Современный зарубежный детектив-18". Компиляция. Книги 1-17

©Кузнецова Е., перевод на русский язык, 2023

©Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2024

1

Каноник Дэниел Клемент, выпускник лондонского Королевского колледжа, настоятель церкви Святой Марии в Чемптоне, стоял на кафедре и смотрел на своих прихожан. В тот день читался отрывок из Книги Чисел – о том, как израильтяне возроптали на Моисея, который вместо Земли Обетованной привел в их пустыню [185]. Эта история живо трогала Дэниела – и, он был уверен, живо трогала каждого из пятидесяти восьми его предшественников: слишком уж часто роптала их паства, как раньше, так и теперь. Моисей смог избежать мятежа: он ударил жезлом в скалу и чудесным образом иссек из нее поток воды, напоив свой мучимый жаждой непокорный народ. Что и говорить, мудрая тактика, и Дэниелу тоже не помешало бы взять ее на вооружение.

– Подобно Моисею и истомившемуся в пути народу Израилеву, – говорил Дэниел, – мы с вами должны учиться жить в надежде, учиться смотреть в будущее и находить опору в настоящем, чтобы преодолеть выпадающие на нашу долю трудности. Моисей в Мериве ударил жезлом в скалу – и из нее полилась чистейшая вода. Так же и мы с вами должны дать место воде – дать ей течь, я бы даже сказал, смывать все наносное. Дорогие мои, нам в церкви необходим туалет.

По толпе пробежала дрожь, в воздухе словно бы повисло эхо последнего слова, поразившего всех своей грубостью. Как будто кто-то и впрямь дернул рычаг смыва и обдал прихожан чем-то непристойным.

Церковь Святой Марии, жемчужина английской перпендикулярной готики, чудесная с архитектурной точки зрения и чудесно вписанная в сельский ландшафт, вот уже четыре столетия обходилась без уборной. Бесчисленные поколения чемптонцев безо всяких эксцессов выстаивали службы гораздо более частые и продолжительные, чем теперь, и священники, даже разменявшие коварный в этом отношении десятый десяток, тоже как-то справлялись. Дэниел подозревал, что далеко не первым обнаружил невидимый с дороги уголок между контрфорсом и северной стеной, где скрытый от посторонних взоров настоятель мог удовлетворить свою естественную потребность, поджидая запоздавшую невесту.

Дрожь утихла, когда началось причастие и Дэниел вышел на ступени алтаря со Святыми Дарами в руках, ожидая, пока паства подойдет к алтарной перегородке. Это всегда занимало неоправданно много времени. В церкви Святой Марии, как и во многих других, прихожане в основном толпились сзади, оставляя передние ряды для немощных, чтобы тем было лучше видно и слышно (когда наконец утихнет свист слуховых аппаратов).

– Приступите с верою, – возгласил Дэниел, не в силах полностью скрыть легкое раздражение, – примите Тело Господа нашего Иисуса Христа, за вас преданное, и Кровь Его, за вас пролитую.

В самом деле, жаждущие жизни вечной могли бы и поторопиться, когда им предлагается столь щедрый дар. Впереди всех выстроились певчие, чтобы быстрее получить причастие и вернуться на хоры исполнять гимн, но по другую сторону алтарной арки никто не тронулся с места, пока процессию не возглавил лорд де Флорес – церковный попечитель, владелец поместья и работодатель Дэниела, редко посещавший церковь, но пришедший в тот день по его просьбе. Он тяжело поднялся с фамильной скамьи, украшенной родовым гербом – венком цветов [186], – и, с трудом протиснувшись мимо родственников, нетвердой походкой двинулся вперед через арку. На нем был воскресный твидовый костюм (этот костюм Дэниел дипломатично называл про себя «заслуженным», гадая, не облекал ли он еще отца нынешнего лорда). Бернард казался неповоротливым, но виной тому был не его возраст – пятьдесят семь лет, а избыток ночных возлияний. Он споткнулся, проходя мимо капеллы слева от алтаря – фамильной усыпальницы, где под барельефами покоились его предки, готовые в роковой час принять и его самого в свое общество.

