специй, что лишь подчеркивало отрешенность собравшихся за столом.

Другая странность была более приятной. На противоположной стене мистер Кэмпион увидел большую гравюру на стали, изображавшую кафедральный собор в городке Или. Под гравюрой, в красной плюшевой рамке, висела увеличенная раскрашенная фотография джентльмена в бакенбардах и с регалиями какого-то неизвестного и явно плебейского общества. Мистер Кэмпион не без удовольствия заметил, что рука этого джентльмена лежала на большой оловянной кружке, из которой поднималась обильная и сильно подкрашенная пена. Человек с бакенбардами вряд ли имел какое-то отношение к семейству Фарадеев, и Кэмпион невольно задался вопросом, почему снимок оказался здесь.

Когда обеденная церемония наконец завершилась, все переместились в большую гостиную – знаменитую гостиную Сократовского тупика восьмидесятых годов прошлого века. И хотя ее убранство с того времени ничуть не изменилось, гостиная сохраняла свое обаяние, правда своеобразное. Парчовые шторы успели выцвести. Изобилие статуэток и прочих украшений давно вышло из моды. Мебель была громоздкой, бесформенной и неудобной. Но как любой уголок, сохранивший целостность своей эпохи, гостиная обладала определенной притягательностью.

Бабушка Каролайн уселась за ближайший столик и повернулась к тете Китти.

– Думаю, мы с тобой, дорогая, сыграем нашу обычную партию в шахматы, – сказала она.

Тетя Китти послушно села на другой стул. Уильям торжественно прошествовал к бюро, на панелях которого были нарисованы два букета. Мистеру Кэмпиону подумалось, что их рисовал, скорее, ботаник, нежели любитель садовых цветов. Открыв створки, Уильям достал шахматную доску и шкатулку с фигурами, вырезанными из слоновой кости.

Мистер Кэмпион догадался, что присутствует при ежевечернем ритуале, и не без опаски подумал, вписывается ли он в него.

Меж тем дядя Уильям проявлял признаки беспокойства. Он не сел, а остался стоять, глядя, как материнские пальчики расставляют красные фигуры. Наконец он решился заговорить.

– Матушка, надеюсь, ты не против, если мы с Кэмпионом пойдем в библиотеку и выкурим по сигаре? – осторожно спросил он.

Бабушка Фарадей подняла на сына свои черные глазки.

– Конечно, Уильям, – кивнула она. – Мистер Кэмпион, если я уйду раньше, чем вы вернетесь из библиотеки, сообщаю, что встают у нас без четверти восемь. В это время звонят в гонг. У вас в комнате есть все, что вам нужно?

Мистер Кэмпион, вставший сразу же, едва старуха к нему обратилась, инстинктивно поклонился:

– Все просто замечательно.

Вероятно, миссис Фарадей сочла такой ответ правильным, поскольку улыбнулась Кэмпиону и кивнула Уильяму. Тот, радуясь неожиданному позволению, поспешил увести гостя.

– Утренняя гостиная гораздо уютнее, – громким шепотом сообщил он. – Библиотека всегда напоминает мне об отце, да благословит его Бог. Библиотека что-то делала с ним. Там он всегда бывал не в духе.

Они прошли по коридору и оказались в комнате, где в камине ярко пылал огонь.

– Сожалею, что не могу предложить вам выпить, – смущенно посетовал дядя Уильям. – Как вижу, ключ от шкафчика с выпивкой снова убрали. Знаете, когда люди стареют, им в голову приходят разные странности. Я отнюдь не пьяница, однако… Но сигарой вас угощу.

Он достал из шкафа сигарный ящик и, когда маленькая церемония закуривания сигар завершилась, уселся в зеленое кресло и устремил на Кэмпиона свои голубые глазки, слишком маленькие для крупного красного лица.

– Эндрю обычно сидел там, где вы сейчас, – вдруг проговорил он. – Думаю, похороны состоятся в понедельник. В такое время года с цветами туговато. – Сказав это, дядя Уильям резко одернул свой блуждающий ум и спрятался за спасительной фразой: – Бедный Эндрю, – после чего кашлянул.

Мистер Кэмпион продолжал молчать. За сизой пеленой сигарного дыма он выглядел совсем отрешенным. А мысли Уильяма Фарадея неудержимо неслись, перескакивая с темы на тему. Вскоре он снова заговорил:

– И все равно этот Эндрю имел отвратительный характер и был злонамеренным типом. Слава богу, в нашей семье нет сумасшедших, иначе можно было бы заподозрить, что у него с головой не все в порядке. И это еще мягко говоря.

Дядя Уильям умолк, а потом картинно прикрыл мясистым веком один глаз и добавил:

– Пил он по-страшному. Втихомолку.

В этой комнате не было никакого уюта. Лампочки в медной люстре не имели плафонов и торчали в разные стороны. Сама люстра в виде водяной лилии была обращена к потолку и потому висела как бы вверх тормашками. Холодный свет, отражаемый белым потолком, создавал ощущение, что ты находишься в операционной, где обычно тоже холодно. Даже огонь камина не мог прогнать этот холод.

До мистера Кэмпиона начал доходить смысл слов, услышанных вчера от Маркуса: «Живи я в том доме, и меня потянуло бы на убийство». Атмосфера ограничений, столь ненавистная в подростковом возрасте, распространялась здесь на людей не только взрослых, но уже достаточно пожилых. Кэмпион опасался случайно наступить на больное место собеседника, где под жесткими оковами подавления бродила, загнивала и напитывалась злобой человеческая природа. Он не представлял, какие тайны хранит громадный дом, в стенах которого находился, но отчетливо сознавал, что они есть.

На сей раз Кэмпиона опустило на землю появление доблестной Элис. В руках она держала серебряный поднос с двумя бокалами, графинчиком и сифоном для содовой. Элис молча поставила поднос на стол и, даже не взглянув на мужчин, исчезла так же беззвучно, как и вошла.

Дядя Уильям был изумлен так, словно к ним заглянул призрак. Но его изумление сопровождалось такой же сильной радостью. Довольный, словно мальчик, которому поручили взрослое дело, он поторопился исполнить обязанности хозяина и разлить выпивку.

– Слава богу, старуха не забывает правила, когда у нас гости, – изрек он, усаживаясь со своим бокалом. – Черт побери! После событий, через которые мы сегодня прошли, человеку просто необходимо выпить. Я пойду немного прогуляться. Надеюсь, вы без меня не соскучитесь?

С надеждой посмотрев на Кэмпиона и обрадовавшись, когда тот ободряюще кивнул, дядя Уильям быстро проглотил большую порцию виски с содовой и хотел еще что-то сказать, но тут в комнату зашла Джойс.

– Ты куда-то собрался? – удивилась она.

Дядя Уильям кашлянул.

– Да вот решил, по обыкновению, прогуляться. Я же сегодня не гулял. Этот чертов полицейский продержал меня все утро, мучая вопросами.

Ответ удивил Джойс, но она решила промолчать, а когда дядя Уильям ушел, села на его место. Кэмпион заметил у нее в руке портсигар и торопливо достал свой.

– Вам разрешают курить? – спросил он, поднося к ее сигарете зажженную спичку. – Позвольте избавить вас от привычки к курению за пять дней. Добавляется в карри, поэтому никто не сможет отличить мою тайную смесь от чеснока.

Джойс вежливо посмеялась.

– Да, есть у меня такая слабость… – произнесла она. – И мне дано особое позволение курить, но в определенное время. Верховная власть смотрит на это сквозь пальцы. На самом деле это приятное занятие. Каждый вечер после обеда бабушка Каролайн говорит, что я могу подняться к себе и заняться написанием писем. Поначалу я не понимала. Потом она мне объяснила. Она слышала, что нынче молодежи нравится курить ароматизированные сигареты. Это считается вполне респектабельным. Говорят, даже королева иногда курила. Но бабушка считает, что курить мне следует у себя в комнате, чтобы не подавать дурной пример теткам… Правда жуть? – помолчав, спросила девушка.

– Странные правила, – сдержанно ответил Кэмпион. – Не удивлюсь, если это последняя в Англии семья, где они соблюдаются.

– Надеюсь. – Джойс поморщилась и передернула плечами. – Вы не находите, что обед был просто ужасным? И так каждый вечер. Только, конечно, нас было на два человека больше.

– Я наслаждался обедом… насколько возможно, – храбро признался мистер Кэмпион. – Но моя книга обеденного этикета расходится со здешней действительностью. Там сказано, что, когда вас просят передать графинчик с уксусом, – это наилучшая возможность завязать непринужденный разговор. И здесь я оказался в тупике, поскольку у всех обедающих были свои графинчики с уксусом. А так я оказался бы душой компании.

Джойс залилась румянцем.

– Да, все эти индивидуальные солонки и перечницы – вопиющие признаки отчужденности, – кивнула она. – И возникли они из-за Эндрю. Это произошло вскоре после моего появления в доме. В один из вечеров за столом произошла отвратительная сцена. Эндрю отказался передать Джулии перец, сделав вид, что не слышал ее просьбу. Она дважды повторила просьбу. Тогда он надулся, как капризный ребенок, и заявил, что в ней и так достаточно перца, чтобы добавлять еще. Джулия пожаловалась бабушке Каролайн, а та прочла нотацию обоим. На следующий день у всех появились свои наборы специй, и с тех пор эта традиция сохраняется. Одна из мелких глупостей, которые постоянно отравляют жизнь.

Хотя произнесено все это было с иронией, тем не менее признание Джойс шокировало мистера Кэмпиона. Не желая показывать свое смущение, он заслонился пеленой сигарного дыма. Девушка смотрела на огонь, вяло держа сигарету между пальцами.

– Наверное, вы заметили фотографию дяди Роберта в столовой? – спросила она.

– Кого? – насторожился мистер Кэмпион, встревоженный существованием еще одного родственника.

Губы Джойс тронула легкая улыбка.

– Вам нечего опасаться. Бедняга давно умер. Он был мужем тети Китти и моим дядей с материнской стороны, – с некоторым вызовом пояснила она. – Эта фотография была сделана в его молодости. Вероятно, тогда она считалась забавной. Он председательствовал в каком-то обществе завсегдатаев пивных или что-то в этом роде. – Она замолчала и пристально посмотрела на мистера Кэмпиона. – В семье всегда считали, что тетя Китти вышла за человека ниже себя по положению. Сама она так не думала. Во всяком случае, мне так не казалось. Дядя Роберт был врачом, но имел скудную практику. Так вот, тетя Китти сохранила его фотографию и отдала в ателье, где снимки увеличивают и раскрашивают. Думаю, дядя Роберт весьма гордился этим фото. Прежде оно висело у него в кабинете.

Когда тетя Китти перебралась сюда, она взяла портрет мужа с собой. Она и сейчас тихо держала бы снимок у себя в комнате, если бы тот не попался на глаза дяде Эндрю. Он всегда любил совать нос в чужие дела. Увидев рамку с фотографией у нее на комоде, он сказал, что портрет дяди Роберта надо перенести в столовую. Убеждать он умел. Тетя Китти была польщена. Еще бы, кто-то впервые проявил внимание к ее мужу! Бедняжка продолжала его обожать и после смерти. – Джойс вздохнула. – Остальные видели в этом перемещении то, что и требовалось Эндрю, – наглядное подтверждение вульгарности дяди Роберта. Когда тети Китти не было рядом, дядя Эндрю называл это «умерщвлением».

– И никто до сих пор не намекнул ей, что фотографию лучше убрать из столовой?

– Представьте себе, нет. Дядя Эндрю сумел затуманить тете Китти мозги, и она гордится, что портрет мужа висит в столовой. Милая женщина, но, увы, глупенькая. Она не видит половины происходящего вокруг нее. Бабушка Каролайн, по-моему, вообще не замечает снимка, но остальные замечали, а дядя Эндрю наслаждался их раздражением. Конечно, грех говорить так о покойнике, однако вы и сами успели понять, каким человеком он был.

– Прекрасной душой его не назовешь, – пробормотал мистер Кэмпион.

– Он был просто зверем! – с неожиданной горячностью высказалась девушка. – К счастью, остальным общими усилиями удавалось его сдерживать. Или сущим дьяволом, если вы понимаете, что я имею в виду, – продолжала она, говоря это вполне искренне. – Позволь ему развернуться, он бы всех свел с ума. А так… порою даже самых кротких из нас охватывала яростная ненависть к нему.

Джойс умолкла. Ее губы нервно дергались. Чувствовалось, она борется с собой, решаясь в чем-то признаться. Потом признание вырвалось само собой:

– Знаете, я очень напугана. Когда в доме происходят такие события, обычная семейная лояльность, сдержанность и прочее уже не принимаются в расчет. Вы согласны? Боюсь, один из нас помешался. Кто – не знаю. Может, слуга. Или кто-то еще. Кто угодно. Но думаю, они это сделали… как бы это выразить?.. современным тайным способом. Они убили Эндрю, поскольку больше не могли его выдерживать.

– А тетю Джулию? – осторожно спросил мистер Кэмпион.

– То-то и оно, – понизила голос Джойс. – Это меня и пугает. Если бы гибелью Эндрю все ограничилось, я бы вряд ли особо переживала. Особенно когда теперь я знаю, как он погиб. Но когда убили тетю Джулию, началось то, чего я боялась больше всего: если безумец начинает убивать, ему уже не остановиться. Разве вы не понимаете, что следующим может оказаться кто угодно?

Кэмпион резко взглянул на нее. Уже второй член семьи Фарадеев высказывал это предположение.

– Вам было бы лучше перебраться на время к Энн Хелд, – сказал он.

Джойс смотрела на него, и он не знал, то ли она рассмеется ему в лицо, то ли рассердится. К радости Кэмпиона, она улыбнулась.

– За себя я как раз не боюсь. Даже не знаю почему, – уже спокойным тоном продолжила она, – но чувствую, что ко мне это отношения не имеет. Это касается старшего поколения, и я здесь не в счет. У меня такое ощущение, что я просто свидетельница разворачивающихся событий. Мне этого не объяснить.

Мистер Кэмпион бросил окурок сигары в камин.

– Мне необходимо еще сегодня осмотреть комнаты дяди Эндрю и тети Джулии. Вы смогли бы мне в этом помочь?

Джойс удивленно и с оттенком тревоги посмотрела на него.

– Можно пойти прямо сейчас, – ответила она. – Бабушка пробудет в гостиной еще час, а то и больше… А, черт! Совсем забыла. Полиция заперла двери.

Бледное лицо мистера Кэмпиона расплылось в улыбке.

– Если вы найдете мне шпильку, дверные замки не станут для нас преградой, – сказал он. – Не волнуйтесь. Я получил разрешение от моего уважаемого друга-детектива, самого главного Соколиного Глаза.

– Вы, наверное, шутите, – смутилась Джойс. – Вы можете открыть замок шпилькой?

– Шпилькой или любым куском проволоки, – усмехнулся Кэмпион. – Думаю, шпилек в этом доме предостаточно. Те, которыми пользуется тетя Китти, великолепно подошли бы. Ваши, к сожалению, тонковаты.

– Тогда идемте. – Джойс встала. – Мои слова могут показаться вам глупостью, но постарайтесь подняться наверх как можно тише. Слуги и так уже возбуждены. Кажется, двое полицейских в штатском до сих пор торчат в саду. Кстати, вечером прислугу уже допрашивали, правда недолго.

– Дело дрянь, – с сочувствием подхватил Кэмпион. – Это худшая сторона работы полиции. Их никак не выпроводить с кухни. А все потому, что у себя, в Скотленд-Ярде, они собрали кучу комиксов и полицейские в часы отдыха поглощают это чтиво.

Коридор второго этажа освещался тускло. Расположение комнат было таким же, как и на первом этаже. Спальня бабушки Каролайн находилась прямо над главной гостиной, а комната Джойс – над утренней гостиной. Над гостиной в стиле королевы Анны находилась ванная. Комнаты Китти и Джулии помещались над библиотекой. Далее коридор делал поворот под прямым углом. Комнаты Уильяма, Эндрю и пустующая комната, которую отвели Кэмпиону, располагались над столовой и кухней. Коридор оканчивался лестницей для слуг. Эта его часть имела окна, выходившие на подъездную дорогу. Третий этаж занимали комнаты для слуг и мансардные помещения.

Когда Джойс и Кэмпион поднялись на второй этаж, девушка коснулась его руки и прошептала:

– Обождите здесь, а я схожу за шпилькой. Тетя Китти не станет возражать, если я позаимствую одну из ее коллекции.

Кэмпион остался один. Стены коридора были выкрашены в темный цвет. Плотная ковровая дорожка гасила шаги. Была здесь и мебель: тяжелая, дубовая, украшенная резьбой. Кэмпиона, не склонного к нервозности, вдруг охватило неприятное и даже отталкивающее чувство, объяснить которое он не мог. Это был не столько ужас перед неведомым, сколько ощущение чего-то гнетущего, нависшего над домом. Казалось, человека поместили внутрь большой грелки на чайник и добавили туда что-то дурно пахнущее, отчего он задыхался.

Очевидно, такое же ощущение испытывала и Джойс, поскольку она вернулась совсем бледной. Чувствовалось, что ее нервы на пределе. В руке она держала черную шпильку, не отличавшуюся изяществом.

– С какой начнем? – шепотом спросила Джойс.

– С комнаты Эндрю. Вы пойдете со мной?

– А нужно ли мое присутствие? Не хотелось бы вам мешать.

– Вы мне ничуть не помешаете. Конечно, если у вас у самой есть желание пойти.

– Идемте.

Они бесшумно прошли по коридору, завернули за угол и остановились у средней двери.

– Это комната Эндрю, – шепотом пояснила Джойс. – Ваша находится слева, а комната дяди Уильяма – справа.

Кэмпион взял шпильку и присел на корточки перед замочной скважиной.

– Настоятельно прошу не считать этот дешевый трюк чем-то присущим мне, – сказал он. – Одни смеются, когда его видят, а кое-кто просто вышвыривает меня из дома. Я нечасто его показываю.

Пока он говорил, его пальцы безостановочно двигались. Неожиданно послышался резкий щелчок. Мистер Кэмпион встал во весь рост и смущенно посмотрел на Джойс.

– Маркусу не рассказывайте, – шутливо предупредил он. – Он не из тех, кто будет смеяться.

– Знаю, – с улыбкой откликнулась Джойс. – Кто входит первым?

Мистер Кэмпион медленно открыл дверь. Они тихонько вошли, беззвучно закрыв ее за собой. Девушка включила свет. Оба замерли, оглядываясь по сторонам. В комнате было холодно. В воздухе ощущалась затхлость, типичная для помещения в старом доме, которое долго стояло закрытым. Вид комнаты поразил Кэмпиона. Он ожидал увидеть совсем не то.

Помимо книжного стеллажа, разделенного пополам небольшим письменным столом, комнату можно было назвать жилищем современного отшельника. Просторная, но совершенно голая и безликая, без намека на уют. Белые стены, никаких ковров на полу, за исключением маленького джутового коврика перед кроватью. Такие коврики обычно стелют под ноги в ванных. Сама кровать с наброшенным тонким покрывалом была узкой и явно жесткой. Простой деревянный шкафчик, над которым висело маленькое зеркало, служил покойному комодом. На шкафчике стояло с полдюжины фотографий.

На фоне общего тяжеловесного комфорта дома простота и бедность комнаты Эндрю выглядела нарочито, словно театральная декорация. Стенной шкаф был единственным намеком на существование одежды. Аскетичность убранства несколько портил массивный чугунный экран, закрывавший камин.

– Знаю, о чем вы думаете, – взглянув на Кэмпиона, понимающе кивнула Джойс. – Такие мысли появлялись у каждого. Дядя Эндрю любил играть в бедного родственника. Комнату он превратил в изощренное оскорбление остальных членов семьи. Однако комфорт он любил ничуть не меньше, чем другие. Думаю, эта комната долгие годы была одной из самых роскошных в доме. Но около года назад ему вдруг взбрела в голову идея целиком поменять ее убранство. Ковер отнесли на чердак, со стен содрали обои, и комната стала почти похожей на тюремную камеру. – В голосе Джойс послышались сердитые нотки. – Мало того, он приводил сюда гостей и показывал, как скверно ему живется у своей тетки. Естественно, другие члены семьи негодовали. Но он был умнее их и подавал все так, будто это мы лишали его жизненных удобств, что было вопиющей неправдой. Он умел разозлить каждого.

Кэмпион подошел к стеллажам. Книги стояли на полках, к которым были прибиты кожаные оборки от пыли. Его удивили названия книг. Эндрю Фарадей собрал довольно большую библиотеку из известных произведений определенной направленности. Вкусы покойного тяготели к классическому эротизму, хотя не брезговал он и трудами более современных психологов.

Мистер Кэмпион взял одну из книг, оказавшуюся старым трактатом, озаглавленным «Пол и разум». Прежде книга принадлежала какой-то медицинской библиотеке в Эдинбурге и была украдена оттуда около тридцати лет назад. Кэмпион вернул книгу на место и вновь стал рассматривать комнату.

Его взгляд зацепился за одно из нескольких произведений искусства. Это была копия знаменитой скульптуры «Лаокоон с сыновьями», находящейся в ватиканском музее. Однако резчик не ограничился только копированием и внес в работу нечто свое. Там, где оригинал лишь благородно намекал на страдания Лаокоона и сыновей, копия выпячивала все их ужасы и, несмотря на свои небольшие размеры, довлела над комнатой. Перехватив взгляд Кэмпиона, Джойс передернула плечами.

– Ненавижу эту штуку, – призналась она. – Тетя Китти часто говорила, что ей потом кошмары снятся. Эндрю предложил повесить барельеф у нее в комнате и держать там, пока она не привыкнет. Он прочел ей целую лекцию о преодолении страхов с помощью силы воли и почти убедил. Возможно, она и повесила бы у себя этот злосчастный барельеф. Но тут вмешалась тетя Джулия, решившая спасти сестру. Она любила спасать других. Боже, до чего они все мелочные и вздорные! У бабушки характер тоже не сахар, но она хотя бы не теряет здравый смысл.

Мистер Кэмпион продолжал бродить по комнате. Он заглянул в стенной шкаф, выдвинул ящики письменного стола и вдруг замер перед комодом. Удивленно воскликнув, он взял одну из фотографий, на которой был запечатлен седовласый добродушный мужчина в одеянии англиканского священника. Фотография имела дарственную надпись: «Моему старому другу Эндрю Сили в память о нашей веселой поездке в Прагу. Уилфред».

Джойс заглянула Кэмпиону через плечо.

– Это епископ, – пояснила она. – Эндрю втайне очень гордился знакомством с ним. Он постоянно вскользь упоминал о том, как они вдвоем потрясающе развлекались в Праге. Почему вас так заинтересовало это фото? Вы знакомы с епископом?

– Был знаком, – ответил мистер Кэмпион. – К сожалению, он уже умер. Это мой дорогой дядюшка, епископ Девайза. Он был не из тех, кого потянуло бы на разгульный отдых в Праге. Зато он потрясающе умел ловить рыбу на искусственную приманку. Таких виртуозов я больше не видел. Но его фотография здесь удивила меня совсем по другому поводу. Начнем с того, что это не дядин почерк. И расписывался он не совсем так. По сути, надпись поддельная.

Джойс вытаращила глаза от удивления.

– Но Эндрю говорил… – Она тут же осеклась, а ее лицо презрительно сморщилось. – Это так на него похоже.

Мистер Кэмпион поставил фотографию на место.

– Думаю, больше здесь смотреть не на что, – сказал он. – Да и времени у нас не так много, как хотелось бы. Уходим отсюда.

Джойс кивнула. Они на цыпочках вышли в коридор. Процесс закрывания замка отнял несколько минут, зато дверь комнаты Джулии поддалась почти сразу.

После логова дяди Эндрю комната мисс Джулии Фарадей показалась Кэмпиону невероятно захламленной, заставленной всевозможной мебелью. Все это создавало ощущение суетливости, но отнюдь не женственности. Каждое из двух больших окон имело тройной набор штор: сначала ноттингемские кружева, затем муслин с обилием оборок и наконец желтое полотно. В раздвинутом состоянии шторы удерживались крупными узлами шелковых шнуров. Каждый шнур выглядел настолько крепким, что с его помощью можно было бы швартовать океанский пароход. Основным элементом украшения комнаты были драпировки.

Камин окружали холмы из того же желтого полотна. Кровать эпохи рококо – основной шедевр убранства комнаты тети Джулии – была настолько перенасыщена накидками и подзорами, что почти утратила свои истинные очертания.

Кровать заинтересовала мистера Кэмпиона с самого начала. Он остановился, взирая на нее с почтительным удивлением.

– Я слышала, что кровати такого фасона называют итальянскими латунными кроватями, – подсказала Джойс. – Но почему – не знаю. Может, из-за этих створок с занавесками. Их можно двигать вперед и назад и загораживаться от сквозняков. Правда, в этом доме сквозняков вообще не бывает.

Изголовье и изножье кровати держались на столбиках. Мистер Кэмпион остановился возле этого итальянского шедевра, положив руку на один из латунных шаров, венчавших каждый столбик. Широкое покрывало, которым была застлана кровать, по бокам граничило с латунными перильцами и прикрепленными к ним гобеленчиками. Некоторое время Кэмпион смотрел на это «спальное великолепие», затем перевел взгляд на комнату.

Для него было очевидным, что полиция уже осматривала помещение, причем очень тщательно. Громадный гардероб покойной Джулии имел целых четыре створки. Чувствовалось, люди из Скотленд-Ярда копались в нем особо тщательно, посчитав возможным тайником, и потому лезть туда после них было напрасной тратой времени. Однако Кэмпиона не покидала уверенность, что где-то здесь скрываются остатки отравы, погубившей тетю Джулию.

Его размышления прервал голос Джойс.

– Вы ведь не успели познакомиться с тетей Джулией при жизни. Теперь только по фотографиям. Это все ее снимки. – Она указала на целую галерею, расположившуюся на каминной полке.

Каждая фотография была помещена в изящную, сообразно вкусам хозяйки, рамку, и каждая запечатлела тетю Джулию в разные периоды ее жизни: начиная от девочки с грубыми чертами лица, буквально втиснутой в одежду, из которой она уже выросла, до некрасивой полнеющей девушки и корпулентной дамы средних лет. С последнего снимка на Кэмпиона смотрела седая женщина с суровым лицом. О ее тяжелом характере говорили носогубные складки, настолько глубокие, что фотограф при всем желании не смог их скрыть.

– В последние месяцы она заметно похудела, – поведала Джойс. – Думаю, от этого ее характер стал еще вздорнее. Возможно, она чем-то болела. И может… это все-таки было самоубийство.

– Не исключено, – согласился мистер Кэмпион. – И мы это должны установить, прежде чем отсюда уйдем. Нам нужно всего лишь чуть-чуть пошевелить мозгами. Дедукция – не что иное, как простое сложение. Два плюс два. Как вам такой ход рассуждения? Тетя Джулия была не из тех, кто кончает с собой. Насколько мы знаем, ее отравили болиголовом – древнейшим из ядов, известных человечеству. У него есть и другие названия, а вот вкуса он не имеет, и в том же чае его не распознать. – Кэмпион пристально посмотрел на Джойс. – Как оказалось, у тети Джулии была привычка что-то добавлять в свой утренний чай. Мы это знаем, поскольку Элис вот уже полгода замечала на дне чашки какой-то осадок. Поэтому вполне логично предположить, что сегодня утром тетя Джулия положила отраву в чай, считая, что добавляет туда свою обычную дозу чего-то. И мы должны понять – желательно поскорее, – было ли это ее собственной ошибкой, или кто-то сделал так, чтобы она ошиблась.

– Понятно, – кивнула Джойс.

– А вот я не понимаю… – Мистер Кэмпион даже снял очки. – Как можно ошибиться, если имеешь дело с болиголовом. Раздобыть его несложно, но ведь нужно еще приготовить. Первый шаг в нашем расследовании – узнать, что именно тетя Джулия каждое утро добавляла себе в чай. Очевидно, это было какое-то лекарство. Инспектор Оутс придерживается такого же мнения. Но что за лекарство и где оно сейчас – остается загадкой. Ни полиция, ни мы с вами не нашли никаких следов. И ни тетя Китти, ни Элис не слышали, чтобы она регулярно что-то принимала. А вы слышали?

– Нет, – покачала головой Джойс. – У нас все лекарства раздает бабушка. В ее комнате есть целый шкаф, где они хранятся. А в коридоре второго этажа – только аптечка первой помощи. Что за лекарство она могла принимать?

– Что-нибудь для поддержания здоровья, – подумав, ответил Кэмпион. – Газеты пестрят рекламами таких средств: «Принимайте без опаски и с улыбкой штурмуйте очередную вершину!» Против этой теории говорит лишь то, что в комнате тети Джулии не нашлось каких-либо коробочек, флакончиков или пузырьков. Инспектор Оутс провел тут достаточно времени. Уверяю вас, он пересмотрел все подозрительные места и сунул нос во все коробочки. Если мы сегодня ничего не найдем, завтра полиция продолжит поиски в других комнатах дома.

– По-моему, это безнадежная затея. – Девушка беспомощно оглядывалась по сторонам. – Мы ведь даже не знаем, что́ ищем.

Она с любопытством посмотрела на Кэмпиона. Ей казалось, что вместе с очками с его лица ушло выражение наигранной дурашливости. Сейчас он выглядел серьезнее и даже… умнее.

– Вы ведь не думаете, что Элис могла принести тети Джулии отраву? – спросил он, перехватив взгляд Джойс. – Она единственная, кто в это время поднимался на второй этаж.

Джойс резко помотала головой:

– Нет, такого быть не может! Элис – прекрасная женщина. Если кто и мог это сделать, то не она. Она тридцать лет служит в бабушкином доме.

– Элис что-то знает, – произнес мистер Кэмпион. – От нее так и разит тайной. Но сомневаюсь, чтобы ее тайна касалась Джулии.

– Нет конечно! – вырвалось у девушки, и она тут же покраснела, поняв, что выдала себя.

Кэмпион посмотрел на Джойс и затем вернулся к своим рассуждениям.

– Предположим, что лекарство все-таки существует. Поскольку его не нашли, напрашивается вывод, что тетя Джулия сама его спрятала. Это задает направление нашим дальнейшим поискам. Давайте представим себя на ее месте. Вообразите, что я – толстая, ленивая женщина, лежащая в постели. Мне приносят чашку утреннего чая. Я хочу кое-что туда добавить. Это кое-что я должен хранить совсем рядом, чтобы быстро доставать и быстро возвращать на место, не тратя лишних усилий. А значит, искать надо в пределах кровати.

Кэмпион уселся на прикроватный стул.

– Проведем реконструкцию преступления, как это принято у французов, – пробормотал он. – Лекарство может быть спрятано где угодно, но только не в подушках и не в матрасе. Там его сразу найдут, та же Элис. Если коробочка достаточно маленькая, ее можно вшить в кромку подзоров.

Кэмпион наклонился и осмотрел подзоры, после чего разочарованно покачал головой:

– Нет. Подзор совсем не годится для устройства тайника.

Ухватившись за толстый латунный столбик изножья, Кэмпион встал. Его пальцы сомкнулись вокруг поверхности столбика.

– Ну конечно! – воскликнул он. – Тайник моего детства. Моя «беличья норка», когда я был совсем маленьким. – Он театральным жестом указал на большие латунные шары, венчающие столбики.

Джойс зашлась коротким истеричным хохотом.

– Естественно, – сказала она. – На моей кровати их тоже было четыре, но маленьких. Все они отвинчивались и внутри были полыми. Я в свой прятала кусочки грифельного карандаша.

Мистер Кэмпион уже откручивал один шар.

– Скорее всего, этот, – пояснил он. – Возле тумбочки. Самое место.

Шар был величиной с кокосовый орех и навинчивался на солидный – в два пальца толщиной – штырь с резьбой. Кэмпиону не составило труда отвернуть шар. Несколько оборотов, и тот оказался у него в руках.

– Потрясите его! – возбужденно крикнула Джойс, едва узнавая собственный голос. – Если внутри что-то есть, мы услышим стук.

Кэмпион последовал ее совету и был вознагражден: внутри что-то глухо застучало.

– Я только не понимаю, как мы вытащим это наружу, – заикнулся он. – Ага! Понял.

Сунув палец внутрь, он поймал конец красной аптечной веревочки, которая едва не ускользнула в недра шара. Через несколько секунд мистер Кэмпион вытащил деревянный цилиндрик длиною около трех дюймов. В отвинчивающейся крышке была проделана дырочка, а веревочка, продетая внутрь, держалась за счет цветной бусины. Кэмпион вернул шар на место. Извлеченный трофей он держал за веревочку.

– Смотрите, но не прикасайтесь, – предупредил он Джойс. – Теперь это принадлежит полиции как возможная улика. Они очень не любят, когда посторонние лапают их улики.

Он поднес находку к ночнику на тумбочке. Пояснения на голубой этикетке цилиндрика были напечатаны мелким шрифтом, и потому обоим пришлось сощуриться.

Чудо-уменьшитель жира «Тиро».

Всего одна таблетка в день, и весы перестанут вас огорчать.

Каждое утро добавляйте по одной таблетке «Тиро» в чай, и лишний вес уйдет сам собой.

Просто и безопасно. Тысячи подтверждений эффективности.

Кэмпион и девушка переглянулись. Тайна тети Джулии была раскрыта.

– Вы были правы, – сказала Джойс. – Значит, налицо ошибка?

– Не думаю, что тетя Джулия совершила самоубийство, – отозвался мистер Кэмпион. – Пожалуй, мы можем заглянуть внутрь.

Достав носовой платок, Кэмпион взял цилиндрик и другой рукой – тоже через ткань платка – отвернул крышку. Внутри оказался свернутый трубочкой прямоугольник вощеной бумаги, который был разделен на миниатюрные кармашки. В каждом помещалось по одной белой таблеточке. Почти половина кармашков были пусты.

Кэмпион молча смотрел сквозь полупрозрачную бумагу на оставшиеся таблетки, затем вновь свернул ее и убрал обратно, завернув крышку.

– Содержимое отправится в полицию на анализ, хотя велика вероятность, что остальные таблетки окажутся безопасными, как то обещано на этикетке. Но сегодняшнюю таблетку смазали болиголовом или другим ядом схожей природы.

– Получается, мы сделали открытие? – Джойс расширившимися от ужаса глазами посмотрела на мистера Кэмпиона. – Это было убийство?

Мистер Кэмпион снова надел очки, аккуратно завернул цилиндрик в платок и убрал в карман.

– Боюсь, что так, – ответил он. – И совершил это убийство тот, кто знал, что остальные обитатели и понятия не имели о борьбе, которую тетя Джулия пыталась вести со своим весом.

Глава 10 Угрызения совести дяди Уильяма

После пятнадцатиминутной аудиенции у бабушки Каролайн, прошедшей в большой гостиной с глазу на глаз, мистер Кэмпион вернулся в утреннюю гостиную. Джойс ждала его, сидя в кресле перед камином. Едва взглянув на нее, он заметил ее сильную бледность и такой же сильный страх в глазах. Он предложил девушке сигарету и закурил сам.

– Как вы думаете, я в свои восемьдесят четыре буду похож на миссис Фарадей? – спросил он. – Нет, не надо гадать. Она – самая удивительная из всех женщин, что мне встречались. Я почувствовал, что просто обязан выполнить принятые на себя обязательства, и сообщил ей о нашей находке. Оутс об этом узнает только завтра. Ваша бабушка восприняла новость с удивительной стойкостью. Тот самый старый воробей, которого не проведешь на мякине. Станислаус прав: она ничем не уступает судьям Верховного суда… Надеюсь, Джойс, я не слишком напугал вас своими действиями. Но я подумал, что вам лучше быть в курсе происходящего. Объяснение случившегося, пусть и частичное, все же лучше, чем полная неизвестность.

– И у меня такое же чувство, – энергично закивала Джойс. – Если честно, я вам невероятно признательна. Вы представляетесь мне одним из тех умных и проницательных людей, о которых я до сих пор только читала. Они всё знают с самого начала, а когда завершают сбор доказательств, их объяснение уже готово. Его достаточно лишь достать из рукава, как фокусник достает кролика из цилиндра на детском празднике.

Мистер Кэмпион решительно покачал головой.

– Я не фокусник, и мы отнюдь не на празднике, – произнес он, усаживаясь в другое кресло. – Мы с вами теперь словно коллеги по сыску. Так проявите профессиональную солидарность и скажите: что за тайну хранит Элис? Я не хочу ничего выуживать из вас. Я взялся по-дружески помочь вашей семье. Хотя бы скажите, какого свойства ее тайна? Меня интересует ваше мнение. Эта тайна действительно важна для следствия или же относится к разряду чисто личных тайн разной степени жуткости и не имеет почти никакого отношения к расследованию?

Девушка мешкала с ответом. Мистер Кэмпион продолжал пристально на нее смотреть, пока она не сдвинула брови. В ее глазах добавилось тревоги.

– Не знаю, как охарактеризовать эту тайну, – проговорила она. – Наверное, лучше, если я вам о ней расскажу. Вообще-то, это глупый пустяк. Может, он ничего не значит. Элис сказала мне об этом утром, когда принесла горячую воду, причем была спокойна, без всякой настороженности. Насколько знаю, полиции она ничего не сообщила. Речь идет о веревке. В старой детской наверху есть фрамуга, которая открывается и закрывается с помощью веревки. Так вот, веревка исчезла. Не целиком, но значительный кусок. Одну крепежную скобу вырвали, а веревку срезали. Элис заметила это еще несколько дней назад, когда заходила туда, чтобы проветрить комнату. Естественно, поначалу она не придала этому значения, но, когда тело Эндрю нашли связанным бельевой веревкой или похожей на бельевую, она сразу вспомнила про оконную. Элис не хотела, чтобы я рассказывала об этом полиции, поскольку их подозрения снова падут на дом. Вот и все.

Лицо мистера Кэмпиона сделалось очень серьезным.

– Говорите, исчез значительный кусок оконной веревки? – переспросил он. – Это важное сведение. При необходимости веревку, которой был связан Эндрю, сравнят с отрезком на фрамуге. Поскольку в вашем доме нет телефона, я сейчас выйду в сад и разузнаю у дежурящих там людей, где находится ближайшая будка. Об этом нужно незамедлительно сообщить Станислаусу. Время еще не такое позднее, всего половина одиннадцатого.

– Хорошо, идите. – Девушка встала. – Элис не грозят неприятности за сокрытие?

– Нет. Даю вам честное слово.

– Я рада, что вы появились у нас в доме, – с улыбкой призналась Джойс. – Не знаю, как бы мы расхлебывали все это без вас. Я пойду наверх. Бабушка обычно ложится в половине одиннадцатого, и в мою обязанность входит снимать с нее все кружева и решать, какие она наденет завтра. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – кивнул мистер Кэмпион. – Не бойтесь.

Возле двери Джойс остановилась и посмотрела на него.

– А как вы угадываете мысли людей? – вдруг спросила она.

– Я несколько лет проработал в налоговом ведомстве, – пробормотал он, поправляя очки. – О других эпизодах моего мрачного прошлого я расскажу на следующей неделе.

Джойс невольно улыбнулась:

– Простите, но вы не находите, что ваши манеры… вредят тому, чем вы занимаетесь?

Он сделал вид, будто задет ее словами.

– Может ли леопард поменять свои пятна? Я такой, какой есть.

Джойс рассмеялась.

– Спокойной ночи, мистер Пятнистый, – сказала она и вышла.

Кэмпион дождался, пока дверь большой гостиной закроется и миссис Фарадей в сопровождении внучатой племянницы благополучно поднимется наверх. После этого он вышел в коридор, держа путь в сад.

Он уже был у входной двери, когда та вдруг распахнулась и вошел Маркус, а за ним – дядя Уильям, лицо которого из розового стало лиловатым. Увидев Кэмпиона, оба остановились. Маркус вопросительно посмотрел на дядю Уильяма. Взгляд его был холодным и вовсе не дружественным, однако помог Уильяму взять себя в руки.

– Кэмпион, и вы здесь, – пробурчал он. – Очень рад вас видеть. Случайно, не знаете, моя матушка уже улеглась?

Судя по его облику и тону, за это время явно что-то случилось, причем неприятного свойства. Напряженность между дядей Уильямом и Маркусом ощущалась почти физически. Любопытство Кэмпиона только возросло. Судя по всему, Маркус добивался, чтобы Уильям Фарадей проявил инициативу, а тот не торопился этого делать.

– Миссис Фарадей только что поднялась к себе, – сообщил Кэмпион. – Вы хотите ее видеть?

– Боже упаси! Ни в коем случае! – с жаром возразил дядя Уильям и вдруг резко закрыл рот.

Его голубые глазки так и бегали между Маркусом и Кэмпионом.

Маркус повернулся к Кэмпиону и объявил, что устал убеждать дядю Уильяма сделать признание.

– Мы хотели переговорить с тобой без свидетелей, – сказал он другу. – Это не займет много времени. Утренняя гостиная сейчас пустует?

Маркус снял пальто. Дядя Уильям последовал его примеру, хотя и с заметной неохотой. Кэмпион повел их в утреннюю гостиную, которую совсем недавно покинул. Дядя Уильям шел за ним, помаргивая от яркого света.

Маркус вошел последним и плотно закрыл за собой дверь. Его лицо было непривычно серьезным, из чего Кэмпион заключил, что его друг испытал потрясение. Такое же потрясение испытал и дядя Уильям, только внешне это выражалось по-иному. От бравады не осталось и следа. Он выглядел старше и дряхлее. И хотя манера держаться задиристо не исчезла полностью, сейчас это была задиристость человека, которого уже разоблачили, а не боящегося, что его вот-вот разоблачат.

– Кэмпион, дело вот в чем. – Маркус нервозно откашлялся. – Я на правах семейного адвоката посоветовал мистеру Фарадею рассказать эту историю тебе. Я ему объяснил, что выполнить его просьбу не могу, но ты, будучи профессиональным советником миссис Фарадей, сможешь помочь ему, как никто другой.

– Скажите на милость, – проворчал дядя Уильям. – Да ты заставил меня это сделать. Сам знаешь.

Маркус раздраженно повернулся к нему, но заговорил терпеливо, словно перед ним был ребенок.

– Мистер Фарадей, я уже напоминал вам, что Кэмпион не служит в полиции. Он умеет хранить чужие тайны, сохранит и вашу.

Дядя Уильям простер свои пухлые руки.

– Ладно, – буркнул он. – Но я не хочу совать голову в петлю. За всю жизнь не припомню, когда еще был в таком щекотливом положении, как сейчас. И потом, после случившегося вы оба все равно не поверите, что морально я чист, как новорожденный младенец. Это мое увечье, сравнимое с хромотой. Черт побери, Маркус, сделай только то, о чем я попрошу, и не лезь, куда не просят.

Маркус покачал головой:

– Вы так ничего и не поняли из моих объяснений. Вы не понимаете правового аспекта всего этого. Какими бы ни были ваши личные воззрения на… преступление и наказание, закон дает весьма четкое определение на этот счет. Вынужден повторить свою просьбу, поскольку вы, мистер Фарадей, находитесь в очень серьезном положении.

– Ясно, – произнес дядя Уильям, в тоне которого еще ощущалось упрямство. – Давай. Расскажи ему сам. Печально, когда о чьем-то недуге столько треплют языком. Но ты свое дело знаешь. Давай, – повторил он с напускной решимостью, хотя голубые глазки выдавали владевшее им беспокойство. – Сейчас послушаем, как ты все понял. Мне же кажется, это одно из самых естественных явлений в мире.