За ним последовала Маргарет Портеус, обогнав еще одного человека с фамильной скамьи – Энтони Боунесса, кузена Бернарда, недавно назначенного на должность чемптонского архивариуса. Энтони был похож на Филипа Ларкина [187] после самого скучного дня в библиотеке. Маргарет проскользнула мимо него у ступеней алтаря, тоже в твидовом костюме, хоть и не столь древнем, как у Бернарда и Энтони, и с платком «Либерти» на плечах. Сама она была и не из де Флоресов, и не из деревенских, но выполняла роль посредника между господским домом и деревней: координировала волонтеров, которые показывали сокровища Чемптон-хауса всем желающим в те два месяца, когда его светлость открывал поместье для посещения. Это делалось по согласованию с налоговой службой с целью уменьшить налог на наследство [188] (неудивительно, подумал Дэниел, что у Бернарда такой унылый вид: по одну руку от него – будущая могила, по другую – живое напоминание о налоге, который наследнику придется платить после его смерти). Проворная в своих легких мокасинах, миссис Портеус поравнялась с Бернардом у алтарной перегородки, и преклонили колени они одновременно. За ними неспешно потянулась вереница прихожан, которые по очереди преклоняли колени, заполняя церковь слева направо, как текст на бумаге. И этот текст мог многое рассказать о Чемптоне, о существующей среди его жителей иерархии, о его светлых и темных сторонах, о тех, кто пришел и кто не пришел в тот день на службу, о счастливчиках и неудачниках, о прихожанах благочестивых и пока что не очень.

Вот, например, Норман Стейвли, советник графства, в блейзере и брюках из кордовой ткани – жадный до людского внимания и к причастию подходящий, пожалуй, с излишней беспечностью. За Норманом шла Катрина Гоше, директриса местной начальной школы, а с ней два сына; ее муж Эрве, атеист, остался ждать их дома и готовить бранч (когда удар колокола возвещал, что до прихода жены осталось пятнадцать минут, он смешивал ей «Кровавую Мэри»). За непоседливыми мальчиками протиснулись в своих воскресных нарядах две мисс Шерман, старые девы-близняшки, сами ростом не выше детей.

Дэниел пошел вдоль первого ряда, чтобы дать прихожанам Тело воплотившегося Господа.

– Тело Христово…

– Аминь.

– Тело Христово…

– Аминь.

– Тело Христово…

– Спасибо, – вежливо сказал Норман, как будто ему предложили канапе.

Органистка, Джейн Твейт, жена Неда, который ходил на все службы, но никогда не причащался, заиграла гимн для причастия «Ты посещаешь землю», одно из любимых песнопений Дэниела, самое жизнеутверждающее творение Церкви Англии XVIII века.

– И ве-енчаешь го-од благостью Твоею…

И чувствовалось, что год и правда полон благости: весеннее солнце пробивалось сквозь стекла клеристория, и былинки плясали в его лучах, пока очередь причастников заполняла собой неф.

Когда отзвучал гимн, Дэниел, прочитав те молитвы, что читаются в ризнице, вышел из церкви и стал у входа. Он поглядел на кладбище, на надгробные плиты с нечитаемыми уже надписями, сдвинутые с изначальных мест и выстроенные ровными рядами, чтобы сторожу [189] было удобнее косить траву, – а потом вдаль, за декоративный ров, на парк, в 1790-х годах благоустроенный Хамфри Рептоном [190] с модной в то время небрежностью; именно тогда для лорда де Флореса вырыли пруд и построили «архитектурные капризы» в соответствии с романтическим духом эпохи.

Потомок того лорда, нынешний лорд де Флорес, как всегда, вышел из церкви первым.

– Туалет, Дэн? У них был такой вид, будто вы при них выругались.

– Странно, правда? Как вы думаете, почему они так отреагировали?

– Их пугают все эти туалетные темы – как можно в церкви думать о том, что хочешь по-большому или по-маленькому? Боюсь, нам предстоит борьба. Приходите сегодня на чай. И маму, пожалуйста, берите с собой.

– Спасибо.

Маргарет Портеус, как верная последовательница лорда де Флореса, вышла из церкви следом за ним.

– Ректор [191], – сказала она, взглянув на Дэниела, – какая прекрасная служба! – И поспешила догнать Бернарда.

Следом из церкви вышли члены цветочной гильдии [192]: великолепная миссис Стелла Харпер и ее верная соратница миссис Анна Доллингер. Подобно многим своим коллегам, они столь рьяно были преданы цветочному делу, что ничего иного, казалось, и знать не желали – и обе пришли в тематических, хоть и не сочетавшихся по цвету, платьях с цветочным узором, приобретенных по оптовым ценам в магазине миссис Харпер. На отвороте жакета у Стеллы, точно форменный знак отличия, болталась шелковая брошка в виде цветка. Увы, природа не одарила этих дам весенней свежестью: миссис Харпер была худая, жилистая и какая-то колючая – «сердитый артишок», как выразилась однажды мать Дэниела; миссис Доллингер, напротив, массивная, квадратная и со слюнявым ртом («прямо собака живодера в юбке»). Они выделялись среди жителей деревни и усердно посещали церковь, но ни богословие Никейского символа веры, ни особенности литургики годового круга их не интересовали: для них превыше всего были цветы. Великим постом велись дебаты: миссис Доллингер искала повод нарушить запрет на украшение церкви цветами в эти строгие дни. Она уверяла, что «скромненький мрачный гиацинт» вовсе не противоречит этому запрету, а Дэниел решительно возражал ей, что противоречит. Иногда ему казалось, что для двух этих леди церковь – это гигантский цветочный горшок: купель – источник столь необходимой влаги, алтарь – огромная витрина для цветочной экспозиции, а деревенские дети – ходячие подставки для увитых цветами обручей и букета для Королевы мая [193]. Мальчики Гоше, словно тренируясь перед майской процессией, нарезали круги по кладбищу – выпускали накопившуюся после чинного сидения энергию. Стелла Харпер поморщилась.

– Доброе утро, ректор, – неожиданно сухо обратилась она к нему. – Эти… улучшения… Они планируются когда?

– Не прямо сейчас, Стелла. Пока что это только предложение, я хочу, чтобы его обсудили на приходском совете. Что вы об этом думаете?

– Это все не нужно. К тому же будет морока с прокладкой труб.

– Думаю, не все с вами согласятся. Во многих церквах теперь есть туалеты, и с прокладкой труб не возникало особых проблем. В конце концов, у вас уже есть кран и раковина для цветов.

– Да, но это совсем другое. Дэниел, вы только представьте себе эти звуки! Кто захочет слышать, как бурлит слив, во время Божественной литургии?

– Вот именно, – горячо поддержала ее миссис Доллингер.

– Когда мы оборудовали туалет в моем прежнем приходе, никто не жаловался, – сказал Дэниел. – Наоборот, люди были рады.

– Здесь – это вам не там, – парировала миссис Харпер.

– Мы что, лемминги? Раз другие прыгнули со скалы, то и нам надо? – вопросила миссис Доллингер.

– Да и где его разместить? У вас в ризнице или, может, на колокольне?

– Стелла, но ведь сзади полно места. У нас гораздо больше скамей, чем нам нужно. Если грамотно использовать это пространство…

– Я так и знала! – сказала Стелла. – За что вы, викарии, так ненавидите скамьи? Вам бы только пустить их на опилки!

– А ведь это наше наследие, – вставила миссис Доллингер.

– Это совсем недавнее наследие, скамьи в основном викторианские. Веками люди как-то без них обходились.