Маркус достал из нагрудного кармана сложенный лист бумаги и в упор посмотрел на Кэмпиона.

– Мистер Фарадей принес мне заявление, которое желает подписать под присягой. Я тебе зачитаю: «Я, Уильям Роберт Фарадей, настоящим заявляю, что в течение последних полутора лет страдаю нервным расстройством. У меня случаются краткосрочные приступы полной потери памяти, которые, насколько мне известно, длятся не более получаса. Во время этих приступов я начисто забываю о том, кто я и где нахожусь, и потому не считаю себя ответственным за действия, какие непреднамеренно мог совершить в означенные периоды».

Дядя Уильям недовольно крякнул.

– Не нравится мне это словечко – «совершить», – проговорил он. – Замени на «сделать».

– Хорошо, пусть будет «сделать», – согласился Маркус, зачеркнув карандашом прежнее слово и вписав новое. – Правда, в юридической практике это слово не употребляется… Читаю дальше: «Клянусь, что все вышеизложенное является правдой и ничем, кроме правды. Подписано: Уильям Р. Фарадей».

– Ну вот, теперь все четко и ясно, – обрадовался дядя Уильям. – Согласен, что так? Тебе, Маркус, осталось это засвидетельствовать и поставить ту дату, какую я просил. В этом нет никакого обмана. Я несколько месяцев собирался обратиться к тебе по этому поводу. Поставь февральскую дату, и все будет в лучшем виде.

– Мистер Фарадей! – вспыхнул Маркус. – Вы должны сознавать крайнюю важность подобного шага в такое время, как сейчас. Позвольте вам заявить начистоту: приди ко мне с таким предложением кто-то другой, я счел бы своим профессиональным долгом выставить этого человека из кабинета. Только потому, что вы убедили меня в правдивости приведенных вами фактов, я согласился пойти с вами.

Кэмпион, который все это время стоял возле стула, демонстрируя подчеркнутое безразличие, теперь сел и откинулся на спинку, сложив руки на коленях.

– Мистер Фарадей, вы могли бы рассказать об этих ваших приступах? – попросил он.

Дядя Уильям с вызовом посмотрел на него:

– Конечно могу. Хотя рассказывать особо не о чем. Я все забываю, а через какое-то время вспоминаю. Обычно приступ длится от пяти до десяти минут. У этого недуга даже есть название: «амнезия» или что-то в этом роде. Со мною такое происходит, когда я устану или перенапрягусь.

– Понятно. – Казалось, такое объяснение вполне убедило мистера Кэмпиона. – И очень странно. Скажите, у вас было много этих приступов?

– Не скажу, чтобы много, – сдержанно ответил дядя Уильям. – Немного. Но мне становится все хуже. Впервые это случилось со мной в июне прошлого года. Кстати, Маркус, ты лучше измени слова про полтора года. Не получается полтора.

– Конечно, – едко отозвался Маркус. – Ровно половина. Девять месяцев.

– Будет тебе, – недовольно махнул рукой дядя Уильям. – Вам, адвокатам, прямо аптечную точность подавай. Так вот, шел я в июне прошлого года по Петти-Кьюри. День выдался чертовски жарким. В голове пропали все мысли, а когда я очнулся, обнаружил, что стою позади католической церкви с пустым бокалом в руке. Вижу, кто-то из прохожих с любопытством на меня поглядывает. Бокал мне ничего не подсказал – обычная дешевка, какую встретишь в каждом баре. Сунул его в карман, вышел за пределы города и там бросил в поле. Даже вспоминать противно.

– Еще бы, – без тени улыбки согласился Кэмпион. – А сколько еще приступов было потом?

– Два, – помешкав, осторожно признался дядя Уильям. – Один в прошлое Рождество, как гром среди ясного неба. У нас был званый обед, а когда гости разошлись, помню, что решил вместе с Эндрю прогуляться до ворот – глотнуть свежего воздуха. Дальше ничего не помню. Очнулся я ванне, сидя в холодной воде и дрожа всем телом. А ведь тогда я мог и концы отдать. Я уже давно не принимаю холодных ванн. Когда человек входит в мой возраст, он поневоле вынужден следить за собой. Сущее наказание для старого спортсмена.

Маркус, знавший, что все спортивные достижения дяди Уильяма были представлены серебряной кружкой, полученной им в 1881 году, когда он учился в начальной школе, лишь нахмурился, услышав это бездоказательное утверждение, но «старый спортсмен» продолжал свое повествование.

– Я потом спрашивал Эндрю – осторожно, конечно, – заметил ли он что-нибудь странное. Он не понял вопроса. В тот момент он был вдрызг пьян и, естественно, ничего не замечал.

– А в третий раз? – с любопытством спросил мистер Кэмпион.

– А в третий раз, к несчастью, даже свидетелей не было, – проворчал дядя Уильям. – Третий раз пришелся на треклятое воскресенье, когда Эндрю исчез. Фактически во время его исчезновения.

– Мистер Фарадей! – встрепенулся Маркус. – Вы мне об этом не рассказывали.

– Я не из тех, кто привык болтать о своих недугах, – заявил дядя Уильям, в речи которого сквозила легкая невнятность, которую Кэмпион заметил еще раньше. – Ну вот, теперь вы оба знаете. Помню, как стоял на дороге, ведущей к Грантчестер-Мидоуз, и спорил с Эндрю, каким путем возвращаться домой. Предмет спора прямо-таки идиотский: ответ очевиден, каким путем надо идти. Я взбеленился, думая, как взрослый мужчина может быть таким дураком. И в тот самый момент я потерял память. Очнулся уже у ворот нашего дома, когда ланч практически закончился.

– И домой вы пришли на двадцать пять минут позже, чем зафиксировано в ваших показаниях полиции, – вдруг напомнил ему мистер Кэмпион.

Дядя Уильям надул щеки.

– Возможно, – пробормотал он. – Все эти требования назвать точное время очень сбивают меня с толку… Больше мне рассказывать нечего. Я выложил вам все.

Маркус безуспешно пытался обратить на себя внимание мистера Кэмпиона, но молодой человек держался с учтивой отстраненностью, а его глаза, скрытые очками, ничего не выражали.

– Мистер Фарадей, надеюсь, вы не сочтете, что я слишком лезу в вашу личную жизнь, – проговорил Маркус, – но почему вы не рассказали о своей болезни кому-то из близких? Вы ведь сильно рисковали. Скажем, вы в таком состоянии могли попасть под машину.

Дядя Уильям ссутулился на стуле, отказываясь смотреть на молодых людей.

– Я не люблю говорить с чужими людьми о семейных тайнах, – буркнул он. – Но моя мать стареет. – Он достал большой носовой платок и яростно высморкался. – И у нее в голове появляются разные странные идеи. С какого-то момента она пребывает в заблуждении… обойдемся без иносказаний… в заблуждении, что я пью. – Конечно, я отнюдь не трезвенник, – продолжил он, не замечая, что говорит с надрывом, – и у меня был период… не так уж давно, когда мне настолько опостылело жить под одной крышей со сворой злобных глупцов, что я топил свои горести в выпивке.

Дяде Уильяму удалось создать у слушающих впечатление благородного человека, остроумно признающегося в грехах прошлого.

– Так вот, – продолжал он, становясь увереннее, – я понял: если я расскажу о своих приступах семье, где никто не разбирается в медицине, они свалят это на мою привычку пропустить бокальчик-другой. Теперь вы понимаете мое щекотливое положение.

Мистер Кэмпион молча кивнул, но Маркус не выдержал.

– Мой дорогой сэр! – в отчаянии воскликнул он. – Неужели вы не понимаете, какой опасности подвергаете себя?! Неужели вы не рассказывали совсем никому? Разве не нашлось ни одного человека, которому вы могли бы довериться?

Дядя Уильям, сгорая от возмущения, поднялся со стула.

– Молодой человек, ты смеешь сомневаться в моих словах? – сурово спросил он.

Маркус хотел было урезонить его, сказав, что лишь проявляет человеческую заботу, но Кэмпион пришел другу на выручку.

– Мистер Фарадей, но состояние вашего здоровья наверняка вас беспокоило. Вы не ощущали потребности обратиться к врачу? – спросил он.

Дядя Уильям повернулся к нему. В прищуренных глазах словно отражались лихорадочно несущиеся бессвязные мысли.

– Естественно, ощущал, – с осторожностью проговорил он. – Но я не хотел идти к старине Лавроку и рассказывать ему. Нет, я ничего не имею против порядочности Лаврока. Он хороший малый, в этом я не сомневаюсь. Но он – семейный доктор, потому я и не обратился к нему.

– Очень жаль, что вы ни к кому не обратились, – посетовал Маркус, чей упорядоченный разум бунтовал от зигзагообразного мышления дяди Уильяма.

– Почему же? – Дядя Уильям был явно обижен. – Я обращался.

– И к кому? – почти хором спросили молодые люди и насторожились.

Дядя Уильям не желал выдавать свою тайну.

– Ну что вы упрямитесь? – не выдержал Маркус. – Неужто вам не ясно, как это важно в нынешних обстоятельствах?

Дядя Уильям пожал плечами.

– Извольте, – буркнул он. – Возможно, это сделает меня еще бо́льшим посмешищем, но если вы настаиваете… Это невропатолог с Харли-стрит[19], сэр Гордон Вудторп.

– Тогда все значительно упрощается. – Маркус шумно вздохнул, одновременно испытывая облегчение и удивление. – Когда вы у него были?

– В конце июня прошлого года, – неохотно ответил дядя Уильям. – Только не спрашивайте о том, что́ он мне сказал. Никогда не верил, что эта публика знает столько, сколько они стараются нам показать. Честно говоря, не понимаю, какая вам разница. Я все равно не могу попросить его подтвердить мой визит.

– Почему? – спросил Маркус, вновь ощутив подозрительность.

– А потому… – В тоне дяди Уильяма появилось дремавшее до сих пор чувство собственного достоинства. Он тщательно думал над каждым произносимым словом. – Я посчитал уместным назваться другим именем. Вдобавок я не смог заплатить ему за осмотр… Как видите, я выворачиваюсь перед вами наизнанку. Думаю, он бы вспомнил мой приход, – опередив собеседников, продолжил дядя Уильям. – Но если ты считаешь, что я позволю поставить себя под огонь адвокатских писем с угрозами, или как еще решаются такие дела, когда светиле не заплатили, то я сказал все, что намеревался.

Он демонстративно закрыл рот и отвернулся.

– Но, мистер Фарадей, ваш двоюродный брат был убит. – Маркус встал перед дядей Уильямом. – Совершено убийство, а в уголовной практике нет преступления тяжелее, чем убийство. И если вы, сэр, продолжите вести себя подобным образом… – Голос Маркуса становился все жестче. – Вас, скорее всего, арестуют.

– Ты подпишешь мое заявление, и тогда все будет в лучшем виде, – парировал дядя Уильям. – Я за свою жизнь не раз бывал в передрягах и всегда вылезал из них. Вылезу и сейчас. Не родился еще человек, который назовет Уильяма Фарадея трусом.

– Зато назовет дураком… – едва слышно прошептал Маркус.

– Нечего бубнить себе под нос, сэр, – заявил дядя Уильям, глядя на него. – Говори, как положено мужчине.

– Может, ты объяснишь мистеру Фарадею всю серьезность его положения? – воззвал Маркус к Кэмпиону. – Я исчерпал все возможности.

– Черт вас побери! Я и сам знаю, насколько это серьезно! – взревел дядя Уильям, голос которого вдруг стал угрожающим. – Я что, не потерял двоюродного брата и родную сестру? Похоже, вы оба забыли о двойном горе, постигшем нашу семью. Вас волнует разная чушь вроде моего обращения к врачам. Позвольте вам напомнить, что завтра я должен присутствовать на официальном опознании, и процедура эта очень болезненная и драматичная, отнимающая немало душевных сил. Мне не до волнений по поводу каких-то там жалких счетов от врача.

– Инспектор Оутс проверит все показания, – сказал Маркусу Кэмпион, которому тоже надоели препирательства с дядей Уильямом.

Пожилой мужчина поочередно посмотрел на них, открыл было рот, но все же счел за благо промолчать. Он сел, продолжая буравить их взглядом, и вдруг начал бормотать, издавая звуки, похожие на бульканье воды в закипающем чайнике. Весьма неожиданно для молодых людей он переломил свое упрямство.

– Я назвался именем своего старого друга Грегори Харрисона. Указал клубный адрес. На прием приходил двадцать седьмого июня. Надеюсь, этого вам достаточно. Я кажусь вам глупцом, но не забывайте, что матушка держит нас на коротком поводке. Кажется, ей невдомек, что у человека в моем возрасте должны водиться собственные деньги.

Маркус торопливо записал имя на обороте конверта.

– Это «Леветт-клуб», сэр? – уточнил он.

– Брук-стрит, – пробурчал дядя Уильям. Старина Грегори рассердится на меня. Должно быть, доктор уже его донимал. – Дядя Уильям сокрушенно тряхнул головой. – Тогда мне это казалось наилучшим решением.

Маркус в ужасе посмотрел на Кэмпиона, но того ничуть не тронули эти признания.

– Сэр, я сделаю то, что в моих силах, – сказал Маркус, пряча конверт в карман. – На вашем месте я бы уничтожил это заявление. – Он ткнул пальцем в лист бумаги на столе. – Кэмпион, мне думается, что в нынешней ситуации такое признание может лишь ввести в заблуждение. Утром я зайду, если сумею. Пока мы не получим подтверждение от сэра Гордона Вудторпа, что такой визит действительно имел место, полиции лучше ничего не говорить, хотя, сдается мне, эта история рано или поздно все равно выплывет. Думаю, мистер Фарадей это тоже понимает, – добавил Маркус, взглянув на дядю Уильяма.

Мистер Уильям не удостоил его ответом и даже не отозвался на пожелание спокойной ночи. Он сидел нахохлившись. Таким его и застал мистер Кэмпион, выходивший проводить друга. Дядя Уильям встал и взял со стола злополучное заявление.

– Заносчивый щенок, – буркнул он. – Я думал, что такое поведение свойственно лишь его папаше – этому старому дурню, незнакомому с хорошими манерами. Мальчишка оказался ничем не лучше. А теперь придется поручить ему улаживать дела с этим именитым доктором. Я не то чтобы и возражал. Я просто думал, так будет легче всего. – Дядя Уильям бросил бумагу в огонь и резко повернулся к Кэмпиону. – А этот инспектор Оутс снова приходил сюда вечером и все допытывался у меня насчет точного времени ланча в то воскресенье. Вот у меня и возникла мысль – сделать письменное заявление. Я сказал вам, что пойду прогуляться, а сам отправился к Маркусу. Откуда мне было знать, что он проявит ослиное упрямство и устроит здесь целый спектакль?

Мистер Уильям замолчал. Кэмпион никак не отозвался на его слова. Дядя Уильям устало плюхнулся на стул и посмотрел на Кэмпиона. Вид у «старого спортсмена» был почти жалкий.

– Вы тоже думаете, что я попал в серьезный переплет? – вдруг спросил он.

Вопрос этот тронул сердце мистера Кэмпиона.

– Вы действительно попали в переплет, – кивнул он, – но вряд ли это так серьезно, как кажется. Скажу честно: сам пока не знаю. Простите мне такие слова, но я полагаю, что история про сэра Гордона Вудторпа правдивая?

– Конечно. К великому сожалению, это правда, – кивнул дядя Уильям, который до сих пор не понимал важности такого свидетеля, как именитый лондонский врач. – Вы же понимаете, что я не смог бы убить Эндрю, даже если бы захотел, – с предельной искренностью продолжил он. – Я никак не мог принести в церковь моток веревки. Уж это-то я знаю. – Его голубые глазки задумчиво блеснули. – Фигура у меня уже не та, что прежде, из-за чего пальто стало облегающим. Под ним ничего не спрячешь. Я даже не могу положить в карман молитвенник. Сразу кажется, будто у меня там фляжка припрятана. А тут большой моток веревки! Кто-то обязательно заметил бы. Да и я бы заметил у кого-то другого. Я бываю забывчив, но слабоумием не страдаю. Сами знаете.

Кэмпион понимал, что эта часть рассуждений дяди Уильяма последовательна и логична.

– Разумеется, доказательств того, что ваш двоюродный брат был убит в воскресенье, очень мало, – рассеянно проговорил он.

– Вот-вот! – воодушевившись, подхватил дядя Уильям. – И это выводит меня из-под подозрений. Я знаю, что делал в каждый последующий день. После того воскресенья у меня, слава богу, больше не было приступов. Да и погода стояла настолько мерзкая, что выходить из дому не хотелось. Между нами говоря, без Эндрю стало так спокойно, и у меня просто не возникало потребности покидать уютное кресло перед камином.

– Еще один аспект, – медленно произнес мистер Кэмпион. – Пистолет. Скажите, у вас когда-нибудь был пистолет?

Дядя Уильям задумался.

– На войне, естественно, был. Я находился в Монтрёй-сюр-Мер. Только там нет никакого моря. Эти французы очень небрежны с названиями. Я там… служил при штабе.

Он яростно сверкнул глазами на Кэмпиона, словно предостерегая от вопросов, касающихся тех далеких времен.

– Да, тогда у меня был пистолет. С тех пор я его не видел. Не самая необходимая вещь для частной жизни.

– Согласен, – поддакнул мистер Кэмпион. – А какова судьба того пистолета? Вы его сдали?

– Похоже, притащил домой в вещмешке… Ага, припоминаю. Вещмешок я затолкал в сундук. Тот, что в старой детской. Да, наверное, там он и валяется.

– Давайте поднимемся туда и посмотрим, – предложил мистер Кэмпион.

Услышав слово «детская», он сразу вспомнил рассказ Джойс про «тайну» горничной.

– Вы хотите сейчас? – Чувствовалось, дяде Уильяму лень покидать гостиную. – Я сказал инспектору, что оружия в доме нет и никогда не было. Терпеть не могу эту полицейскую дотошность.

– Полиция рано или поздно найдет оружие. – Мистер Кэмпион не собирался отступать. – Нам лучше пойти и проверить. Боюсь, завтра они продолжат обыск дома.

– Обыск дома?! – возмущенно переспросил дядя Уильям. – Они не имеют на это никакого права. Или нынешнее лейбористское правительство дало им такое право? Помню, как я сказал Эндрю: «Если эти мерзавцы придут к власти, дом джентльмена перестанет быть его крепостью».

– Ваша семья сама вызвала полицию, что и должна была сделать. Ведь дело очень серьезное. Думаю, вы вскоре убедитесь, насколько широки права у полицейских… Так вы утверждаете, что ваш вещмешок находится в детской?

Кряхтя, дядя Уильям поднялся:

– Ладно. Только без лишнего шума. Женщины уже спят или засыпают. Правда, я не понимаю, почему нельзя обождать до утра. Наверху чертовски холодно. Топить камины в спальнях разрешается, только если кто заболеет. Спартанский режим старой школы.

Он помешкал, но, убедившись, что мистер Кэмпион твердо стоит на своем, плеснул себе в бокал остатки виски, добавил содовой, залпом выпил, и они двинулись наверх.

Кэмпион поднимался следом за грузным, пыхтящим дядей Уильямом. На площадке второго этажа было темно, тихо и немного душно. Дядя Уильям завернул за угол и продолжил подъем.

Третий этаж дома был меньше остальных и вдобавок отличался узостью коридоров и скошенными потолками.

– Комнаты слуг вот там, – прошептал дядя Уильям, указывая на ту часть дома, что находилась над комнатой миссис Фарадей и холлом. – А старая детская – там.

Дядя Уильям повернул выключатель. Мистер Кэмпион увидел коридор, аналогичный нижнему: три окна с одной стороны и три двери – с другой. Ковровые дорожки здесь были истертыми, краска на стенах потрескалась, а деревянные поверхности никто не начищал до блеска. Кэмпиону подумалось, что таким третий этаж был и в те далекие годы, когда маленькие Уильям и Джулия бегали наперегонки до калитки, закрывавшей выход на лестницу для слуг.

Дядя Уильям открыл первую из трех дверей.

– Мы пришли, – объявил он. – У тех двух комнат сломали общую стену и превратили в одну. А здесь когда-то была детская спальня. Теперь – склад для разного хлама.

Он включил свет. Комната была довольно большой и очень пыльной. Она еще сохраняла остатки детской спальни Викторианской эпохи. На полу лежал выцветший красный ковер. У стен, оклеенных отвратительными зелено-голубыми обоями, теснились несколько разрисованных шкафов и комод. Массивный чугунный экран загораживал каминную топку. Свободное пространство стен занимали стальные гравюры сугубо религиозного характера, перемежавшиеся пожелтевшими листами бумаги с разноцветными надписями.

Комната производила гнетущее впечатление. Решетки на окнах, несомненно полезные в детской спальне, не отличались красотой. Кэмпион инстинктивно взглянул на фрамугу. Все было так, как рассказала Джойс. С пыльной фрамуги свисал кусок веревки. Скоба, к которой крепился другой конец, была вырвана с мясом. Кэмпион присмотрелся к веревке, больше похожей на бельевую, чем на оконную. Эта была толще и грубее.

Уильям даже не заметил пропажу. Он стоял, озираясь по сторонам.

– Вон там, – указал он на старинный, обитый кожей сундук, нелепо торчавший в углу под кипой книг и обычным детским глобусом.

Стараясь не скрипеть половицами, дядя Уильям прошел к сундуку. Кэмпион двинулся следом. Вместе они сняли книги и глобус, после чего дядя Уильям щелкнул замками и поднял крышку.

Кэмпион с интересом заглянул в недра хранилища. Оттуда слабо тянуло плесенью. Оттуда же вылетела моль. В сундуке лежали высокие сапоги, военная форма цвета хаки, брюки для верховой езды, две пары брюк свободного покроя, портупея и офицерская фуражка. Дядя Уильям вытаскивал все эти вещи по одной и складывал на пол.

– Ага, – сказал он, нащупав что-то на дне, – вот и она.

Кэмпион его опередил. Он вытащил кобуру и щелкнул кнопкой, откинув клапан. Внутри обнаружились две промасленные тряпки и больше ничего.

– Боже милостивый… – пробормотал дядя Уильям.

Глава 11 А теперь спать

В утренней гостиной к дяде Уильяму стала возвращаться способность связно мыслить. На его лице проступила сосудистая сетка. Чувствовалось, что он на грани изнеможения.

– Кэмпион, он словно испарился, – хрипло пробубнил дядя Уильям, имея в виду пистолет. – В нашем доме творятся грязные делишки.

Мистер Кэмпион тактично воздержался от комментариев по поводу того, что с некоторых пор было для него очевидным. А дядя Уильям продолжал:

– Там были и патроны. Теперь вспоминаю. Валялись на самом дне сундука. Когда полиция об этом узнает, я точно влип. – Он понизил голос. Голубые глаза стали водянистыми, и в них отчетливо читался страх. – Полиция знает, какой пулей был убит Эндрю? Может, вы слышали? Надо же, какой ужас!

Он сел в зеленое кожаное кресло и беспомощно взглянул на опустевший графинчик с виски. Его худшие страхи подтвердились. Не в силах смотреть на Кэмпиона, дядя Уильям отвернулся.

– Жаль, я не знаю, где прячется эта мразь! – выкрикнул он, забыв, что в доме спят. – А я-то думал, Скотленд-Ярд может всего за день найти кого угодно. – Мистер Уильям порывисто встал. – Конечно, мне нельзя так говорить о Джордже. Но за одно то, что я назвал его имя инспектору, мне потом матушка полчаса читала нотации. Разозлила меня донельзя. – Лицо дяди Уильяма побагровело. – Ну почему я должен мучиться и волноваться, покрывая мерзавца и шантажиста, который ни дня в жизни не работал? Он вообще не знает, что такое честный труд. Должно быть, он пробрался в дом, украл пистолет, а потом подстерег Эндрю. Разумеется, если Эндрю застрелили из моего пистолета. Это ведь пока не доказано?

– Доказать такое практически невозможно, – невозмутимо ответил мистер Кэмпион. – Даже если Эндрю был убит пулей армейского образца, в стране насчитывается несколько сотен тысяч военных пистолетов.

– Так оно и есть, – согласился просиявший дядя Уильям. – И все-таки держу пари, что его убил Джордж. Уж больно странно этот субъект появился во время субботнего обеда. Самое удивительное, что никто не впускал его в дом. Скорее всего, он не один час болтался вокруг, дожидаясь возможности незаметно проникнуть. Тот еще негодяй. Ведет себя так, будто дом принадлежит ему, хотя надо отдать матушке должное: она всегда его выпроваживает. У старухи, невзирая на возраст, еще осталась хватка амазонки.

Дядя Уильям задумался, что-то бормоча себе под нос, потом вдруг снова заговорил:

– Меня чуть не стошнило, когда он появился в столовой сразу после падения часовой гири. Какой-то дешевый театр. Напомнило мне мелодрамы, какие я смотрел в юности. А теперь старуха старается его выгородить, и меня это злит.

Мистер Кэмпион, виртуозно владевший искусством оставаться в тени, безмятежно стоял, прислонившись к каминной полке. Дядя Уильям продолжил свой монолог.

– Она обожает жить прошлым, – безапелляционно произнес он, говоря о матери. – Былые скандалы волнуют ее сильнее, чем любая катастрофа, которая может разразиться над нами сегодня. Вряд ли Джордж знает какую-то важную старухину тайну. Я могу лишь гадать. Но достаточно вспомнить, по какой причине она выкинула Эндрю из своего завещания.

– Буря в стакане воды? – предположил мистер Кэмпион.

– Я так и думал, – признался дядя Уильям. – И потом, отца это уже никак не заденет, благослови Господь его душу. А причиной стала книжонка Эндрю под названием «Лицемеры, или Маска учености». Отвратительное название, я ему так и заявил.

– Впервые об этом слышу, – поднял брови мистер Кэмпион.

– Вы бы и не услышали, – суровым тоном заявил дядя Уильям. – Сомневаюсь, что Эндрю удалось продать хотя бы полдюжины экземпляров. Я говорил матушке, что история не стоит выеденного яйца и ей незачем волноваться. Но она никогда не принимает мои слова всерьез. Однако пасквиль этот показал всю наглость Эндрю, – сердито добавил дядя Уильям. – Можно сказать, он сам вырыл себе яму. Вы только представьте: живет под крышей теткиного дома, столуется за ее счет, пользуется ее щедротами и одновременно позорит своего покойного дядю!

– То есть нападки на доктора Фарадея?

Уильям кивнул.

– Лучше не скажешь. Нападки. Эндрю подметил, что нынче большой спрос на мемуары. Престарелые джентльмены перекладывают на бумагу свои клубные истории и неплохо на этом зарабатывают. Вот он и решил: дай-ка я сшибу сотню-другую фунтов, наговорив гадостей про своего знаменитого дядю. И написал. Ничего глупее мне читать не доводилось, хотя я не любитель литературы.

– Его сочинение напечатали? – поинтересовался мистер Кэмпион.

– Увы, да. Нашлась мелкотравчатая фирмочка и тиснула сей опус. Видно, думали подзаработать на очернении имени доктора Фарадея. Эндрю получил шесть экземпляров и ни пенса. Сдается мне, издатели остались внакладе. Может, все и обошлось бы, – продолжал дядя Уильям, голос которого становился все более негодующим, – но, едва авторские экземпляры оказались у Эндрю, он на форзаце каждого написал цветистое посвящение и подарил каждому из нас. Вроде был еще один экземпляр для гостевой комнаты, в которую сейчас поселили вас. Матушка велела Джойс почитать ей вслух. Кстати, чудесная девушка эта Джойс, – заметил дядя Уильям. – Единственная из здешних женщин, у кого есть чувство такта… Что тут скажешь: Эндрю сам подлил масла в огонь. Я давно не видел матушку такой разгневанной. В любом другом случае мы могли бы подать в суд за клевету на члена семьи. Но бесполезно подавать в суд на того, кто без гроша в кармане и живет за твой счет. Мы оказались в глупейшем положении. И матушка воспользовалась единственным оружием, какое у нее оставалось: она послала за Фезерстоуном-старшим и изменила завещание. Помню, в то время я читал книгу про одного итальянца, торговавшего пивом в Америке. Я заимствовал оттуда фразу и сказал Эндрю: «Отнесись к этому как к шутке». Он сидел напротив меня. Я и сейчас слышу поток его ругани.

– Я бы хотел взглянуть на книгу, – заинтересовался мистер Кэмпион.

– Серьезно? – Чувствовалось, дядя Уильям был рад потрафить молодому человеку, убедившись, что тот – единственный из людей, обладающих весом в обществе, кто относится к нему более или менее по-дружески. – У меня остался экземплярчик. Старуха приказала сжечь их все, но свой я припрятал. – Дядя Уильям понизил голос. – Между нами говоря, половина того, что там написано, – правда. Мы, Фарадеи, не святые. И отец, как всякий человек, имел свои недостатки. – Он встал. – Думаю, вы сейчас тоже отправитесь спать? Идемте наверх. Я вынесу вам книгу. Держите ее у себя в портфеле, а то в посвящении упоминается мое имя.

Они поднялись на второй этаж. Мистер Кэмпион остановился в дверях комнаты дяди Уильяма и ждал, пока тот роется на стеллаже возле кровати. Его взору открылась большая, неприбранная комната, такая же хаотичная, как разум ее владельца. Наблюдения были недолгими. Дядя Уильям быстро вышел в коридор, держа тощую книжицу, обернутую коричневой бумагой.

– Не удивляйтесь надписи «Омар Хайям». Это так, для маскировки. А то мало ли, кто увидит, – торопливо пояснил дядя Уильям. – Ну что ж, тогда спокойной ночи. – Он положил свою тяжелую руку на плечо молодого человека и заговорил с предельной искренностью: – Скажу вам как мужчина мужчине. Я решил завязать с выпивкой. Больше ни глотка, пока вся эта история не закончится. – Он зловеще кивнул и удалился к себе, плотно закрыв дверь.

Учитывая пустой графинчик внизу, мистер Кэмпион счел это заявление о трезвости неуместным, но, промолчав, направился в отведенную ему комнату.

До полуночи оставались считаные минуты. Покидать дом раньше наступления утра Кэмпиону очень не хотелось. На то существовала причина, признаваться в которой он не желал даже себе, а потому успокаивал себя мыслью, что ночью Станислаус все равно ничего не сумеет сделать.

Гостевая комната дома в Сократовском тупике была большой и с весьма своеобразным уютом, поскольку мебель и вещи, присутствующие здесь, отличались некой самобытностью. Украшенный резьбой гарнитур из палисандрового дерева, бесформенное кресло, оригинальные обои с ботаническим рисунком и несколько картин, которые, по мнению Кэмпиона, слишком сильно противоречили его религиозным убеждениям. Все это делало комнату одновременно удобной для тела и будоражащей дух.

Кэмпион разделся, лег в кровать и, включив ночник, открыл пасквиль дяди Эндрю. Дарственная надпись на форзаце показалась ему весьма сомнительной, если учесть содержание книги:

На фронтисписе была помещена фотография доктора Джона Фарадея, сделанная по канонам прошлого века. Его лицо не отличалось приветливостью; суровые черты указывали на полное отсутствие чувства юмора. Длинные, похожие на ложки бакенбарды подчеркивали узкую челюсть, а рот был опущен и сморщен, словно горловина продуктовой сетки.

Мистер Кэмпион стал читать. Стиль дяди Эндрю не был образцом изящной словесности и изобиловал бранью. Он писал с жаром и злобой, и оба этих качества делали его опус легко читаемым. Кэмпиона изумляла смелость тех, кто взялся это издать. Публикуя нападки на известного в прошлом человека, они немало рисковали. Наверное, Эндрю сумел убедить их, что знает всю подноготную семьи, хотя на самом деле знал лишь незначительную часть. Под его пером доктор Фарадей, лишенный академических регалий, представал человеком ограниченным, напыщенным, прятавшим свои недостатки под лицемерным покровом собственной святости, а также шарма, присущего жене.

В книге приводилось несколько слегка дискредитирующих историй о молодости доктора Фарадея, возможно имевших место, а может, придуманных находчивым Эндрю. Его стараниями известный кембриджский ученый выглядел как помпезный мошенник Викторианской эпохи, имеющий характер с неожиданными вывертами, которым современная психология дала длинные и неблагозвучные названия. Эндрю знал большинство этих названий и свободно ими пользовался.

Кэмпион прочитал три главы, заглянул в конец, потом закрыл книгу, ощущая некое сострадание к покойному доктору Фарадею, каким бы противоречивым характером тот ни обладал. Затем молодой человек погасил свет и приготовился уснуть, решив завтра утром при первой возможности позвонить инспектору.

Кэмпион не знал, сколько длился его сон, но что-то вдруг его разбудило. Он сел на постели и прислушался. Тяжелые шторы плотно закрывали окна, и темнота была почти осязаемой. Словно черная вата, она заполняла весь дом. Кэмпион был одним из тех, чьи мыслительные и прочие способности включались сразу же, стоит открыть глаза. На мгновение дом показался ему нервной женщиной, запутавшейся в своих нижних юбках и испуганно замершей под натиском тьмы. Сейчас вокруг царила полная тишина, однако Кэмпион знал: что-то ведь его разбудило… Мелькнула мысль, что это был звук осторожно закрываемой двери.

Некоторое время он оставался сидеть, закрыв глаза и напрягая слух. Потом откуда-то издали донесся другой звук – звук двух соприкоснувшихся деревянных поверхностей. Кэмпион соскочил на пол, прокрался к двери и бесшумно вышел в коридор.

Сквозь коридорные окна струился лунный свет, но даже такое призрачное сияние было приятнее, чем кромешная темнота комнаты. Мгновение он стоял, всматриваясь и вслушиваясь. Затем в дальнем конце коридора что-то промелькнуло, и оттуда донеслось легкое шуршание.

Мистер Кэмпион поспешно двинулся в ту сторону. Плотный ковер позволял идти бесшумно. Ему вдруг подумалось, что он ведет себя странно для гостя, проводящего свою первую ночь в чужом доме. Но, добравшись до конца коридора, он остановился как вкопанный.

В нескольких шагах от него стоял облаченный в пижаму дядя Уильям. Лунный свет позволял разглядеть выпученные глаза и выражение ужаса на лице. Правая рука дяди Уильяма была как-то странно вытянута. Взглянув на него, Кэмпион сразу понял, что у старика шок.

Кисть руки покрывало пятно. В свете луны оно выглядело черным. То, из чего состояло пятно, угрожающе капало с кончиков пальцев. Раньше, чем Кэмпион успел что-то понять, дверь комнаты тети Китти распахнулась. На пороге появилась миниатюрная фигура, закутанная в халат. Едва увидев Уильяма, она пронзительно завопила, и крик разнесся по всему спящему дому.

Дядя Уильям повернулся, торопливо спрятав руку за спину. Он исторгал ругательства, напрочь забыв про свои искренние попытки не поднимать шума. Эхо его голоса тоже разносилось по дому. Этажом выше захлопали открывающиеся двери слуг. Из другого конца коридора появилась Джойс. Вид у нее был заспанный. Волосы разметались по плечам.

– В чем дело? Что тут происходит? Тетя Китти, почему ты кричала?

Фигурка в аляповатом фланелевом халате переместилась в полосу лунного света.

– Его рука… – выдавила тетя Китти. – Его рука… Посмотрите на его руку! У нас снова кого-то убили! – вскричала она и опять истерично завизжала.

В этот момент открылась дверь комнаты бабушки Каролайн, и в коридор вышла еще одна маленькая фигура. Если бы не одежды, ее можно было бы принять за ребенка. Ночной наряд бабушки Каролайн отличался тем же изяществом, что и дневной. Она утопала в тонких шотландских шалях, а ее морщинистое личико выглядывало из большого кружевного чепца с завязками под подбородком. Даже в такой момент она властвовала над этой странной и непонятной ситуацией.

– Из-за чего весь этот шум?

Звук ее голоса быстро успокоил тетю Китти, находившуюся на грани очередного истеричного выплеска.

– Уильям, что ты тут делаешь? – продолжала расспросы бабушка Каролайн. – Джойс, иди к себе.

Дядя Уильям не отвечал. Он стоял, выпучив глаза и разинув рот. Руку он по-прежнему держал за спиной, что в этих странных обстоятельствах выглядело крайне нелепо.

– Извольте отвечать, сэр! – Ночью голос бабушки Фарадей был таким же властным, как и днем.

Мистер Кэмпион шагнул вперед. Уильям, услышав шаги за спиной, резко повернулся, явив свою руку собравшимся. Кэмпион услышал шумный вздох Джойс. Миссис Фарадей шагнула в сторогу сына. Кэмпион успел подхватить дядю Уильяма, сползавшего на пол.

– Пусть кто-нибудь включит свет, – попросил Кэмпион.

На его просьбу откликнулась Джойс. Вспыхнул свет. Кэмпион склонился над дядей Уильямом. Оказалось, что ничего особо трагического не случилось. Дядя Уильям пытался встать самостоятельно.

– Со мною все в порядке, – прохрипел он.

Стараясь подняться, он поднял руку, и теперь, при свете, стало понятно, чем вызван его ужас. От костяшек по запястью тянулась глубокая рваная рана, однако пятно, капавшее с пальцев, было вовсе не кровью, а йодом. Похоже, дядя Уильям опрокинул на рану целый пузырек.

Меж тем ночной спектакль продолжался. Появилось новое действующее лицо.

– Я этого не потерплю! Мадам, так недолго простудиться. – Зычный голос с лестницы заставил всех обернуться.

К ним спускался кто-то в длинном ситцевом халате. Кэмпион не сразу узнал в этой властной фигуре кроткую миловидную Элис, которую в последний раз видел приносившей выпивку ему и дяде Уильяму. Ее волосы были заплетены в тугую косицу, а гнев и тревога неузнаваемо изменили черты лица. Она повернулась к собравшимся с таким видом, точно они были толпой сумасшедших.

– Вы ее убьете! – свирепым тоном заявила Элис. – Этим вы и занимаетесь, вопя во всю глотку и заставляя ее выходить в холодный коридор. Ей мало дневных забот, чтобы из-за ваших криков и визгов просыпаться среди ночи?! Мне до вас дела нет, а ее морозить не позволю!

– Элис! – попыталась приструнить ее бабушка Каролайн, но верная горничная и не думала останавливаться.

Пройдя мимо дяди Уильяма и даже не взглянув на него, она остановилась перед хозяйкой со словами:

– Мадам, не угодно ли вам вернуться в постель?

Бабушка Каролайн не ответила и не сдвинулась с места. И тогда Элис, которая показалась Кэмпиону еще выше ростом и еще мощнее, подхватила хозяйку, словно непослушного ребенка, и унесла в темноту комнаты.

Все это горничная проделала с необычайной легкостью. Кэмпион поразился ее телесной силе и крепости духа. Элис обошлась с хозяйкой, как с непокорным котенком, которого нужно вернуть на место.

Когда дверь комнаты бабушки Каролайн плотно закрылась, внимание всех снова переместилось на дядю Уильяма. Кэмпион помог ему встать. Дядю Уильяма отчаянно трясло, его рот оставался открытым.

– Уложите вашу тетю, – тихо попросил Кэмпион, обратившись к Джойс. – Я позабочусь о мистере Фарадее.

Девушка кивнула и подошла к тете Китти. Та беспомощно стояла посреди коридора, заламывая руки. По ее сморщенному лицу катились слезы.

Кэмпион увел дядю Уильяма в его комнату. Пострадавший сел на край кровати. Он раскачивался взад-вперед и бормотал что-то неразборчивое. Будь на его месте женщина, мистер Кэмпион объяснил бы полуобморочное состояние результатом шока. Но в данном случае он связал это с неполадками в работе сердца, о которых дядя Уильям и не подозревал.

Стоило раненому снова взглянуть на свою рану, как беспокойство тут же вернулось. Это была не просто царапина, а глубокий порез, словно его ударили ножом, но лезвие отклонилось. Йод остановил кровотечение, однако придал ране еще более жуткий вид. Чем больше мистер Кэмпион на нее смотрел, тем упорнее его мозг сверлила мысль, что на этом цепь неприятных событий в родовом гнезде Фарадеев не закончится.

– Как вы поранились? – спросил он.

Дядя Уильям спрятал руку за спину. В водянистых голубых глазах сверкнуло упрямство.

– Занимайтесь своим проклятым делом! – злобно буркнул он.

Кэмпион не обиделся, понимая, что злобность порождена испугом.

– Простите. В таком случае я могу уйти?

Едва он повернул к двери, дядя Уильям, взмахнув другой рукой, взмолился:

– Не уходите! Ради бога, дружище, не уходите. Мне надо выпить. Тогда я быстро приду в себя. Между нами говоря, я немного шокирован. Попросите Джойс… да, попросите Джойс. Она принесет мне бренди. Старуха доверяет ей ключи.

К счастью для мистера Кэмпиона, он наткнулся на Джойс в коридоре. Она была бледной и испуганной, но не утратила способности действовать.

– Хорошо, – откликнулась она на просьбу. – Возвращайтесь к нему. Я сейчас принесу. Он сказал, кто на него напал?

Кэмпиона удивил этот внезапный вопрос, идеально совпадавший с догадками, что уже бродили в его голове.

– Он не желает говорить.

Джойс остановилась, готовая произнести еще что-то, но затем молча поспешила вниз. Кэмпион вернулся к дяде Уильяму.

Тот по-прежнему сидел на краю кровати, упираясь босыми ступнями в пол. Вид у него был болезненный и по-детски испуганный, но при появлении Кэмпиона он приободрился и натянуто улыбнулся.

– Выставил себя дураком. – Дядя Уильям безуспешно попытался обратить все в шутку. – Всегда верил в йод. Армейская привычка. Если поранился, приложи к ране ватку с йодом. Будет кусать, но оно того стоит. Зато убережешь себя от многих бед. К сожалению, рука моя оказалась нетвердой. Может, это спросонья. Опрокинул пузырек. А может… старею. Сам не знаю.

Кэмпион снова взглянул на рану.

– Вам нужно перевязать руку, – сказал он. – Рана довольно глубокая. В доме найдется бинт?

– Лежит в аптечке, откуда я брал йод. – Дядя Уильям моргал, глядя на свою покалеченную руку, откуда снова начала капать кровь. – Аптечка в дубовом угловом шкафчике в коридоре. Но не надо туда идти, иначе снова дом разбудите. Хватит моей «побудки». Возьмите из верхнего ящика носовой платок, этого вполне хватит. Ну что я за жалкий попрошайка! Что-то наша девушка задерживается. Самое скверное, если и бренди не найдется. Какой смысл жить в стране, где нет сухого закона, если у тебя дома не водится выпивка? Когда получу свои денежки, отправлюсь в Америку. Вот смеху-то будет: плыть в Америку, чтобы выпить.

Мистер Кэмпион вернулся с носовым платком. Ему по-прежнему было любопытно происхождение раны, на которую стоило бы наложить несколько швов. Вскоре пришла Джойс, принеся бокал и графинчик. При ее появлении дядя Уильям немедленно встал.

– Умница, что принесла, – одобрил он. – Единственное лекарство, которое мне всегда помогало. Дорогая, тебя не затруднит налить мне порцию? Не доверяю своей руке.