– А на чем же они сидели?

– Ни на чем. По крайней мере, большинство ни на чем. Раньше в церкви все, кто мог, стояли. Отсюда и пошло выражение «слабым место у стены» [194]. Старые и немощные сидели на лавках, стоявших вдоль стен, – объяснил Дэниел.

– То есть вы хотите отнять у нас наши чудные скамьи и заставить нас стоять всю вечерню?

– Нет, достаточно убрать пару задних рядов. Но, как я уже говорил, мы еще все обсудим, – сказал Дэниел и сделал примиряющий (как он надеялся) жест. – Вы останетесь на кофе?

Энтони Боунесс, который в тот день стоял на раздаче вместе с сестрами Шерман, разливал горячую воду из большого термоса в пенопластовые стаканы, дополненные для приличия симпатичными пластмассовыми подстаканниками.

Миссис Харпер, однако, не успокоилась.

– Еще обсудим? И вы добьетесь своего? Вы ведь, кажется, уже все решили. Но почему нас совершенно никто не слушает?

– Я вас слушаю, Стелла. Как и всех остальных. Это только предложение. Если прихожане не согласятся, туалета не будет.

– Я знала, что вы так скажете. Но скамьи нельзя убирать просто потому, что так решило большинство. Они имеют историческую ценность. Что скажет «Английское наследие» [195]?

– Скамьи викторианские, – вмешался в разговор Нед Твейт, в прошлом директор начальной школы. Он заметил Стеллу с крыльца. – В них нет ничего особенного, Стелла.

– Благодарю вас, Нед, – ответила Стелла, не поворачивая головы, – но я разговариваю не с вами, а с ректором.

Нед, умевший, когда нужно, быть непробиваемым йоркширцем, сказал:

– Стелла, я член приходского совета, а этот вопрос в его ведении. Если вас что-то смущает, не мучьте нашего настоятеля и поднимите этот вопрос на совете.

И, решительно выставив вперед нижнюю челюсть, Нед позвенел связкой ключей, висевшей у него на поясе вместе со множеством мешочков, брелоков, перочинных ножей и поясной сумкой, которую дочь шутки ради привезла ему из Сан-Франциско. Дэниел про себя удивлялся, как этот ремень еще умудряется поддерживать брюки, а не тянуть их вниз вместе с многочисленными карманами.

Это была последняя капля.

– Я и подниму этот вопрос на совете, даже не сомневайтесь, – сказала Стелла. – И не забывайте, ректор, что завтра годовое собрание цветочной гильдии. У нас там есть один вопрос на повестке дня. Возможно, вы еще передумаете.

Она явно сдержалась и не высказала всего, что было у нее на уме, но ее прощальный взгляд дал Дэниелу понять, что поддержки прихожан у него меньше, чем он надеялся. Его кольнула тревога.

– Я же говорил, – сказал Нед.

– Что именно?

– Что ваша идея вызовет переполох. Это же перемены.

2

Неважно, сколько Дэниела не было дома – неделю или всего четверть часа, – стоило ему повернуть ключ в замке, как таксы, Космо и Хильда, неизменно встречали его оглушительным и нестройным лаем. Профессия приходского священника располагает к тому, чтобы иметь собак. Приходским священникам не приходится уезжать далеко от дома; у тех из них, кто служит в деревне, даже в тощие годы есть сад; в церквах, где служат священники вроде каноника Клемента, как правило, любят собак: особый знак милости к этим тварям Божьим – миска с водой у южного крыльца. Завести собак стоило и из менее благородных соображений: привычка Космо и Хильды заливисто лаять при приближении посторонних (от которой Дэниел решил их не отучать) помогала отсеивать праздных посетителей – что необходимо, когда по долгу службы твой дом якобы открыт для всех (на самом деле быть открытым для всех невозможно и никогда не было возможно). На прогулке же таксы могли быть как поводом завязать разговор, так и поводом избежать разговора, и это их свойство Дэниел старался использовать с умом. Но больше всего он любил собак за то, что, лишенные человеческих недостатков, они не пытались путем ухищрений выставить себя в лучшем свете и не были эгоистичны, а любовь их была бескорыстна и не зависела от взаимности и степени знакомства. Вот поэтому, думал иногда Дэниел, королева окружает себя корги: ради любви без раболепства.