Джойс послушно выполнила его просьбу, но, взглянув на рану, девушка так ужаснулась, что невольно вскрикнула.

– Как это случилось? Кто тебя ранил? – торопливо спросила она.

Дядя Уильям осушил бокал и снова уселся на край кровати. Выпивка вызвала у него кашель, но лицо порозвело, приобретя более здоровый цвет.

– Да… – задумчиво протянул он, уставившись на девушку. – Как это случилось? Самым невероятным образом. Я никогда не любил кошек. Грязные и опасные существа. В мою комнату проник большой черный котище. Я хотел выставить его за окно, а он меня оцарапал.

Изложив суть происшествия, дядя Уильям продолжил рассказ. Его тон вновь стал уверенным:

– Должно быть, пролез, паршивец. Прошмыгнул украдкой. Не знаю, как ему удалось. Видно, слуги недосмотрели. Но он уже смылся.

Дядя Уильям оглядел комнату, словно убеждаясь, что так оно и есть. Джойс с недоверчивым выражением лица посмотрела на Кэмпиона. Тот сохранял бесстрастность, и было непонятно, поверил он словам дяди Уильяма или нет.

– Вот я и сказал себе: раны, нанесенные кошачьими когтями, опасны, – с воодушевлением продолжал дядя Уильям. – Я поспешил в коридор к аптечке. Остальное вы знаете.

Похоже, дядя Уильям решил, что больше говорить не о чем, однако Джойс была искренне разочарована его рассказом.

– Кот? – переспросила она. – Ты уверен?

Забыв про нетвердую руку, дядя Уильям сам налил себе вторую порцию бренди.

– Если я сказал про кота, значит так оно и есть, – заявил он, делая вид, что оскорблен ее недоверием.

– Дядя Уильям, неужели ты думаешь, что мы поверим твоим словам? – возразила Джойс. – Как вообще кот мог оказаться в нашем доме?

– Не знаю, – буркнул дядя Уильям, повернувшись к ней спиной. – Я рассказываю лишь о том, что видел. Мое окно было снизу приоткрыто… Как видишь, оно и сейчас приоткрыто. Он пролез и меня разбудил. Я проснулся от шороха. Ненавижу кошек. В этом я похож на старину Роберта. Он терпеть их не мог, и я тоже. Я схватил кота за шкирку, намереваясь вышвырнуть за окно. Мне это удалось, но на прощанье он меня полоснул когтями. Вот и все. Неужели непонятно? Зачем поднимать столько шума из-за пустяковой раны?

– Хорошо, – ответила покрасневшая Джойс. – Мистер Кэмпион, передайте мне платок. Я перевяжу дядину руку. А тебе, дядя, утром обязательно нужно показаться врачу.

– Дорогая, мне сейчас надо остаться одному и уснуть. Это далеко не первая рана в моей жизни.

Дядя Уильям по-прежнему держался с достоинством, но в его глазах появилось заметное беспокойство. По окончании перевязки он затеял с Джойс спор, утверждая, что графинчик должен остаться здесь, в комнате. К счастью, удалось достичь компромисса: налив ему еще одну порцию, девушка взяла графинчик и вместе с Кэмпионом покинула дядину комнату.

– Что случилось? – шепотом спросила она, когда они оказались в коридоре.

Мистер Кэмпион выглядел встревоженным.

– Вам лучше не относить графинчик вниз, – посоветовал он. – Оставьте у себя в комнате или в коридоре. А когда войдете к себе, запритесь на ключ.

Джойс с недоумением посмотрела на него, но он больше не произнес ни слова. Дождавшись, когда девушка уйдет в свою комнату, он погасил свет в коридоре.

Оставшись один, Кэмпион постоял еще какое-то время, после чего отправился к себе. У двери комнаты дяди Уильяма он услышал тихий звук, донесшийся изнутри, и остановился, вслушиваясь. Когда он пошел дальше, выражение его лица было предельно серьезным, а светлые глаза прищурены.

Звук, который услышал Кэмпион, был скрежетом ключа, повернувшегося в замке комнаты дяди Уильяма.

Глава 12 Стадия рассмотрения

Развалившись в скрипучем плетеном кресле перед камином, мистер Кэмпион закурил сигарету. Он находился в маленькой гостиной одного из номеров кембриджского отеля «Три ключа», снятого инспектором Оутсом, чтобы было куда скрыться от любопытных глаз. Вполне оправданные расходы, учитывая то, какую сенсацию произвело в городе расследуемое инспектором дело.

Подобно всем номерам, обставленным владельцами, лишенными вкуса и воображения, в этом царила атмосфера холодного, если не сказать враждебного, гостеприимства. Даже огонь за узкими прутьями маленькой каминной топки горел, если так можно выразиться, весьма сдержанно.

Кэмпион взглянул на часы, что громко тикали на каминной полке. Мистер Оутс должен был с минуты на минуту вернуться с предварительного следствия по делу об убийстве Эндрю Сили. Кэмпион знал, что процедура будет сплошной формальностью. Вероятно, все ограничится уведомлением о переносе заседания.

Впервые с момента приезда в Кембридж молодой человек находился в полном уединении, позволяя себе неспешно размышлять над стремительно разворачивающимся приключением, в которое он оказался втянут и которое, при всей напряженности, было не таким мучительным, как участь обитателей дома в Сократовском тупике. Казалось, дом и живущих там людей медленно затягивает в пучину возмездия.

Кэмпион радовался возможности побыть на нейтральной территории и с холодной головой обдумать происходящее. Атмосфера родового гнезда Фарадеев действовала на него гнетуще и, лишая беспристрастности, поглощала, заставляла воспринимать жизнь в узких рамках фарадеевского мирка.

Итак, совершено два убийства. Это единственный четкий и конкретный факт во всей мешанине разрозненных происшествий, тенденций и мотивов, в которую он вынужденно погрузился. Дядя Уильям – главный подозреваемый в убийстве Эндрю Сили. Но чем лучше Кэмпион узнавал этого человека, тем больше сомневался в его виновности.

В памяти ярко всплыло ночное происшествие. Дядя Уильям явно стал жертвой нападения. К тому же он страдал приступами амнезии. Упрямство, с каким он отказывался говорить о нападавшем, тоже объяснялось нервным расстройством. Уильям был не из тех, кто станет кого-то выгораживать. И вряд ли ему было по силам и уму скрытно подготовить и столь драматическим образом осуществить фальшивое покушение на себя. Мистер Кэмпион содрогнулся, подумав о возможной засаде, которую в таком случае мог бы устроить дядя Уильям, дабы отвести от себя подозрения. Но тогда он остался бы невредимым и не было бы раны, на которую сегодня утром доктор Лаврок наложил три шва.

Если снять с дяди Уильяма вину, оставались его страх и запертая на ключ дверь его комнаты. Существовало что-то неуловимое и зловещее, обитавшее в старом доме, из-за чего Кэмпион посоветовал Джойс запереть дверь ее комнаты и оставил полуоткрытой свою. Он потом долго лежал без сна и ждал, не послышатся ли из коридора тихие шаги.

Если дядя Уильям невиновен, чей ум стоял за этими безумными преступлениями? Того же, кому принадлежала идея связать Эндрю по рукам и ногам, а потом выстрелить в него, снеся макушку?

В этом месте размышлений из подсознания мистера Кэмпиона снова всплыла мысль, не дававшая ему покоя все утро: Элис. Не та миловидная женщина с покрасневшими от слез глазами, которая открывала дверь полиции, а могучее существо, воплощенная природная стихия в ситцевом халате. Ее фанатичная любовь к хозяйке наглядно проявилась во время ночного происшествия в коридоре. У этой женщины было достаточно физической силы, чтобы справиться с Эндрю. Она до мелочей знала жизнь обитателей дома и к тому же была не лишена смелости. Как ни печально, но в последнем Кэмпион был уверен. И здесь у него мелькнула мысль, от которой его ум встал на дыбы: Элис могло двигать не собственное безумие, а чужая интеллектуальная хитрость. Если принять такую версию, нужно искать пособника, а точнее, подстрекателя.

Сидя во временном пристанище инспектора, Кэмпион всерьез задумался о миссис Каролайн Фарадей. Она была удивительной личностью. Эта женщина в столь преклонном возрасте сохраняла способность здраво мыслить, но в ней не осталось и следов эмоций.

Если смотреть с чисто альтруистической точки зрения, было несколько причин, по которым обитателям замкнутого мирка, целиком управляемого миссис Фарадей, жилось бы гораздо лучше без Эндрю Сили. Кэмпион стал раздумывать о гранях характера покойного и вдруг понял, хотя и не обрадовался этому, что таких причин гораздо больше, просто они не настолько очевидны. А вот мотив для убийства Джулии еще предстояло найти. Судя по тому, что он слышал о ней, это была женщина с тяжелым характером: мелочная, раздражительная, категоричная. В маленьком замкнутом сообществе эти особенности разрастались до масштабов серьезных антисоциальных проступков.

«Когда тебе столько лет и мысли о смерти перестают быть чем-то пугающим, жизнь теряет многое из того, что прежде казалось важным» – эти слова Кэмпион слышал от миссис Фарадей не далее как вчера. Могло ли быть так, что она расправилась с племянником и дочерью, воспользовавшись силой Элис, а также смелостью горничной и слепым доверием к хозяйке?

Кэмпион встал и выбросил окурок в огонь. Сейчас не время предаваться умозрительным рассуждениям. Как говорится, нет пользы человеку от догадок. Услышав звук открываемой двери, он с облегчением повернулся навстречу инспектору.

– Привет, Кэмпион, – поздоровался мистер Оутс.

При виде друга его привычная мрачность мгновенно рассеялась. Инспектор аккуратно сложил снятый плащ, который положил на стол, добавив поверх шляпу.

– Объявили перерыв до вторника, – сообщил он. – Старина Уильям Фарадей подтвердил факт опознания. Он явился с рукой на перевязи. Что-то случилось?

– И да и нет, – ответил мистер Кэмпион. – Не вздумай садиться в кресло. Это настоящая ловушка. Надежнее будет тот стул с медными заклепками.

Инспектор уселся на стул и достал трубку.

– Надеюсь, ты хочешь сообщить мне что-то важное, иначе не стал бы тратить столько времени на ожидание, – предположил он. – А я немного передохну и пойду осматривать реку. Вчера я лишь мельком взглянул на то место. Для меня вполне очевидно: нам не выстроить дело, пока мы не найдем пистолет. Первое дознание по Джулии Фарадей назначено на понедельник. Не понимаю, почему эти бравые парни-коронеры не могут провести два дознания за день. Не думаю, что они будут тянуть дольше среды, иначе мы пригрозим им следствием и судом за проволочки. Газеты поуспокоились. Наверное, чувствуют, что сенсационного материала не будет.

– Я сказал знакомому репортеру из «Кометы» – разумеется, конфиденциальным образом, – что сомневаюсь в успехе расследования, – поведал Кэмпион.

– Так ты что-то обнаружил? – Станислаус пристально посмотрел на друга.

– Если честно, ты прекрасно знаешь, каково мое положение в этом деле, – отозвался мистер Кэмпион. – Я отнюдь не смышленый любитель, помогающий знаменитому полицейскому. Меня попросили расследовать убийство. Если бы не Джойс с Маркусом и, быть может, не дядя Уильям, я, скорее всего, вернулся бы домой.

– Показывай, что у тебя, – хмуро проговорил Станислаус, откладывая трубку.

Мистер Кэмпион достал из кармана бумажный пакетик, а из него – что-то, завернутое в белый батистовый носовой платок, и положил это на стол. Станислаус поднялся со стула и, встав рядом, наклонился над столом. Кэмпион развернул платок и показал инспектору деревянный цилиндрик.

– Я его открывал, но через платок, – пояснил молодой человек. – Все отпечатки на поверхности должны сохраниться. Только боюсь, что даже в этом непрошибаемо консервативном доме знают о применении перчаток. Если желаешь посмотреть содержимое, не прикасаясь к улике, вот копия. Я сходил в аптеку – фамилия фармацевта указана на этикетке – и купил патентованное средство «Тиро» для уменьшения веса. Аптекарь, видимо, решил, что я спятил. Я не наводил справки о других покупателях, поскольку не хочу отбивать хлеб у полиции. Но спросил, какого мнения он об этом препарате. Аптекарь ответил, что препарат оказывает слабительное действие. А для придания объемности туда добавлен большой процент крахмала. – Говоря, Кэмпион достал второй цилиндр, ничем не отличавшийся от первого.

Инспектор отвинтил крышку и вытащил вощеную бумагу с маленькими белыми таблетками в кармашках.

– А где ты нашел этот? – спросил он, указав на первый цилиндрик.

Кэмпион с подобающей скромностью поведал инспектору о результатах осмотра комнат. Станислаусу не понравилось, что в поисках участвовала Джойс, но он искренне удивился и даже усмехнулся, услышав о тайнике:

– Никаких отпечатков на латунном шаре? Впрочем, их там и не могло быть. После нас все сверкало, как новенький автомобиль. Мы вчера снимали отпечатки. И все-таки, как ты нашел тайник? Джойс подсказала?

– Нет, – покачал головой Кэмпион. – У тебя сложилось неверное представление. Это место я нашел сам. Единственное, куда вы вряд ли догадались бы заглянуть.

Станислаус с легким изумлением посмотрел на него:

– И часто ты что-то прячешь в кроватные шары?

– Прятал в детстве, – с достоинством ответил мистер Кэмпион. – У меня на кровати были отвинчивающиеся шары, только поменьше. До сих пор помню, какие они на вкус.

– А на моей кровати не было никаких шаров, – проворчал инспектор. – Тебе в детстве повезло по части тайников. Ну что ж, теперь у нас есть зацепка. Я когда услышал про осадок в чашке, мне сразу подумалось: должно быть, эта Джулия принимала какую-нибудь патентованную дребедень, а кто-то знал об этом и добавил отравы. Говорят, каждая женщина после сорока что-нибудь да принимает. Потому эти парни так назойливо рекламируют свои чудеса. Тебя удивит, сколько предложений я получаю от этой публики: мол, скажи, что ты черпаешь силы благодаря таким-то таблеткам, такой-то мази и так далее… Итак, у нас есть зацепка, – повторил инспектор, заметно повеселев. – Думаю, я все-таки загляну внутрь улики. Разумеется, отпечатки покойной тут повсюду.

Инспектор осторожно через платок взял цилиндрик и с помощью другого платка отвинтил крышку.

– Почти половину успела принять, – сказал он, заглядывая внутрь. – И какой аккуратной она была. Бумага нигде не порвана. Последняя принятая таблетка лежала в этом кармашке. На нем могли остаться следы морфия или болиголова. Одно время химики из министерства внутренних дел доставляли нам немало хлопот. Но теперь у них и оборудование другое, и знаний побольше. Они такие чудеса показывают – удивишься. А улику я, с твоего позволения, заберу.

Инспектор аккуратно сложил концы платка, внутри которого лежал цилиндрик, и убрал в бумажный пакетик.

– Что-нибудь еще? – спросил он, поднимая глаза на друга.

Кэмпион молча вернулся на свой стул и, дружелюбно поглядывая на инспектора сквозь очки, произнес:

– Услуга за услугу. Как выглядела пуля?

– Сорок пятый калибр, – нехотя сообщил Станислаус. – Только что толку? Количество армейских пистолетов «уэбли» по всей Англии не поддается учету. Когда мы найдем настоящий пистолет, возможно, в нем отыщется какой-нибудь изъян, который отразился и на пуле. Ах, сладостные надежды! В четверг, едва я услышал про совпадение, сразу понял, что вляпаюсь в беду. Если меня не осудят за это дело, – горестно добавил он, – я съем свою шляпу. Старую, коричневую, которая была на мне, когда я арестовывал Саммерса.

Кэмпион деликатно промолчал, и инспектор вернулся к их текущим заботам.

– Так что у старины Фарадея с рукой? – спросил он. – Как он поранился? Не знаю, известно ли тебе, мой друг, но этому джентльмену нужно отчитаться за двадцать пять минут. За двадцать пять весьма важных минут. Не все показания насчет точного времени того воскресного ланча совпадают.

Мистер Кэмпион откинулся на спинку стула, раздумывая о положении дяди Уильяма и попутно о своем собственном. Потом рассказал инспектору все, что узнал о Фарадее, ничего не преувеличивая и не преуменьшая. Инспектор молча слушал, внимательно глядя на него.

– Недурно, – резюмировал он. – Совсем недурно. Но для суда присяжных этого недостаточно.

– Я бы так не считал, – возразил мистер Кэмпион, которого охватил ужас. – Мой дорогой друг, войди в его положение. Сэр Гордон Вудторп даст показания. Он не может не помнить случай, когда пациент назвался чужим именем. А при очной ставке обязательно узнает Фарадея. Далее пистолет, который еще нужно найти. И наконец, веревка. Нужно будет сравнить кусок веревки на фрамуге с той, которую сняли с трупа.

– Не волнуйся, я об этом позабочусь, – мрачным тоном пообещал инспектор. – А вообще, Кэмпион, это здорово, что ты находишься в их доме, – задумчиво добавил он. – Невзирая на странное положение. Но вернемся к этому бравому Уильяму. Я еще не проверял твою историю, но могу сказать, что этот человек не вызывает у меня симпатии. Однако давай исходить из того, что имеем. Ты знаешь о нем больше, чем я. В итоге, – все тем же мрачным тоном продолжал Оутс, – если во всем мире и существует дело, предоставляющее субъекту вроде меня уникальный шанс выставить себя дураком, – это дело, которым я занимаюсь сейчас.

– Тут есть еще один момент… – Сейчас Кэмпион говорил медленно, обдумывая каждое слово. – Я тебе рассказывал, что видел, как Уильям поливает руку йодом. После этого он практически потерял сознание. Если хочешь – чуть не упал в обморок. Факт более чем странный. В таком состоянии он пробыл не больше минуты. Я тогда не придал этому значения, решив, что у него попросту неважное сердце. Но сегодня утром я осторожно поинтересовался у врача, который накладывал швы на рану. Так вот, сердце у дяди Уильяма работает как часы. Но вопрос остается: почему тогда он едва не потерял сознание?

– На то могли быть другие причины, – отозвался инспектор, оставшийся равнодушным к ходу рассуждений Кэмпиона. – И потом, если он подстроил нападение на себя, полуобморок был частью этого спектакля.

Молодой человек покачал головой:

– Я не совсем ясно выразился. Понимаю, мой рассказ не является доказательством, но я передаю свои непосредственные ощущения, и они могут оказаться полезными. Я уверен, что минувшей ночью этот старый бахвал всерьез испугался. И еще я уверен, как бы странно это ни звучало, что его… слегка отравили.

Станислаус несколько секунд изумленно смотрел на Кэмпиона и вдруг рассмеялся:

– Рука с отравленным кинжалом, протянувшаяся к нему из темноты? Ты это так себе представляешь? Но это, друг мой, полицейское расследование, а не феодальная война высшего сословия, к которой ты привык.

– Как угодно, – невозмутимо откликнулся мистер Кэмпион. – Если желаешь, можешь отмахнуться от моего дилетантского предупреждения. Но в защиту мистера Фарадея – или дяди Уильяма, как мне привычнее о нем думать, – могу сказать вот что. Если ты наведешь справки во всех питейных заведениях, расположенных между Грантчестер-Мидоуз и Сократовским тупиком, в одном из них скажут, что в то самое воскресенье дядя Уильям к ним заходил, заказал себе выпивку и ушел. Его поведение было несколько странным. Его должны помнить, поскольку он из местных.

Но и эти слова не произвели впечатления на инспектора.

– Если появится убедительное алиби, объясняющее, где он находился те двадцать пять минут, естественно, любое дело, которое мы могли бы возбудить против него, окажется шатким и распадется, – заметил Оутс. – Но думаю, что при малейших признаках тревоги семья найдет соответствующего человека для расследования. Знаешь, Кэмпион, по-моему мнению, в нашей судебной системе есть уязвимое место, где она трещит по всем швам. В таких случаях, как этот, когда денег у семьи предостаточно, чуть что, и вам уже противостоит королевский адвокат. А вот когда денег нет, вся процедура совершается в соответствии с законом. Обвиняемому выделяют какого-нибудь щенка-адвоката, но обвинение всегда ведет кто-то ушлый и опытный. Это дело мне совсем не нравится. Я бы предпочел сейчас сидеть у себя и заниматься привычной работой. А здесь затронуты интересы высшего общества, и всем им скандал в городе нужен не больше, чем твоему молодому другу-адвокату. Даже если предположить, что эти странные приступы амнезии действительно имели место, откуда у тебя появилась идея, что Уильям Фарадей по пути домой заглянул в паб?

– Когда дядя Уильям в первый раз пережил это гнетущее состояние… – Мистер Кэмпион, намеренно проигнорировал первую часть замечания инспектора. – Он обнаружил себя стоящим позади католической церкви и с пустым бокалом в руке. Иными словами, он зашел в паб, заказал выпивку и ушел, унеся с собой бокал. Ведь если на то пошло, амнезия считается состоянием, отдаленно напоминающим паралич. Ум отторгает воспоминания, поскольку они неприятного свойства. Воспоминания ассоциируются с ограничениями. Дядя Уильям временно теряет память и временно освобождается от ограничений. Он удовлетворяет свое естественное желание, в данном случае – желание выпить.

– Все это очень мило, – усмехнулся инспектор. – Но тебе понадобится схожим образом объяснить и его историю с купанием в холодной ванне.

– Хотел бы я знать, какую роль в том инциденте сыграл покойный Эндрю, – помолчав, признался мистер Кэмпион. – Станислаус, я думаю, нам обоим повезло, что судьба уберегла нас от знакомства с этим человеком.

Инспектор хмыкнул.

– А по-моему, нам чертовски не повезло оказаться в столь чопорном доме. – Я бы предпочел расследовать какую-нибудь простую и понятную кражу со взломом. Ты сообщил мне массу интересных сведений, но все портит одно обстоятельство. Куда ни посмотри, мы везде натыкаемся на того ушлого фокусника. Кто-то неутомимо проворачивает поистине дьявольские трюки.

– В самом доме ощущается что-то странное, – согласился мистер Кэмпион. – Что-то очень уж странное…

– Безумие – вот как это называется, – не задумываясь бросил инспектор. – Безумие с «измами» разного рода. Тут работа для психолога, в чем я уверен. Но в том-то и беда. Слова какого-нибудь аптекаря считаются показаниями, а слова психолога отметаются. Когда шел процесс над Палмером, мнение суда основывалось преимущественно на данных фармакологического характера. Таково место психологии в современном мире.

– Возвращаясь к нашему уговору делиться сведениями поровну, – напомнил мистер Кэмпион. – Вы нашли кузена Джорджа?

– Это еще одна невыполнимая задача, – проворчал инспектор. – Мы опубликовали его словесный портрет и обратились к нему с призывом добровольно явиться в полицию. И все безрезультатно. Поскольку у него нет постоянного места жительства, здесь о нем почти ничего не знают. Во всяком случае, в Кембридже его сейчас нет. Нам лишь известно, что в минувший четверг он был в Лондоне. Неудивительно, что его как ветром сдуло, когда он увидел Джойс. Да и она повела себя довольно странно, увидев его. И потом тоже. Ее поведение вообще отличается странностью, но это мое личное мнение. Да-да, я слышал про скандал, – поспешно добавил инспектор, не дав Кэмпиону вставить ни слова, – и понимаю: скандал в их семье имеет более серьезные последствия, чем, скажем, в моей.

Какое-то время оба молчали. Затем инспектор раскурил погасшую трубку.

– Все это порхание с темы на тему ничего хорошего нам не даст, – произнес он и вдруг улыбнулся Кэмпиону. – Нужно сосредоточиться на пистолете. Кстати, мы нашли двух свидетелей, слышавших выстрел. Это супружеская пара. Они живут в домике на Грантчестер-роуд. В то воскресенье они слышали выстрел около часу дня. Мужчина сообщил, что потом выходил через заднюю дверь, но луга были затянуты туманом, и он ничего не увидел. Он назвал это «густым днем», хотя не уточнил, какой смысл вкладывает в эти слова. Возможно, местное выражение, обозначающее весеннюю погоду. Воскресный полдень. Чем не время для убийства? Все сидят по домам. У всех время ланча.

– Возвращаясь к вопросу о кузене Джордже, – гнул свое мистер Кэмпион. – Я так понимаю, ты не рассматриваешь его возможную причастность?

Станислаус Оутс нахмурился.

– В общем-то, нет. Допустим, мы его найдем. И что? Допустим, он случайно попадется нам в руки. А дальше? Мы не сможем его арестовать. Мы можем лишь спросить, где он находился в то время, когда было совершено преступление. Если только он не круглый дурак, он придумает приемлемое объяснение. И потом, почему вообще мы должны считать его подозреваемым? У него с Эндрю не было никаких ссор. Да, он находился в доме Фарадеев накануне первого убийства, но с тех пор он не появлялся ни там, ни поблизости. Привычка время от времени навещать тетку и выклянчивать у нее несколько фунтов еще не делает его потенциальным убийцей. Нет, Кэмпион, тебе не отвертеться. Ответы нужно искать внутри их семьи. В обоих убийствах нет ничего случайного. Оба были спланированы. У кого-то имелась основательная причина отправить Эндрю и Джулию на тот свет. Я могу ошибаться, но у меня такое чувство, что этот человек продолжает действовать. Ищи его. Тот, кто расправляется с этим немногочисленным семейством, не оставит своих планов из-за появления в доме приятного молодого человека в роговых очках. Можешь считать это дружеским предупреждением.

Мистер Кэмпион некоторое время молчал. Слова инспектора невольно вернули его к собственной теории, появившейся утром.

– Если не возражаешь, я схожу вместе с тобой, взгляну на место преступления, – сказал он и встал. – Никогда не упускаю возможности посмотреть на старого боевого коня в действии.

Идти было довольно далеко. Оба молчали. Мистер Кэмпион не поделился с инспектором мыслью, не дававшей ему покоя. Не переоценила ли миссис Фарадей свою власть над домочадцами, если решилась, пусть и чужими руками, казнить Эндрю Сили за какое-то неведомое преступление или даже преступления?

Глава 13 Есть Робинзон – должен быть и Пятница

– Твой поход со мной противоречит правилам, – проворчал инспектор.

Они свернули с новой дороги, пересекли лабиринт улочек и теперь шли по дорожке, ведущей через луга к реке.

– Очень даже противоречит, – мрачно повторил Оутс. – Дружище, не сочти это неблагодарностью, – поспешил добавить он. – Лично я совсем не против. Я упомянул об этом по одной-единственной причине: там будут Боудич и еще один или два наших.

– Не беспокойся, – улыбнулся мистер Кэмпион. – Я постараюсь максимально стушеваться. Ты иди вперед. Сделай вид, что меня вообще нет. Если это получится, остальные примут меня за наваждение, что разнообразит их унылое занятие.

На берегу Гранты их встретило несколько человек в штатском. Возле моста стоял полицейский в форме. Поблизости переминалась с ноги на ногу парочка зевак. Погода была холодной, обстановка – мрачной; то и другое лишь подчеркивало печальную тщетность расследования всего, что касалось несчастного Эндрю Сили.

Когда инспектор и Кэмпион подошли к мосту, им навстречу поспешил некто в плаще, оказавшийся сержантом уголовного сыска Боудичем, коллегой Оутса по Скотленд-Ярду. В полиции ходила легенда, что Боудич родился в шлеме. По мнению Кэмпиона, он как нельзя лучше соответствовал образу полицейского в штатском: высокий, крепко сбитый, с румяным лицом и густыми пушистыми усами. Его небольшие глаза окружали морщинки. От этого человека веяло жизнерадостностью, особенно неуместной в нынешних обстоятельствах.

– Приветствую, сэр, – улыбнулся Боудич, и его лицо озарилось беспричинным восторгом.

Он вопросительно посмотрел на Кэмпиона и, не получив объяснений о причинах появления этого молодого человека, все же одарил его приветливым взглядом.

– Нашли что-нибудь? – хмуро спросил инспектор.

– Нет, – ответил мистер Боудич и веселым тоном повторил: – Нет. Желаете взглянуть?

Похоже, сержант и не ожидал ответа, поскольку заговорил снова:

– Мы прочесали оба берега, начиная от ивняка и до дороги. Никаких признаков. Разумеется, прошло уже достаточно времени.

– Естественно, – тем же мрачным тоном произнес Оутс. – Эй, а это кто?

Все трое взглянули на дорожку, по которой почти бежал какой-то человек с чем-то в руке. Он оказался сержантом местной полиции и, в отличие от Боудича, с лицом землистого цвета. А принес он поношенную фетровую шляпу.

– Я нашел ее в рощице под грудой листьев, – пояснил местный сержант, указывая на купу деревьев, что росли на южном берегу почти у самого пешеходного моста. – Не знаю, насколько это может вам пригодиться. Говорю: шляпа лежала под листьями и попала туда сравнительно недавно.

Находка заинтересовала Станислауса. Он протянул руку к потрепанной шляпе из мягкого зеленого фетра. Судя по виду, ее носили так долго, что ленточка и подкладка исчезли, а тесьма вдоль кромки полей протерлась до дыр.

– Увы, это не та шляпа, которую покойный надевал в то воскресенье, отправляясь в церковь, – весело сообщил мистер Боудич. – Он был в котелке. К тому же состояние этой шляпы исключает всякую возможность, что он мог ее надеть.

Испепеляющий взгляд инспектора прервал красноречие подчиненного, но ничуть не повлиял на хорошее настроение Боудича.

– Вам попалось еще что-нибудь интересное? – спросил у местного сержанта Станислаус. – Что внутри того шалаша в роще? – Он указал на шаткую временную постройку, видневшуюся сквозь дымку распускающихся листьев.

– Там, сэр, вообще ничего, если не считать обрывки мешков, сухую листву и прочий хлам, – ответил апатичный сержант. – Похоже, это пристанище рабочих, что время от времени убирают в лесу. Там же они держат свой инвентарь. Если нужно, сэр, я наведу справки.

– Незачем. Я потом сам туда загляну. Большое вам спасибо, Дэвидсон.

Местный сержант ушел, а Станислаус передал находку Боудичу.

– Вручаю вашим заботам, – сказал он. – Сомневаюсь, что она как-то связана с нашим делом, хотя надо будет обязательно осмотреть место, где ее нашли. С ваших слов я понял, что вы обшарили всю территорию от дороги до зарослей ивняка и не нашли никаких признаков места, откуда тело было сброшено в воду. Конечно, тело могло проплыть несколько миль, хотя человек, живущий в том домике, слышал выстрел рядом с рекой.

– Так оно и есть, – бодро подтвердил мистер Боудич. – Сэр, если вы пройдете еще немного и посмотрите на реку, вам сразу откроется то, что открылось мне.

Пока шли по тропке к горбатому каменному мостику, сержант продолжил:

– Вы увидите, что у берегов течение медленное, а посередине быстрое. Посередине и глубина достаточная. Понимаете, что я имею в виду? – с улыбкой осведомился он. – Чтобы заставить тело плыть, его нужно вытолкнуть на середину реки. Иными словами, если бы мне понадобилось сбросить в воду труп, я бы это сделал с моста. Конечно, если бы мне это действительно понадобилось, – добавил он и громко расхохотался.

Но и этот всплеск сержантского веселья был пресечен суровым взглядом инспектора Оутса.

Веселый нрав не мешал мистеру Боудичу здраво рассуждать и делать правильные выводы. Оглядев мост и окрестности, Кэмпион пришел к такому же выводу, заодно вспомнив цветистый рассказ мистера Читу. Наблюдательный студент заметил под мостом сильный водоворот, попав в который любой плавающий предмет долго оставался бы пленником водяного завихрения, если бы только не оказался вытолкнутым к берегу. По всему чувствовалось, что инспектор намерен согласиться с ходом рассуждений мистера Боудича. Оутс стал внимательно осматривать мост.

Горбатый каменный мост имел достаточную высоту, и при нормальном уровне воды в реке под ним свободно могло проплыть небольшое судно. По обеим сторонам моста тянулся низкий каменный парапет, который инспектор осмотрел особенно тщательно.

– Совсем ничего, – закончив осмотр, разочарованно вздохнул Оутс. – Да и можно ли на что-то рассчитывать? Мостом часто пользуются. Дети бегают вдоль парапетов. Камни не замшелые, а надеяться, что после таких ливней на мосту останутся хоть какие-то следы грязи, крови или пыли, просто глупо. Идемте, осмотрим шалаш.

Шалаш, находившийся ярдах в пятнадцати от тропы и в тридцати – от берега, действительно был нехитрой временной постройкой сезонных рабочих, которые они возводят, а потом не удосуживаются разобрать. Стенами служили плотно связанные охапки хвороста, крыша выложена прутьями и для надежности прикрыта брезентовыми мешками.

Шалаш оказался на удивление прочным и сухим внутри. На утоптанный земляной пол не попало ни капли дождя. В углу лежала пара замызганных мешков, набитых не то глиной, не то илом. Больше внутри не было ничего. Похоже, сюда никто не заглядывал с тех пор, как рабочие покинули свое пристанище.

– Никаких признаков? – спросил инспектор.

– И никаких следов, – весело отозвался мистер Боудич. – Но на таких поверхностях следы не остаются. Нет причин предполагать, что покойный сюда заходил.

Осмотр жестких зарослей пырея, окружавших шалаш, тоже не дал результатов. Ничего удивительного: трава не сохранила и их собственные следы, когда они шли сюда, хотя земля была влажной. Мрачное настроение инспектора только усилилось.

– Где нашли эту шляпу? – спросил он. – Боудич, мы напрасно тратим время.

– Совершенно верно, – согласился румяный сержант. – Но этот осмотр не был лишним. Если ничего не упускать из виду, обязательно найдешь то, что ищешь. Таков принцип, не правда ли? Эту прекрасную шляпу наш коллега отыскал чуть в стороне от шалаша. Тот, кто прятал ее под грудой листьев, наверняка знал, зачем это делает. – Сержант с восхищением посмотрел на «шляпное недоразумение», которое держал в руке.

Все трое вернулись на дорожку, прошли еще дюжину ярдов и остановились перед грудой переворошенных листьев, мокрых и пахнущих прелью. В этот момент заморосил дождь.

– Ну вот, – заговорил Боудич. – Думаю, Дэвидсон прав и в этом. Шляпа пролежала здесь не слишком долго. Ее попросту запихнули под листья, а не забросали листьями птички, как в сказках. О чем вам это говорит, сэр? – Глаза сержанта озорно блестели, но речь была вполне уважительной.

– Если кто-то засунул шляпу под груду листьев, то вывод однозначен: ее хотели спрятать, – сказал инспектор. – Но это еще ни о чем не говорит. Сколько бывал на местах преступлений, совершенных под открытом небом, рядом обязательно валялось какое-нибудь старое тряпье. И здесь я с вами согласен: странно, что кому-то понадобилось прятать эту шляпу. Ее уже и шляпой не назовешь.

– Вы правы. – Мистер Боудич явно хотел снова засмеяться. – Одним словом – мусор. Собственность бродяги, хотя это явное противоречие, поскольку у бродяг нет собственности.

Инспектор взглядом прервал этот словесный поток.

– Пистолет, – напомнил он. – Я должен заполучить пистолет. Если его выбросили в воду, его нужно найти. И еще шляпа. Та, что была на голове покойного, когда он выходил из церкви. Это не столь важно, однако странно, что шляпу Эндрю Сили до сих пор не нашли. Размер семь и три четверти, новая, на подкладке этикетка шляпной мастерской Генри Хита, – уточнил Оутс. – Если я кому-то понадоблюсь, сообщаю, что направляюсь в Сократовский тупик. Но для газетчиков вы не знаете, где я. Не хочу, чтобы эта шляпа фигурировала как важная улика. Если вам угодно, напустите туману.

Мистер Боудич дерзко подмигнул Кэмпиону.

– Я спрячу эту шляпу под своей, – пообещал он. – Хорошего вам дня, сэр. Если пистолет где-то поблизости, мы его найдем. Мы уже перелопатили около тонны речного ила и, если понадобится, перелопатим еще тонну. Хотя копаться в реке, где полно водорослей, – занятие неблагодарное.

– Разве убийцам свойственно бросать оружие вблизи места преступления? – деликатно осведомился мистер Кэмпион, когда они с инспектором пошли обратно.

Прежде чем ответить, мистер Оутс остановился и вытряхнул пепел из трубки, постучав ею по ботинку.

– Очень часто. И в этом странность убийств. Преступник может долго вынашивать замысел, тщательно готовиться, совершить преступление, а затем проколоться на какой-нибудь глупости, потеряв всякую осторожность. Та же странность и с оружием. Если человеку непривычно носить оружие, – а тех, кому привычно, в Англии один на тысячу, – как только опасная игрушка ему больше не нужна, он стремится поскорее от нее избавиться. Он понимает, что найденный при нем пистолет выдаст его с головой, но забывает, что почти всегда по брошенному оружию можно отыскать владельца. Держу пари: пистолет, который мы ищем, валяется где-то на речном дне. Но, как заметил старина Боудич, переворошить здешнее дно – дьявольская задачка.

Казалось, ответ частично удовлетворил мистера Кэмпиона.

– С твоего позволения, должен признаться, что мне не дает покоя этот трюк со шляпой. Вы ищете шляпу-котелок, но вместо нее находите обычную старую зеленую фетровую шляпу. На мой простодушный взгляд, это говорит об обмене. Однако убийца вряд ли осуществил эффектное завершение своего мерзкого дела, явившись домой в шляпе своей жертвы, если только он не приверженец древнего обычая приносить домой голову врага или нечто близкое. Версия, которая кажется мне более вероятной, – это если некая незаинтересованная третья сторона нашла новую шляпу Эндрю Сили и сочла ее куда предпочтительнее своему старью, и тогда почему бы не закопать старую шляпу хотя бы под грудой листьев? Мой собственный опыт по части бродяг, о которых так красочно говорил твой жизнерадостный друг мистер Боудич, подсказывает, что любовью к порядку они не отличаются. Любой ненужный предмет своего гардероба они попросту бросают, где ни попадя.

– Бродягам закон не писан, – хмыкнул инспектор. – Никогда не знаешь, что они отчебучат. Однако шляпа – слишком слабая зацепка, чтобы волноваться из-за нее. Подчеркиваю: мы в полиции не можем тратить время на раздумья о подобных вещах. Но есть счастливцы со стороны, которые, как ты, обладают неограниченным временем для разных умопостроений… Кстати, что касается шляпы-котелка, – продолжил инспектор, словно забыв свое же правило не тратить время на пустяки, – то это единственный в мире фасон шляпы, за исключением разве что цилиндра, которую можно состарить за пять секунд. Пятнышко пыли, удар ногой… и она уже не выглядит новой. Бродяга вполне мог найти котелок Эндрю Сили, уже потерявший свою новизну, надеть себе на голову и не вызвать подозрений у окружающих.

Инспектор вздохнул и продолжил монолог:

– У этого чертового дела есть препаршивая особенность: каждый его эпизод имеет не менее полудюжины объяснений. Утром я получил отчет баллистической экспертизы. Само собой, экспертам пришлось нелегко, ведь тело пробыло под водой около десяти дней. Но они парни смышленые, и от них я узнал кое-что интересное. Гастингс присутствует на дознании, посему не вижу причины утаивать от тебя то, что они мне сообщили. Пуля вошла в самую середину лба. Она влетела под небольшим углом вверх и практически разнесла затылочную часть черепа. На коже лба есть следы пороховых ожогов, причем сильных, иначе они не сохранились бы. Это указывает на два обстоятельства: выстрел был произведен с близкого расстояния, и стрелявший, вероятно, был ниже ростом, чем Сили. Разумеется, если в момент выстрела тот находился на ногах. Но его ноги были связаны, поэтому вряд ли он стоял.

И тут начинаются сплошные загадки. И самая мучительная – куда делась кровь. После такого выстрела она должна была хлестать. Если Сили застрелили лежащим, образовалась бы целая лужа, а если он стоял, то убийца, едва начав перемещать тело, запачкался бы в крови. Однако ни на мосту, ни вокруг не обнаружено ни малейших следов крови. Если догадка старины Боудича верна и убитого волокли к мосту, за ним тянулся бы обильный кровавый след. Конечно, нельзя забывать про дождь. Хотя дорожка и проходит вблизи города, в это время года ею редко пользуются. И все равно должны были бы остаться следы. Кто-то должен был что-то видеть. Я через газеты обратился к возможным очевидцам. Естественно, тело могло принести сюда течением. Если понадобится, мы обследуем берега вверх по течению вплоть до Байроновского бассейна. – Оутс покачал головой. – Как я уже говорил, бесполезно строить догадки. Нужно заниматься следственной рутиной. Я тут взял автомобильчик напрокат. Сейчас мы сядем в него и поедем к Фарадеям.

– Не сочти бестактностью с моей стороны, но хотелось бы знать, в каком направлении тебя сейчас зовет служебный долг? – спросил мистер Кэмпион.

Кажется, его вопрос удивил инспектора.

– Разумеется, в направлении дяди Уильяма, как ты его называешь, и его руки, – ответил Оутс. – За всеми новыми происшествиями нужно тщательно следить. Это азбучная истина. Нужно узнать, как он поранился. Есть вероятность, пусть и незначительная, что он был атакован. Если это так, необходимо заставить его говорить.

– Только прошу, не надо давить на дядю Уильяма. – Кэмпион выглядел несколько обеспокоенным услышанным.

– Давить? – На лице инспектора мелькнула горькая усмешка. – Нынче это все, что нам позволено в разговоре со свидетелями. Но если он расскажет мне какую-нибудь небылицу, пусть повторит свои слова коронеру при даче свидетельских показаний, а также газетчикам.

– Хо! – воскликнул мистер Кэмпион.

– Что? – не понял инспектор.

– Я сказал «хо», – виновато повторил молодой человек. – Вульгарное выражение, означающее «так точно». Извини, если что не так. Я поеду с тобой. И еще: я поклялся Джойс хранить тайну.

– Хорошо, – согласился инспектор. – А мне жаль, что Джойс оказалась втянута во все это. Но понимаю: без нее ты никуда не сунулся бы в их доме. Кстати, таблетки я оставил аналитикам и фотографам. Если справятся, через сутки получим отчет. Но сейчас нас прежде всего интересует Уильям. Он единственный, кого не было дома в то время, когда произошло первое убийство. Его и одной особы из прислуги.

– Кого именно? – спросил Кэмпион, внутри которого зашевелилось тревожное чувство.

– Той крупной краснолицей женщины. Я записал ее имя. Их горничная. Служит у них уже тридцать лет. Прямо как в романе. Она брала выходной, чтобы навестить замужнюю сестру, живущую в Уотербиче. Это мили полторы отсюда. Сейчас найду ее имя… Вот. Наддингтон. Элис Наддингтон. Она покинула дом в девять часов утра и к десяти вечера вернулась. Ее слова легко проверить. Ко всем этим мелочам надо отнестись со вниманием.

Мистер Кэмпион молчал. Струи дождя текли у него по лицу. Мрачность мокрых городских улиц, еще более заметная сейчас, когда они опустели, придавала трагедии в доме Фарадеев оттенок чего-то низкого и гадкого, чего на самом деле не было. Кэмпион подумал о дяде Уильяме – этом старом, сбитом с толку, но продолжающим хорохориться обманщике, и поймал себя на сострадании к нему.

Почти бессонная ночь давала себя знать. Кэмпион с трудом поспевал за инспектором.

– Я должен осмотреть одежду, которую Уильям надевал в церковь, – произнес инспектор, обращаясь не столько к своему спутнику, сколько к себе. – Выслеживание преступников – занятие скучное и рутинное. И самая неблагодарная категория – убийцы. В девяти случаев из десяти за ними ничего не числится. Тогда какой смысл в этой хваленой картотечной системе? Какой смысл в организации учета? Попомни мои слова: картотеки окажутся напрасной тратой времени и средств.

К моменту, когда они сели в двухместный «ровер», мрачное настроение инспектора только усилилось. Оно представляло настолько разительный контраст с гомерической жизнерадостностью мистера Боудича, что Кэмпион, не выдержав, отметил:

– Мне понравился твой товарищ Боудич. Насколько я понял, счастливый он человек.

– Боудич! – фыркнул мистер Оутс. – Хороший полицейский и милый парень. Но его вечная улыбочка действует мне на нервы. Так и кажется, что рядом со мною – ходячая реклама ароматических солей. Я ему сказал, что мы расследуем убийство, а не смотрим пьеску в мюзик-холле. Так он хохотал до колик в животе. Он неисправим.

Инспектор погрузился в свои мысли и молчал почти до самого Сократовского тупика.

– Ну вот, подъезжаем, – буркнул он, махнув в сторону увитого плющом дома. – Здесь и надо искать все разгадки. Главный виновник находится с ними под одной крышей. Все они знают больше, чем говорят. Особенно Уильям Фарадей.

Но на этот раз уныние Сократовского тупика, которое непременно окутало бы их, едва они вышли из машины, неожиданно было взбаламучено. Они поднялись на крыльцо. Инспектор дернул шнурок звонка. Где-то в недрах дома глухо звякнул колокольчик, следом за которым послышался громкий женский крик, сменившийся истерическим смехом. Крик и смех раздавались из утренней гостиной.

Входная дверь почти сразу же распахнулась. На пороге стоял Маркус Фезерстоун. Он был бледнее обычного. Всклокоченные рыжеватые волосы торчали во все стороны. За его спиной, возле коридора для слуг, замерли, сбившись в кучку, испуганные женщины-служанки. А из утренней гостиной по-прежнему неслись жуткие звуки.

– Входите, – угрюмо пригласил Маркус. – Мистер Оутс, я пытался дозвониться до вас.

Станислаус Оутс испытал легкое удивление. Тяжело ступая, он вошел в переднюю. Кэмпион шел следом.

– Что тут происходит? – спросил он у друга.

Маркус раздраженно оглянулся вокруг.

– Источник этих отвратительных звуков – Китти, – пробормотал он. – Джойс пытается ее успокоить, но боюсь, это безнадежно. – Он повернулся к служанкам. – Пожалуйста, возвращайтесь к своим делам. Вам нечего бояться. Абсолютно нечего. Инспектор, соблаговолите пройти в библиотеку. И ты, Кэмпион, тоже. Как видите, прислуга несколько напугана.

Служанки скрылись в коридоре, а Кэмпион и инспектор, снедаемые любопытством, прошли за Маркусом в большую, уставленную книжными шкафами комнату, где дядя Уильям никогда не видел своего отца в хорошем расположении духа.

Помещение это было мрачным, но производящим впечатление. Взгляд сразу натыкался на громадный дубовый письменный стол, украшенный резьбой, и внушительный стул, спинка и сиденье которого были обиты желтой парчой. Деревянные жалюзи были опущены, поэтому Маркус включил свет.

К этому моменту он стал больше похож на привычного Маркуса, хотя на лице и оставалось выражение стыдливого смущения. Желая это скрыть, он натянуто засмеялся.

– А сейчас я покажу вам то, что перепугало всю прислугу и повергло в истерику бедняжку Китти. Признаться, я ощущаю себя немного одураченным. Случившееся лишний раз показывает, насколько у всех в этом доме взвинчены нервы. Мне пришлось опустить жалюзи, потому что служанок было отсюда не выгнать. Глазели и глазели. А ключа от библиотеки, похоже, нет.

Говоря, он прошел к узкому окну, находящемуся сразу за желтым стулом, и нажал пружинный механизм. Жалюзи мгновенно поднялись к потолку, открыв вид на лужайку для игры в кегли и… странное изображение, перепугавшее весь дом.

Изображение находилось посередине одной из оконных створок. Оно было размашисто нарисовано малиновым цветом и представляло собой необъяснимую комбинацию из двух одинаковых кружков, расположенных один над другим. Справа от них располагалась вертикальная черта. Все три элемента были заключены во внешний круг, придававший им некую законченность.

– Когда это появилось? – спросил инспектор, глядя на рисунок.

– Не знаю, – пожал плечами Маркус. – Обитатели дома уверяют, что вчера его не было. Честь обнаружения принадлежит Китти. Она взяла на себя часть обязанностей Джулии и минут пятнадцать назад пришла сюда, чтобы вытереть пыль в отцовском святилище. Жалюзи здесь опустили сразу после вашего вчерашнего визита, инспектор. Китти явилась сюда с тряпкой, подняла жалюзи и увидела. Полагаю, она уже была на взводе, и эта картинка явилась последней каплей. На ее вопли сбежались все, включая и меня. Я вернулся с дознания вместе с Уильямом, пригласившим меня на ланч. А тут и вы с Кэмпионом подоспели. Все очень напуганы. Знак, конечно, очень странный. Я вполне понимаю состояние домочадцев.

Инспектор осторожно обогнул желтый стул и остановился у окна.

– Нарисовано мелом на внешней стороне стекла, – объявил он. – Дождь хлещет под косым углом и потому не затронул рисунок. Какая удивительная штука! Кто-то решил нас дурачить. Под окном есть следы? По-моему, там должна быть клумба.

Приоткрыв окно, он высунулся наружу. Маркус и Кэмпион услышали его ворчание. Вскоре инспектор выпрямился. Лицо у него было крайне изумленным.

– Как вы объясните вот это? – спросил он. – Взгляните сами.

Кэмпион и Маркус охотно приняли его предложение. Между дорожкой, окаймлявшей лужайку для игры в кегли, и стеной дома тянулась узкая цветочная клумба, посередине которой, словно сделанный из гипса, виднелся след огромной босой ступни.

В этом отпечатке было что-то курьезное и карикатурное. Огромная ступня с растопыренными пальцами, мгновенно поражавшая своими размерами.

Кэмпион и Маркус переглянулись. Обоим пришла в голову одна и та же мысль: такие ступни не спрячешь.

– Похоже, кто-то из ваших ребят. – Кэмпион улыбнулся инспектору. – Я бы сказал, люди в штатском перестарались.

Инспектор Станислаус Оутс и не подумал улыбнуться в ответ.

Глава 14 Кот в мешке

– Жить в таком громадном доме без телефона… Ну не абсурд ли? – пожал плечами инспектор, ходивший звонить к соседям и теперь возвратившийся обратно. – Конечно, знак на стекле и след на клумбе – это чья-то дурная шутка. По крайней мере, я надеюсь. Обычно эту роль выполняют анонимные письма. Мне не нравится, что вокруг дома начали шастать посторонние. Я распоряжусь, чтобы отпечаток сфотографировали и замерили, и отправлю кого-нибудь на поиски других следов. Такова полицейская рутина, мистер Фезерстоун. Вероятно, мы снова напрасно теряем драгоценное время.

– А если предположить, что это не было шуткой? – высказал сомнение мистер Кэмпион, чуть съежившись под дождем. – И не было свидетельством дурного вкуса? Станислаус, тебе прежде доводилось видеть подобный знак? Он тебе о чем-то говорит?

Инспектор пристально посмотрел на Кэмпиона. Он давно знал молодого человека и не сомневался: замечания мистера Кэмпиона, отпускаемые как бы невзначай, на самом деле вполне заслуживают внимания. И к прозвучавшим вопросам отнесся серьезно.

– Не скажу чтобы видел, – признался инспектор. – Судя по манере, такие знаки оставляют бродяги, но такой вижу впервые. Настоящий бродяга всегда таскает с собой два куска мела: белый и красный. Или малиновый, если красного не нашлось, – объяснил он Маркусу. – Подобными знаками они предупреждают друг друга об особенностях того или иного места. Что-то вроде масонской символики. Этот знак, скажем, может изображать и цифру восемнадцать, но она тоже ничего нам не скажет. Кэмпион, а что этот знак говорит тебе? Ты же у нас энциклопедия диковинных сведений.

Кэмпион немного подумал.

– Возможно, я скажу полную чушь, но мне почему-то кажется, что это изображение латинской буквы «В». Однажды я видел такую же букву, нарисованную маленькой девочкой. Она подобным образом перерисовала весь алфавит, но ее ум отмечал лишь белое пространство внутри букв. Буква «А» у нее получилась в виде треугольника, под которым она поместила нечто вроде крокетных ворот.

Он достал конверт и, набросав карандашом рисунок на обратной стороне, показал его спутникам.

Маркус отнесся к словам друга скептически, зато инспектор, сам будучи заботливым отцом малолетнего ребенка, сразу же заинтересовался.

– Да, такое может быть, – кивнул он. – Я раньше об этом слышал, а ты подтвердил. Но малиновым мелом рисовал явно не ребенок. Вам когда-нибудь попадался след такой широченной ступни? Надо попросить, чтобы сделали гипсовый отливок. Хотя бы на память.

С общего согласия они решили обойти вокруг дома и еще раз взглянуть на клумбу. Станислаус еще до похода в соседний дом прикрыл отпечаток ступни несколькими слоями газет, придавив их по углам камешками.

– Это был мужчина, – сказал инспектор, – причем весьма тяжеловесный. Конечно, чтобы дотянуться до окна, ему понадобилось перенести всю тяжесть тела на одну ногу.

– Еще удивительнее, что этот тип был босым! – почти сердито выпалил Маркус.

Подобно многим людям его профессии, алогичные проявления вызывали у него не любопытство, а раздражение.

Инспектор присел на корточки у самого края дорожки и стал всматриваться. Потом впервые за этот день улыбнулся.

– У него на ноге был носок, но совсем короткий, не дотягивающий до подъема. Что-то вроде рукавицы. На земле остались шерстяные нити. С вашего позволения, я снова прикрою отпечаток. – Он вернул газеты на место и выпрямился. – Похоже, здесь побывал бродяга, о котором говорил старина Боудич.

– Ага! – подхватил мистер Кэмпион. – Владелец зеленой шляпы. Так и вижу заголовок статьи: «Бродяга подает тайные сигналы своему сообщнику в Доме секретов».

Слова Кэмпиона заставили инспектора замереть на месте. Ему подумалось, что это новое объяснение, каким бы странным оно ни было. Инспектор пристально посмотрел на своего молодого друга, а затем покачал головой.

– Нет. Игра не стоит свеч. Это что-то другое. Вы не волнуйтесь, – добавил он, повернувшись к Маркусу. – Мы не оставим без внимания ни одну зацепку. Рассмотрим все версии. Полицейская рутина, причем очень медленная. Всю нетривиальную работу я оставлю тебе, Кэмпион, – продолжал с озорной улыбкой инспектор. – Можешь размышлять сколько тебе угодно, мой мальчик. Вчера, около полуночи, я снял наружное дежурство. Сегодня я его верну. Недопустимо, чтобы вокруг дома разгуливали подозрительные личности. Члены семьи и прислуга и так уже изрядно напуганы. Учтите: нынче мы работаем в лайковых перчатках.

В дом они вошли через боковую дверь, что вела в коридорчик, расположенный параллельно лестнице.

– Основной целью моего приезда сюда было встретиться с мистером Уильямом Фарадеем, – сообщил инспектор, глядя, как его спутники снимают мокрые плащи. – Он у себя?

В глазах Маркуса появилось легкое смущение.

– Дело в том, что мистер Фарадей неважно себя чувствует. Он у себя в комнате. Что-то важное?

Инспектор улыбнулся, но своего намерения не изменил.

– Если не возражаете, я все-таки поднимусь к нему, – сказал он. – Не буду против, если и вы оба поприсутствуете при этом разговоре. Такие беседы в полиции в наши времена могут вполне проводиться в присутствии адвоката.

– Как мы договаривались утром, перед дознанием, – обратился Кэмпион к Маркусу, – я передал инспектору все сведения, которые мистер Фарадей в их первую встречу не счел заслуживающими упоминания. По-моему, в его же интересах увидеться с инспектором.

Смущение на лице Маркуса не исчезло.

– Мистер Фарадей у себя, – повторил он. – Я поднимусь и предупрежу его. Инспектор, почему бы вам не снять плащ? Смотрю, вы совсем промокли.

Маркус поспешил наверх. Кэмпион помог инспектору снять плащ.

– Ты почти наверняка попадешь под раздачу, – усмехнулся тот. – Тут ведь надо, чтобы и овцы остались целы, и волки были сыты. Впрочем, у тебя на то есть свои причины.

– Причем это самые лучшие причины! – воскликнул Кэмпион. – Они основаны на проверенной временем теории, гласящей: когда человек невиновен, то чем больше он говорит, тем лучше. Старина Уильям побывал на двух войнах, включая Первую мировую, но не убил даже кролика. Едва ли он на старости лет отягчил свою совесть убийством. Допускаю, он может что-то знать, но он не более виновен, чем я.

Инспектор хмыкнул, однако промолчал. Вскоре вернулся Маркус.

– Мистер Фарадей у себя, – сообщил он. – Сидит в халате перед камином. Признался, что до сих пор чувствует себя паршиво. Я посоветовал ему встретиться с мистером Оутсом и сказал, что мы с Кэмпионом будет присутствовать при разговоре, но он все равно не настроен спускаться вниз. Придется нам подняться к нему. Вы не против?

– Ничуть, – ответил инспектор, показывая, что иного и не ожидал. – Идемте к нему.

Дядя Уильям сидел перед камином. Яркие, веселые цвета его халата не вязались с настроением владельца. Седые волосы пожилого мужчины стояли дыбом, а кончики усов печально обвисли. Увидев вошедших, он не попытался встать. Выглядел он более старым и жалким, чем обычно. Носы его теплых домашних туфель смотрели внутрь, одна пухлая рука лежала на колене, а другая висела на черной шелковой перевязи. Вид у него был явно больной. Кожа на лице покрылась пятнами, глаза слегка налились кровью.

Кэмпион видел, как инспектор украдкой взглянул на ноги дяди Уильяма, и не смог сдержать довольной улыбки. Пухленькие ступни престарелого джентльмена никак не могли оставить тот колоссальный след на клумбе.

Пострадавший вяло улыбнулся Кэмпиону и сдержанно кивнул инспектору.

– Что еще стряслось? – спросил он. – Я плохо себя чувствую и не хочу, чтобы меня беспокоили сверх необходимости. Надеюсь, вы тоже присядете. Я не возражаю против разговора, но хотел бы завершить его как можно быстрее.

Они уселись вокруг кресла, и инспектор перечислил то, что утром узнал от мистера Кэмпиона. В целом дядя Уильям вел себя вполне достойно. Он признал, что страдает приступами амнезии, и подтвердил свой визит к сэру Гордону Вудторпу. Вопрос о пистолете вызвал у него нервозность, но инспектор был терпелив и проявлял сочувствие. Найдя себя окруженным внимательными слушателями, дядя Уильям перестал нервничать, воодушевился и заговорил свободно.

Беседа шла самым благоприятным образом. Маркус наводящими вопросами и подсказками помогал своему клиенту преодолевать наиболее ошеломляющие моменты его истории. Упрямство дяди Уильяма проявилось лишь в конце, когда инспектор откашлялся и, предварительно извинившись, перешел к другой теме.

– Ваша рука, сэр, – невинным тоном начал мистер Оутс. – Насколько понимаю, минувшей ночью у вас в доме произошел небольшой переполох. Может, вы расскажете мне, каким образом поранились?

Впервые за все время разговора в покрасневших усталых глазках дяди Уильяма промелькнула тревога.

– Заурядное происшествие, – раздраженно бросил он. – Но, насколько я понимаю, в вашей работе даже самый дурацкий случай имеет значение. А вообще-то, все было просто. Даже очень просто. Я уже рассказывал Кэмпиону и своей племяннице. – Дядя Уильям кашлянул и сурово посмотрел на инспектора. – Я сплю, слегка приоткрыв нижнюю часть окна. Меня разбудил большой кот. Он пробрался внутрь и разгуливал по подоконнику. Я терпеть не могу кошек, поэтому соскочил с кровати, схватил кота поперек брюха и вытолкнул наружу. Он со злости раскроил мне руку. Я вышел в коридор за йодом, чтобы смазать рану, и, к сожалению, разбудил весь дом. Вот и вся история.

У Маркуса был встревоженный вид, лицо Кэмпиона выражало сожаление, однако в лице инспектора ничего не изменилось. Начертав несколько закорючек у себя в записной книжке, он поднял голову и спросил:

– Сэр, я могу осмотреть вашу руку?

Дядя Уильям надул щеки:

– А это еще вам зачем, мистер полицейский?

Инспектор не обратил внимания ни на «мистер полицейский», ни на оскорбительный тон. Кэмпион в очередной раз восхитился выдержке этого спокойного и серьезного человека с проницательными серыми глазами.

– Сэр, я хотел бы взглянуть на вашу рану, – вежливо, но требовательно повторил инспектор.

В какой-то момент казалось, что дядя Уильям заупрямится и ответит категорическим «нет», но положение спас Маркус.

– Вы не возражаете, если я помогу вам размотать повязку? – спросил он, подойдя к дяде Уильяму.

Тот злобно взглянул на молодого человека:

– Ладно. Валяйте, разматывайте. Но если вам потом достанется от Лаврока, пеняйте на себя. Он говорил, что мне еще повезло: артерия не задета… Не знал, что нынешний этикет предписывает адвокату помогать полиции издеваться над его несчастным клиентом, который еще не оправился после тяжелой утраты.

– Долг адвоката, сэр, делать все от него зависящее для защиты интересов своих клиентов, – довольно резко ответил ему Маркус.

– Ха! – Дядя Уильям был полон презрения.

Тем временем Маркус уже снял внешний слой повязки и с предельной осторожностью удалил пропитанную мазью шелковую салфетку. Убрать находящуюся под салфеткой корпию оказалось труднее. Пришлось воспользоваться теплой водой, и только после этого рана полностью обнажилась.

Станислаус встал, чтобы осмотреть ее. В его движениях и голосе появилась жесткость.

– Вижу три шва, – констатировал он. – Один порез. Благодарю вас, мистер Фарадей. Мистер Фезерстоун, это все, что я хотел увидеть.

Настырность инспектора, естественно, вызвала отвращение у дяди Уильяма. Но способность соображать он не утратил и, конечно же, сознавал, что осмотр раны не подтверждал его историю. Он терпеливо выдержал процедуру повторного бинтования, хотя несколько раз поправлял Маркуса, пока повязка не приняла желаемый для пострадавшего вид.

Все это время инспектор терпеливо ждал, не мешая Маркусу и воздерживаясь от вопросов.

– А теперь, сэр, вас не затруднит снова рассказать, как вы поранились?

Дядя Уильям даже взвизгнул от негодования.

– Я теперь что, всю оставшуюся жизнь должен повторять историю заурядного происшествия?! – злобно вопросил он. – Вы в своем уме, сэр? Я же говорил: минувшей ночью в мою комнату пробрался кот и оцарапал меня. Не знаю, куда катится наша страна. Куда не глянь – сплошная некомпетентность.

Инспектора не тронул и этот выплеск.

– Расскажите, как выглядел кот, – смиренным тоном попросил он.

Дядя Уильям вспыхнул. Никто из троих не смотрел на него. Наконец он двинулся навстречу беде.

– Большой такой кот. Шерсть темная. Надеюсь, вы понимаете, что я его не разглядывал. Я хотел поскорее вышвырнуть тварь, а не приваживать.

Его собеседники по-прежнему молчали. Дядя Уильям продолжил, все сильнее увязая в словесной трясине.

– Я видел таких котов в Южной Африке. Крупные и весьма свирепые.

– Так эта порода вам известна? – бесстрастным тоном поинтересовался инспектор.

Лицо дяди Уильяма было почти пунцовым, но он стоял на своем.

– Что значит «порода вам известна»? – вызывающе спросил он. – Я не завожу знакомств с бродячими котами. Нет, этого кота прежде я не видел. Вас такой ответ удовлетворяет?

– А когда вы выталкивали кота, свет в комнате горел? – спросил инспектор, торопливо строча в записной книжке.

– Свет был выключен, – торжествующе ответил дядя Уильям.

– Тогда откуда вы узнали, что к вам проник именно кот? – невозмутимо спросил инспектор.

Он опустил слово «сэр», и это было единственным, что указывало на его возрастающее раздражение.

– Что-что? – Дядя Уильям взглянул на инспектора остекленевшими глазами.

– Откуда вы узнали, что это был именно кот? – повторил инспектор.

Уильям Фарадей шумно выдохнул. Внутри у него что-то забурлило, а дальнейшие слова он произнес непривычно высоким, визгливым тоном, удивив себя и окружающих.

– Да потому что он мяукал! Орал: «Мяу, мяу». Не знаю, что вас заставило явиться сюда и задавать мне дурацкие вопросы. Ты, Фезерстоун, – никудышный адвокат, если не можешь защитить меня от подобных допросов. Я больной человек и не в том состоянии, чтобы мною помыкала шайка безумцев.

Маркус кашлянул.

– Мистер Фарадей, – вкрадчиво проговорил он, – будучи вашим адвокатом, я настоятельно советую рассказать инспектору все, что вы знаете. В ваших же интересах необходимо, чтобы полиция услышала всю правду.

Слова Маркуса несколько успокоили дядю Уильяма, но его упрямство осталось прежним.

– Не понимаю, почему вам мало моих слов, – продолжал ворчать он. – В любом случае это не имеет никакого отношения к вашему расследованию. Я знаю, что это был кот, поскольку он мяукал и мои пальцы чувствовали шерсть. Возможно, это был и не кот, а тигренок. Что тут еще скажешь? – риторически спросил он и невесело засмеялся собственной шутке.

– Значит, у вас нет полной уверенности, что это был кот, – с заметным удовлетворением констатировал инспектор и снова сделал запись в книжке.

Чувствовалось, недавние выплески сильно утомили дядю Уильяма.

– Кем бы ни был этот зверь, я вышвырнул его из окна, – заявил он.

Станислаус встал, прошел к окну и выглянул наружу. Внизу находилась та самая злополучная клумба.

– Инспектор, – снова забубнил дядя Уильям, – у меня складывается впечатление, что вы не верите ни одному моему слову. Но я сказал вам правду и буду придерживаться своей истории. Когда тебе в твоем же доме выражают недоверие – это, знаете ли, очень оскорбительно.

Мистер Оутс проигнорировал его слова.

– Сэр, вы можете дать мне адрес вашего врача?

– Это еще за каким чертом? – Дядя Уильям вытаращил глазки. – Вы от него почти ничего не услышите. Сами знаете, что врачам не присуща болтливость. Но я вам кое-что скажу, чтобы вы не наскакивали на него, как на меня. Подобно вам, он ни черта не смыслит в котах. Если уж вам так понадобилось копаться в моих личных делах, его фамилия Лаврок. Это все, что я могу сказать.

– Отлично, сэр. – Инспектор встал. – Хочу вас предупредить, что вам придется повторить ваш рассказ и коронеру. Возможно, он сочтет, что это имеет какое-то отношение к делу.

Маркус тоже встал.

– Инспектор, вы не очень спешите? Мне нужно пообщаться с моим клиентом, а затем я хотел бы поговорить с вами.

Впервые за все время разговора на лице мистера Оутса появилась улыбка.

– Я дождусь вас, мистер Фезерстоун, – пообещал он.

Оставив Маркуса с его упрямым клиентом, инспектор и Кэмпион вышли. В коридоре инспектор остановился.

– Я хотел бы подняться на третий этаж. Надо осмотреть тот обрывок веревки и кобуру.

– Сочувствую я дяде Уильяму, – признался мистер Кэмпион. – Жаль, ты не видел его в другом состоянии.

Инспектор усмехнулся:

– Свидетели вроде него вытаскивают из меня самые худшие стороны характера. Если бы я не чувствовал, что суд может не принять таких показаний, я бы позволил ему врать напропалую. Рана на его руке – ножевая. Судя по виду, вероятно, нанесена острым перочинным ножом. Он явно кого-то выгораживает. Вероятно, Уильям знает, кто это сделал.

– Сомневаюсь, что он знает, – покачал головой Кэмпион. – Но он может думать, что знает. Такое тоже нельзя сбрасывать со счетов.

– Проводи меня в мансарду, – решительным тоном попросил инспектор. – Следовать рутинным правилам – единственный способ куда-то добраться. Рано или поздно каждый из нас с этим соглашается.

Глава 15 Дела вне дома

Было почти три часа дня, когда инспектор решил, что его сегодняшние расследования в Сократовском тупике завершены. Все это время его штаб-квартирой оставалась библиотека. Мистер Боудич и полицейский фотограф закончили работу с отпечатком ноги и теперь стояли рядом с инспектором и рассматривали целую коллекцию обуви. Станислаус затребовал обувь каждого обитателя дома, включая двух Кристмасов – отца и сына, которые жили в отдельном домике на краю участка.

Эта стадия расследования зашла в тупик. Инспектор был подавлен, фотограф удивленно поглядывал на коллекцию, а неунывающий Боудич и здесь не смог скрыть свое хорошее настроение.

– Итак, – сказал сержант, – мы имеем фотографию с указанием размеров и гипсовый слепок. Вот данные измерений. Ясно, что Золушка среди них не затесалась. – Он указал на обувь. – Но и того великана тоже нет.

– Нужно было бы устроить парад босоногих, – проворчал Оутс. – Я бы и устроил, да что толку? Такие ножищи сразу бросились бы в глаза.

– Это факт, – шумно рассмеялся Боудич. – Даже у старины Табби Лейна с Боу-стрит не было таких ступней. А здесь как будто побывал экспонат из Музея естественной истории.

– Полагаю, отпечаток все-таки принадлежит живому человеку, – хмуро отозвался Станислаус.

Боудич в этом не сомневался.

– Конечно, отпечаток настоящий. Вмятины от ногтей хорошо просматриваются. А к пятке, когда делали слепок, прилипли синие шерстяные нити. Вы непременно найдете того, кто оставил этот след, как бы вас ни сбивали с толку. Но что за нога! За все годы службы впервые вижу такую.

Инспектора не трогали заверения Боудича. Он продолжал разглядывать коллекцию обуви.

– Самые крупные башмаки – вот эти. Они принадлежат Кристмасу-младшему. Боудич, сходите к нему, попросите разуться и замерьте его ступни. Только не смейтесь при этом. Ведите себя как полицейский.

Перспектива увидеть обладателя других громадных ступней, пусть и поменьше, взбудоражила мистера Боудича. Его лицо стало еще румянее, а голубые глаза наполнились непролитыми слезами смеха.

– Уже лечу, – кивнул он и предложил фотографу: – Пойдемте со мной. Потом мы фотографию этих ножек поместим в рамку и повесим у нас.

– Неисправимый дуралей, – сказал инспектор Кэмпиону, когда за ликующим сержантом и фотографом закрылась дверь. – Я не возражаю, когда человек обладает чувством юмора, но сержант ведет себя как ярмарочный паяц.

Мистер Кэмпион не стал высказываться по этому поводу, но задал свой вопрос:

– Ты по-прежнему считаешь отпечаток на клумбе шуткой?

– Не считаю, – печально признался инспектор. – Отказался от этой мысли, когда понял, в какие дебри она меня заводит. Как будто нам было мало бед – так нашелся босоногий идиот, усложнивший наше положение своими каракулями на стекле! А эту обувь пусть отсюда заберут… Кажется, стучат. Входите!

Дверь открылась, и в библиотеку вошел Маркус. Вид у молодого адвоката был усталый и огорченный. Увидев разномастную коллекцию обуви, он удивленно поднял брови, но смолчал, чем заслужил немое одобрение инспектора.

– Я ужасно извиняюсь, но мистер Фарадей упорно держится за свою историю про вторжение кота, – произнес Маркус.

– Вы объяснили ему, что у коронера он должен будет подтверждать свои показания под присягой? – спросил инспектор.

– Да, конечно. Однако он, похоже, сам уверовал в эту историю. Но ведь ночное происшествие вряд ли напрямую связано с вашим расследованием?

Оутс ответил не сразу, поскольку вопрос Маркуса попал в цель.

– Мистер Фезерстоун, не надо защищать дядю Уильяма от меня, – сухо произнес он. – Если от кого его и надо защищать, так от него самого.

А вот мистер Кэмпион воспринял упрямство дяди Уильяма близко к сердцу.

– Чувствую, что ради дяди Уильяма мне следует прогуляться по ближайшим барам, – заявил он, выразительно глядя на инспектора. – Маркус, пожалуй, мы это сделаем вдвоем. Ты ведь написал сэру Гордону Вудторпу?

Маркус, уже отвечавший на этот вопрос, с недоумением взглянул на друга, но, увидев выражение лица инспектора, поспешил ответить:

– Разумеется.

Тоска, в которую впал инспектор, стала еще заметнее.

– Рисунок на стекле пусть пока остается, – проговорил он. – Успокойте обитателей дома. Этим вечером и ночью в саду будут дежурить двое наших людей в штатском.

– Инспектор, значит, вы склонны думать, что странный рисунок не шутка? – спросил Маркус, хватаясь за любую соломинку, чтобы увести разговор от щекотливой темы дяди Уильяма.

Вопреки профессиональной склонности отметать праздные вопросы, мистер Оутс не оборвал его. Наоборот, он ответил Маркусу вежливо, хотя и уклончиво:

– Я вполне доволен, что ступни всех обитателей дома меньше и никто из них не мог оставить отпечаток на клумбе. Большего сказать не могу.

Мистер Кэмпион, который подошел к окну и задумчиво глядел на малиново-красный рисунок, начал говорить, не поворачиваясь к собеседникам:

– Представим себе на минуту, что рисунок не глупая шутка, а сделан намеренно. Чем в таком случае он является? Неким посланием, адресованным кому-то из обитателей дома. Если продолжить это рассуждение, к чему мы придем? К двум интересным выводам. Первый: рисовавший никогда не бывал в доме и не знал, что где находится. Обычно в библиотеку заглядывают редко; разве что пыль вытереть. И второй: из всех обитателей дома он знает только кого-то одного. В противном случае он нашел бы иной способ общения.

Кэмпион развернулся, заслонив спиной рисунок на оконном стекле. Казалось, это просто милый джентльмен, любящий порассуждать и не стремящийся никого задеть.

– Смысл такого послания должен быть предельно простым, – продолжил он. – Полагаю, что для тебя, Станислаус, он мог бы означать одно из трех: «Приходи, встретимся в обычном месте». Или: «Кое-что сделал». А то и еще проще: «Я снова в игре».

– Все обитатели дома утверждают, что прежде никогда не видели такого знака, и среди них есть только один субъект, уклоняющийся от прямого ответа, – язвительно заметил инспектор.

Дальнейший разговор прервало возвращение слегка огорченного Боудича.

– Никакой надежды, – заявил сержант. – Я измерил его правую ступню. В длину она двенадцать дюймов и три четверти, а ширина там, где пальцы, – почти пять дюймов. А на слепке мы имеем тринадцать с четвертью и шесть с одной десятой. – Эти цифры он произнес с гордостью. – Гаррисон решил поискать в саду другие следы, – добавил Боудич. – Но трава повсюду короткая. Чувствуется, что ее постоянно подстригают. К тому же ночью шел дождь. Так что вряд ли он чего найдет. Если б не скос крыши дома, мы бы не увидели и отпечатка на клумбе.

– Спасибо, – сокрушенным тоном поблагодарил сержанта мистер Оутс. – Что ж, теперь я могу отправиться восвояси.

Кэмпион пошел провожать инспектора и его жизнерадостного помощника. Маркус тактично остался в библиотеке.

– Ну как, собрал из кусочков что-то более или менее цельное? – спросил Кэмпион, помогая инспектору надеть плащ. – Я про веревку и остальное.

– Собрал, – лаконично ответил Станислаус. – А ты, милый мальчик, не такой смышленый, как тебе кажется. Вот пример того, что тебе следовало установить сразу же. – Он достал ключ и вложил его молодому человеку в руку. – Это ключ от двери твоей комнаты. И он подходит к замкам всех дверей на втором этаже. Все замки однотипные, и ключи взаимозаменяемы. Вчера я упустил это из виду, хотя мне следовало догадаться. Такое встретишь во множестве домов. До свидания.

Мистер Кэмпион невозмутимо сунул ключ в карман.

– Завтра я тебя навещу, – сказал он инспектору, когда тот садился в машину. – Может, появится что-то новое. Конечно, если только этот босоногий великан не слопает меня за ночь.

Инспектор фыркнул и завел мотор.

– Весь неопытный молодняк одинаков, – заметил он. – Ловитесь на яркое и броское. Держу пари, вскоре окажется, что рисунок на стекле – мистификация.

– Принимаю пари, – откликнулся Кэмпион.

– Отлично. Ставка по максимуму – пять фунтов.

– По рукам, – кивнул Кэмпион.

Он вернулся в дом и в передней увидел Маркуса. Вид у молодого адвоката был встревоженный и огорченный. Чувствовалось, недавние события подействовали и на него.

– Кэмпион, мне не дает покоя этот рисунок на стекле, – признался Маркус. – Что это может значить?

Оба прошли в библиотеку.

– Напрашивается единственный очевидный вывод, – произнес мистер Кэмпион, опуская жалюзи. – И он таков: в этом спектакле есть еще какой-то неведомый участник. След на клумбе означает то же, что и след, который однажды увидел Робинзон Крузо: поблизости находится Пятница.

Лицо Маркуса посветлело.

– И по моему мнению, за это стоит поблагодарить судьбу, – проговорил он. – Меня тревожит поведение Уильяма. Не понимаю, зачем он пытается все усложнить? Один из всех домочадцев.

– Дядя Уильям – презабавный старый упрямец, – усмехнулся мистер Кэмпион. – Станислаус так себя ведет, поскольку это традиционная манера поведения полиции. Они всегда выбирают наиболее очевидное направление и следуют по нему. Если оно заводит в тупик, они выбирают другое наиболее очевидное направление. Потому в конце концов они и раскрывают самые запутанные дела.

– Но ты сам-то что думаешь? – не отставал от друга Маркус.

Мистер Кэмпион не торопился отвечать. Суета и волнения двух последних часов заставили его частично позабыть о своих теориях. Но сейчас они снова вышли на первый план, и его лицо посуровело. Маркус терпеливо ждал ответа. Неизвестно, как разрешилась бы эта щекотливая ситуация, если бы не стук в дверь.

– Мистер Кэмпион, мне нужно к себе. – На пороге стояла бабушка Каролайн. – Могу я опереться на вашу руку?

Ее голову украшал чепец, расшитый мальтийскими кружевами, а плечи покрывало кружевное фишю. Хрупкая, но как всегда подвижная, она улыбнулась Маркусу:

– Джойс сейчас в утренней гостиной. Тебе стоит пойти и поговорить с нею. Боюсь, девочке сегодня досталось, пока она приводила в чувство бедняжку Кэтрин.

Все это было произнесено с изяществом, а в тоне сквозило что-то от снисходительности императрицы.

Маркус отправился в утреннюю гостиную, а Кэмпион повел миссис Каролайн в ее святилище. Ему пришлось немного ссутулиться, чтобы ей было удобнее держаться за его руку.

Бабушка Каролайн молчала до тех пор, пока не уселась в свое ореховое кресло с высокой спинкой. Кэмпион остался стоять на каминном коврике. Ее острые, блестящие глазки одобрительно взглянули на молодого человека, а губы тронула чуть удивленная улыбка.

– Эмили совершенно права, – сказала она. – Вы умный молодой человек. Я вами очень довольна. Вы прекрасно управляетесь с этим хлопотливым делом. А уж сколько хлопот вам доставляет бедный Уильям! Очень трудный человек и при этом глупый, чем и напоминает мне нескольких братьев моего мужа. Не удивляюсь, что полиция до сих пор его подозревает.

Она вопросительно посмотрела на мистера Кэмпиона, и тому пришлось выдержать ее взгляд.

– Думаю, что да, – ответил он и осекся.

Старуха улыбнулась:

– Мой дорогой юный друг, что бы вы мне ни рассказали, я никому ничего не скажу.

Мистер Кэмпион снял очки, и на его лице впервые за все это время появились признаки усталости.

– Я это запомнил. – Он тоже улыбнулся. – Как вы знаете, мое нахождение здесь не вызывает симпатии ни вашей семьи, ни слуг. А события происходят весьма странные, и это еще мягко говоря. Но утром я получил то, что послужит доказательством невиновности мистера Фарадея. Я в этом уверен. Я пока не поделился своими умозаключениями ни с кем, да и сейчас не хочу. Я посчитал, что для всех будет только лучше, если полиция продолжит двигаться в выбранном ею направлении.

Лицо старухи оставалось непроницаемым.

– Это очень хорошая новость, – произнесла она. – Я не стану допытываться. Кстати, боюсь, полиция может обвинить меня в сокрытии улик.

Сказанное удивило Кэмпиона. Видя это, бабушка Каролайн улыбнулась еще шире и продолжила своим негромким мягким голосом:

– У меня есть письмо, которое пришло на имя Эндрю через два или три дня после его исчезновения. Знаю, что должна была бы передать его полиции, но, к счастью, я взяла на себя смелость и прочла это письмо. Автор занимает пусть и скромное, но все же заметное положение в обществе. Письмо вряд ли представляет интерес для следствия, и мне не захотелось, чтобы эта женщина оказалась втянутой в здешние дрязги. Поэтому я оставила письмо у себя, но его сокрытие отягчает мою совесть. Вот оно.

Она отперла ящичек бюро и достала плотный белый конверт, на котором уверенным женским почерком было выведено: «Эндрю Сили, эсквайру». Бабушка Каролайн вытащила и развернула лист. Ее маленькие костлявые пальцы были почти такими же белыми, как и бумага.

– Не знаю, знаком ли вам этот круг, но автором письма является мисс Маргарет Лайл-Шеврёз, директриса Темплтонского женского колледжа в Йорке. По женским меркам, она занимает достаточно высокий пост. Так что в ее положении любая скандальная известность крайне нежелательна. Как вы поняли, она старая дева. К нам она приезжала лет двадцать пять назад. Полагаю, сейчас ей около пятидесяти. Прочтите письмо. Оно говорит само за себя. Я и представить не могла, что она хорошо знает Эндрю.

Мистер Кэмпион с легким смущением взял письмо и начал читать.

Закончив читать, мистер Кэмпион задумчиво сложил письмо, и в таком виде оно застыло у него между пальцами. Он не знал, как реагировать. Бабушка Каролайн пришла ему на выручку.

– Бедняжка Маргарет, конечно же, знает из газет о его смерти, – сказала она. – Бедный невезучий Эндрю! Кажется, впервые в жизни он был готов поступить как джентльмен. Если бы только он подумал о своем будущем. Но не будем к нему суровы. Надеюсь, вы не осуждаете меня за сокрытие этого письма от полиции, мистер Кэмпион? – спросила она, сделав упор на двух последних словах. – Как мы с ним поступим?

Молодой человек многозначительно посмотрел на пляшущее пламя камина. Старуха кивнула:

– Я тоже так думаю.

Когда огонь целиком поглотил конверт и само письмо, миссис Фарадей вздохнула.

– Вы пока слишком молоды, но, когда станете старше, убедитесь в существовании одной из любопытных сторон жизни. Каждый мужчина, каким бы недостойным он ни был, способен зажечь негаснущую искру любви в сердце женщины. Особенно если эта женщина не блещет красотой. Я сообщила вам все, что собиралась. Меня очень порадовали ваши слова, касающиеся несчастного Уильяма. Каким бы странным вам это ни казалось, но я уверена в его невиновности.

Последние слова были произнесены твердым и решительным тоном, удивившим мистера Кэмпиона. Миниатюрная старуха сидела и смотрела на него своими умными, проницательными черными глазами.

– Прощаюсь с вами до обеда, – улыбнулась она. – Вас не затруднит прислать ко мне Элис? А то звонок что-то не действует. Не знаю, что бы я делала без Элис.

Глава 16 Черное воскресенье

На следующее утро неукротимый дух бабушки Каролайн позвал ее в церковь, хотя она прекрасно сознавала, что ее появление там вызовет волну нежелательного интереса со стороны жадной до сенсаций публики. Дядя Уильям и тетя Китти, не желавшие подвергать себя такому испытанию, предпочли остаться в своих постелях, однако Кэмпиону и Джойс волей-неволей пришлось сопровождать старушку.

Пока Кэмпион шел за именитой прихожанкой к ее скамье, он ловил взгляды и перешептывания собравшихся, шелест страниц молитвенников и шуршание подолов. Но бабушка Каролайн шла так, словно была здесь одна. Она ступала медленно и непреклонно, постукивая черной тростью по каменному полу. Ее лицо хранило бесстрастие.

Для Джойс служба была сущим кошмаром, и она радовалась присутствию мистера Кэмпиона. Он быстро освоился с обстановкой и легко находил нужные места в молитвеннике бабушки Каролайн, словно делал это с детства. Такое поведение было тем более удивительным, что сам он едва следил за происходящим в этом большом обезличенном церковном зале. Его мозг был поглощен очередной теорией: настолько удивительной и пугающей, что он долго не решался начать ее анализ.

Это произошло среди ночи, когда он вдруг проснулся и стал проворачивать в мозгу отдельные фрагменты расследования, не желавшие складываться в цельную картину. И вдруг разум преподнес ему эту теорию в готовом виде, и она сразу же его заворожила. В тот момент она была еще слишком размытой и не переводилась в слова. Он представлял недоверчивое и потрясенное лицо Станислауса Оутса, когда появится возможность изложить свою теорию инспектору. И тем не менее, если это пугающее умопостроение было правдой, а не всплеском уставшего за день ума… Кэмпион даже содрогнулся от понимания, что всем, кто находился под крышей этого про́клятого дома в Сократовском тупике, грозит опасность.

Вернувшись, они увидели Маркуса Фезерстоуна, появившегося здесь в их отсутствие. Дядя Уильям достаточно оправился и тоже вышел. Оба сидели перед камином в утренней гостиной. Войдя туда, Джойс и Кэмпион сразу поняли, что разговор между мужчинами был не из приятных. Надувшийся дядя Уильям сгорбился в кресле, посасывая пустую трубку. Маркус, на котором начало сказываться напряжение последних трех дней, еще не остыл от спора. Его лицо было красным и раздраженным.

Увидев вошедших, он вскочил, подошел к невесте и порывисто поцеловал ее, что удивило их обоих и шокировало дядю Уильяма. Джой была в восторге от поцелуя, а Кэмпион мысленно отметил, что ужасные события этих дней пробудили Маркуса от его отрешенности, так и сквозившей в том письме. Дядя Уильям воспользовался моментом.

– По-моему, вы ставите других в неловкое положение, – заявил он. – Целоваться перед ланчем – все равно что выпивать перед завтраком. Это демонстрация дурного вкуса. Моральным принципам этого дома, похоже, угрожает опасность. Когда мы – старые семьи – начинаем катиться вниз, наше скатывание происходит очень быстро. Полагаю, матушка сегодня снискала в церкви все скандальное внимание, на какое рассчитывала. Я не собирался в этом участвовать и предпочел валяться в постели, только бы никуда не ездить. Я вообще решил не вылезать из постели, пока вся эта свистопляска не кончится.

Кэмпион заметил, что дядя Уильям был без перевязи, а размер повязки уменьшился до минимума. Покалеченную руку он держал в кармане.

– Этот молодой дурень, – кивнул своей упрямой головой в сторону Маркуса дядя Уильям, – докучал мне, убеждая рассказать правду о нападении на меня. А то, видите ли, я все это придумал. Еще он мне заявил, что побывал у Лаврока. Оказывается, Джулию отравили. Один Бог знает, сколько болиголова обнаружили в теле моей несчастной сестрицы. Будь Лаврок порядочным человеком, каким я считал его до сих пор, он бы не трепал языком.

– Мистер Фарадей! – Лицо Маркуса стало малиново-красным. – Все это я говорил вам доверительным образом, делая отчаянную и, как я теперь понимаю, напрасную попытку убедить вас в опасности вашей позиции. Эти сведения были предоставлены мне конфиденциально, и я настоятельно просил вас сохранить секретность хотя бы из уважения ко мне.

– Тем более ты глупец, – ничуть не смутившись, подхватил дядя Уильям. – Когда человек окружен маниакально подозрительными безумцами, он сам превращается в болвана, если уважает чью-то конфиденциальность. Все расследование этого дела с самого начала было скандалом. И когда оно закончится, ты, мой мальчик, окажешься в скверном положении. Твоя репутация пострадает.

Маркус хотел было ответить, но передумал и позволил Джойс увести его.

– Это поставило его на место, – усмехнулся пожилой джентльмен. – Он нанимался к нам в адвокаты, а не в обвинители… Скажите, Кэмпион, что будет со мной? – вдруг спросил дядя Уильям, и вся его бравада испарилась.

Мистер Кэмпион с сожалением посмотрел на него:

– Ваша история с котом. Она никудышная, и вы это знаете.

– Лучшее из того, что мне тогда пришло на ум, – неожиданно признался дядя Уильям.

– Еще не поздно это исправить, – заметил ему Кэмпион.

Сэр Уильям мешкал с ответом. Потом, прищурив один глаз, посмотрел на молодого человека.

– По правде говоря, я бы сам хотел знать, что это было, – медленно проговорил он. – От виски, которое мы с вами пили, я захмелел. И вот в таком состоянии что-то на меня напало. Это я знаю. Вот я и подумал: буду держаться версии про кота. Если бы я понял, что это было, я бы не стал скрывать, – искренне добавил он. – Но я не понял и до сих пор не знаю. Зато я уверен: в нашем доме происходит что-то странное. Я не впервые встреваю в ситуации, когда выставляешь себя дураком. Но одно я крепко усвоил: сделал заявление – придерживайся его. Тут сам дьявол ногу сломит, а не только инспектор. Нет, если я сказал кот, кот и останется. Это мое последнее слово… О черт, Китти притащилась, – пробормотал он, услышав, как открылась дверь. – Не выношу хнычущих женщин.

Он с подчеркнутой бесцеремонностью встал и вышел, пройдя мимо своей смущенной младшей сестры. Та обернулась и гневно посмотрела ему вслед.

Мистер Кэмпион остался стоять на коврике перед камином. Тетя Китти, едва войдя, остановилась, пытаясь решить, как повести себя дальше. В обоих мужчинах она видела дьявола, но один дьявол был ей незнаком, а другого она знала с детства. Она пришла все в том же черном невыразительном платье, в каком Кэмпион увидел ее впервые. Глаза у нее были покрасневшими и водянистыми, а жидкие локоны, обрамлявшие лицо, производили жалкое впечатление и казались мокроватыми. Наконец она решила войти.

Закрыв за собой дверь и скромно опустив глаза, тетя Китти прошла к камину и, нагнувшись, принялась ворошить кочергой пылающие угли.

С места, где стоял Кэмпион, ему было видно лицо женщины. Она что-то бубнила сквозь плотно сжатые зубы, словно заставляя себя говорить. Потом вдруг выпрямилась и повернулась к Кэмпиону. Жест был наигранным, как и все ее прежние жесты. Кэмпион подметил ее склонность к театральности. Вся ее худенькая фигурка, облаченная в черное немодное платье, тряслась от внутреннего напряжения. Морщинистые щеки пылали, а рука мертвой хваткой вцепилась в кочергу.

– Мистер Кэмпион, – начала она. – Мистер Кэмпион, вы ведь не служите в полиции?

Он не улыбнулся. Его глаза, скрытые за стеклами очков, пристально следили за всеми переменами в лице тети Китти.

– Нет, – серьезным тоном ответил он. – Я нахожусь в вашем доме по просьбе миссис Фарадей. Могу ли я вам чем-то помочь?

Казалось, запас смелости у тети Китти вот-вот иссякнет, но она совладала с собой.

– Вы не должны верить ни единому слову Уильяма, – почти шепотом продолжала она. – Мне не следовало бы этого говорить. Он мой брат, но верить ему нельзя.

Она приумолкла, затем обрушила на Кэмпиона еще один неожиданный вопрос.

– Мистер Кэмпион, вы верите в сверхъестественное? Я имею в виду… – Она на шаг приблизилась и заговорила с ужасающим напором: – Вы верите в силу Зла?

– Да, – кивнул Кэмпион.

Похоже, такой ответ удовлетворил тетю Китти, и она приободрилась.

– Вам стоило бы испытывать страх от нахождения в этом доме, – заметила она. – Я не боюсь, совсем не боюсь, поскольку я – женщина верующая и броня религии меня защищает и помогает мне. Но остальные не отличаются набожностью, и потому невозможно избежать злых проявлений. Они непременно пострадают, как пострадал Эндрю. – Но, – продолжила она, и кочерга задрожала в ее руке, – зато Зло не пострадает. Оно не погибнет. Дух Зла пребывает здесь, в этом доме. – Она понизила голос. – Вы видели рисунок на окне библиотеки? Это только начало. Увидев его, я сразу все поняла. Однажды Эндрю сказал мне, что если умрет первым, то будет являться сюда и мучить нас. И вот он исполняет свое обещание, – торжествующе закончила тетя Китти.

Мистер Кэмпион, попадавший в разные передряги, вытер носовым платком вспотевший лоб. Однако тетю Китти прорвало.

– Утром я не могла отправиться в церковь, поскольку чувствовала: едва я переступлю порог этого священного здания, вся грязь, от которой я страдаю здесь, сразу проступит на моем лице, и оно почернеет. Наш дом – пристанище Зла. Уильям заявляет, что на него напал кот. Мистер Кэмпион, не было никакого кота. На Уильяма напали во сне. Это Люцифер простер в темноте свою длань и оставил на руке Уильяма предостерегающий знак.

Она исчерпала почти все свои физические силы, но ее глаза по-прежнему горели пророческим огнем.

– Если бы Уильям обратил свое сердце к Богу и признался, что подвергся нападению Зла, его еще можно было бы спасти, – вещала тетя Китти. – Но он этого не сделает. Ему нравится представлять, что на него напало нечто осязаемое, нечто от мира сего. Несчастный упрямец, предпочитающий думать, что к нему запрыгнул какой-то бродячий кот. Мистер Кэмпион, Эндрю был грешным и порочным человеком. Иногда я думаю… – Ее голос превратился в шепот, – что Эндрю был одержим. Нам сюда надо звать не полицию, а священника. В этом грешном доме нужно совершить обряд изгнания нечистой силы. Когда человек умирает от лихорадки, дом обязательно окуривают. Когда гнев Божий настиг Эндрю, мы ограничились лишь тем, что вызвали полицию, дабы она занялась поисками того, кого Бог сделал своим орудием. Знаю, меня считают старой глупенькой женщиной, но я хочу вас предостеречь, молодой человек. Держитесь подальше от этого дома. Эндрю принес Зло под нашу крышу, и черное крыло Зла по-прежнему здесь.

Тетя Китти замолчала и только сейчас заметила, что держит в руке кочергу. Ее это настолько ошеломило, что она шумно уронила кочергу в камин. Лязг вернул женщину на землю.

– Ой, – вздохнула она, виновато глядя на дверь. – Сколько шуму я наделала. А матушка терпеть не может шум.

Тетя Китти достала платок и приложила к глазам. С нею вновь произошла метаморфоза, теперь уже в обратную сторону. Из сивиллы, охваченной пророческим экстазом, она вновь превратилась в затюканную бедную родственницу.

Позже мистер Кэмпион корил себя за вопрос, но произнесенных слов назад не вернешь.

– А ваша сестра? – спросил он.

Тетя Китти залилась слезами.

– Бедная заблудшая Джулия… Ее единственным грехом был эгоизм. А Бог ревнив, – добавила она совершенно невпопад.

Ланч избавил мистера Кэмпиона от дальнейших словоизлияний тети Китти, хотя сам по себе явился испытанием выдержки. После этого он отправился на доклад к бабушке Каролайн.

Их разговор, как всегда, происходил в ее гостиной. Предложение Кэмпиона она восприняла с удивительным спокойствием и не проронив ни слова. Но когда он сказал все, что собирался, миссис Фарадей взяла ответное слово.

– Вы хотите, чтобы я покинула мой дом? Ни в коем случае. Мой дорогой молодой человек, в моем возрасте опасности, включая и опасность попрощаться с этой жизнью и умереть, сопровождают меня на каждом шагу. Я уже давно перестала об этом беспокоиться. Фактически я сейчас напоминаю пассажира на перроне, заждавшегося своего поезда, – вдруг призналась она. – Что бы вы мне ни говорили, я останусь здесь.

Кэмпион воспринял свое поражение спокойно. Сейчас, стоя на каминном коврике перед старухой, он выглядел почти мальчишкой, а когда снял очки, вместе с ними с его лица полностью исчезло выражение апатии и отстраненности.

– Будь я по-настоящему уверен, я бы вел себя по-другому, – признался он. – Тогда я бы настаивал. Но я не уверен. И особенность этого дела меня пугает. Если мои соображения верны, опасность грозит каждому. Как вы понимаете, сейчас я не могу назвать потенциального виновника и потому прошу вас на время съехать отсюда.

Бабушка Каролайн откинулась на спинку стула и сложила руки на коленях.

– В этом доме опасность грозит каждому… – повторила она. – Если помните, молодой человек, я говорила вам почти те же слова. Однако я не двинусь с места. Что касается остальных – излагайте им свои доводы. Но пока у вас самого нет уверенности, члены моей семьи останутся здесь. Если возмездию суждено их настичь, это произойдет. Однако по поводу Джойс я испытываю иные чувства. Она тоже входит в число тех, кому вы предложили бы покинуть дом?

– Конечно, – кивнул Кэмпион.

– Тогда Джойс пусть съезжает, – решительно заявила старуха. – Если вы пришлете ее ко мне, я постараюсь, чтобы она не возражала. Полагаю, она переберется к мисс Хелд. Очаровательная девушка и на удивление умная. А вы, Кэмпион… Удивляюсь, зачем вы взяли себе эту диковинную фамилию? Что вы собираетесь делать?

Вид у Кэмпиона был уязвленным.

– С вашего позволения, я останусь там, где нахожусь, – сказал он. – Но желал бы, чтобы вы съехали. Полагаю, мне нет смысла вновь поднимать эту тему?

Старуха упрямо поджала свои маленькие губки.

– Ни в коем случае, – отрезала она.

Мистер Кэмпион понял, что услышал абсолютную правду.

Глава 17 Вердикт присяжных. Вопрос остался открытым

В домашнем кабинете Энн Хелд было тепло и уютно. Обилие светлых тонов радовало глаз. Но хозяйка кабинета и мистер Кэмпион, сидевшие у камина, вряд ли обращали на это внимание. Был понедельник. Часы показывали половину шестого. Оба ждали возвращения Маркуса и Джойс с дознания по делу тети Джулии.

Энн, энергично взвалившая на себя половину забот Джойс, улыбнулась молодому человеку в очках, сидевшему напротив:

– Я невероятно рада, что вы участвуете в расследовании. Но почему вы не дождались решения суда?

Кэмпион повернул к ней свое печальное лицо.

– Я больше не мог выносить холодного и в чем-то нехристианского отношения Станислауса ко всему этому. Он мой давний друг. Вопреки лучшим традициям любительского сыска, я вместе с ним слишком глубоко увяз в этом деле. К тому же все пошло в высшей степени нечестно, – продолжил Кэмпион. – Я дал ему самый прозрачный намек, какой только может быть. Я сказал, что, если бы он заглянул в каждое питейное заведение между Грантчестер-Мидоуз и Сократовским тупиком, он установил бы алиби дяди Уильяма. Однако я умолчал, что уже предпринял такой обход и переговорил с миссис Финч – хозяйкой «Красного быка», женщиной достойной и рассудительной. Она выразила готовность под присягой подтвердить, что мистер Уильям Фарадей заходил к ним в то воскресенье и был он как бы малость не в себе. Он появился у них без четверти час и пробыл полчаса. Вид у него по-прежнему был странный, словно он не знал, куда ему идти дальше. Так вот, только потому, что я утаил эти сведения от мистера Оутса, он самым нелепым образом разозлился на меня. Я считаю себя униженным. Вы когда-нибудь читали роман «Непонятые»[20]?

Энн Хелд рассмеялась:

– Я всегда думала, что тот мальчишка получил по заслугам.

– Да, получил, – согласился мистер Кэмпион. – И я тоже. Так и происходят трагедии. А наши запаздывают, – заметил он. – Должно быть, присяжным понадобилось больше времени, чем я ожидал. Коронер – первоклассный специалист. Свое дело он знает и, похоже, способен писать быстрее, чем большинство его коллег.

– Не понимаю, при чем тут скорость его письма? – удивилась мисс Хелд.

– Все, что говорится в суде, записывается коронером от руки. Потому свидетелей и призывают говорить коротко и по делу. Нам крайне повезло, что заседание ограничится одним днем, – добавил мистер Кэмпион. – Хотя в данном случае свидетельских показаний – раз, два и обчелся.

Энн поуютнее устроилась в кресле.

– Для меня это совершенно незнакомый мир, где я практически ничего не знаю, а потому могу ляпнуть какую-нибудь глупость, – усмехнулась она. – Но мне почему-то кажется, что в расследовании должен участвовать врач-психолог или как там называется их профессия.

Мистер Кэмпион протянул свои длинные худые ноги поближе к огню. На стеклах его очков играли отсветы пламени.

– Вы правы, – произнес он. – Только что это даст? Основная трудность психологии в том, что у нее нет правил. Поясню: если один человек может вообразить состояние ума, находясь в котором другой человек мог совершить определенные поступки, то с психологической точки зрения так оно и есть. Иными словами, если у мужчины или женщины не все в порядке с головой, они могут совершить что угодно. Вот такая картина у психологов.

– Не все в порядке с головой… – подхватила Энн Хелд. – Хорошо сказано. Думаю, нечто подобное будет фигурировать и в словах приговора по убийству Джулии.

– О нет, – возразил мистер Кэмпион. – Надеюсь, до этого не дойдет. Если они вынесут такой приговор, никто не удивится больше, чем мой бывший друг Оутс. Разумеется, присяжные могут применить любую формулировку. Вот вам и наглядная психологическая проблема. Почему коллективный разум двенадцати человек работает более иррационально и предубежденно, чем индивидуальный разум каждого из них?.. А вот и наши пришли. – Он повернулся и встал навстречу вошедшим Джойс и Маркусу.

Джойс выглядела изможденной. Едва войдя, она плюхнулась на стул. Кэмпион вопросительно посмотрел на Маркуса.

– Ну что? Установлен факт преступления, но не установлен преступник? – спросил он.

– Да, – кивнул Маркус. – Джулия Фарадей умерла от отравления болиголовом, но утверждать, было ли это самоубийством или отравлением, невозможно из-за недостатка доказательств. Так это звучало в формулировке присяжных. До этого они удалялись на совещание. Думаю, им очень хотелось объявить ее смерть самоубийством. Энн, вы просто героиня, что дождались нас.

– Садитесь и отдыхайте, – улыбнулась хозяйка кабинета. – Я сейчас приготовлю чай. А тебя, Джойс, смотрю, этот суд доконал.

Небольшому медному чайнику понадобилось время, чтобы закипеть на газовой конфорке. Еще какое-то время ушло на заваривание чая.

– Как здорово оказаться здесь после того жуткого зала. – Джойс сняла шляпу и пригладила волосы. – Я и не подозревала, что все это будет вынесено на публику. Скажу честно, мне омерзительны те, кто явился посмаковать чужую беду. Им-то что до случившегося у нас? Присяжные считают, что моего присутствия завтра не понадобится. Я так рада. Энн, просто не знаю, что бы я делала без тебя.

Мисс Хелд, расставлявшая чашки, улыбнулась ей, а потом продолжила беседу:

– Мистер Кэмпион говорил, что присяжным повезло свернуть все за один день.

– И нам тоже, – заметил Маркус. – Кстати, мне понравился коронер. Первоклассный специалист. – Он помолчал, что-то вспоминая. – Между прочим, дядя Уильям вел себя на удивление хорошо. Надеюсь, здравый смысл не изменит ему и завтра, когда возобновятся слушания по делу Эндрю.

– Невероятно, но на публике дядя Уильям предстает совершенно другим человеком, – призналась Джойс. – Дома всегда кажется, будто он играет какую-то роль. А на слушании он временно выходит из нее.

Маркус кисло улыбнулся:

– Если на завтрашнем слушании он не будет выглядеть нелепо, пусть благодарит Кэмпиона. Но я думаю, алиби в любом случае спасет его шкуру. Кстати, утром я получил письмо от сэра Гордона Вудторпа, очень порядочного и щепетильного во всем, что касается его деятельности. Дядя Уильям и впрямь показался ему человеком с явными психическими отклонениями. Это укрепляет алиби старого упрямца. Довольно странно, но полиция, сосредоточившись на времени убийства Эндрю Сили, сама же развеяла все их подозрения насчет виновности Уильяма. Кэмпион, почему ты сказал об этом инспектору только сегодня, а не раньше?

– Так об этом говорит сам Станислаус, – печальным тоном ответил Кэмпион. – Фактически он повел себя очень грубо. Однако я дал ему все подсказки, какие у меня были. Мне не просто так хотелось, чтобы инспектор сосредоточился на дяде Уильяме. Я считаю, что мистер Уильям, сам того не понимая, обладает ключом к решению всей загадки.

Все трое вопросительно посмотрели на Кэмпиона, однако никаких объяснений не последовало. И что-то в его облике и поведении удержало их от дальнейших расспросов.

– Когда выступал эксперт и говорил, что в чашке тети Джулии были обнаружены следы болиголова, я даже замерла. – Джойс передернула плечами. – Думала, сейчас тетю Китти обвинят в убийстве. Потом начался долгий разговор о таблетках для похудения, которые мы нашли. Это сняло подозрения с тетушки. Но они ничего не сказали про то, найдены ли следы болиголова на бумажных кармашках, где лежали таблетки.

– Да, не сказали, – подтвердил Маркус. – Потому и не смогли вынести приговор по убийству. Следов на кармашках не было. Но не надо обладать богатым воображением, чтобы понять, как отрава попала в одну из таблеток. Ее пропитали болиголовом, дали высохнуть, а затем вернули на место. Внешне эта таблетка вряд ли отличалась от остальных.

Джойс кивнула. Взгляд у нее был отсутствующим, словно она думала о другом.

– Альберт, в доме бабушки я бы не решилась вас спросить, но здесь мы более или менее свободны от гнета правил приличия. Вы что-нибудь узнали по поводу веревки?

Он кивнул:

– Обе ее части одинаковы. Не надо об этом рассказывать всем подряд, хотя завтра про веревку так и так узнают. Да, Эндрю связали куском веревки, похищенной из бывшей детской, что невольно снова возвращает нас в дом. Однако пока ничего не известно о судьбе исчезнувшей часовой гири.

Джойс привалилась к спинке стула и закрыла глаза.

– Стыдно признаваться, но, когда вчера бабушка Фарадей настояла, чтобы я покинула дом, я обрадовалась. Раньше не считала себя трусихой, а сейчас готова признать: да, мне страшно. Этот нелепый след на клумбе, нападение на дядю Уильяма, гнетущая атмосфера чего-то темного и жуткого, что окружает тебя со всех сторон… Меня это доконало. Бедная тетя Китти! Как-то она сейчас? В суде она выглядела такой щуплой и беспомощной…

– Я думаю, что из всех обитателей дома она находится в самом безопасном положении, – убежденно заявил мистер Кэмпион. – Но я рад, что вы оттуда съехали.

И вновь все трое вопросительно посмотрели на него. Потом Энн Хелд отважилась спросить:

– Когда вы будете знать наверняка?

К их удивлению, Кэмпион вскочил на ноги и стал беспокойно ходить по комнате. Ни Маркус, ни Джойс еще не видели его таким возбужденным.

– Не знаю, – ответил он. – Моя теория – всего лишь теория. У меня нет доказательств. Только идея, явившаяся ко мне ночью. А теперь, дети мои, я должен вас покинуть. Увидимся завтра.

Маркус проводил его до двери.

– Послушай, – беспокойно заговорил адвокат. – Я не намерен давать тебе советы, но если тебе нужен пистолет…

– Спасибо, дружище. – Кэмпион покачал головой. – Пистолет у меня есть. По правде говоря, только при одном условии я чувствовал бы себя в полной безопасности.

– И какое же это условие? – с любопытством поинтересовался Маркус.

– Рыцарские латы и камеры-одиночки для четверых, – усмехнулся мистер Кэмпион.

Глава 18 Речь помощника коронера

Ниже приводится речь помощника коронера (мистера У. Т. Томаса), произнесенная на заседании Кембриджского временного коронерского суда и обращенная к коллегии присяжных на слушании дела об убийстве Эндрю Сили, жившего по адресу: Кембридж, Трампингтон-роуд, Сократовский тупик. Речь произнесена в пятницу, 18 апреля, в третий, завершающий день слушаний.

Уважаемые члены суда присяжных!

Мы собрались здесь для расследования обстоятельств смерти Эндрю Сили, шестидесяти одного года, жившего по адресу: Кембридж, Трампингтон-роуд, Сократовский тупик, тело которого было извлечено из реки Гранты десятого апреля сего года.

Мы заслушали показания нескольких свидетелей, вызванных в суд, и, как мне думается, должны согласиться с инспектором Оутсом из Скотленд-Ярда, заявившим, что собраны все имеющиеся сведения, которые позволят принять решение.

Мы знаем, что тридцатого марта сего года Эндрю Сили не вернулся домой после посещения церковной службы, на которой он присутствовал вместе со своей теткой миссис Каролайн Фарадей, ее внучатой племянницей мисс Блаунт, его двоюродными сестрами миссис Кэтрин Берри и мисс Джулией Фарадей, а также его двоюродным братом мистером Уильямом Фарадеем. Все перечисленные люди живут по тому же адресу… за исключением мисс Джулии, покинувшей наш мир.

Незаконченное письмо Эндрю Сили, которое было вам зачитано, ясно указывает на то, что покойный намеревался дописать его, вернувшись домой после службы. Что касается письма, есть обстоятельство, которое некоторым из вас может показаться чрезвычайно важным. Нам не удалось установить предполагаемого получателя письма. Однако вы должны помнить, что мистер Сили был не из тех, кто охотно рассказывает о своих друзьях и личной жизни. Поэтому вполне возможно, что он состоял в переписке с людьми, о которых другие члены семьи ничего не знали. Должен сказать: я удивлен и несколько шокирован тем, что женщина, которой писал мистер Сили, если только она не находится за границей или не имеет доступа к газетам, не узнала себя в той, к кому было обращено письмо (а оно широко публиковалось в газетах), и не откликнулась на призыв полиции сообщить о себе. Однако это всего лишь небольшой эпизод, который не должен уводить нас в сторону от основного расследования.

Из заслушанных показаний мы знаем, что Эндрю Сили не поехал обратно на автомобиле вместе с двоюродными сестрами и братом, как намеревался накануне богослужения. Вы слышали слова Джона Кристмаса, заявившего, что покойный велел ему отвезти домой миссис Берри и мисс Джулию Фарадей, а сам вместе со своим двоюродным братом Уильямом Фарадеем решил вернуться домой пешком. Упомянутый Кристмас признался, что подобные распоряжения его удивили, поскольку они противоречили давней традиции. Вы без труда вспомните, что слышали об этой традиции. Едущие в автомобиле некоторое время катались по Кембриджу и окрестностям, чтобы вернуться одновременно с конным экипажем, на котором миссис Каролайн Фарадей ездила в церковь и обратно в сопровождении кого-то из членов семьи. В тот день ее сопровождала внучатая племянница, мисс Джойс Блаунт. Итак, вам понятно, что, если бы оба мужчины сразу отправились пешком, они вернулись бы домой немногим позже остальных домочадцев.

Теперь мы переходим к показаниям Уильяма Фарадея, двоюродного брата покойного, и я прошу вас отнестись к ним очень внимательно.

Мы знаем, что церковная служба завершилась в половине первого. Уильям Фарадей рассказал нам, что дошел со своим двоюродным братом до Коу-Фен-лейн, ведущей к Шипс-Мидоуз. Там, по его словам, от земли поднимался густой туман, наличие которого подтвердили и другие свидетели. Он также сказал, что предложил двоюродному брату вернуться, поскольку выбранный ими путь является весьма окольным. На предложение его двоюродный брат ответил отказом, и они поссорились.

Далее мистер Фарадей сообщил, что повернул обратно один и помнит, как выходил на дорогу возле школы Лейса. Там, по его словам, с ним случился приступ амнезии, от которой он периодически страдал уже некоторое время. Вы слышали показания эксперта, подтверждающего слова мистера Фарадея, хотя до упомянутой даты никто не видел его в момент приступа. Однако это само по себе не делает его заявление ложным. Нам известно, что в июне прошлого года он посещал одного известного врача, которому и рассказал о своей болезни.

Продолжая анализировать показания Уильяма Фарадея, мы приходим к нескольким очень важным выводам. Прошу вас обратить особое внимание на упоминание времени, звучавшее неоднократно. По словам мистера Фарадея, после начала приступа у него случился провал в памяти. Очнулся он уже на Трампингтон-роуд у ворот своего дома. Остальные члены семьи говорили, что домой он вернулся в тридцать пять минут второго.

Здесь я хочу на время отвлечься от показаний мистера Фарадея.

Следующей частью трагической истории, которую нам надлежит расследовать, является обнаружение тела Эндрю Сили двумя студентами, чьи показания вы заслушали. Вам также было представлено медицинское заключение, согласно которому смерть мистера Сили наступила от пулевого ранения в голову. Вы также заслушивали показания экспертов, склонявшихся к мнению, что выстрел был произведен с близкого расстояния. Пуля, извлеченная из тела, была выпущена из револьвера сорок пятого калибра. Этот тип оружия широко использовался в армии во время последней войны, после которой на руках у населения осталось немало незарегистрированных единиц, что является несомненным фактом.

Медицинское освидетельствование также показало, что тело мистера Сили находилось в воде значительное время. Доктор Гастингс из министерства внутренних дел сообщил нам, что, по его мнению, смерть наступила раньше, чем тело оказалось в воде. Согласно примерным расчетам, тело мистера Сили пробыло в воде от одиннадцати до четырнадцати дней. Последний раз Эндрю Сили видели живым в воскресенье, тридцатого марта. Таким образом, с момента исчезновения до обнаружения в реке его изуродованного выстрелом тела прошло двенадцать дней.

Перейдем теперь к показаниям Стэнли Уэйбриджа, живущего на Грантчестер-роуд, в районе Ледисмит-Коттеджиз. Он сообщил, что в воскресенье, тридцатого марта сего года, он собирался сесть за стол для традиционного ланча, который его жена подала на пять минут раньше обычного. Этот весьма примечательный для нас факт заставил его взглянуть на часы, показывавшие без пяти час. И тут он услышал выстрел, прозвучавший со стороны реки. Естественно, это его удивило, и ему стало интересно, кто вздумал нарушать воскресную тишину. Он поспешил к задней двери дома, рассчитывая увидеть стрелявшего. Но, как он нам рассказывал, и здесь его показания совпадают с показаниями Уильяма Фарадея, от земли поднимался густой туман, окутывающий долину и реку. Высота стены тумана была примерно пять-шесть футов, и потому он никого не увидел. Потом его окликнула жена, напомнив, что еда на столе стынет, и он вернулся в дом. Вполне естественно, что он позабыл о происшествии и вспомнил лишь в связи с обнаружением тела.

И здесь я должен вас предостеречь от поспешных выводов. У нас нет доказательств, что выстрел, который слышали Стэнли Уэйбридж и его жена, и есть тот самый выстрел, убивший Эндрю Сили. Однако не будем забывать, что полиция провела тщательный опрос жителей и не нашла никого, кто слышал бы другие выстрелы в окрестностях этого места как в воскресенье, так и в три последующих дня. По словам доктора Гастингса, состояние тела мистера Сили указывает на то, что смерть наступила в указанное время. Следовательно, для нас вполне допустимо сделать такой вывод: выстрел, который Стэнли Уэйбридж услышал без пяти минут час, вероятнее всего, и был фатальным выстрелом, оборвавшим жизнь Эндрю Сили.

Если наше предположение верно, за ним следует другой вывод: Эндрю Сили встретил свою смерть в непосредственной близости от реки, и произошло это в течение десяти минут после его прихода туда, учитывая, что он туда направился прямо из церкви. Мистер Фарадей рассказывал, что они с двоюродным братом, покинув церковь, шли вместе минут десять или двенадцать, после чего расстались. Вызванные свидетели показывали, что они видели, как Уильям Фарадей и Эндрю Сили в названное время вместе сворачивали на Коу-лейн, однако потом никто не встречал их на пустынной пешеходной дорожке между переулком и рекой. Вы, будучи жителями Кембриджа, не сочтете это чем-то удивительным. В конце марта город пустует, а большинство тех, кому утром надо было отлучиться по делам, торопятся к ланчу домой, а не разгуливают по лугам, особенно в сырую и туманную погоду.

Однако Эндрю Сили, вне всякого сомнения, с кем-то столкнулся, и здесь мы переходим, пожалуй, к самой удивительной части этой странной и трагичной истории.

Леди и джентльмены, тело Эндрю Сили нашли не только со следами ранения в голову, но и связанным. Свидетели, представленные полицией, показали вам, как именно он был связан. Веревка, которой были опутаны его руки и ноги, отметает версию о самоубийстве. Добавлю, что незаконченное письмо, упоминавшееся выше, заставляет серьезно усомниться в намерениях мистера Сили свести счеты с жизнью.

Некто, шедший тем воскресным днем следом за Эндрю Сили или встретивший его вблизи реки, связал его, а потом злодейским образом застрелил. И это не было преступлением, совершенным внезапно в состоянии аффекта. Убийца Эндрю Сили подготовился к преступлению. Вам была предъявлена веревка, которой преступник связал свою жертву. Полиция также представила кусок веревки от фрамуги в одном из мансардных помещений дома, где жил погибший. Это помещение не запиралось, и зайти туда мог любой обитатель дома. Мы заслушали показания экспертов и сами провели сравнение обеих веревок. Можно с уверенностью сказать, что они совпадают по толщине и строению волокон, не забыв при этом, сколько времени провела в воде одна из них.

В ходе этого долгого и трудного расследования мы снова и снова сталкивались с доказательствами, которые указывали в одном направлении. Но мы не должны закрывать глаза на тот факт, что эти доказательства в каждом случае были чисто косвенными, и, когда мы переходим к рассмотрению прямых и доказанных фактов, мы сталкиваемся с огромной пропастью между этими фактами и объяснением, которое, казалось бы, наиболее естественно возникает в нашем сознании благодаря косвенным доказательствам.

Обратимся к доказательствам, которые счел нужным представить мистер Фезерстоун, адвокат семьи Фарадей.

Миссис Финч – хозяйка гостиницы «Красный бык» на Нокс-стрит – со всей определенностью и под присягой заявила, что в то воскресенье Уильям Фарадей заходил в паб при гостинице, демонстрируя все симптомы заболевания, которым, по его словам, он страдает. Леди и джентльмены, обратите особое внимание, что в пабе он появился без четверти час, а ушел в четверть второго. По словам миссис Финч, он был каким-то странно рассеянным. Я допрашивал свидетельницу очень тщательно и в вашем присутствии. Думаю, вы должны согласиться, что ее манера речи и поведения не вызвала у нас сомнений в достоверности ее показаний. Вторым свидетелем из паба выступил Альфред Робинсон, прислуживающий в зале. Его рассказ почти дословно совпадает с рассказом его хозяйки. Нам следует также учесть показания Фредерика Шеферда – клерка строительной фирмы с Грей-стрит. Он рассказал, что в то воскресенье зашел в паб «Красный бык» без десяти час и увидел у стойки мужчину, показавшегося ему выпившим. Потом они вместе выпивали. Когда я спросил мистера Шеферда, может ли он узнать этого человека среди присутствующих в зале, он без колебаний указал на Уильяма Фарадея.

Теперь я полагаю уместным дополнить наши рассуждения одним непреложным фактом, мысль о котором приходила в голову как мне, так, думаю, и вам. Связать человека, даже если он предварительно был оглушен или, возможно, застрелен, – задача не из простых. Еще труднее поднять связанного и бросить в воду. Это требует изрядной физической силы. Логично предположить, что на одежде и руках исполнителя останутся следы. Вдобавок рана столь зловещего характера с первых же секунд вызывает обильное кровотечение. И здесь мы должны задать себе вопрос: мог ли убийца поднять и сбросить в воду тело, но сам при этом не запачкаться? Все трое свидетелей, приглашенных мистером Фезерстоуном, подтвердили под присягой, что мистер Фарадей был одет очень опрятно. Миссис Финч решила, что он пришел к ним прямо из церкви.

А сейчас коснемся вопроса об оружии. Мистер Фарадей через семейного адвоката сообщил полиции, что в свое время у него был револьвер того же калибра, как и тот, из которого стреляли в Эндрю Сили. Оружие Уильяма Фарадея хранилось вместе с его старой военной формой в сундуке, не имеющем замка, а сундук стоит в той же мансардной комнате, откуда полиция изъяла обрывок веревки. Полицейские обыскали дом, однако револьвера так и не нашли. Хочу особо подчеркнуть, что мистер Фарадей заявил о наличии оружия добровольно. Повторяю: этот сундук не запирается. Открыть его может любой из живущих в доме, однако тот, кто похитил револьвер, вероятно, посчитал, что пропажа останется незамеченной несколько месяцев, а может быть, и лет.

Оба револьвера до сих пор не найдены. Инспектор Оутс подробно рассказывал вам, с каким упорством полиция искала оружие, однако их попытки не увенчались успехом. Пули такого калибра подходят к разным маркам пистолетов, и потому далеко не факт, что упомянутые пистолеты были идентичными.

Леди и джентльмены, для вас настает время удалиться на совещание, а затем вынести приговор. Но перед тем, как вы удалитесь, хочу напомнить вам: наш суд не является полицейским. Мы собрались здесь лишь за тем, чтобы установить, каким образом этот несчастный человек встретил свою смерть. Наша единственная забота – причина смерти. Если на основе представленных доказательств вы решите, что он был убит, вы должны объявить это во всеуслышание. Если же вы сочтете, что выслушали недостаточно показаний и сомневаетесь в причинах смерти и в том, от чьей руки она наступила, пусть приговор будет отвечать вашим взглядам. Но если вы согласны, что представленные доказательства явно указывают на человека, ответственного за это жестокое и, как мы знаем, бессмысленное преступление, тогда ваш священный долг назвать виновного. А теперь, уважаемые присяжные, вы можете удалиться для обсуждения приговора.

Совещание присяжных длилось всего двадцать минут. Вынесенный ими приговор гласил: «Умышленное убийство, совершенное неустановленным лицом или группой лиц».

Глава 19 Под черным крылом

Коронер удалился. Следом за ним ушли присяжные, огласившие приговор. Флегматичные служители торопили зрителей, покидавших зал через общий вход. Основные участники судебного действа продолжали стоять в центре тесноватого зала, дожидаясь возможности выйти через боковую дверь, где их ожидал автомобиль мистера Кэмпиона. Автомобиль Фарадеев стоял у парадного крыльца, чтобы ввести в заблуждение праздную публику, жадную до впечатлений, которая всегда собирается поглазеть. Пусть ждут, пока не поймут, что стали жертвами собственного любопытства.

Раскрасневшийся дядя Уильям чувствовал себя победителем. Его по-прежнему окружали знакомые, поздравляя с успешным завершением процесса. И в этот момент Джойс и мистер Кэмпион, разговаривавшие с Маркусом, вдруг заметили еще одно красное лицо, которое никак не ожидали здесь увидеть. Это был кузен Джордж. Он смотрел на них поверх голов зрителей, медленно бредущих к выходу. Дядя Уильям энергично пожимал руку мистеру Фреду Шеферду – клерку строительной фирмы с Грей-стрит, стараясь и показать свою благодарность, и не проявить излишнего дружелюбия. Кузен Джордж попал и в поле его зрения. Голубые глазки дяди Уильяма округлились, он надул щеки и, ничего не объясняя ошеломленному мистеру Шеферду, покинул клерка и стал проталкиваться к Маркусу.

Процесс, растянувшийся на три дня, явился суровым испытанием для всех и особенно для дяди Уильяма, которому пришлось отдуваться, отвечая на нескончаемые вопросы дотошного коронера. И хотя загадка не приблизилась к разгадке, коронерский суд был позади, все чувствовали, что теперь наконец-то можно передохнуть после напряженных событий прошлой недели.

Пока не появился Джордж, группка главных действующих лиц испытывала почти что радость. Даже инспектор чувствовал облегчение. Он помирился с мистером Кэмпионом во второй день слушаний и сейчас шел к молодому человеку. Заметив, что Джойс вдруг изменилась в лице, инспектор проследил, куда она смотрит, и тоже увидел мясистую красную физиономию и темные глазки Джорджа Мейкписа Фарадея.

Кузен Джордж, поймав взгляд инспектора, резко повернулся и исчез в толпе выходящих зрителей.

Инспектор бросился за ним, но путь преграждали стулья и скамейки. Когда Оутсу удалось выбраться на улицу, освещенную предвечерним солнцем, кузен Джордж исчез точно так же, как исчез тогда, после бегства из Могильного дворика. И здесь тоже продолжать погоню инспектору помешала людная улица. Оставив эту затею, он вернулся в зал.

Дяде Уильяму, Джойс и Маркусу не терпелось поскорее усесться в старенький «бентли» мистера Кэмпиона. Сам Кэмпион поспешил к вернувшемуся инспектору.

– Скажи, ты видел того типа?

– Видел, – мрачно ответил инспектор. – Но он снова бежал от меня, как черт от ладана. Я хотел бы поговорить с ним, и наш разговор обязательно состоится. Раз он появился в Кембридже, мы без особого труда его найдем.

Кэмпион кивнул, но ничего не сказал.

– Эти слушания никуда нас не привели, – разочарованно признал инспектор. – Если мы не найдем преступника, это дело пополнит черный список нераскрытых дел, что весьма скверно.

Оутс говорил тихо, хотя здесь их вряд ли могли подслушать. Вид у него снова стал удрученным. Если бы мистера Кэмпиона не одолевали собственные беды, он бы посочувствовал другу.

– Что они намерены делать теперь? – спросил инспектор, кивком указав на дядю Уильяма, Джойс и Маркуса.

– Миссис Фарадей приказала нам всем собраться за обедом, – ответил Кэмпион. – Мисс Блаунт сегодня возвращается домой, хотя я крайне не советовал ей этого делать. А ты? Вернешься в Лондон?

– А ты? – вопросом на вопрос ответил Станислаус.

– Нет, – устало покачал головой молодой человек. – Пока что нет. По правде говоря, я и не рискну сейчас уехать. У меня такое чувство, что в любой момент может начаться самая важная часть данного спектакля.

Кэмпион вопросительно посмотрел на инспектора. Тот неохотно выдал ему требуемые сведения:

– Ночь я еще проведу здесь. Если ты что-то почуешь, обязательно дай мне знать. И больше никаких вольностей у меня за спиной. Я не любитель намеков.

– Понятно. Но и ты сообщи мне, если у вас состоится разговор с кузеном Джорджем.

– Он нам сейчас совершенно бесполезен, – вздохнул инспектор. – Ну до чего гнусное и беспросветное дело нам попалось! Я с самого начала знал об этом, едва начались те чертовы совпадения. Я не страдаю суеверием, но, когда всякие странности повторяются снова и снова, поневоле задумаешься. Если бы судьбу дела решал я, написал бы поперек папки «Деяние Божье» и убрал в ящик. – Он резко умолк, увидев изменившееся лицо Кэмпиона. – Что с тобой?

– Мне в голову стукнуло одно из моих ручных суеверий, – сказал мистер Кэмпион. – Скажи, когда я увижу тебя снова? Надеюсь, что завтра?

– Я буду здесь, – кивнул инспектор. – Я все жду, когда ты поделишься со мной своей иллюзорной теорией. Что тебя гложет?

На этот простой вопрос мистер Кэмпион дал весьма неожиданный ответ:

– Скажи, Станилаус, какое наказание бывает за поджог?

Инспектор не ответил. Кэмпион отвернулся. Он сейчас был похож на выжатый лимон. Инспектор развернул его лицом к себе и требовательным тоном потребовал:

– Что у тебя на уме?

– Не знаю, – вздохнул Кэмпион, – сумею ли когда-нибудь убедить тебя в этом, но я лучше согласился бы поехать с моими спутниками куда-нибудь на Ист-Лейн, хотя не выношу шумных развлечений, чем возвращаться в этот дом. Я ждал пять дней, и у меня такое ощущение: если развязка наступит, это случится нынешним вечером или ночью.

– Я тебя не понимаю, – угрюмо пробормотал инспектор. – Но если ты ожидаешь повторного нападения из того же источника, ты избрал ошибочный путь. Тот, кто повинен во всем случившемся, затаится не менее чем на полгода. Попомни мои слова.

– Нам противостоит то, чего ты и представить не можешь, – перебил его мистер Кэмпион. – Увидимся завтра. – С этими словами он направился к машине, где его уже с нетерпением ждали.

Маркус и дядя Уильям уселись позади. Оба выглядели уставшими и встревоженными. Джойс, щеки которой пылали, села рядом с Кэмпионом. Машина медленно двинулась по улице. Со вчерашнего дня в колледжах официально возобновились занятия, и город вновь ожил. Улицы наполнились красивыми, модными автомобилями, за рулем которых сидели молодые люди. Велосипеды вновь превратились в угрозу. Повсюду толпились студенты в потертых академических шапочках и поношенных плащах. Когда машина свернула на Трампингтон-роуд, Джойс облегченно вздохнула.

– Я рада, что все закончилось, – призналась она. – Вы… вы видели кузена Джорджа? Боюсь, он заявится к нам домой. Ему свойственно выбирать самые неподходящие моменты, чтобы клянчить деньги у бабушки Каролайн. Вам не кажется, что сегодня он непременно придет?

Мистер Кэмпион с сомнением посмотрел на нее:

– Даже если оставить в стороне кузена Джорджа, вы считаете разумным возвращаться домой так скоро? Почему вы не захотели остаться у Энн еще на пару дней?

Девушка упрямо замотала головой:

– Нет, я возвращаюсь сейчас. Не хочу дальше быть обузой для Энн. Она и так почти неделю возилась со мной, как с ребенком. И потом, я уже распорядилась об отправке моих вещей назад. Сегодня я буду спать в своей комнате.

Видя, что ее слова огорчили мистера Кэмпиона, Джойс решила оправдаться.

– Я отсутствовала пять дней, – сказала она. – Съехала по вашему настоянию, а в доме за это время ничего не случилось. И потом, если заявится кузен Джордж, бабушке Каролайн понадобится моя помощь. Бедняжке одной не справиться.

Мистер Кэмпион промолчал. Они, не говоря ни слова, проехали дальше и свернули в Сократовский тупик.

Дверь им открыла Элис. Она была в своем неизменном строгом черном платье и накрахмаленном белом фартуке, но ее раскрасневшееся лицо сияло, и она улыбалась. Незадолго до их приезда в дом прибыл мистер Фезерстоун-старший. Он-то и привез радостную весть, о которой знали уже все обитатели дома.

– Миссис Фарадей сейчас в гостиной, – сообщила Элис. – С нею мистер Фезерстоун и миссис Китти. Хозяйка просила вас пройти туда.

Вопреки ожиданиям Кэмпиона, большая гостиная, залитая последними лучами заходящего солнца, выглядела гораздо светлее. Бабушка Фарадей, прямая, как стрела, сидела в своем кресле у камина – хрупкое, но величественное создание, питающее слабость к изысканным кружевам. Рядом сидела съежившаяся тетя Китти. Выступление в суде сказалось на ней, и ее веки до сих пор нервно подергивались.

Отец Маркуса, выглядевший старше обеих женщин, всегда имел вид монументальной развалины, но сегодня это было заметнее обычного. Он сидел на некотором расстоянии от них и при своей близорукости видел лишь пятна вместо лиц. Когда в гостиной появились Джойс и остальные, он поднялся на нетвердые ноги.

Тетя Китти, от которой ждали какого-нибудь эмоционального выплеска, громко вскрикнула и, проковыляв по комнате, коснулась плеч настрадавшегося брата Уильяма, истерично запричитав при этом:

– Дорогой, дорогой Вилли! Наконец-то ты в безопасности! Наконец-то!

Дядя Уильям, и так находившийся на грани, попятился от нее.

– Не будь дурой, Китти, – раздраженно бросил он. – Знаю, меня пытались сделать козлом отпущения, но, пока я жив, этого никому не удастся. Нечего надо мной кудахтать.

Он прошел мимо нее и сел.

Тетя Китти, оставшаяся посреди гостиной, выглядела уязвленной и немного испуганной. Ее начало трясти. Подоспевшая Джейн обняла ее за плечи и повела к диванчику, стоявшему по другую сторону камина.

Фезерстоун-старший откашлялся.

– Ну что ж, – начал он своим низким и слишком уж мелодичным голосом. – Как я уже говорил миссис Фарадей, нас всех можно поздравить. Разумеется, мы очень благодарны этой миссис Финч и ее работнику. Нам повезло, что их удалось найти, особенно если учесть, что вы, мистер Фарадей, ничем не смогли нам в этом помочь.

– Говорю вам, я был болен. – Дядя Уильям хмуро посмотрел на него. – Похоже, никто не принимает это в расчет. – Я был очень болен, да и сейчас еще болен. Эта история вполне могла привести меня к смерти, чего никто из вас понять не в состоянии.

– Почему же, Вилли? Нам это очень понятно, и нас это пугает! – выпалила тетя Китти раньше, чем Джойс сумела ее остановить.

К сожалению, смысл ее слов был более чем очевиден.

Дядя Уильям не выдержал:

– Подумать только! Двенадцать совершенно чужих нам людей недвусмысленно заявили миру, что я невиновен, как новорожденный младенец, но стоило мне вернуться домой, и родная сестра чуть ли не с порога меня обвиняет. За исключением Кэмпиона, никто из вас не питает ко мне ни капли сочувствия. И я не знаю, Фезерстоун, с чем вы себя поздравляете. Это не вы, а Кэмпион нашел всех свидетелей. Потрясающе! Это не вы, а он логически установил, где я мог находиться в момент приступа.

– Уильям, – произнесла бабушка Каролайн, которая до этого сидела молча и пристально следила за выражением лиц всех, кто находился к гостиной. – Уильям, сейчас не время для неблагодарности. Если ты не склонен благодарить за свое избавление, то я склонна. Будь любезен, подойди и сядь рядом со мной.

Дядя Уильям повиновался. Правда, при этом он слишком громко бормотал слова вроде «козел отпущения» и «отвратительный спектакль», но наконец уселся в соседнее кресло.

– Я вам очень признательна, – улыбнулась бабушка Каролайн Фезерстоуну-старшему. – Вы оказались моим настоящим другом. А сейчас я прошу всех сесть, поскольку перед обедом хочу кое-что вам сказать.

Маркус выразительно посмотрел на Кэмпиона. Им обоим пришла в голову одинаковая мысль. Может, бабушке Каролайн уже сообщили о появлении в городе кузена Джорджа? Однако спросить ее не удалось, поскольку она снова заговорила:

– Я очень рада, что дознание закончилось таким приговором. И я благодарна всем, кто нам помогал. Однако есть один момент, который нам нельзя упускать из виду, а именно: это ужасное дело еще не закончилось, и бесчестье, павшее на наш дом, по-прежнему велико. Настолько велико, как если бы кто-то из нас оказался арестован.

– Мама, как ты можешь?! Как ты можешь?! – взвизгнула тетя Китти и залилась слезами.

Бабушка Каролайн с сожалением посмотрела на дочь.

– Не выставляй себя в глупом свете, Кэтрин, – сказал она. – Чувствительность – очаровательная черта характера, но в данное время она неуместна. Существуют факты, и мы должны смотреть им в лицо. Из приговора ясно, что Эндрю был убит неизвестным. Следовательно, пока убийцу не найдут и не передадут в руки правосудия, над нашим домом и всеми его обитателями будет висеть зловещее облако. Я уже говорила об этом мистеру Фезерстоуну, и он со мной согласился. Сегодня, в отступление от традиции, обед будет подан несколько раньше. Если кто-то желает поговорить со мной, я буду в своей гостиной. Мистер Фезерстоун, вы не соблаговолите подать мне руку?

Старый адвокат неуклюже встал и, прекрасно сознавая, что являет собой картину старомодной галантности, для полноты которой требовалось лишь участие миссис Фарадей, предложил хозяйке дома руку.

Они сделали не более трех шагов, как вдруг… Из передней донесся возмущенный, протестующий женский голос и резкий, скрипучий – мужской. Еще через мгновение белая дверь освещенной временем гостиной распахнулась настежь, и туда вошел кузен Джордж, сопровождаемый возмущенной и всклокоченной Элис.

Фезерстоун-старший, не различивший лица возмутителя спокойствия, пожалуй, был единственным, кто не испытал чисто физического потрясения.

Еще в Могильном дворике кузен Джордж не показался Кэмпиону привлекательной личностью. Но тогда родственник Фарадеев держался неуверенно. Нынешний кузен Джордж явно чувствовал себя хозяином положения. Развязный, с пьяным блеском в глазах, он производил тошнотворное впечатление. Даже бабушку Каролайн, замершую на месте, затрясло. Тетя Китти вскрикнула. Кузен Джордж помахал ей рукой. Затем он шагнул в гостиную, захлопнув дверь перед самым носом Элис.

– Привет, Китти. Вот и дьявол снова пожаловал, – ухмыльнулся он.

К удивлению Кэмпиона, голос у кузена Джорджа оказался не пропитым, а довольно звучным и внятным.

Незваный гость оглядел собравшихся. Все молчали. Никто не двинулся с места. Кузен Джордж ликовал и ничуть не смущался своего засаленного синего костюма и красного лица с грубыми чертами и обвисшим ртом. Чувствовалось, он испытывает чисто плотское удовлетворение.

– Пусть все сядут, – распорядился он. – И пусть заколют тельца пожирнее. Блудный сын возвращается.

– Джордж, – произнесла бабушка Каролайн, напрягшись всем телом. – Идем в мою гостиную. Там и поговорим.

Кузен Джордж громко и грубо расхохотался.

– Прошу прощения, тетушка, – сказал он затем, театрально привалившись спиной к закрытой двери. – Извини, но сегодня мы меняем прежние правила. Нечего зазывать меня в твою каморку. Джордж вернулся в полной силе. Джордж намерен всколыхнуть здешние устои. Джордж намерен остаться.

Из дальнего угла гостиной донеслось фырканье, затем послышались шаги. Надо отдать должное дяде Уильяму, который не был полным трусом и ринулся в бой. Он почти вплотную подошел к супостату, явно упивавшемуся собой. Их лица, оба красные, кстати, разделял какой-то дюйм.

– Вот что, гнусный мерзавец! – Дядя Уильям сорвался на крик. – Мы по горло сыты тобой! Убирайся из нашего дома! А чтобы избавить полицию от лишних хлопот, загляни к ним, прежде чем покинуть город. Спешу тебе сообщить, что они тебя ищут.

Кузену Джорджу это даже понравилось. Он уперся затылком в дверь и, нагло улыбаясь в лицо двоюродному брату, произнес эпитет из числа тех, что никогда не звучали в стенах родового гнезда Фарадеев. В гостиной установилась мертвая тишина. Затем кузен Джордж не то чтобы влепил дяде Уильяму пощечину, а тыльной стороной ладони шлепнул по физиономии защитника семейной чести. Дядя Уильям попятился назад, пыхтя от возмущения.

Кэмпион и Маркус одновременно бросились к кузену Джорджу и крепко схватили его за руки раньше, чем тот успел что-либо сообразить. Он был силен, как бык, но его противники были моложе, к тому же мистер Кэмпион имел опыт в обращении с подобными личностями. Поняв, что ему не выстоять против двоих, кузен Джордж рассмеялся.

– Ладно. Давайте, вышвыривайте меня отсюда. Потом будете сожалеть до самой смерти.

Фезерстоун-старший, который только сейчас сообразил, кто сюда пожаловал, старался сохранить достоинство и одновременно устоять на ногах. Беспомощно оглядываясь по сторонам, он кашлянул и обратился к сыну:

– Маркус, мальчик мой, освободи дверь. Мы с миссис Фарадей уйдем.

Дядя Уильям, клокочущий от ненависти, оставался посередине комнаты, не зная, атаковать ли наглеца словесно или физически. В этот момент кузен Джордж снова заговорил:

– Если вы меня не выслушаете, то потом будете жалеть. Я вас всех загоню в угол. А ты, тетушка, спровадь своего адвоката и послушай меня.

К искреннему удивлению большинства присутствующих, бабушка Каролайн подчинилась:

– Маркус и вы, мистер Кэмпион. Вы меня очень обяжете, если уберете от него ваши руки. Садись, Джордж. Что ты намерен мне сказать?

Смотреть, как кузен Джордж торжествует победу, было невыносимо. Молодые люди послушались хозяйку, но сделали это с явной неохотой.

Кузен Джордж отряхнулся.

– Благодарю, – процедил он. – А теперь садитесь все. Если хочешь, тетушка, старый Лис может остаться, но, если тебе не понравится, что он услышит мои слова, пеняй на себя.

Поведение бабушки Каролайн удивило всех. Она с непривычной покорностью вернулась в кресло. Фезерстоун-старший засеменил следом и встал рядом, приняв изящную позу. Хотя он не видел выражения лиц, слух его не подводил, и он был доволен тем, что выглядит великолепно.

Кузен Джордж выбрал себе самый удобный из имевшихся стульев, уселся и заговорил с воодушевлением и театральным высокомерием.

– Это забавно, – начал он. – Вы даже не представляете, насколько все вы смешны. И я вдоволь посмеюсь. Я вошел в этот дом и останусь в нем до конца жизни. Хватит, тетушка, отмахиваться от меня, сунув несколько жалких фунтов. Сегодня я пришел сюда, чтобы остаться. Вы все будете вести себя тихо и танцевать под мою дудку. – А ты, – ткнул кузен Джордж заскорузлым указательным пальцем в направлении дяди Уильяма, – ты будешь бегать вокруг меня, как спаниель, если мне того захочется.

Он достал из кармана сигарету и закурил, прекрасно сознавая, как действуют его слова на остальных, и наслаждаясь этим сполна. Дядя Уильям и тетя Китти, знавшие, что стены этой гостиной никогда не осквернялись запахом табака, молча возмутились поруганием святилища и с немой мольбой в глазах посмотрели на мать.

В лице бабушки Каролайн не дрогнул ни один мускул. Она превратилась в статую. Живыми оставались только ее черные глаза, безотрывно смотревшие на племянника.

Кузен Джордж выплюнул окурок на китайский ковер и придавил грязным каблуком, наслаждаясь этим святотатством.

– Я давно ждал этого дня, – продолжил он. – И он настал. Теперь я могу вертеть вами как хочу. Тетушка, ты хочешь, чтобы адвокаты остались?

– Да, – абсолютно спокойным голосом ответила бабушка Каролайн, однако ее ледяной тон никак не подействовал на кузена Джорджа, изрядно пьяного как от виски, так и от чувства собственного превосходства.

Он лишь фыркнул.

– Итак, начнем. Значит, меня ищет полиция? Если бы я об этом знал, я появился бы еще раньше, но я не знал. А почему они меня ищут? Потому, что я находился «внутри». Сегодня утром я прочитал о заседании коронерского суда. Я и о Джулии читал. Значит, покинула этот мир? Какая неожиданная удача. А кто этот человек? – Кузен Джордж указал на Кэмпиона. – Я уже видел его. Тебе же хуже, тетушка, если он как-то связан с полицией. Ну что, мне продолжать?

– Да, – тем же тоном повторила бабушка Каролайн.

Кузен Джордж пожал плечами.

– Я сюда пришел, и я здесь останусь – J'y suis, j'y reste, как говорят французы. Никто и пальцем не пошевелит, чтобы выгнать меня из дома. Знаете почему? – Он понизил голос. – Тогда я расскажу все, что знаю, а вы не успеете и глазом моргнуть, как окажетесь на скамье подсудимых по обвинению в убийстве. Вы уже воротите нос от скандальной известности, но это пустяки по сравнением с тем, какую бучу подниму я. Так вот, в то воскресенье, тридцатого марта, мне посчастливилось сопровождать Эндрю из церкви. И это не будет косвенным свидетельством. Это будут показания очевидца.

Кузен Джордж умолк и снова оглядел собравшихся. В гостиной была мертвая тишина, но его слова наэлектризовали людей. И только бабушка Каролайн сохраняла невозмутимость.

– Поясни свои слова, Джордж, – попросила она.

– Ты меня не поймаешь на этом, – покачал головой кузен Джордж. – И ты, и я знаем, что вы все у меня в руках. – Он вытянул руку, растопырил пальцы, а затем медленно сжал их в кулак. – Пока мне хорошо и уютно, я ничего не скажу, – продолжал он. – А я знаю, что́ меня устраивает. Это, – его голос задрожал от удовольствия, – один из вас. Вы все это знаете. Я знаю, кто это. А теперь продемонстрируйте мне ваши хорошие манеры. Уильям, позвони в колокольчик и скажи горничной, чтобы принесла мне виски.

Глаза всех повернулись к дяде Уильяму. Он умоляюще посмотрел на мать, однако бабушка Каролайн кивнула. Дядя Уильям смиренно поднялся и дернул шнурок звонка.

Это было капитуляцией.

Кузен Джордж расхохотался.

– Вот так, – кивнул он. – Я часто буду заставлять тебя это делать.

Когда пришла удивленная и заметно испуганная Элис, то не дядя Уильям, а кузен Джордж раньше, чем кто-либо успел открыть рот, распорядился:

– Виски и содовую! И поживей.

Ошеломленная горничная посмотрела на хозяйку, но, получив от той кивок, поспешно вышла.

Кузен Джордж откинулся на спинку стула.

– Тетушка, ты согласна, что судебные процессы, связанные с убийством, вызывают всеобщий интерес? – растягивая слова, спросил он. – Думаю, крупные газеты охотно напечатают мою краткую, но откровенную биографию, если обстоятельства побудят меня рассказать все, что я знаю про покойничка Эндрю. Ты согласна со мной?

Результат этого сравнительно невинного замечания оказался поразительным:

– Мистер Фезерстоун, вы меня очень обяжете, если сегодня не будете обедать с нами, – проговорила бабушка Каролайн, вся сжавшись. – Поскольку вы мой давний друг, я могу обратиться к вам с такой просьбой.

Фезерстоун-старший наклонился к ней. Он понизил голос, но все прекрасно расслышали его слова:

– Дорогая леди, это шантаж чистой воды. А за шантаж полагается весьма суровое наказание.

– А как же, – небрежным тоном подхватил кузен Джордж, развалившийся на стуле. – Только привлекают почему-то очень немногих. Правда, Лис? Но можете не беспокоиться: семья меня не сдаст. Так что потрудитесь выполнить то, о чем вас попросили.

Старый адвокат намеревался сказать еще что-то, но бабушка Каролайн тронула его за руку, и он решил промолчать. Поклонившись своей клиентке и ее родным и бросив суровый близорукий взгляд на кузена Джорджа, он вышел, едва не столкнувшись в дверях с Элис, тащившей виски и содовую. Она сдвинулась в сторону, пропуская его.

– Эти ручные щенята остаются? – спросил кузен Джордж, указав на Кэмпиона и Маркуса.

Вопрос взбесил Маркуса так, что у него заходили желваки. Однако мистер Кэмпион выглядел почти слабоумным, полностью скрывшись за маской добродушной глупости.

– Нет, если тебе так больше нравится, – ответила бабушка Каролайн.

Кузен Джордж надменно посмотрел на молодых людей.

– Мне наплевать, кто будет слушать мои слова, – заявил он. – Я знаю, что я знаю, и у меня есть свидетель, способный это подтвердить. Я – хозяин положения. А чтобы я не рассказал полиции то, о чем знаю, меня надо хорошенько подкупить. Я бы появился здесь раньше, но в прошлый четверг я малость перебрал и поколотил полицейского. За это меня упекли на целую неделю. «Один из Фарадеев, живущих в Сократовском тупике, – пьяница и драчун». Какой заголовок для местной газетенки! Быть может, Уильям, ты напишешь для меня статейку. А может, тебе стоит поберечь силы. В будущем я найду тебе немало занятий. Да, тетушка, лучше удалить отсюда этих паркетных шаркунов. Семья и я должны лучше познакомиться друг с другом. Маленькая откровенная беседа покажет нам, где мы находимся. Кстати, вы оба можете не беспокоиться насчет полиции. Днем, как только я приехал в Кембридж, я заглянул к полицейским. Они были весьма довольны мною. Если их что-то не устроит, я нанесу им еще один визит. Как я уже говорил, в моих руках все козыри.

Кузен Джордж налил себе виски и поднял руку с бокалом, словно собирался выпить за здоровье Уильяма.

– На сегодняшних слушаниях они отмели все показания против тебя, и ты вышел вроде как чистеньким. Но это не значит, что все удовлетворены таким исходом. Весь мир догадывается, что Эндрю угробил кто-то из вас, а я такой везунчик, что знаю, кто именно. А поскольку все вы моя плоть и кровь, чем сдавать вас полиции, я сам наведу порядок в семье.

Бабушка Каролайн, чье спокойствие граничило с трансом, повернулась к Кэмпиону и Маркусу.

– Я прошу вас взять Джойс, пойти в утреннюю гостиную и некоторое время побыть там. Джойс, дорогая, попроси Элис поставить на стол еще один обеденный прибор. Она видела, как мистер Фезерстоун уходил, но, возможно, не знает, что кузен Джордж остается.

– И скажи ей, пусть приготовит комнату для меня, – потребовал кузен Джордж. – Я займу ту, где жил покойничек Эндрю. Уж он-то знал, как окружить себя комфортом. Пусть растопит камин и поставит на полку бутылку виски. Это единственное, на чем я настаиваю. А теперь выметайтесь все трое. Мне нужно кое-что поведать моим дорогим родственничкам.

Очередная порция наглости кузена Джорджа стала последней каплей для шатких нервов тети Китти, которые до сих пор доблестно выдерживали испытание, свалившееся на семью. Словно испуганный крольчонок, женщина выскочила на середину комнаты.

– Дух Зла! – истерично закричала она. – Дух Зла повсюду! Он наслал на наш дом еще одного демона, чтобы терзать и мучить нас. Ой! Ой! Ой! – Три последних восклицания больше напоминали пронзительный визг.

Тетя Китти качнулась, словно под напором ветра, и рухнула на пол, всхлипывая и дрыгая ногами, как в припадке. Зрелище было обескураживающим и даже пугающим.

Впервые с момента появления кузен Джордж почувствовал себя неуютно. Встав и не забыв прихватить бокал, графин и сифон с содовой, который запихнул под мышку, он, обойдя беснующуюся тетю Китти, направился к выходу.

– Мне невыносимо на это смотреть, – заявил наглец. – Я ухожу в библиотеку и останусь там, пока вы не приведете свои растрепанные чувства в порядок и не будете готовы слушать меня как разумные люди. Еду пусть мне подадут прямо на письменный стол дядюшки Джона, и незамедлительно. И запомните: отныне это будет мой кабинет. Теперь хозяин в доме я.

Мистер Кэмпион открыл ему дверь. Кузен Джордж уставился на него. Кэмпион наклонился к самозваному хозяину и тихо произнес:

– Когда придете в библиотеку, поднимите жалюзи. Там на одном из стекол есть послание для вас.

Кузен Джордж продолжал пялиться на молодого человека, однако Кэмпион больше не сказал ни слова. И тогда кузен Джордж, пошатываясь, двинулся в библиотеку.

Глава 20 Дьявол в доме

– Ей-богу, если бы не старина Грегори Харрисон, я бы отправился ночевать в клуб, – заявил дядя Уильям.

Он шагал взад-вперед по утренней гостиной, заложив пухлые руки за спину. Его короткие седые волосы стояли дыбом, а усы топорщились в разные стороны.

Остальные двое тоже оставались на ногах. Мистер Кэмпион прислонился к каминной полке и застыл, почти не подавая признаков жизни. Маркус стоял у окна, уткнувшись подбородком в грудь и засунув руки в карманы. Лампочки в люстре и сегодня светили раздражающе ярко. Во всем доме царило напряжение, становившееся все невыносимее. Дверь в гостиную была закрыта, но даже ее толщина не могла заглушить звуки, доносившиеся из библиотеки. Там кузен восседал на священном желтом стуле покойного ректора Колледжа святого Игнатия, проливал виски с содовой на священный стол и время от времени зычным голосом отдавал распоряжения.

Он требовал, чтобы дверь библиотеки оставалась открытой, и его оскорбительные замечания настигали каждого, кто попадал в поле его затуманенного виски зрения, идя к лестнице или входной двери.

Тихий старый дом превратился в потревоженный улей. Традиции, сохранявшиеся в течение полувека, были безжалостно опрокинуты, давние привычки отброшены. Казалось, даже мебель возражала против нарушения ее покоя. Дядя Уильям, для которого этот день и так был нелегким, пережил едва ли не самое сильное потрясение в своей жизни. Он был вне себя, и уже никакая сила воли не могла заставить его сохранять спокойствие. С вторжением кузена Джорджа сравнилась бы, пожалуй, только революция на всей территории Англии.

Обед был просто провальным. Тетя Китти не вышла, оставшись в своей комнате, где Джойс и сейчас тщетно пыталась ее успокоить и уложить в постель. Хорошо еще, что кузен Джордж решил остаться в библиотеке, где громко ругал принесенную ему еду. Бабушка Каролайн тоже не спустилась к обеду, и это поколебало моральный дух обитателей сильнее, чем что-либо. Со дня похорон мужа, скончавшегося в 1896 году, миссис Фарадей неизменно сидела во главе стола. Исключение составляли лишь дни, когда она болела.

– Я решительно не понимаю мать, – вновь сердито заговорил дядя Уильям. – Если она не позволяет нам вышвырнуть этого мерзавца собственными силами, почему она не хочет, чтобы мы обратились в полицию? Этот негодяй явился с какой-то высосанной из пальца россказней, а она почему-то принимает его бред всерьез. Можно подумать, что она даже верит его измышлениям.

– Получается, этот хам соорудил очень убедительную историю, – пожал плечами Маркус.

Дядя Уильям остановился как вкопанный. Его возмущенные голубые глазки были готовы вылезти из орбит.

– Вы хотите сказать… – начал он и замолчал, а затем повернулся к Кэмпиону. – Вы думаете, Джордж что-то знает? Боже милостивый, неужели, по-вашему, кто-то в этом доме – кто-то из нас – лишил жизни Эндрю и затем Джулию? И это после всего, что выяснилось на слушаниях? – Дядя Уильям рухнул на стул у стола. – Да убережет Господь мою душу!

Маркус отошел от окна и тоже стал мерить шагами гостиную.

– Я очень сожалею, что миссис Фарадей отказывается обращаться в полицию, – проговорил он. – Очень сожалею и еще больше недоумеваю.

– Матушка стара. – Дядя Уильям вновь вскочил на ноги. – Пожалуй, я сам отправлюсь в полицию. Это будут горячие уголья на наши головы после унижений, каким он подверг меня. Говорю вам, Джордж мерзостен. – Голос дяди Уильяма звучал все громче. – Является без приглашения, ведет себя как пьяный анархист, тогда как в доме еще не оправились от горя. Руки распускает, – добавил дядя Уильям, сердито потирая щеку. – Если бы не матушка, я бы не посмотрел на свои годы и отхлестал мерзавца собачьей плеткой. Да, я обязательно пойду в полицию. Я хочу увидеть, как его будут выводить отсюда в наручниках, и мне плевать, что он один из Фарадеев, – мстительным тоном заявил дядя Уильям. – Да, решено: иду в полицию.

– Нет, – тихо возразил мистер Кэмпион.

Дядя Уильям сердито посмотрел на него:

– Что вы сказали, сэр?

– Я сказал «нет», – ответил мистер Кэмпион. – Не ходите в полицию. Нам необходимо разгадать эту загадку до конца, а потому позвольте ему остаться.

Дядя Уильям снова плюхнулся на стул.

– Ну конечно, – сокрушенно вздохнул он, – пинайте меня. Меня все пинают… А это еще что?

Его вопрос касался какой-то фразы кузена Джорджа, произнесенной излишне громко. Маркус распахнул дверь гостиной, и туда влетела Джойс, щеки которой пылали. А из библиотеки слышался голос изрядно пьяного кузена Джорджа, ставший невыразимо вульгарным.

– Да не ломайся ты. Подойди, я хочу на тебя посмотреть. Извини, что не могу встать. Ты единственная, на кого еще можно смотреть в этом… зверинце.

Маркус, чья тщательно культивируемая апатичность и утонченность подверглись в последние дни жестким встряскам, получил последний удар. Его плечи напряглись, а голова опустилась. Джойс, видевшая его лицо, вскинула руку, на мгновение сдержав стремительный порыв жениха. Этого мгновения Кэмпиону хватило, чтобы подскочить к двери и втащить друга обратно в гостиную.

– Еще не время! – взмолился Кэмпион. – Еще не время.

Джойс закрыла дверь и прислонилась к ней. Подобно всем людям, которые редко выходят из себя, Маркус в гневе терял голову. Его лицо побагровело, а глаза превратились в сверкающие щелочки.

– Прошу прощения, – прохрипел он. – Я больше не могу выдерживать этого типа. Я должен сломать ему шею. Не мешайте мне.

Джойс заплакала. Похоже, она даже не замечала катящихся по щекам слез и потому не делала попыток их скрыть.

– Не надо, – обратилась она к жениху. – Не усугубляй обстановку. Прошу тебя, Маркус.

Дядя Уильям, с интересом следивший за происходящим, почувствовал облегчение, поскольку его ум переключился на страдания Джойс и хаос, царивший в голове, поутих. Никто не ожидал, что дядя Уильям способен на рыцарское поведение. Достав безупречно чистый белый платок, он протиснулся между молодыми людьми и вытер Джойс слезы.

– Будет тебе, дорогая, – ласково произнес он. – Не надо плакать, успокойся. Вскоре этого негодяя посадят под замок, а возможно, и повесят. Нашла из-за кого слезы лить.

Вмешательство дяди Уильяма спасло ситуацию от рискованного поворота. Его твердая уверенность в том, что арест кузена Джорджа решит все их трудности, имела юмористический оттенок, подействовавший на них даже на нынешней, самой тяжкой стадии испытаний. Маркус обнял девушку за плечи и повел к камину.

Мистер Кэмпион и дядя Уильям остались у двери.

– Бедняжка… – хрипло проговорил дядя Уильям. – А этот… Так нас опозорить! Если бы он не носил нашу фамилию, я бы с удовольствием посмотрел, как его будут вешать.

Мистер Кэмпион не успел ответить, поскольку дверь снова открылась и вошла Элис. Плотно затворив за собой дверь, она глубоко вздохнула и выпалила:

– Так нельзя, сэр! Вы должны это прекратить. Она там.

Мужчины недоуменно смотрели на горничную. К ним подбежала Джойс:

– О ком вы говорите, Элис? Что случилось?

– О хозяйке, мисс. – Горничная едва сдерживала слезы. – Она пошла к этому… этому человеку одна, а он, мисс… сами видели, в каком состоянии. Можете убедиться сами. Он ведь убить ее может. – Элис открыла дверь и указала в сторону библиотеки. – Видите? Она туда вошла и дверь закрыла.

Дядя Уильям высунулся. С порога утренней гостиной ему была видна дверь библиотеки. Так оно и есть: дверь была закрыта. Дядя Уильям вернулся в гостиную.

– Подтверждаю: дверь закрыта, – сообщил он. – Полагаю, матушка знает, что делает, и, если она это делает, ей не понравится наше вмешательство. Но я не знаю…

– Я подслушивала, – призналась Элис. – Стояла под дверью. Миссис Фарадей говорила с ним спокойно. А он все время ругался. Правда, слов разобрать было невозможно. Я бы сама вмешалась, но вы знаете, как хозяйка не любит, когда мы своевольничаем.

Горничная вопросительно посмотрела на собравшихся. А собравшиеся посмотрели на Кэмпиона.

– Ждать, – пожал плечами он. – Это все, что мы можем. Наверное, у миссис Фарадей есть своя идея на этот счет. И потом, если она не в состоянии справиться с кузеном Джорджем, другие – тем более.

– Ей-богу, вы правы, – подхватил просиявший дядя Уильям. – Оставим его заботам матушки. Попомните мои слова: он уберется оттуда, поджав хвост. Пес шелудивый – вот он кто.

Элис явно не понравились такие разговоры, но без поддержки других она оставила затею спасать хозяйку в одиночку.

– С вашего позволения, мисс, я останусь у двери, – сказала она. – Мало ли, вдруг позовет, и я тут как тут. А если выйдет, я отскочу, и она меня не увидит.

Прошло пятнадцать минут. В утренней гостиной стихли все разговоры. Там стало тихо и холодно. Дядя Уильям ссутулился в зеленом кресле. Джойс свернулась клубочком в другом. Маркус пристроился сбоку. Мистер Кэмпион стоял возле книжного шкафа. Элис замерла, наполовину высунувшись из открытой двери.

Прошло еще какое-то время, показавшееся вечностью, и дядя Уильям не выдержал:

– Этому паршивцу пора убираться. Еще пять минут, и я пошлю за полицией. Зачем мы тогда платим налоги, если любой мерзавец может зайти к нам в дом и вести себя как скотина.

– Кто-то выходит, – пробормотала Элис, отодвигаясь от двери.

Все прислушались. С противоположной стороны донесся металлический лязг задвижки на двери библиотеки. Еще мгновение, и они получат ответ на мучительный вопрос: кто выйдет из библиотеки и кто останется там хозяином? Чем закончится этот поединок?

Их надежды сокрушил голос кузена Джорджа, охрипший от виски.

– Я тебя переиграл! – выкрикнул мерзавец, язык которого заплетался еще сильнее. – Крутись не крутись, а меня ты отсюда не выставишь.

Затем послышалось знакомое и резкое «клик-клак» трости бабушки Фарадей.

Элис с необычайным хладнокровием взяла с буфета цветочную вазу, якобы нуждавшуюся в мытье, и отошла, пропуская хозяйку. После этого горничная бесшумно исчезла, закрыв за собой дверь.

Бабушка Фарадей осталась стоять в дверной нише, глядя на собравшихся, которые тоже встали. Она и сейчас была удивительно спокойной и собранной, хотя рука, державшая трость, слегка дрожала. Она сменила одежду, надев строгое черное платье, в каком всегда выходила к обеду. Ее чепец и фишю украшали изысканные кружева.

– Маркус, принеси стул сюда, – сказала она, постучав тростью по полу ниши. – Устала я стоять.

Благополучно усевшись в нише, она снова оглядела собравшихся и кивнула, позволяя сесть.

– А ты, Уильям, не торопись садиться, – обратилась она к сыну. – Пройди в мою гостиную и жди меня там. Прежде чем лечь, я хочу переговорить с тобой.

Дядя Уильям безропотно поднялся и вышел, приберегая возражения на потом, когда окажется за дверью и будет бормотать себе под нос.

– Джордж останется на ночь, – откашлявшись, заговорила бабушка Фарадей. – Я должна вам кое-что пояснить. Вот я и решила, прежде чем лечь, поговорить с вами. Как вы уже слышали, Джордж явился сюда с какой-то удивительной историей. Я позволила ему переночевать, поскольку хорошо его знаю и могу сказать: при всей его одиозности он не набитый дурак. Он не пошел бы на столь опасный шаг, не будь у него сведений, придающих вес его угрозам. Я только что говорила с ним, – продолжила она. – Я специально ждала этого момента, полагая, что чем он пьянее, тем скорее себя выдаст. К сожалению, его воля оказалась крепче, чем я думала. Да, он сейчас изрядно пьян. Я так ничего у него и не выведала. Весь его разговор был направлен на то, чтобы убедить меня, как много он знает.

– Но ты же не думаешь, что он действительно видел того, кто убил дядю Эндрю?! – выкрикнула Джойс, вскочив со стула.

– Почему же, дорогая. Я так и думаю, – простодушно ответила бабушка Каролайн.

Это спокойное утверждение необычайно поразило всех.

– В таком случае давайте вызовем полицию, – предложил Маркус. – Они заставят его говорить, если он действительно что-то знает.

Бабушка Каролайн покачала головой.

– Мой дорогой мальчик… – Ее тихий голос был удивительно спокойным по сравнению с его возбужденным. – Пока еще не время. Полиция не сможет задержать Джорджа. Прежде чем они им займутся, мы обязаны выслушать его рассказ.

– Значит, ты думаешь… – начала Джойс и осеклась, не договорив.

Старуха бросила на нее быстрый, «птичий» взгляд.

– Дорогая, эту ночь Джордж проведет в нашем доме. Завтра, когда он протрезвеет, я снова с ним поговорю. До этого я не хочу, чтобы полиция даже знала, что он находится здесь. Ведь если случится немыслимое и нас обвинят в убийстве, я не вижу способов помешать ему нажить изрядный капитал на разразившемся скандале. Боюсь, это ему по силам.

– Но, миссис Фарадей, разве может быть что-то хуже убийства? – возмущенным тоном спросил Маркус.

Лицо старушки помрачнело.

– Это, Маркус, вопрос личного мнения человека, – сказала она. – А сейчас я прошу тебя кое-что для меня сделать. Прежде всего, ты окажешь мне большую услугу, если согласишься остаться здесь на ночь.

Просьба изумила Маркуса.

– Конечно. Если вы этого желаете, миссис Фарадей, – пробормотал он.

Бабушка Каролайн удовлетворенно кивнула.

– Джойс, дорогая, я хочу, чтобы сегодня ты спала в моей комнате. Кровать в алькове уже приготовлена. Маркус, ты займешь комнату Джойс. Я не сомневаюсь, что Уильям одолжит тебе все необходимое. А еще, – серьезным тоном продолжила она, – если вы с мистером Кэмпионом переместите Джорджа в его комнату – то есть в бывшую комнату Эндрю, – я буду вам бесконечно благодарна. Теперь я отправлюсь спать. Джойс, ты пойдешь со мной? Но вначале загляни в мою гостиную и скажи Уильяму, что мы переговорим с ним завтра. Потом попроси Элис приготовить твою комнату для Маркуса.

Когда Джойс вышла, старуха вновь повернулась к молодым людям.

– Даже в гуще бедствия, какое мы переживаем сейчас, я вспоминаю об общей философии, – вдруг произнесла она. – Если кто-то из вас будет вынужден слушать кого-то из заблуждающихся энтузиастов, которые порицают утонченность нашей традиционной системы ценностей, вспомните Джорджа. В мире предостаточно людей не менее порочных, чем он, но малая толика хороших манер удерживает их от столь прискорбного поведения. Боюсь, я дала вам весьма неприятное поручение, однако, если Уильям не будет вмешиваться, вы сможете переместить Джорджа в его комнату. Сделайте это таким способом, какой сочтете удобным. Все равно это превосходит мои возможности и возможности других обитателей нашего дома. Сейчас я отправляюсь к себе. Думаю, минут через пятнадцать вы сможете предпринять первую попытку. Спокойной ночи.

Мистер Кэмпион открыл ей дверь, за что был вознагражден. Миссис Фарадей остановилась и улыбнулась ему.

– Не беспокойтесь, – попросила она. – Это единственное потрясение, от которого вы не смогли меня уберечь. Но я вам очень благодарна за ваше присутствие в доме.

– Наконец-то! – обрадовался Маркус, когда Кэмпион закрыл дверь. – Мне не терпится поскорее добраться до этого ничтожества. Как ты думаешь, а не перекинуть ли нам его через перила? Разумеется, по чистой случайности. Он ведь ничего не знает, а только морочит голову.

Мистер Кэмпион снял очки.

– Лучше всего, если бы он что-то знал. Сегодня мы ничего не сможем с ним поделать. Наше время наступит утром. Боюсь, старина Станислаус опять на меня разозлится. Я рад, что ты остался на ночь. Сдается мне, ночью что-то произойдет.

– Что-то еще? – вскинул брови Маркус.

Кэмпион кивнул, но ничего не сказал, поскольку дверь снова открылась и на пороге появился дядя Уильям. Если бабушка Каролайн надеялась, что он сразу отправится спать, она недооценила своего сына. Он вернулся, готовый вступить в бой.

– Матушка улеглась, и теперь самое время заняться этим паршивцем! – воскликнул дядя Уильям, вваливаясь в гостиную. Его красное лицо блестело от возбуждения. – Не знаю, о чем старуха только думала, пытаясь вывести меня из непосредственного участия. Конечно, я уже не в том возрасте, как когда-то, но я не напрасно сражался в Йоханнесбурге и сумею справиться с этим негодяем! Вы же знаете, in vino veritas[21]. Мы выбьем правду из него.

Маркус взглянул на друга. Выражение лица молодого адвоката было настолько комичным, что Кэмпион едва не рассмеялся. Меж тем дядя Уильям продолжал:

– Я все обдумал. Наконец-то мы займемся настоящим делом. Возьмем за жабры вполне осязаемого мерзавца. А то до сих пор лишь шарили впотьмах. Сейчас же и пойду с ним разбираться. Вы как?

Мистер Кэмпион поспешил заговорить на другую тему:

– Один момент. Я захватил с собой лишь одну пижаму. У вас найдется лишняя, чтобы одолжить Маркусу? Он будет ночевать здесь.

Для дяди Уильяма это было намного проще, чем выдворение кузена Джорджа, и он охотно согласился помочь:

– Конечно, мой мальчик! Сейчас поднимусь к себе и снабжу тебя всем необходимым.

– Да, сходите. Вы ведь и один управитесь? – осторожно спросил Кэмпион. – Маркус будет ночевать в комнате Джойс, а она сегодня спит у миссис Фарадей.

– Найду все, что пожелаешь, – пообещал дядя Уильям. – Пижаму, халат, бритвенный прибор…

Едва его грузная фигура двинулась к лестнице, Кэмпион повернулся к Маркусу.

– Пошли, – сказал он. – Сейчас или никогда.

И они вместе отправились к кузену Джорджу.

Когда они вошли в библиотеку, намереваясь силой увести смутьяна спать, мистер Кэмпион искренне понадеялся, что покойный ректор Колледжа святого Игнатия не видит, в каком состоянии сейчас его кабинет, и что мертвые, вопреки суевериям, не переворачиваются в своих могилах.

Кузен Джордж полулежал на письменном столе, который сейчас ничем не отличался от замызганных столиков какого-нибудь паба в субботний вечер. Воротник его рубашки был расстегнут, галстук ослаблен. Он едва поднял глаза на вошедших, но, когда они оказались рядом, неуклюже взмахнул рукой, уронив на пол сифон с содовой.

– Чего надо? – спросил он.

– Спать пора, – сказал ему на ухо Кэмпион и, кивнув Маркусу, рывком поднял кузена Джорджа на ноги.

Кузен Джордж сопротивлялся. Молодые люди невольно удивлялись его силе. Но они оба были преисполнены решимости, и вскоре кузен Джордж, обнаружив, что его волокут к двери, начал исторгать потоки отборных ругательств, говоривших о том, что он немало странствовал по свету.

– Заткнитесь! – потребовал Маркус, неожиданно взяв инициативу на себя.

С неожиданной жестокостью, которой мистер Кэмпион никак от него не ожидал, Маркус схватил оба конца шелкового галстука кузена Джорджа, обвил тому вокруг шеи, а концы намотал себе на запястье, пока из галстука не получилась удавка. Голос кузена Джорджа стал тише, а сам он начал кашлять и хватать ртом воздух.

– Только не убей его, – предостерег друга Кэмпион.

– Ничего, выдержит, – ответил Маркус. – Пошли.

Подъем по лестнице дался без особых трудностей. Наконец все трое остановились возле бывшей комнаты Эндрю. Маркус отпустил концы галстука и толкнул дверь.

– А теперь сюда, – приказал он.

Кузена Джорджа бесцеремонно втолкнули в комнату. Кэмпион включил свет, после чего они с Маркусом вышли, плотно закрыв за собой дверь. Снаружи в замке торчал ключ, предусмотрительно оставленный Элис. Маркус повернул ключ, затем вынул и сунул себе в карман. Меж тем в комнате, куда заточили кузена Джорджа, начался погром.

Из своей комнаты высунулся дядя Уильям, держа на согнутой руке пижаму нелепого фасона.

– Ах, не успел, – посетовал он. – Ничего. Дождемся завтра.

– Думаю, он побуйствует еще с полчасика, – предположил мистер Кэмпион, перекрывая своим голосом ругань и крики, доносившиеся из-за запертой двери. – Теперь и нам пора ложиться. До утра мы все равно ничего от него не добьемся.

– Самое разумное, – охотно согласился дядя Уильям. – Идем, Маркус. Я покажу тебе твою спальню.

В этот момент кузен Джордж принялся горланить известную матросскую песню, выбрав самый непристойный ее вариант.

Глава 21 Хозяин зеленой шляпы

Мистер Кэмпион сидел на краю постели и смотрел на лунный свет, льющийся сквозь распахнутое окно. В доме наконец-то стало тихо и темно.

Что касается кузена Джорджа, то до этого он не делал попыток выломать дверь, но зато битый час вынуждал обитателей дома ворочаться в своих постелях и слушать солдатские и матросские песни. Пение сопровождалось грохотом опрокидываемой мебели и остервенелым битьем того, что, попавшись под руку, не выдерживало соприкосновения с полом. Постепенно кузен Джордж притомился орать песни и перешел на выкрикивание оскорблений в адрес своих родственников. Когда запал иссяк окончательно, он уронил на пол что-то тяжелое, после чего в стены дома в Сократовском тупике вернулась блаженная, успокоительная тишина.

Постепенно заснули и обитатели. Только мистер Кэмпион сидел и ждал.

Полицейских в штатском сняли с дежурства в саду еще два или три дня назад. Вера мистера Оутса в интуицию друга была не настолько сильной, чтобы ввергать полицию в дополнительные расходы.

Луна освещала неподвижную фигуру мистера Кэмпиона. Сняв очки, пиджак и жилетку, он переоделся в пуловер, который заправил в брюки, затянув потуже ремень. Рукава пуловера он закатал, а ручные часы и перстень с печаткой снял и засунул под подушку. Завершив эти приготовления, Кэмпион замер и просидел в такой позе не менее двух часов.

Из открытого окна регулярно доносился бой часов на здании католической церкви. Они только что пробили без четверти три. Лунный свет начал тускнеть. В этот момент мистер Кэмпион услышал звук, заставивший его встать и на цыпочках подойти к окну. Стоя у шторы, он ждал и вслушивался. Звук повторился: тихий, хриплый шепот.

Теперь звук был ближе, и Кэмпион различил слова: простые и нелепые, однако ночью они вызывали ужас:

– Старина Би… Старина Би… Старина Би…

Ухватившись за подоконник, Кэмпион бесшумно высунулся в открытое окно и посмотрел вниз.

Сад был залит тусклым лунным светом. В комнате Джорджа по-прежнему горел свет, но оттуда не доносилось ни звука. Кэмпион ждал, напрягая слух. Вскоре снова послышался тот же шепот, теперь гораздо ближе:

– Старина Би… Старина Би…

Затем от теней под окнами Джорджа отделился темный силуэт. Кэмпион увидел неуклюжую скрюченную фигуру, вдвойне нелепую в обманчивом свете. Это мог быть человек, но с таким же успехом могла быть какая-нибудь горилла в диковинной одежде. Приглядевшись, Кэмпион почувствовал, как у него учащенно забилось сердце. Вскочив на подоконник, он замер, нависнув над пришельцем.

Уловив шум, незнакомец поднял голову и обратил лицо к освещенному окну. И тут же развернулся и бросился бежать, похожий на громадный черный воздушный шар, подскакивающий по земле.

Кэмпион спрыгнул, приземлившись на влажный дерн, и тут же, вскочив, погнался за чужаком. Тот уверенно держал путь к калитке в конце сада, выводившей в закоулок, и передвигался при своих габаритах на удивление быстро. Но Кэмпиона подстегивали холодный воздух и нервы, взвинченные часами ожидания. Он нагнал беглеца почти у самой калитки и, бросившись на него, повалил на жесткую траву.

Незнакомец что-то буркнул и в следующее мгновение, схватив Кэмпиона в железные тиски, перекинул его через свою голову. Кем бы ни был этот таинственный ночной визитер, он оказался серьезным противником. Однако мистер Кэмпион ощутил в себе ту же нещадную злобу, какая владела Маркусом. Весь сдерживаемый гнев вырвался наружу и обрушился на вполне осязаемого врага. Кэмпион вскочил и, когда шельмец уже собирался дать деру, применил один из ножных захватов, существующих в регби. К его удивлению, незваный гость оказался босым.

Противник вновь был повержен на землю. Но едва Кэмпион навалился на него сверху, как две огромные ручищи схватили молодого человека за горло. В таком полупридушенном состоянии Кэмпион осознал, что босоногий, к счастью, безоружен. И тогда он со всей яростью ударил пришельца в колючий подбородок. Зарычав, тот злобно выругался, хотя до этого хранил пугающее молчание.

Незнакомец лежал на спине, а его руки продолжали сжимать горло Кэмпиона. Этот человек демонстрировал поистине обезьянью силу. Когда хватка стала удушающей, Кэмпион из последних сил рванулся и ударил босоногого коленом в живот. Тот разжал руки и взвыл от боли.

Однако босоногий не был окончательно повержен. Бестолково и беспорядочно он начал лупить своими длинными руками по худым бокам и незащищенной голове Кэмпиона. Продолжая оставаться сверху, Кэмпион в ответ со всей остававшейся у него силой молотил по физиономии соперника. Он бил как сумасшедший, и, хотя противник превосходил физически, ему явно не хватало выучки. Постепенно шквал хаотичных ударов ослаб. Босоногий под давлением и ударами Кэмпиона тяжело дышал и извивался, как рыба, выброшенная из воды.

– Ну что, довольно? – наклонился к нему Кэмпион.

– Да, – хрипло ответил босоногий и промычал еще что-то.

– Вы – Старина Би? – наугад спросил мистер Кэмпион.

– Я – никто! – неожиданно проревел чужак и столь же неожиданно пустил в ход припрятанный резерв силы.

Кэмпион снова оказался на траве и вдобавок получил такой сильный удар в затылок, что ему показалось, будто его череп треснул.

Но решимость никуда не делась, и темнота, заклубившаяся перед глазами, не помешала Кэмпиону кое-как подняться на ноги и, пошатываясь, снова ринуться в атаку. На этот раз ему помогло чистое везение, а не расчет. Споткнувшись, он врезался головой прямо в солнечное сплетение противника. Тот согнулся пополам, хватая ртом воздух. Кэмпиону удалось выбраться из-под сопящей груды и выпрямиться. И в этот момент из темноты появился человек с фонариком и направил луч Кэмпиону в лицо.

– Сэр, что тут происходит?!

Это был Кристмас-младший, домик которого с окнами в закоулок находился в углу сада, ярдах в двадцати отсюда. Кэмпион сделал над собой усилие, чтобы не потерять ясность мышления. Голова отчаянно кружилась, однако цель свою он помнил четко.

– Посветите на этого красавца, – стараясь отдышаться, попросил он. – Посмотрим, кто к нам пожаловал.

Кристмас-младший, крупный худощавый мужчина лет тридцати или чуть старше, осторожно приблизился к шевелящейся темной туше и направил на нее луч фонарика. Мистер Кэмпион наконец увидел, с кем сражался.

Босоногий устроил настоящий спектакль. Распростершись на земле и раскинув руки и ноги, он дышал так, словно жить ему оставалось считаные минуты. Это был коренастый, крепко сбитый мужчина с могучими руками. Его щеки колыхались от жировых складок, поросших щетиной непонятного цвета, а длинные косматые волосы обильно тронула седина. Неописуемо грязный, с почерневшими губами и сломанным носом, он вызывал чувство отвращения. Вдобавок рваная одежда, в которой преобладали зеленый и черный цвета, совершенно не годилась ему по размеру.

Кристмас-младший уставился на голые ноги с остатками носков, торчащие из драных брючин.

– Надо же! – воскликнул он. – Посмотрите на его лапы. Это он!

Кэмпиону хватило одного взгляда на чудовищно огромные ступни, чтобы понять, кто оставил громадный след на цветочной клумбе.

Вид этих грязных ступней, как ни странно, вернул мистеру Кэмпиону душевное равновесие.

– Вот что, – обратился он к Кристмасу-младшему. – Вы позволите отвести этого молодца к вам? Думаю, ему есть о чем рассказать.

– Конечно, сэр. Сейчас пойду зажгу лампу. – Чувствовалось, Кристмас-младший хоть и немного ошеломлен, но готов помогать Кэмпиону. – А то слышу какой-то шум. Решил выйти и взглянуть. Вы один справитесь?

– Справлюсь. Пойдет как миленький, – угрюмо отозвался мистер Кэмпион.

В свете качающейся керосиновой лампы, усаженный к столу, незнакомец выглядел еще отвратительнее, чем в саду. Серо-зеленые глазки беспокойно стреляли по сторонам, а сам он ерзал на стуле и не то почесывался, не то потирал побитые части тела, скрытые под лохмотьями.

– Я ничего не сделал, – начал он. Голос у него был скулящий, как у всех бродяг, когда они попадают в переплет. – Вы не имели права меня трогать. За это у вас будут неприятности.

– Заткнитесь, – велел ему мистер Кэмпион. Стоя возле раковины, где он некоторое время держал голову под струей воды, качая ее ручным насосом, он теперь вытирал мокрые волосы. – Кристмас, ваш отец дома? Не хотелось бы его будить.

– Не беспокойтесь, сэр. Чтобы разбудить старика, нужно поднять шум на всю округу.

Кристмас-младший говорил с уверенностью, и мистера Кэмпиона это успокоило.

Ночной визитер, трусивший все сильнее, опять заскулил:

– Если вы еще до меня дотронетесь хоть пальцем, я обращусь в полицию.

– Я и есть полиция! – свирепо прикрикнул мистер Кэмпион. – Слыхали о полицейских в штатском? Ну вот, один из них – перед вами. Вы арестованы. Если откажетесь говорить, можете и на виселицу загреметь. Вас разыскивают. Мы ждали вашего появления.

На лице босоногого что-то мелькнуло.

– Нечего мне заливать! – прорычал он. – Ищеек я за милю чую. Я тридцать лет странствую по Англии и ни разу не попадался. Никакой вы не полицейский. И потом, я всех ищеек знаю в лицо – отсюда и до самого Йорка, – торжествующе добавил он.

– Я главный инспектор Кэмпион из Скотленд-Ярда, – сухо представился Кэмпион. – Прибыл сюда для расследования убийства Эндрю Сили, которое произошло тридцатого марта на пешеходном мосту через Гранту. У меня есть все основания подозревать в убийстве вас. Но я хочу дать вам шанс, хотя ваш сообщник уже арестован. Он рассказал нам свою версию, и, если ваша не совпадет с нею вплоть до мельчайших подробностей, вы и глазом не успеете моргнуть, как окажетесь на скамье подсудимых.

Босоногий, молча выслушав этот монолог, из которого понял едва ли половину, шумно втянул в себя воздух.

– Вы даже не сделали мне предупреждения, – настороженно заявил он.

– Ах вас не предупредили, – с нескрываемым сарказмом проговорил Кэмпион. – Мы в Скотленд-Ярде не ведем себя как сержанты, запирающие в камеры таких, как вы. Вы нам расскажете все, что знаете, и немедленно. Слышали что-нибудь о третьей степени[22]?

– У меня есть друг, – угрюмо произнес босоногий. – Настоящий джентльмен. Он-то все знает про такие штучки. Он говорит, что третья степень запрещена. Если я захочу, то могу и адвоката потребовать.

– Ваш друг Джордж Фарадей посажен под арест, – отрезал Кэмпион, и это было сущей правдой. – Вот что значит полагаться на ошибочные представления. Может, с вами снова поговорить вручную? Нас теперь двое.

Угрожающее поведение мистера Кэмпиона и его безошибочное знание, кто является другом босоногого, возымели свое действие. Старый бродяга тяжело заерзал на стуле.

– Так вы хотите еще одну встряску? – повторил Кэмпион, напрочь игнорируя значительную физическую силу босоногого.

– Нет, – мотнул головой тот. – Но я ничего не скажу.

Мистер Кэмпион взял с полки над раковиной прачечную книгу Кристмаса-младшего и заглянул в нее со словами:

– Вы у нас тут записаны. Адреса нет. Кличка Старина Би.

– Это не кличка, – возразил бродяга, попавшись в ловушку. – Это прозвище в дружеском кругу. Меня зовут Томас Беверидж. Я записан в работном доме Уорли в Кенте, и против меня у полиции ничего нет.

– Мы все это знаем, – кивнул мистер Кэмпион, временно сделав мистера Кристмаса-младшего служащим полиции его королевского величества. – Прежде чем препроводить вас в отделение, я выслушаю ваши показания здесь. Наряду с Джорджем Мейкписом Фарадеем, чьи показания мы уже получили, вы обвиняетесь в умышленном убийстве Эндрю Сили, которого вы застрелили, а затем связали и уже мертвого бросили в Гранту. Что скажете теперь?

Поведение мистера Кэмпиона вкупе с ужасным, хотя и ничем не подкрепленным обвинением отбили у мистера Бевериджа всякое желание упрямиться.

– Я никого не убивал! – возмущенно вскричал он. – Слушайте, вы все не так поняли. Джордж ничего такого вам не говорил.

– Полиция сама делает выводы, – высокомерно заявил мистер Кэмпион. – Ну как, будете говорить или мне придется выбивать из вас каждое слово?

– Мне бы сейчас чашку кофе, – вдруг сказал мистер Беверидж. – Со мною грубо обошлись. И я хочу, чтобы мне принесли мои башмаки. Я их оставил у ворот. Не хотел никого тревожить. Я немногого прошу, но так честнее будет.

– Подайте мне кусок велосипедной шины, – попросил Кэмпион, обратившись к Кристмасу-младшему.

– Эй! – встрепенулся мистер Беверидж. – Погодите! Постойте! – затараторил он. – Я ж не то чтобы совсем говорить отказываюсь.

Мистер Кэмпион великодушно взмахнул рукой, и Кристмас-младший, оказавшийся толковым помощником, вернулся к столу.

Мистер Беверидж уперся в стол своими грязными ручищами.

– Я вообще ничего не знаю и хочу, чтобы мне принесли мои башмаки, – заявил он. – И вообще, в то воскресенье я был в Норвиче.

– Что? – укоризненно посмотрел на него мистер Кэмпион. – Нечего понапрасну тратить мое время, приятель. – Он перегнулся через стол, и его жесткие серые глаза буквально впились в лицо Старины Би. – У вас хватает наглости заявлять о своей непричастности, когда сюда вы явились в шляпе убитого?

Кэмпион мастерски сблефовал, и его трюк разрушил последнюю линию хлипкой обороны Бевериджа. Тот сник.

– Я его не убивал, – заскулил Старина Би. – Мы с Джорджем вообще только потом притронулись к пистолету. Это сущий факт.

Мистер Кэмпион облегченно вздохнул и снова заглянул в прачечную книгу.

– Думаю, вы понимаете, что наговорили слишком много, но ничего по существу? – холодно спросил он.

Беверидж снова заерзал на стуле. Потом его грязные веки опустились.

– Ладно. Я вам расскажу. Но я тут ни при чем. Боже меня упаси. Мы с Джорджем его и пальцем не тронули.

Глава 22 Поутру

Элис принесла тазик с горячей водой, который поставила на умывальник, аккуратно прикрыв полотенцем. Затем она прошла к окну и подняла жалюзи, после чего остановилась возле кровати, на которой лежал Маркус Фезерстоун. Дав молодому адвокату достаточно времени, чтобы проснуться и воскресить в памяти невеселые события минувшего вечера, она заговорила:

– Сэр, мистера Кэмпиона в его комнате нет. Судя по постели, он даже не ложился. Я подумала: уж лучше скажу вам, чем мистеру Уильяму. А перед тем, как я поднялась сюда, в кухню пришел Кристмас-старший – хозяйский кучер. Он сказал, что его сын встал среди ночи, оделся и куда-то ушел. Так до сих пор и не вернулся.

Маркус, облаченный в излишне просторную экзотическую пижаму дяди Уильяма, сел на постели и задумался об услышанном.

– Кэмпион исчез? – переспросил он. – Дайте мне полминуты. Я сейчас надену халат и спущусь.

Он нарядился в разноцветный халат – еще одно проявление гостеприимства дяди Уильяма – и вслед за Элис прошел по коридору к двери комнаты мистера Кэмпиона. Остальные обитатели дома еще спали. Из комнат Джорджа и Уильяма не доносилось ни звука. Только с кухни слышался привычный стук посуды.

Элис первой вошла в комнату Кэмпиона. Все оставалось на своих местах. На багажной вешалке висела его дорожная сумка, халат был наброшен на спинку громоздкого кресла. Некоторое удивление вызывали широко открытое окно и нетронутая постель. В остальном комната имела вполне обычный вид.

Маркус сонно огляделся по сторонам.

– Странно, конечно, – признал он. – Но вы не волнуйтесь, Элис. Кэмпион обычно ничего не делает просто так. А как там мистер Джордж Фарадей? Вы заглядывали к нему?

– Нет, сэр. Дверь была заперта. Я постучалась, но ответа не услышала. Думаю, он крепко спит после… после сегодняшней ночи, сэр.

– Похоже, что так, – мрачно согласился Маркус. – Постойте, это ведь я запер дверь его комнаты на ключ. Мы с мистером Кэмпионом притащили его в комнату и закрыли там. Приготовьте ему вустерский соус, а я достану ключ.

– Не трудитесь, сэр. На этом этаже замки всех дверей одинаковы, и к ним подходит любой ключ. А мистеру Джорджу я сделаю то же, что всегда делала мистеру Эндрю.

– Я подожду вас здесь, – пробормотал Маркус. – Заодно и проснусь окончательно.

Элис направилась к лестнице для слуг, а Маркус подошел к окну и выглянул на улицу. Он был из тех, кто ненавидел тайны, и с большим неудовольствием отнесся ко всей этой излишней, по его мнению, театральности. Почему бы Кэмпиону просто не сообщить, куда и зачем он пойдет?

Но в одном отсутствие друга было Маркусу на руку, поскольку давало возможность самому разбудить тошнотворного Джорджа. А просыпаться после вчерашней попойки этот, с позволения сказать, кузен будет с раскалывающейся головой и прочими неприятными ощущениями в теле. Маркус был еще довольно молод, и потому ему импонировала перспектива увидеть кузена Джорджа несколько смущенным и виноватым. А может, этого типа понадобится хорошенько встряхнуть, чтобы вырвать из объятий сна.

Элис вернулась с подносом, на котором стоял стакан, заполненный неаппетитной коричневой смесью. Маркус взял у нее стакан, потом достал ключ и вместе с горничной прошел к двери комнаты Джорджа. Вставив ключ в скважину, он постучал и прислушался. Ответа не последовало. Маркус постучал снова, и опять ответом ему была тишина. Тогда он повернул ключ, толкнул дверь и вошел. Следом вошла Элис.

Желтый электрический свет лишь усилил раздражение Маркуса. Он протянул руку и щелкнул выключателем, прекратив напрасное расходование электрической энергии. Сдавленный крик Элис заставил его обернуться. Горничная замерла, охваченная ужасом.

В комнате царил хаос. По полу были раскиданы книги, одежда и простыни. Посреди этого, застыв в жуткой, неестественной позе, лежал ничком кузен Джордж.

Вне всякого сомнения, он был мертв. Похоже, смерть наступила, когда его скрючило чудовищной судорогой.

От увиденного у Маркуса слегка закружилась голова, а к горлу подступила тошнота. Он неуверенно шагнул вперед и, склонившись над телом, почувствовал отчетливый запах горького миндаля. Выпрямившись, Маркус повернулся к Элис. Лицо горничной было бледным и хмурым, но она не растерялась и закрыла дверь изнутри, после чего поднесла палец к губам.

– Тсс, сэр, – прошептала она. – Не будем пугать дом. Что с ним?

– Мертв, – без обиняков ответил Маркус.

– Это я вижу. Что ему помогло помереть?

– Думаю, отравился. – Маркус почувствовал, что вдруг охрип. – А вообще не знаю. Элис, надо вызывать полицию. Боже мой! Еще одно убийство!

Вслед за этой жуткой догадкой в мозгу Маркуса лихорадочно замелькали картины грядущих событий. Снова закрутятся шестеренки закона: опять в доме появится полиция, начнутся утомительные расспросы, потом дознание у коронера, нашествие газетчиков. Китти, Уильяму, Джойс и Кэмпиону придется давать свидетельские показания, участвовать в обычных и перекрестных допросах. Возможно, они даже станут подозреваемыми.

В гул его мыслей прорвался голос горничной:

– Нельзя пугать хозяйку. Что будем делать, сэр?

– Звоните в полицию, – велел ей Маркус. – Думаю, инспектор Оутс еще в городе. Да, это самое правильное. Звоните, Элис.

– Сэр, в нашем доме нет телефона. Я схожу в дом миссис Пэлфри. Мы недавно звонили от нее.

Эта банальная трудность быстро привела молодого человека в чувство, подействовав эффективнее всего остального. Его мышление стало связным.

– Сделаем так, – сказал он горничной. – Мы снова запрем дверь на ключ. Я схожу к себе в комнату и оденусь. Вы отправляйтесь к миссис Пэлфри и звоните в полицию. В это время, насколько знаю, должен дежурить инспектор Редгрейв. Узнайте у него, в городе ли инспектор Оутс, а затем передайте от меня, что я буду ему безмерно признателен, если он как можно быстрее появится здесь, поскольку произошло нечто весьма неожиданное. Если в момент разговора рядом с вами не будет никого из тамошней прислуги, можете рассказать, что именно случилось. В любом случае попросите его незамедлительно приехать сюда. Вам это по силам?

Она кивнула, и он вдруг ощутил благодарность к этой удивительно стойкой женщине. Элис снова включила свет.

– Зачем вы это делаете? – удивился Маркус.

– Если вы не возражаете, сэр, мы все оставим так, как было. Пойдемте отсюда.

Они покинули комнату. Маркус запер дверь и вернул ключ в замочную скважину двери комнаты Кэмпиона.

– Теперь я оденусь и…

Маркус не договорил. Элис рядом уже не было.

Пока он одевался, в голове вдруг наступила удивительная ясность, какая часто появляется перед нервным срывом. В доме снова произошло убийство. Значит, убийца оставался на свободе. В суете судебных заседаний Маркус как-то позабыл об этом чрезвычайно важном обстоятельстве, но вопрос никуда не делся. Если репутация дяди Уильяма не запятнана, тогда кто? Джордж явился сюда с историей, поверить в которую была готова одна только миссис Каролайн Фарадей. Джордж обвинял своих родственников. Уверял, что ему известно, кто убил Эндрю. И теперь сам Джордж мертв. Может, и убийство Джулии, до сих пор не имевшее мотива, можно объяснить тем, что она что-то знала? Ряды Фарадеев редели.

Маркус поймал себя на том, что анализирует позицию Китти и миссис Фарадей. Старуха одна поверила истории Джорджа, однако в тот злополучный час, когда Эндрю встретил свою смерть, миссис Фарадей вместе с Джойс возвращалась в карете домой. Алиби было и у Китти. И хотя Джулии не стало, остался Кристмас-младший, и он мог подтвердить, что Китти, выйдя из церкви, села в автомобиль, из которого не вылезала до самого приезда домой.

Мысли Маркуса вернулись к Уильяму. Миссис Финч – хозяйка «Красного быка» – ко всеобщему удовлетворению, подтвердила, что в момент смерти Эндрю Уильям находился в пабе гостиницы. Но это если Эндрю погиб в результате выстрела, который слышал человек, живущий в доме на Грантчестер-роуд. А если Эндрю принял смерть в другое время? Тогда эта досадная проблема выходила на новый круг.

А теперь еще и убийство Джорджа. Маркусу почему-то не приходило в голову, что события в этой проклятой комнате могли разворачиваться совсем по-другому. У него кружилась голова. Его упорядоченный разум вставал на дыбы перед необъяснимым. Ему вдруг вспомнились отцовские слова, с пугающей силой прозвучавшие в мозгу: «Я все думал, когда же дурная кровь в этой семье проявится». Почему дурная кровь? Чья дурная кровь? Маркусу казалось, что старый дом трещит по всем швам.

Именно этого и боялся Кэмпион. Кстати, где его носит? Кэмпиону не было свойственно исчезать, не оставив хотя бы коротенькой записки. Маркус надел пиджак и спустился вниз.

В передней он наткнулся на Элис. Увидев его, горничная обрадовалась.

– Сэр, я только что вернулась, – сообщила она, запыхавшись от быстрой ходьбы. – Я позвонила. Инспектор Редгрейв выезжает сюда вместе с инспектором Оутсом. И еще, сэр. Я говорила с мистером Кэмпионом.

– С Кэмпионом? – изумленно переспросил Маркус.

– Да, сэр. По телефону. Он находился в отделении полиции. Но возле телефона я была не одна. Горничной Пэлфри было любопытно, и она крутилась поблизости. Так что про случившееся я сказать не могла. Инспектор почувствовал, что я не могу говорить открыто. «Обождите», – велел он. Потом я услышала голос мистера Кэмпиона. И знаете что, сэр? – В карих глазах Элис отчетливо читалось недоумение вперемешку с удивлением. Мне показалось, будто мистер Кэмпион чего-то ждал. «Элис, говорите быстро, кто?» – спросил он. «Джордж, сэр», – ответила я.

– Так, – протянул Маркус. – И что вам на это сказал Кэмпион?

– Он сказал: «Слава богу», сэр.

Глава 23 «Наследство» Эндрю

Маркус по-прежнему был в передней, когда к дому подъехала красная двухместная машина инспектора Оутса, сопровождаемая полицейским автомобилем. В дом торопливо вошел Кэмпион. За ним следовали Оутс, инспектор Редгрейв и полицейский врач. Несмотря на дурные предчувствия и леденящее ощущение обреченности, Маркус поразился виду Кэмпиона. На нем был плащ с чужого плеча, явно позаимствованный у какого-то полицейского и почему-то застегнутый на все пуговицы. Но еще больше Маркуса удивил крупный синяк под глазом друга. Шляпы на голове Кэмпиона не было, и его светлые волосы торчали во все стороны.

Но поведение Кэмпиона говорило о победе, а вовсе не о поражении. Подойдя, он взял Маркуса за руку и спросил:

– Кто еще знает?

– Кроме нас с Элис – никто, – ответил Маркус.

– Замечательно. Где это произошло? В его комнате?

Маркус кивнул. Он был ошеломлен. Элис не ошиблась: все выглядело так, словно Кэмпион действительно ожидал столь ужасающего развития событий.

Итак, мистер Кэмпион испытывал пусть и скрытое, но удовлетворение, которое инспектор Оутс почему-то не разделял.

– Мистер Фезерстоун, чтобы не терять времени, мы пройдем прямо в комнату. Нужно сразу же сообщить всем, кто здесь живет, хотя мне не хочется пугать людей.

На лестнице Маркус шепотом спросил Кэмпиона:

– Где ты был?

– Да вот, подраться пришлось, – ответил мистер Кэмпион. – Не хочу тебя обнадеживать, но думаю, теперь мы знаем. Позже расскажу.

На верхней ступеньке Кэмпион споткнулся. Маркус только сейчас заметил, что его друг едва держится на ногах от усталости.

Когда пришедшие остановились у комнаты Джорджа, дверь комнаты дяди Уильяма открылась, и на пороге появился он сам: краснолицый, воинственный, в халате, расшитом драконами. Несколько секунд он пялился на посторонних, потом увидел, как инспектор Оутс вставляет ключ в замочную скважину двери Джорджа, и расплылся в довольной улыбке.

– Наконец-то вы вняли моему предложению и обратились в полицию, – сказал он. – Давно пора посадить этого пьяного мерзавца под замок, да благословит Господь мою душу. Кэмпион, что у вас с лицом? Неужто с кем-то поцапались?

Рука инспектора замерла на дверной ручке. Он не питал симпатий к Уильяму, а сейчас ему было вообще не до объяснений.

– Сэр, я убедительно прошу вас некоторое время побыть у себя в комнате. – Оутс намеренно избрал строго официальный тон. – А затем мне нужно будет с вами поговорить.

Уильям Фарадей смотрел на инспектора, и его лицо багровело от негодования.

– Вы понимаете, что приказываете мне в моем собственном доме?! – возмутился он. – Не знал, что полиции можно издеваться над человеком в его же доме, да еще в восемь часов утра. Выполняйте свой служебный долг, инспектор. Ваша добыча находится по соседству.

Дядя Уильям удалился к себе, хлопнув дверью.

Инспектор со вздохом повернул ключ в замке. Маленькая процессия приготовилась последовать за ним. Войдя, он сделал пару шагов и остановился. Остальные тоже остановились. Кто-то догадался закрыть дверь, и только тогда инспектор нарушил молчание:

– Вы нашли его в таком состоянии?

– Да, – ответил Маркус. – Я не углублялся в комнату. Скажите, вы чувствуете запах?

– Цианид, – сообщил невысокий врач, стоявший справа от инспектора. – Запах очень сильный. Учуешь за милю. Помощи от меня вам немного. Скажите, инспектор, я могу осмотреть тело или вы хотите сначала сделать фотографии?

Станислаус Оутс повернулся к Кэмпиону.

– Твой шанс, мой мальчик, – сказал он. – Если ты прав, доказывай свою правоту.

Кэмпион осторожно вышел вперед, стараясь не наступать на осколки.

Его остановил отчаянный стук в дверь и истошный, непривычно властный голос тети Китти:

– Что такое?! Что случилось?! Я требую ответа!

Кэмпион повернулся к Маркусу.

– Сделай милость, выйди и успокой ее, – попросил он. – Только ни в коем случае не впускай сюда.

Маркус, вынужденный подчиниться, неохотно покинул комнату. Инспектор Редгрейв приоткрыл ему дверь и тут же закрыл, привалившись спиной, дабы тетя Китти не влетела внутрь.

Едва Маркус оказался в коридоре, тетя Китти кинулась к нему. Ее синий шерстяной халат был застегнут до самого подбородка. Приступ тревоги застиг ее в момент причесывания. Она успела освободить от папильоток и аккуратно уложить локоны спереди, но волосы сзади были всклокочены.

– Маркус, что происходит? Что они делают с Джорджем?

Маркус деликатно, но настойчиво повел тетю Китти в ее комнату, изо всех сил пытаясь гасить ее эмоциональные выплески. Когда они проходили мимо двери Уильяма, тот снова высунулся наружу. Увидев, что, кроме Маркуса и сестры, больше никого нет, он вышел к ним.

– Если этот мерзавец вздумает сопротивляться, я с удовольствием его успокою всеми доступными мне способами. Расскажи, мой мальчик, что там еще приключилось? Чего этот негодяй голос не подает?

Маркус думал, как лучше преподнести новость, которая вскоре все равно станет известна. И тут из комнаты бабушки Каролайн появилась Джойс.

– В чем дело? – спросила девушка. – Что случилось? Бабушка желает знать.

Тетя Китти ничуть не успокоилась. Она тоже ждала ответа.

– Я должна знать, – дрожащим голосом произнесла она. – На нас надвигается новый ужас. Я его чую. Я предупреждала этого молодого человека…

Она снова заплакала.

– Тетя Китти, дорогая, успокойся! – Джойс сама была взвинчена, но тем не менее обняла тетку за плечи, пытаясь успокоить. – Маркус, не томи нас, говори, что случилось.

– Кузен Джордж мертв! – выпалил Маркус, забыв о намерении сообщить новость более щадящим образом.

– Мертв? – переспросил дядя Уильям и разинул рот. – Боже милостивый! – Ему понадобилось несколько секунд, чтобы переварить услышанное, но потрясение быстро прошло, и он улыбнулся. – Перепился, упал и сломал себе шею. Так оно и было. Что ж, оказал нам всем большую услугу и избавил от новых бед.

Тетя Китти, как и многие женщины ее поколения, считала, что смерть мгновенно облагораживала даже самых отъявленных мерзавцев, делая их чуть ли не святыми, снова разрыдалась. Маркус повернулся, чтобы уйти, но Джойс схватила его за руку:

– Это правда? Он умер своей смертью или…

– Думаю, отравился. – Маркус полностью оставил все попытки подсластить горькую пилюлю. – Не бойся.

Джойс отстранилась. По ее лицу чувствовалось, какие мысли владеют ею.

– Еще одна жертва, – хрипло произнесла она. – Когда же это кончится?

– Как ты сказал? – Мозг дяди Уильяма работал медленнее, и до него лишь сейчас дошел смысл последних слов Маркуса. – Отравился? Но ты же не считаешь, что кто-то дал ему дозу отравы? Хватит с нас загадок. Это уже слишком. Это ни в какие ворота не лезет. Кто-то сильно схлопочет на свою голову за такие штучки. – Дядя Уильям вдруг умолк и разинул рот. – Боже мой, – снова пробормотал он.

Тетя Китти сипло пискнула, а это означало, что у нее не осталось сил, иначе она огласила бы коридор еще одним пронзительным воплем. Но хроническая истерия изматывает организм, и почти двухнедельное пребывание в таком состоянии привело ее нервы в спасительное отупение. Женщина вяло повисла на руке Джойс и тихо всхлипывала, разметав по плечам седые редеющие прядки.

За спиной послышались тяжелые шаги, заставившие всех повернуться. К ним шел инспектор Редгрейв – добродушный человек с квадратным лицом, которое сейчас выражало дружеский интерес к обитателям дома.

– Мистер Уильям Фарадей и мистер Маркус Фезерстоун, – проговорил он. – Убедительно прошу вас, джентльмены, пройти со мной… в ту самую комнату. У инспектора Оутса есть к вам вопросы.

Маркус вопросительно посмотрел на Джойс. Та кивнула.

– Мы справимся, – пообещала девушка, имея в виду обмякшую тетю Китти.

Обстановка в комнате покойного дяди Эндрю была весьма странной для обители смерти. Землистое лицо инспектора Оутса раскраснелось. Он стоял посреди комнаты и смотрел на предмет, который доктор держал в белом носовом платке. Тело кузена Джорджа перенесли на кровать и накрыли простыней. Но вопреки ожиданиям Маркуса, он не ощутил ни сдержанности, ни ужаса, какой охватывает большинство людей, оказавшихся вблизи мертвеца. Ощущение триумфа и завершенности, которое ранее он видел на лице Кэмпиона, передалось всем. И интерес присутствующих, как ни странно, был направлен вовсе не на кузена Джорджа.

Инспектор Оутс о чем-то говорил, но Уильям и Маркус услышали лишь последние слова:

– Что ж, теперь мы знаем. Осталось прояснить всего один момент… А-а, вот и мистер Фарадей.

Дядя Уильям справился с потрясением и вел себя на удивление спокойно. Войдя, он сразу же устремил взгляд на неподвижное тело кузена Джорджа. Под простыней оно выглядело бесформенной массой.

Кэмпион, апатично сидевший на стуле в другом конце комнаты, встал. Инспектор ему кивнул, и молодой человек заговорил.

– Дядя Уильям, – начал Кэмпион, забыв более официальное обращение. – Мы на пороге полной разгадки тайны. И мы обращаемся к вам с просьбой помочь нам это сделать.

Инспектор Оутс повел бы себя совсем не так, но был вынужден признать, что подход Кэмпиона сэкономил им кучу времени. Дядя Уильям жадно заглотнул наживку.

– Мальчик мой, вы можете на меня положиться, – дружеским тоном ответил он Кэмпиону. – Все это отвратительно, очень отвратительно. Джордж был негодяем. Он заслуживал виселицы. Но мне неприятно видеть его лежащим мертвым под крышей моего дома. Не повезло бедняге.

– Вспомним про кота, – устало продолжил мистер Кэмпион. – Когда он вас поцарапал, вы ведь находились здесь, в комнате вашего двоюродного брата Эндрю. Это так?

Круглые глазки дяди Уильяма сверкнули. Наверное, сейчас его ум выискивал подвох, содержащийся в столь прямом вопросе. Но потом он сказал себе, что спортсмен должен уметь проигрывать.

– Да, – ответил дядя Уильям. – Не хочу заострять на этом внимание, но был.

– Когда той ночью вы сюда вошли, воспользовавшись ключом от вашей двери, вы не стали зажигать свет?

– Нет, – осторожно признался дядя Уильям.

– Что на самом деле здесь произошло? – задал прямой вопрос мистер Кэмпион.

Дядя Уильям стал беспокойно озираться.

– Даю слово: ничего из открытого не выйдет за пределы этой комнаты, сэр, – поспешил успокоить его инспектор Оутс.

К сожалению, дяде Уильяму было свойственно перетягивать одеяло на себя, и он повел себя так, словно это он милостиво снисходил до признания полицейскому, а не инспектор делал ему необычайно щедрую уступку.

– Это правильно, – кивнул он. – Кэмпион, мальчик мой, по правде говоря, у меня в тот вечер были сильно взвинчены нервы. Надеюсь, вы помните. А когда у человека взвинчены нервы, ему нужно выпить. Помню, я даже что-то сказал вам про это, прежде чем лечь спать.

– Да, – коротко ответил Кэмпион, тактично не став напоминать ему точный смысл его слов.

– Отлично, – кивнул дядя Уильям и сделал небольшую паузу, обдумывая, как лучше приступить к изложению более деликатных сторон своей истории. – Раздевшись, я понял: мне обязательно надо глотнуть на ночь. Графинчик внизу был пуст, это я помнил. Мне не хотелось бродить по дому и будить других. Думаю, это вам нетрудно понять. А потом я вдруг вспомнил, что мой братец Эндрю – между нами говоря, он был пьяницей – так вот, я вспомнил, что у него в комнате есть несколько книжек с секретом. – Дядя Уильям указал на книжный стеллаж перед ним. – Их привезли из Америки. Удобные такие книжечки, куда можно запрятать сигареты, фляжку и еще много чего.

Он замолчал, довольный вниманием других. Все слушали его затаив дыхание.

– Мне припомнилось, – продолжил он, – что в той большой коричневой книге Эндрю хранил фляжку с бренди. Надеюсь, вы понимаете. Внешне эта штучка выглядит как книга, а на самом деле внутри тайник. Наверное, у Эндрю во фляжке что-то осталось, подумал я. Так почему бы не взять? Ему, бедняге, бренди уже не понадобится. Мой ключ подходит к его двери. Пойду и возьму. Тихо открыл дверь, тихо вошел. Свет зажигать не стал, чтобы не привлекать внимание полицейских в штатском. Я так понимаю, они дежурили в ту ночь. Хоть шторы и плотные, но щелку света снаружи всегда видно.

Дядя Уильям с вызовом посмотрел на слушателей, приготовившись увидеть их улыбки, но никто не улыбался. Всех очень интересовало продолжение истории.

– Значит, вы пришли сюда, свет зажигать не стали и впотьмах направились к стеллажу? – уточнил Кэмпион.

– Да, – кивнул дядя Уильям. – Я думал, что эту книжицу найду и ощупью. Я же знал, где она стоит. И я тихонечко двинулся к стеллажу.

Он продемонстрировал слушателям свою походку, осторожно приблизившись к стеллажу, но футах в двух остановился и повернулся к ним.

– Не знаю, что тогда приключилось, – вновь заговорил дядя Уильям. – В этом-то и беда. Я уже говорил Кэмпиону: мне за всю жизнь не понять, что со мной произошло. Я думал, что в комнате пусто, но, когда протянул руку, меня кто-то схватил. Представляете мое состояние? В полной темноте, один на один со злоумышленником. Должен признаться: я не стал искушать судьбу и отступил. Вышел, запер дверь на ключ, думая, что теперь злоумышленник никуда не денется. А потом случилась эта история с пролитым йодом. На следующее утро я заглянул сюда и убедился, что комната пуста. И тогда я решил, что на меня напал кот, – вяло закончил он и тут же добавил: – Я не верю в сверхъестественные штучки.

– Сэр, а при свете дня вы попытались добраться до спрятанного виски? – спросил инспектор Оутс.

– Нет, – ответил дядя Уильям. – Благоразумие меня удержало. И там было не виски, а бренди. Наверняка и сейчас там.

«Книжка с секретом», озаглавленная «Очерки де Квинси»[23], находилась в самом конце нижней полки. Имя автора едва просматривалось под кожаной оборкой. Дядя Уильям нагнулся, его мясистые пальцы потянулись к хранилищу бренди, но, когда до переплета им оставался какой-то дюйм, худая рука мистера Кэмпиона схватила его за запястье и отбросила его руку вверх.

– Станислаус, подойди сюда, – махнул Кэмпион инспектору.

Дядя Уильям, от изумления и раздражения потерявший дар речи, смотрел, как они оба нагнулись к полке. Кэмпион ухватился за кожаную оборку и рванул ее в сторону. Кожа была старой и легко порвалась, упав на пол и вызвав возгласы удивления. Кэмпион с гордостью охотника показал свой трофей.

– Не правда ли, просто? – спросил он. – Почти детская уловка, но, как оказалось, очень эффективная.

В нижнюю поверхность полки, находящейся ярусом выше, было вделано небольшое и острое, как бритва, лезвие перочинного ножа, которое пряталось за оборкой. Ловушка размещалась таким образом, что всякий, протянувший руку за книгой, должен был поранить себе тыльную сторону кисти.

– Осторожнее, – резким тоном предостерег Кэмпион врача, готового дотронуться до лезвия. – Эту штучку, сэр, нужно передать в лабораторию на анализ. Думаю, на лезвии еще остались следы щелочного яда. Предполагалось, что мистер Фарадей наведается к тайнику раньше, чем он это сделал. Тогда отрава, нанесенная на лезвие, подействовала бы на него сильнее. А так соприкосновение с воздухом ослабило действие бацилл или еще чего-то.

– Серьезно?! – воскликнул дядя Уильям. – Кто-то поставил для меня ловушку? Боже милостивый, эта штука могла меня убить!

– Не сомневаюсь, что злоумышленник на это и рассчитывал, сэр, – сдержанно подтвердил инспектор Редгрейв.

Маркус, который до сих пор воспринимал происходящее как кошмарный сон, вдруг почувствовал, что проснулся. Глаза у него медленно открылись.

– Значит, убийца мертв? – хрипло спросил он.

– Конечно, Джордж мертв! – торжествующе воскликнул дядя Уильям.

– Нет, не Джордж, – возразил мистер Кэмпион, как-то странно глядя на дядю Уильяма. – Эндрю. Эндрю умер и всем нам оставил свое наследство.

Глава 24 Аудиенция

Бабушка Фарадей, восседавшая среди подушек на своей громадной кровати эпохи Людовика XV в ночном чепце, расшитом брюссельскими кружевами, и розовом стеганом халате, вполне могла сойти за первоначальную владелицу этого спального атрибута. Как всегда, она держала спину безупречно прямой, а ее руки покоились на вышитом покрывале.

Мистер Кэмпион стоял у изножья кровати. Он сделал все, чтобы привести себя в порядок, однако по-прежнему выглядел смертельно уставшим и, разумеется, никоим образом не мог скрыть синяк под глазом.

– Эндрю… – вымолвила миссис Фарадей. – Как непостижимо. И в то же время до чего похоже на него. Садитесь, молодой человек, и рассказывайте.

С другого конца спальни Кэмпион принес позолоченный стульчик и сел, глядя на старушку. Миссис Фарадей поманила его ближе.

– Пожалуйста, сядьте с левой стороны, – попросила она. – Никто не знает, что я глуховата на правое ухо.

Кэмпион выполнил ее просьбу, и, когда сел именно там, где ей было надо, она заговорила снова.

– Думаю, мне эта история понятна лучше, чем вам. Эндрю был очень необычным человеком. Естественно, безумным, но его безумие отличалось пугающими странностями. Я не интересуюсь современными психологами и потому не могу употребить их названия старых болезней. Однако достаточно взглянуть на комнату Эндрю, и его ненормальность сразу бросается в глаза. Он намеренно лишил себя привычных жизненных удобств и весьма в этом преуспел. Зачем? А затем, чтобы хоть немного досадить другим. Но я позвала вас с другой целью. Я хочу услышать всю историю, начиная с того момента, когда вам впервые пришло в голову объяснение случившегося.

Кэмпион, который доблестно сражался с утомлением, сосредоточился, мысленно выстраивая самую короткую канву рассказа.

– На эту мысль меня навели вы, когда дали прочесть письмо мисс Лайл-Шеврез, – проговорил он. – До этого я терялся в догадках. Я знал, что существует простое и очевидное объяснение и оно буквально у меня под носом, однако тогда я его не видел. Инспектор с его прямолинейными и последовательными методами вызывал во мне чувство стыда. Пусть и медленно, но он куда-то двигался, тогда как я ходил по кругу.

Потом я прочитал то письмо и ощутил весьма пикантную, хотя и горькую иронию. Вероятно, эта женщина расценила письмо Эндрю как предложение руки и сердца. И когда в ответном письме она практически давала согласие, он был уже мертв, и его тело лежало в водах Гранты. Она ответила без промедлений, следовательно, Эндрю писал ей в субботу или в воскресенье утром, в последний день своей жизни. А потом чек из букмекерской конторы и неожиданно крупный выигрыш Эндрю на скачках. Если честно, у меня зашевелилось подозрение, не букмекер ли его прихлопнул.

– Понимаю, – кивнула миссис Фарадей. – Продолжайте.

– Затем мне подумалось вот о чем, – с расстановкой произнес молодой человек. – Все признаки, столь явно указывающие, что Эндрю убили, были какими-то очень уж драматическими и сенсационными: неоконченное письмо, тело, связанное куском веревки, происхождение которой легко установить… Казалось, будто судьбе вдруг захотелось разыграть спектакль.

– Вот-вот, – покивала миссис Фарадей.

– Едва я пришел к такому выводу, появилось другое подозрение – насчет вполне человеческого облика судьбы. А поскольку единственным, кто сотворил упомянутые признаки, был сам Эндрю, я начал подозревать его. – Кэмпион сделал паузу и пристально посмотрел на старуху. – Поначалу у меня в голове не укладывалось, как человек, решивший покончить с собой, тратит время и усилия на устройство смертельных ловушек для тех, кого он покинет навсегда. Что творилось в голове такого человека? Но в равной степени я не мог представить, что творилось в голове человека, способного написать книгу, дабы разозлить тех, с кем он жил под одной крышей. Полагаю, его привлекала идея досадить родственникам, однако написание книги – процесс долгий и утомительный. Человек, способный справиться с этой задачей, явно был незаурядным.

При упоминании книги Эндрю глаза миссис Фарадей вспыхнули холодным огнем.

– Эндрю был одиозной личностью, – изрекла она. – Пожалуй, даже более одиозной, чем Джордж. Но Эндрю, превосходивший его умом, умел лицемерить тоньше и не опускался до столь скотского поведения.

– А затем смерть Джулии, – продолжал мистер Кэмпион, сознавая, что трогает очень деликатную тему. – Вы меня убедили, что она не была склонна к самоубийству. Далее мы с Джойс нашли средство для похудения, и ее убийство перестало быть для меня загадкой. Таблетки находились в кармашках, и Джулия принимала их последовательно. Это позволило убийце выбрать любую желаемую дату ее смерти. Он знал, что ежедневно она принимает только одну таблетку. Оставалось лишь отсчитать дни и заменить ту таблетку отравленной.

Джойс почти сразу рассказала мне, что Эндрю доставляло удовольствие совать нос в чужие дела. Не знаю, каким образом ему стало известно про таблетки, но ему захотелось вывернуть наизнанку тайну Джулии. Возможно, Эндрю и раньше знал, что Китти каждое утро приносит сестре чай, и усмотрел в этом отличный шанс расправиться с ненавистной ему Джулией, да еще навлечь бездоказательное подозрение на несчастную Китти. – Мистер Кэмпион перевел дух. – Дойдя до этого места своих расчетов, я ощутил собственную беспомощность. Я чувствовал, что вам следует покинуть дом. Боюсь, теперь на этом будет настаивать полиция, и на какое-то время вам придется сменить место жительства. Я рассуждал так: если мои догадки верны, тогда одному Богу известно, какое количество смертельных ловушек спрятано у вас в доме и когда они все будут обнаружены. Естественно, я не мог выдвигать обвинения, не имея доказательств, а в тот момент их у меня не было совсем.

А потом это происшествие с рукой Уильяма. Вы слышали, как все случилось. Но Уильяму померещилось, будто кто-то на него напал. Это серьезно поколебало мои догадки. И так продолжалось, пока вчера не вломился Джордж и не заявил, что смерть Эндрю произошла у него на глазах. Я понял: это дает мне шанс подтвердить свою теорию.

Черные глазки бабушки Каролайн безотрывно смотрели в лицо молодого человека. Он восхищался спокойствием, с каким она воспринимала эту сногсшибательную правду.

– Джордж упомянул о втором свидетеле, – продолжал Кэмпион, – и моя надежда вспыхнула с новой силой. Едва только на окне библиотеки появился странный знак, я сразу заподозрил, что некто, скорее всего бродяга, пытается войти в контакт с тем, кто, по его мнению, находится в доме. Уильям говорил, что в день смерти Эндрю видел Джорджа в компании какого-то бродяги. Тогда я не придал этому значения, потому что…

– Потому что бедняга Уильям склонен называть бродягой любого неопрятно одетого человека. – Старуха хмуро улыбнулась. – Я понимаю. Продолжайте.

– А вчера вечером я убедился, что этот таинственный незнакомец не общался с Джорджем, поскольку Джорджа за драку с полицейским на несколько дней упекли в кутузку. Все эти дни сообщник Джорджа болтался где-то поблизости и следил за домом. Он наверняка видел, как Джордж наконец-то появился. Отсюда следовал нехитрый вывод: ближайшей ночью бродяга попытается вступить с Джорджем в контакт. Попытается – не значит придет. Я действовал наудачу: открыл окно и стал ждать. И удача мне улыбнулась. Сообщник Джорджа появился и через какое-то время уже отвечал на мои вопросы.

– Он не только отвечал на ваши вопросы, – сказала старуха, метнув взгляд на синяк под глазом мистера Кэмпиона. – Но я безмерно благодарна вам.

– Я счел это своей привилегией, – галантно откликнулся Кэмпион.

Черные глаза миссис Фарадей снова вспыхнули.

– Своим умом вы превосходите многих в вашей семье. – На ее белом лице снова мелькнула улыбка. – Но от них вы унаследовали немалую долю обаяния. Вряд ли это справедливая пропорция. Кстати, сообщник Джорджа доставил вам много хлопот?

– Я доставил ему гораздо больше, – скромно ответил мистер Кэмпион. – С помощью не слишком джентльменских методов, о которых я не стану рассказывать, я убедил его поделиться своим богатым опытом бродяги и много чего услышал. Он своеобразный кладезь разных анекдотов и баек из жизни работного дома. Фамилия этого типа – Беверидж. От него я узнал, что в субботу, накануне смерти Эндрю, он приехал в Кембридж вместе с Джорджем, с которым познакомился еще раньше и проникся к нему искренним восхищением.

– Джордж умел пустить пыль в глаза, – вставила миссис Фарадей. – Ему нравилось быть великаном среди пигмеев. Продолжайте.

– В то воскресное утро Джорджа и Бевериджа видели на Трампингтон-роуд члены вашей семьи, поехавшие в церковь на машине. По словам Бевериджа, Джордж это сделал намеренно, желая позлить Уильяма и Эндрю. Преимущественно Уильяма, к которому Джордж питал особую неприязнь. Позднее, часам к одиннадцати, когда открылись питейные заведения, Джордж с Бевериджем хорошенько угостились, но не сказать чтобы напились. По словам Бевериджа – и тут, думаю, ему можно верить, – они с Джорджем увидели Уильяма и Эндрю, идущих по Трампингтон-роуд. Они уже хотели перейти на другую сторону и пристать к вашим сыну и племяннику, как те вдруг свернули на новую дорогу. Беверидж и Джордж последовали за ними, держась на приличном расстоянии. Они слышали спор братьев, после чего Уильям повернул обратно. Тогда они решили с ним заговорить. Однако Уильям уже находился во власти приступа амнезии и с отсутствующим взглядом прошел мимо. Беверидж признался, что Джорджа это удивило, и тогда они увязались за Эндрю, скорее всего рассчитывая выклянчить у него денег.

Так они дошли до лугов, находясь в полусотне ярдов от Эндрю и прячась за стеной тумана. Оказавшись вблизи моста, Эндрю повел себя очень странно. Джордж что-то заподозрил, но не попытался подойти к нему, а продолжил тайную слежку. Не скажу чтобы объяснения Бевериджа отличались внятностью. Я лишь сумел понять, что обоих очень удивило, когда Эндрю пересек пешеходный мост и исчез. Туман мешал смотреть. Движимые любопытством, оба поспешили к мосту. И вдруг Эндрю вновь появился, держа в руке моток веревки. То, что было в другой руке, они не видели. Оба едва успели спрятаться в ивняке, почти у самого берега. Беверидж клянется, что ни он, ни Джордж и понятия не имели о происходящем, пока из тумана не вылетела шляпа Эндрю, упав почти у самых их ног.

Потом они увидели сквозь туман самого Эндрю, стоящего на парапете моста. Он наклонился, и Беверидж подумал, что он завязывает развязавшиеся шнурки на ботинках. Но теперь-то мы знаем, что Эндрю связывал себе ноги. Потом Эндрю достал из брючного кармана пистолет. Опять-таки по словам Бевериджа, раньше, чем они сообразили, что человек у них на глазах совершает самоубийство, раздался выстрел. Эндрю рухнул с моста вниз, подняв фонтан брызг, попавших и на Бевериджа с Джорджем.

Миссис Фарадей, до сих пор глядевшая на свои руки, подняла глаза.

– Насколько мне известно, у Эндрю были связаны руки, – заметила она.

– В этом-то и проявилась его удивительная расчетливость. Руки действительно были связаны. Он обмотал веревкой каждое запястье. Если бы его тело нашли раньше, мы ломали бы голову, пытаясь понять, почему его руки не связаны вместе. А после длительного пребывания тела в воде можно было сделать лишь то предположение, на какое рассчитывал Эндрю: веревка намокла и порвалась.

– Очень оригинально, – сказала старуха. – И типично для определенного вида помешательства. Думаю, Эндрю был человеком изобретательным, но лишенным ума. На протяжении всей жизни он ломал шансы, предоставляемые ему судьбой, ошибочно принимая свою изобретательность за ум. Он и свои деньги потерял из-за мошеннической схемы, казавшейся изобретательной. Но по-настоящему умный вкладчик никогда не попался бы на тот обман. – Миссис Фарадей указала на себя. – Он всегда был странным и злобным существом, и с годами в нем все сильнее проявлялось женоненавистничество. Под конец он увлекся одним из специфических направлений современной психологии. Там он нашел объяснения, импонировавшие ему. Около года назад я лишила его наследства за непростительное оскорбление. Боюсь, это и подтолкнуло его к самоубийству. Как я теперь понимаю, ему было практически нечем жить. Маниакальная ненависть к обществу в целом и к нам в частности, помноженная на его дьявольскую изобретательность, и побудили его задумать отвратительные преступления. Совершить их при жизни ему не хватило бы смелости.

Кэмпион решился задать вопрос, мучивший его с самого начала.

– Но какой смысл в подобных преступлениях? Какое удовлетворение они могут принести их устроителю? Мы знаем, что Эндрю расставил по дому смертельные ловушки. Но если он сам решил свести счеты с жизнью, ему уже не позлорадствовать, видя смерть других. Тогда зачем это было делать?

Миссис Фарадей поджала губы:

– Это иллюстрирует определенный склад ума. У вас здоровый ум, и потому вам нелегко понять такие выверты. Здесь вы должны поверить мне на слово. Эндрю имел один колоссальный дефект. В умственном плане он был настолько близорук, что не предвидел последствий даже самых заурядных своих поступков. Его внимание было направлено лишь на сиюминутный результат. Называйте это слепым пятном его ума. Думаю, и его помешательство было во многом обусловлено этим.

– Но как хитроумно он спланировал все убийства, – возразил мистер Кэмпион.

– Да, – кивнула миссис Фарадей. – Но если вы рассмотрите его замысел целиком, то сразу обнаружите множество пробелов и нестыковок. Эндрю разработал колоссальную схему, имевшую целью погубить всех нас, и отчасти достиг успеха. Однако взгляните на все холодно и отстраненно, как это делаю я. Свою смерть Эндрю обставил так, чтобы подозрение пало на Уильяма, а в смерти Джулии должны были бы заподозрить Китти. Ну не смехотворно ли? С какой стати Уильяму и Китти совершать убийства, отстоящие друг от друга на несколько дней?

Каждое дьявольское ухищрение Эндрю, взятое отдельно, еще могло претендовать на успех, но вместе они только портили результат. Та же дурацкая ловушка, приготовленная для Уильяма на книжной полке. Похоже, Эндрю не определился, какой исход для Уильяма ему предпочтительнее: виселица за убийство или смерть от отравления. Вся его преступная изобретательность была направлена на обдумывание и устройство своих ухищрений. Потому успех сопутствовал ему лишь на начальных стадиях, предотвратить которые было, увы, невозможно. Нужно учесть еще одно обстоятельство, причем очень важное. – Здесь тон миссис Фарадей изменился, и она заговорила так, словно Кэмпион был ребенком, понимавшим далеко не все во взрослой жизни: – Пока Эндрю планировал свои преступления, он упивался сознанием того, что дом и все обитатели находятся в его власти. Но если бы эти преступления осуществились еще при его жизни, он сам угодил бы в одну из ловушек, приготовленных для других.

Старуха умолкла и испытующе посмотрела на Кэмпиона.

– Я понимаю, – сказал он. – А ведь его замысел чуть не рухнул в самом начале. Вся изобретательность едва не подвела его. Я имею в виду пистолет.

– Разумеется, – подхватила миссис Фарадей. – Простите, я прервала ваш рассказ. Вы остановились на том, что Джордж и его пособник наблюдали падение тела Эндрю с моста.

– Да. – Мистер Кэмпион без труда вернулся к той части своего повествования, поскольку старуха, восседавшая среди подушек, была замечательной слушательницей. – Беверидж утверждает, что они с Джорджем помчались на мост. Перегнувшись через парапет, оба увидели, как течение медленно уносит тело Эндрю. Решив, что это обычное самоубийство, они заспорили, как им быть дальше. И тут Джордж заметил какой-то предмет, который лежал у самого парапета на другой стороне моста. Думаю, вы помните, что сам мост довольно узкий. Джордж нагнулся и с изумлением поднял тяжелый армейский револьвер, к затыльнику которого была привязана тонкая веревка, уходящая в воду. По словам Бевериджа, веревка была длинной – не менее двенадцати футов. Потянув за нее, Джордж вытащил цилиндрическую гирю от напольных часов.

– Я не ослышалась? Револьвер лежал у противоположного парапета? – спросила бабушка Каролайн.

– Да. Напротив места, на котором стоял Эндрю. Веревку с гирей он опустил через противоположный парапет с таким расчетом, что после выстрела его пальцы разожмутся, гиря потянет пистолет вниз и тот упадет в воду. Словом, тело и оружие окажутся в разных местах, и уже никто не докажет, из какого пистолета он застрелился.

– И тем не менее пистолет в воду не попал. Как это случилось?

– По словам Бевериджа, веревка застряла между двух камней. Похоже, Джордж мгновенно оценил ситуацию и понял: на этой тайне можно подзаработать. Разумеется, он не рискнул забрать пистолет с собой, но и оставлять оружие на мосту было нельзя, поскольку это развеивало тайну смерти Эндрю. Джордж в тот момент плоховато соображал из-за обилия выпитого, а в пьяном виде он становился на редкость беспечным. Он сложил револьвер и гирю, обмотал их веревкой, оставив концы, и сказал Бевериджу: «Пусть теперь докумекают!» Потом, взявшись за концы, как за детскую скакалку, раскрутил трофеи над головой и зашвырнул на другой берег в гущу деревьев. Однако тяжелая гиря не могла улететь далеко. Вдобавок веревка еще в воздухе размоталась. Словом, гиря и револьвер застряли между ветвей вяза, в полудюжине ярдов от берега. Гиря ушла ниже, а револьвер заклинило в щели раздвоенной ветки. Будучи почти одного цвета с веткой, он оказался практически невидимым. Гиря спряталась в зарослях вьюнка, обвивающего ствол. Ваш шофер, Беверидж и я нашли ее в пять часов утра, отправившись на поиски. Неудивительно, что полиция не заметила трофей. Мы сами потратили около получаса, прежде чем обнаружили то и другое.

– Очень ловко, – усмехнулась бабушка Каролайн. – Я не про ваши поиски, а снова про изобретательность Эндрю. Часовая гиря упала накануне его исчезновения. Это было в субботу во время обеда. Скорее всего, он, не мешкая, похитил гирю. Помню, что поздним вечером он куда-то уходил. – Она умолкла, глядя в пространство. Ее руки все так же безмятежно покоились на покрывале. – Наверное, вы удивлялись, почему я, лишив Эндрю наследства, не выгнала его из нашего дома. Думаю, я поступила правильно. С меня хватало докучливого Джорджа, исправно шантажировавшего меня с целью получить немного денег. Я не хотела, чтобы у меня появился второй родственник-шантажист. Хотя прямого родства между нами не было, думаю, вы меня поймете. Я стремилась избавить дом от мерзких сцен. И потом, вы, наверное, заметили, я обладаю властью над всеми, кто здесь живет. – Она сурово взглянула на Кэмпиона. – Но насчет Эндрю я ошиблась. Надо было еще давно понять, что он безумен.

Старуха беспокойно шевельнулась, покачнув расшитые подушки.

– Скажите, неужели мне так уж необходимо покинуть этот дом, пока дотошные полицейские обследуют каждый закуток? – печальным тоном спросила она. – Хьюг Фезерстоун, конечно же, окажет мне честь и пригласит к себе. Я это знаю. Но я стара и не хочу покидать свою прелестную комнату. Каждый раз, когда я смотрю на ее убранство, мое сердце наполняется покоем.

Кэмпион был готов согласиться с нею. Комната миссис Фарадей поражала воображение.

– Мне очень жаль, – искренне посетовал он. – Но дом нуждается в самом тщательном осмотре. Не угадаешь, где еще может скрываться смертельная ловушка. Бедняга Джордж – наглядный пример. Это трагическая случайность, поскольку убийственные планы Эндрю не распространялись на него.

– Да, – предельно серьезным тоном откликнулась бабушка Каролайн. – Он ведь отравился цианидом? Должно быть, Эндрю не удовлетворился одной ловушкой у себя в комнате. Впрочем, он ненавидел не только нас.

– Он и здесь проявил изобретательность, – сказал мистер Кэмпион. – Поначалу мы удивлялись. Вы же знаете, цианид имеет очень резкий характерный запах. Я не слышал, чтобы кто-то по ошибке проглотил хоть каплю цианида. У этого вещества есть и другое название – синильная кислота. Один из самых сильнодействующих ядов. Известны случаи, когда люди умирали, просто вдохнув его пары. Но к счастью, в случае Джорджа объяснение нашлось очень быстро. У Эндрю на комоде есть подставка для трубок. Я ее заметил еще в первый раз, когда мы с Джойс заходили в его комнату. На подставке лежали пять грязных, почерневших трубок и одна новая, очень хорошего качества. Искушение для любого мужчины. Возможно, вы замечали, как курильщик, взяв трубку, сначала энергично ее сосет, желая убедиться, что дымовой канал черенка не забит. У тех, кто привык курить трубку, это происходит непроизвольно.

– Да, замечала, – ответила бабушка Фарадей. – Отвратительная привычка. Я не люблю табак ни в каком виде, и особенно трубочный.

– Так вот, – словно извиняясь, продолжал мистер Кэмпион, – трубка – практически единственный предмет, который взрослый человек берет непосредственно в рот. У новой трубки из коллекции Эндрю был эбонитовый отвинчивающийся мундштук. Дымовой канал в деревянной части черенка был плотно заполнен цианидом, размолотым в порошок. Инспектор считает, что Эндрю, набив канал ядом, плотно заткнул отверстие в мундштуке ватой. Человек, взявший трубку и увидев торчащую вату, тут же ее вытащит. Но вата не пропускала запах цианида. Вдобавок в чашечке трубки оставался пепел, который тоже маскировал запах. Что делает курильщик, увидев такую трубку? Выколачивает пепел, вытаскивает вату и тут же засовывает мундштук в рот, начиная проверять чистоту дымового канала. Должно быть, Джордж прямиком угодил в эту ловушку. Не знаю, для кого именно Эндрю готовил трубку с отравой. Возможно, это еще одно проявление его изобретательности. Появилась идея, которую он тут же решил осуществить. Насколько могу судить, он ненавидел всех подряд, однако надо отдать ему должное: насколько мы знаем, он не замышлял никаких злодеяний против вас и Джойс.

– А хаос, в который он нас вверг, – это не злодеяние? – язвительно спросила бабушка Каролайн. – Эндрю не отличался умом, но у него была интуиция. Если бы Маркус, при всем его обаянии, был из моего поколения, он бы крепко подумал, прежде чем жениться на девушке, вовлеченной в столь крупный публичный скандал, пусть и косвенным образом. Но времена быстро меняются. Сомневаюсь, что Эндрю это понимал.

Миссис Фарадей умолкла. Мистер Кэмпион подумал было, что аудиенция подошла к концу, как вдруг заметил, что старуха пытливо смотрит на него.

– Мистер Кэмпион, – проговорила она. – Знаете, я уже привыкла вас так называть, и мне это даже нравится. Я говорила, что Джордж шантажировал меня. Я достаточно высокого мнения о вас, и мне не хочется, чтобы вы думали, будто в моей семье есть что-то, чего я стыжусь. Считаю необходимым рассказать вам о Джордже.

Интонация ее голоса намекала мистеру Кэмпиону, что ему оказывают большую честь.

– Джордж был сыном Джозефа – брата моего мужа. – Ее черные глазки стали жесткими. – Джозеф отличался дрянным характером и позорил свою семью. Много лет назад его отправили в одну из наших колоний. Оттуда он вернулся с определенной суммой денег и женой. Они жили в Ньюмаркете, совсем недалеко от нас. Жена его была странной, из той категории женщин, которых мы в наши дни сторонились. У них родилась девочка, и тогда слухи, циркулировавшие вокруг матери, наглядно подтвердились. Наследственность сыграла с нею злую шутку, и дурная кровь, которую она пыталась скрыть, проявилась. – Миссис Фарадей понизила голос и вся напряглась. – Ребенок родился чернокожим.

Мистер Кэмпион живо представил, какой переполох в обществе это вызвало шестьдесят лет назад.

– Разумеется, они поспешили уехать, и скандальное происшествие постепенно забылось, – продолжила бабушка Каролайн свой рассказ. – Их дочь умерла в раннем детстве. Но к моему ужасу и ужасу моего мужа, эта преступная пара произвела на свет второго ребенка. И им был Джордж. Возможно, вам покажется, что с моей стороны глупо все это вспоминать, да еще вкладывать столько чувств в события далекого прошлого. Но Джордж носил нашу фамилию и постоянно угрожал, что откроет тайну своего происхождения, которого сам ничуть не стыдился. Мы с мужем ничем не запятнали нашу семью, однако люди склонны к злословию и не желают разбираться в тонкостях родственных связей. Им ничего не стоит очернить уважаемую семью. Это немыслимо!

Миссис Фарадей сидела неподвижно. Ее высокий кружевной чепец только добавлял ей благородства и достоинства. Теперь мистер Кэмпион понимал, что́ она считала хуже убийства. Он молчал, чувствуя себя польщенным ее искренностью.

– Потому я и боялась, что поведение Джойс по отношению к Джорджу может показаться вам странным. Она знает его историю. Поскольку я считаю ее самой разумной среди моей родни, я все ей рассказала, иначе в случае моей смерти эта история могла бы явиться для нее настоящим потрясением. Ну вот, молодой человек, я дала вам полное объяснение.

Кэмпион медлил с уходом. Оставался вопрос, объяснения которому он не находил.

– Миссис Фарадей, неделю назад вы говорили, что уверены в невиновности Уильяма. Но тогда вы ничего не знали о миссис Финч. Простите за любопытство, на чем строилась ваша уверенность?

Ему вдруг показалось, что своим вопросом он мог обидеть старуху, но, когда она посмотрела на него, ее губы улыбались.

– Поскольку вы, молодой человек, так преуспели в умозаключениях, мои рассуждения должны показаться вам совсем простыми. Возможно, вы заметили в передней старую панаму с загнутыми полями. Она принадлежала Эндрю. Так как вы знаете характер Уильяма, вам не покажется абсурдным, что эта панама была яблоком раздора между братьями. Ограниченные умы радуются мелочам, но мелочи способны и досаждать им. Я знала, что Эндрю мог надуться на целый день, увидев, что Уильям копается в саду, надев панаму, а Уильям нарочно ее надевал только потому, что хотел уколоть двоюродного брата. Эндрю не нравилось, когда его панаму надевают для садовых работ, поэтому Уильям не упускал случая позлить владельца панамы. Когда Эндрю исчез, Уильям все десять дней по-прежнему надевал панаму. Я видела из окна, как он ковыряется на клумбах. Между нами говоря, садовник из него никудышный, и слуги жаловались, что он сводит на нет их работу. Но после того, как нашли тело Эндрю, Уильям несколько раз выходил работать в сад, надев свою старую серую фетровую шляпу. До сих пор я ни разу не видела, чтобы он надевал эту шляпу в сад. Я поняла: панама Эндрю вызывает у него отвращение. В каждом из нас живут предрассудки, заставляющие нас побаиваться одежды умершего человека. Вот так я и пришла к выводу, что смерть Эндрю явилась для Уильяма полной неожиданностью.

– Вы самая умная женщина из всех, кого я знаю! – Мистер Кэмпион восхищенно посмотрел на старуху.

– Вы замечательный мальчик. – Миссис Каролайн протянула ему руку. – Я не хочу, чтобы вы сразу уезжали в Лондон. Побудьте со мною еще немного. Мне будет очень не по себе в громадном доме Хьюга Фезерстоуна. Мне его дом напоминает амбар. Вы ведь не застали его жену? Непреклонная ученая дама. И ее кровать наверняка жесткая. Кроме того, туда ведь тоже нагрянут репортеры. Теперь начнется дознание по смерти Джорджа.

Ее просьба была высказана изящно и совсем по-женски.

– Я останусь, – кивнул Кэмпион. – Репортеров можете предоставить мне.

Миссис Фарадей откинулась на подушки и тихо вздохнула. Кэмпион, решив, что теперь их разговор закончился, встал и тихо прошел к двери. И тут он снова услышал тихий, четкий голос бабушки Каролайн, донесшийся из глубин ее розовой с золотом кровати.

– Наследственность – удивительнейшая вещь, – произнесла она. – Я всегда считала себя гораздо умнее Эмили, вашей дорогой бабушки.

Глава 25 Подарок

Прошло более двух недель. Семейство Фарадеев вернулось в свой тщательно проверенный дом в Сократовском тупике. Часы показывали шесть вечера. Мистер Кэмпион подошел к «бентли», намереваясь ехать в Лондон. Ему еще предстояло завернуть в центр Кембриджа и взять инспектора, которого он обещал подвезти. Станислаус Оутс на пару дней приехал сюда, чтобы окончательно завершить дело.

Кэмпион был один. Он со всеми попрощался. Бабушка Каролайн дала ему последнюю аудиенцию. Он повидался с Энн, получил благословение от Джойс и Маркуса. Кристмас-младший подогнал его «бентли» к парадному входу, выказывая все знаки уважения к старому автомобилю, хотя тот и был на целых шесть лет моложе фарадеевского «даймлера».

Кэмпион уже собирался завести мотор, когда на крыльцо вышел дядя Уильям. Его розовое лицо, обрамленное ежиком седых волос, сияло от радости. Увидев, что Кэмпион пока здесь, дядя Уильям торопливо сбежал по ступенькам.

– Мальчик мой! Мальчик мой! А я уж думал, что упущу вас. Хотел сказать вам пару слов на прощание. И в первую очередь поблагодарить за все, что вы сделали для меня. Фарадеям, знаете ли, не особо присуще чувство благодарности, но я вам безмерно благодарен. Вы избавили нас от этой дьявольской неразберихи, в чем я охотно признаюсь. Большего тут не скажешь.

– Я просто сделал то, что смог, – откликнулся мистер Кэмпион, смущенный этим неожиданным признанием.

– Вы меня не проведете, – покачал головой дядя Уильям. – Был момент, когда все складывалось на редкость скверно. Я ведь мог погибнуть! Такое не забывается. – Он слегка улыбнулся. – А по существу, я был прав с самого начала. Помните, какие слова я говорил вам, когда впервые увидел вас в кабинете Маркуса? Дословно я и сам не помню, а смысл был такой: Эндрю заварил всю эту кашу, теперь сам лежит в морге, а нам расхлебывать. Я был абсолютно прав. Ну что, до свидания, мой мальчик. Еще раз благодарю за все. Если вдруг захочется провести выходные в тишине, милости просим к нам.

Мистер Кэмпион едва удержался, чтобы не засмеяться.

– Спасибо за теплые слова, – сдержанно поблагодарил он. – До свидания, сэр.

Дядя Уильям отчаянно потряс ему руку.

– Мальчик мой, обойдемся без этого «сэр». Однажды вы назвали меня «дядя Уильям», и мне понравилось. Был бы рад иметь такого родственника, как вы. – Дядя Уильям мялся, словно сказал еще не все. – Хочу сделать вам небольшой подарок, – смущенно произнес он. – Не ахти какой. Да у меня и нет ничего такого. Но я слышал от Маркуса, что вы собираете разные диковинные штучки. Есть у меня вещица, которую я когда-то давно привез из моих странствий. Если вы ее примете, я буду очень горд.

Кэмпион, у которого уже был опыт общения с благодарными клиентами и получения от них подарков, сразу насторожился, но, чтобы не обижать дядю Уильяма, изобразил на лице искренний интерес. Все это время дядя Уильям с беспокойством следил за молодым человеком.

– Я оставил подарок на крыльце. Соблаговолите взглянуть.

В этом волнении дяди Уильяма было что-то грустное. Не желая обижать старика, Кэмпион вылез из машины, надеясь, что инспектор не станет выговаривать ему за небольшое опоздание. Вместе с дядей Уильямом он поднялся на крыльцо.

Там на скамейке лежал большой стеклянный футляр, внутри которого, на жестком ложе из ракушек и засушенных водорослей, возлежал так называемый русалочий скелет. Такое название подобные сувениры получили потому, что бессовестные рыбаки изготавливали свои поделки из обезьяньих черепов и костей тропических рыб. Но дядя Уильям смотрел на аляповатую вещицу с гордостью.

– Купил ее у одного типа в Порт-Саиде, – сообщил он. – Помню, как она мне сразу понравилась. И до сих пор нравится. Так вы ее возьмете? Прожила у меня тридцать лет. Увы, ничего более интересного предложить не могу.

Мистер Кэмпион был, можно сказать, потрясен.

– Это чертовски любезно с вашей стороны… – взяв себя в руки, начал говорить он.

– Тогда берите мой подарок, – обрадовавшись, как ребенок, перебил его дядя Уильям – Знаете, я разложил на кровати все свои штучки, – признался он, – и, осмотрев их, выбрал русалку. Ничего лучшего подарить вам не могу.

Мистеру Кэмпиону не оставалось иного, как принять подарок таким, какой он есть. Вместе с дядей Уильямом они запихнули тяжелый стеклянный футляр на заднее сиденье «бентли», после чего последовало новое рукопожатие. Мистер Кэмпион завел мотор, и тут дядя Уильям хлопнул себя по лбу:

– Постойте, чуть не забыл! Матушка просила вам передать. Не открывайте, пока не приедете домой. Посчитала вас ребенком, которому не терпится открыть подарок. Но уважим старуху. Вот, держите.

Дядя Уильям сунул в руку молодому человеку небольшой пакет.

– Мы с вами обязательно встретимся на свадьбе Маркуса и Джойс! – крикнул он. – Их свадьба состоится летом. Надеюсь прочесть вам первую главу моих мемуаров. Я их начал писать. Эту идею мне подсказал один газетчик. Правда, он хотел, чтобы я писал для его газеты, – это как раз был разгар событий. Тогда я отмахнулся от него, как от назойливой мухи, а потом подумал: почему бы и нет? Эта книга укрепит репутацию нашей семьи. Да и мне будет чем заняться. Мне и поговорить не с кем, пока Китти остается в лечебнице для престарелых. Пока неизвестно, когда она оттуда вернется. Я и сам наблюдаюсь у врача. – Голубые глазки дяди Уильяма блеснули. – Что бы доктор ни говорил, а я привык делать глоток на ночь и от этой привычки не откажусь. До свидания, мой мальчик. Если смогу помочь вам еще чем-то, обязательно дайте знать.

– До свидания, – кивнул мистер Кэмпион, нажал на педаль сцепления и медленно выехал из ворот тихого старого дома, который в вечерних сумерках выглядел таким мирным и уютным.

Станислаус Оутс хотел было выговорить другу за опоздание, но «русалка» на заднем сиденье машины вернула ему хорошее расположение духа. Мистер Кэмпион понял, что не напрасно взял подарок дяди Уильяма.

– Скажи, какой штраф полагается за превышение скорости, когда рядом с тобой сидит главный инспектор лондонской уголовной полиции? – спросил Кэмпион, когда они вывернули на шоссе, ведущее к Бишопс-Стортфорду, а оттуда – прямо в центр Лондона.

– Смерть, – серьезным тоном ответил инспектор. – Как и за езду с любым другим пассажиром. Не волнуйся. Я хочу откинуться на спинку и вновь почувствовать себя в ладу со всем миром.

– Не пойму, чем ты недоволен, – удивился Кэмпион. – Из всей этой истории ты вышел, можно считать, победителем. Мой крестник, когда подрастет, возьмет старые газеты и прочтет об отцовских успехах. Кстати, газеты считают раскрытие дела твоей удачей. Согласись, Станислаус, что твоя цепь тогдашних совпадений сослужила тебе хорошую службу. Если бы мы в тот странный четверг не встретились в Могильном дворике, у тебя состоялся бы разговор с кузеном Джорджем. Он попытался бы продать тебе свою таинственную историю. Ты бы выудил из него все сведения, не заплатив ни шиллинга, и тайна смерти Эндрю раскрылась бы в день обнаружения тела.

Станислаус помрачнел и задумался.

– Вероятнее всего, да, – согласился он. – Конечно, нельзя особо доверять словам этого старого мошенника Бевериджа, однако присяжные на удивление хорошо отнеслись к его истории. Если даже половина сказанного Бевериджем – правда, этот Джордж обладал изрядной наглостью и смелостью. Спрятал револьвер, а потом, узнав, что я получил повышение по службе, вздумал продать мне свою гнилую историю. Думал, что мы с ним заключим сделку. Он мне сведения, а я ему – денежки.

– Изобретательность кажется мне фамильной чертой семьи Фарадеев, – усмехнулся мистер Кэмпион. – Беверидж тоже интересный типаж. Больше всего меня поразило его восхищение Джорджем.

– Не знаю, – проворчал инспектор. – Воображение у этого вульгарного типа весьма примитивное, отсюда и восхищение тем, кто поумнее его. Но меня больше всего поразило, что этот оборванец посмел забрать себе шляпу Эндрю. Конечно, он вырвал подкладку и помял шляпу так, что она уже не выглядела новой. Но сколько же в нем скотства. Представляешь, у него на глазах человек совершает самоубийство. Его друг избавляется от улик, стараясь, чтобы случившееся смахивало на убийство. А Беверидж как ни в чем не бывало присваивает себе шляпу Эндрю. Более того, свою старую шляпу он не уносит подальше от места трагедии, а кое-как прячет под грудой листьев всего в нескольких сотнях ярдов от моста.

– Я еще могу понять Бевериджа, сделавшего это, – сказал Кэмпион. – Но не понимаю, почему Джордж это допустил. Должно быть, он все-таки крепко набрался.

– Согласен, – буркнул инспектор. – Иначе не стал бы прятать револьвер в развилке веток. Боюсь, со стариной Боудичем случится припадок, когда он узнает, что треклятый револьвер находился у него под носом. Может, у него это отобьет желание смеяться, – язвительно добавил Оутс. – Кстати, ты оказался совершенно прав насчет следа. С меня пять шиллингов. Однако ставлю тебя в известность: у меня в кармане только четыре шиллинга и девять пенсов. Тебе повезло больше: ты получил русалку.

– При всей моей скромности, хочу напомнить, что оказался прав и насчет буквы «В», нарисованной на стекле, – улыбнулся мистер Кэмпион. – Удивительно, какая пропасть времени понадобилась присяжным, чтобы это понять. И даже когда Беверидж им рассказал, они все еще сомневались… Кстати, Станислаус, затрону еще одну болезненную тему. Почему ты в самом начале не поверил в алиби дяди Уильяма? Я ведь так прозрачно намекал.

– Потому что был полностью уверен в обратном, – помолчав, ответил инспектор. – Этот случай просто из ряда вон выходящий. Если бы не показания свидетелей, все твои построения рухнули бы. Я считал, что у Уильяма нет и не может быть никакого алиби.

– Ты думал, что это он убил Эндрю? – изумился мистер Кэмпион.

– В тот момент я это знал, – кивнул мистер Оутс. – Укладывайся эта история в обычные рамки, убийцей бы оказался Уильям. В мире хватает изворотливых сумасшедших, дающих ложные показания или, что еще хуже, говорящих полуправду. Так что, верить им всем? И куда бы это нас завело? Если принимать их всерьез, не заметишь, как сам свихнешься. Кэмпион, ты меня прости, что тогда налетел на тебя. Но потом, когда ты нашел хозяйку паба, я почувствовал, что не справляюсь с работой. Признаюсь: у меня и в самом конце еще оставались сомнения, хотя убийство с помощью цианида было вполне убедительным. Просто не верилось, как в одном человеке сочеталось столько ума и безумия. Это же сколько изобретательности нужно проявить, чтобы создать целую схему убийства всех престарелых членов семьи! Только потом, когда сложились все куски головоломки, мое отношение поменялось. Мы выяснили, что когда-то Сили изучал медицину. В сарае, где хранится садовый инвентарь, мы отыскали реторту и пару кастрюлек. И наконец, мы нашли аптекаря, продавшего ему цианид.

– Полагаю, экстракт болиголова он готовил сам? – спросил Кэмпион. – Наверное, просто кипятил траву, а потом перегонял отвар. Этого нам уже не доказать. Но вряд ли приготовление отравы отнимало много сил.

– Это проще простого, – усмехнулся инспектор. – Ты слышал, что говорил на дознании Гастингс. Такой яд легко приготовить в домашних условиях. Возможно, Эндрю даже радовался: ему было куда деть время. Они же там все страдали от безделья и праздной жизни.

Мистер Кэмпион кивнул:

– Неудивительно, что он выбрал именно болиголов. Как тут не вспомнить цикуту – государственный яд древних Афин? Таким способом убили Сократа.

– Насчет Сократа не знаю, но в Сократовском тупике этот Эндрю учинил полный хаос. И ведь как просто самому изготовить или добыть яд – вот что меня пугает. Не знаю, продают ли в аптеках болиголов, а вот купить цианид может каждый. Достаточно прийти в любую английскую аптеку и пожаловаться на осиное гнездо во дворе, и вам продадут яд. Нужно лишь расписаться в журнале. Если с этими ядами более или менее ясно, отрава, которой было смазано лезвие ножа, выбивается из общей цепи. Где Сили мог достать этот яд? Гастингс считает, что это был змеиный яд. В Африке распространены отравленные стрелы. Кое-кто привозил их в качестве сувениров с Золотого Берега[24]. Сили мог купить такую стрелу и соскрести яд. Что-то более определенное Гастингс предложить не мог, поскольку на лезвии практически ничего не осталось.

– Какое счастье, что Сили не плеснул болиголов во фляжку с бренди и не оставил где-нибудь на видном месте, – проговорил мистер Кэмпион и сам ужаснулся.

– Это было бы слишком просто. Никакой выдумки, – сказал инспектор. – А он был повернут на оригинальности. Любую идею, пришедшую в голову, он непременно старался воплотить в какой-нибудь пакостный трюк, чтобы ни одна не пропала даром… Послушай, Кэмпион. Куда ты торопишься? Мы же не на автогонках! Смотри, какой прекрасный вечер.

Молодой человек послушно сбавил скорость.

– Еще один вопрос, и мой ум успокоится, – проговорил он. – Эндрю никак не мог явиться в церковь с мотком веревки, револьвером и часовой гирей. Такое под одеждой не спрячешь. К тому же его в церковь привезли на машине вместе со всеми. Значит, все это он заблаговременно где-то спрятал. Спрашивается – где? Уильяма он спровадил достаточно легко. Дядя Уильям из тех людей, кто обязательно заартачится, предложи ему пройти пешком лишних пару миль. Эндрю мастерски умел затевать ссоры с двоюродным братом, чем воспользовался и на этот раз. И тут я снова возвращаюсь к вопросу: где он прятал свои атрибуты?

– В шалаше у реки, – ответил инспектор. – Я не стал особо ломать голову над этим вопросом, поскольку считал, что даже через десять дней мы бы что-то да учуяли. Скажу по секрету: мы достали с речного дна кирпич, не имеющий никакого отношения к мосту. Думаю, поначалу он собирался привязать веревку от револьвера к кирпичу. Но посреди субботнего обеда вдруг упала часовая гиря и сама навела Эндрю на мысль воспользоваться ею. Ему подумалось, что гиря – более надежный груз, нежели кирпич. Это теперь нам все понятно, а месяц был очень тяжелым. Зато сейчас у меня приятная работенка в Степни. Простое и ясное дело о фальшивомонетчиках. Настоящий глоток свежего воздуха.

Мистер Кэмпион не ответил. На подъезде к Сити инспектор заговорил снова.

– И ведь ни за что бы не подумал, – усмехнулся он. – С виду такие милые люди.

Но мистер Кэмпион снова промолчал, погруженный в свои мысли.

Только вернувшись к себе в квартиру на Боттл-стрит, где Лагг закудахтал над ним, как наседка над потерявшимся и вдруг нашедшимся цыпленком, он вспомнил про пакет, врученный дядей Уильямом. Кэмпион достал пакет и начал медленно разворачивать. Лагг с интересом наблюдал за ним.

– Опять сувенирчик привезли? – с легким упреком спросил слуга. – Теперь придется их в коридоре размещать. В комнате все стены заполнены. Надо мне было поехать с вами.

– Тебя мне там только не хватало, – раздраженно бросил Кэмпион. – Сделай одолжение, помолчи немного.

– Уж и слова нельзя сказать, – проворчал Лагг.

Пропустив слова слуги мимо ушей, Кэмпион развернул бумагу и увидел небольшую танбриджскую шкатулку[25]. Кэмпион с восхищением положил шкатулку на ладонь и поднял крышку, а увидев то, что лежит внутри, не удержался от удивленного возгласа. Изумленный Лагг, заглядывавший ему через плечо, почтительно молчал.

На стеганой подушечке из розового шелка лежала миниатюра в форме сердца – искусная вещица, обрамленная мелкими рубинами и бриллиантами.

Внутри был портрет девушки, написанный на слоновой кости.

Ее блестящие черные волосы были разделены пробором и уложены локонами по обеим сторонам лица. У нее были большие серьезные темные глаза, прямой носик и улыбающиеся губы. Настоящая красавица.

Мистер Кэмпион не сразу сообразил, что смотрит на портрет миссис Каролайн Фарадей в юности.