Он по обыкновению просвистел торжественную мелодию, тем самым сообщая матери о своем прибытии. Когда она переехала к нему, в ректорском доме пришлось завести новые правила, но правила эти – во многом подобно таинственным законам и принципам британской конституции [196] – зачастую обнаруживались лишь при их нарушении. Если бы мать Дэниела спросили, она бы, конечно, сказала, что не любит, когда свистят, и считает это вульгарным; однако жизнь сложилась так, что она сама научилась заправски свистеть и теперь пронзительным свистом ответила сыну. Это означало: «И я здесь, я дома».

И в самом деле, Одри Клемент была здесь. Будучи в молодости сильной и властной личностью, она осталась не менее сильной и властной и в старости: характер ее, пожалуй, становился тем крепче, чем слабее становилось здоровье. Иногда Дэниел думал, что она похожа на Пия IX, который, утратив контроль над Папской областью, взамен принял догмат о собственной непогрешимости.

Он нагнулся, потрепал собак за уши, положил ключи в ящик стола и прошел в комнату, которая строилась как утренние покои [197], а теперь стала гостиной его матери. Она всегда любила солнце, а с возрастом, когда зрение ослабло, стала особенно жадной до дневного света. Дэниел, в быту по-холостяцки придирчивый и консервативный, прежде бóльшую часть времени проводил у себя в кабинете, но с приездом матери поневоле стал чаще вылезать из-за письменного стола и теперь делил с ней ее гостиную – там было теплее и уютнее, чем в гостиной для посетителей (где он занимался делами прихода и вел социальную жизнь – если можно назвать социальной жизнью нечто столь небогатое на события).

– Здравствуй, мой милый, – сказала мать, подставляя ему щеку для поцелуя. – Как раз идут «Пластинки на необитаемом острове». Скаргилла [198] пригласили.

Из радиоприемника «Робертс», настроенного на волну, которую Одри Клемент по старой привычке именовала «Хоум сервис» [199], донеслись звуки гимна «О милосердная любовь» [200].

– Странный выбор для Артура Скаргилла, – сказал Дэниел.

– А вот видишь как. Выбрал хорал. От «Милосердной любви» до «Интернационала» один шаг.

– Думаю, так и есть. А что еще он выбрал?

– Эдит Пиаф, Je ne regrette rien.

– Надо же, как дерзко. Хочешь кофе? – спросил Дэниел, уже направляясь на кухню: он и так знал ответ.

Мама Дэниела недавно узнала о существовании кофе без кофеина, поверила, что с его помощью сможет ухватить за хвост неуловимый ночной сон, и теперь пила только его. Дэниел же не был готов отказаться от утреннего источника бодрости. Поэтому рядом с чайником теперь стояло сразу два кофейника и две стеклянные банки «Килнер» – в одной был кофе для Одри, в другой – для Дэниела. Иногда он их путал, и никто не замечал подмены: по всей видимости, разница между кофеиновым и бескофеиновым кофе была скорее духовного, нежели материального свойства.

– И печенье! – крикнула Одри.

Пока заваривался кофе, Дэниел взял с полки жестяную банку с печеньем. Это была круглая зеленая банка, сделанная на совесть. Ее крышка, хоть и помятая, как старый автомобиль, по-прежнему плотно держалась и была украшена выцветшей за полвека желтой розой. По бокам этот рисунок дополнялся узором из желтых роз на фоне зеленых листьев. Надо же, думал Дэниел, как будто специально создана для священника, который служит в деревне у лорда де Флореса.

Казалось бы, всего лишь банка для печенья, но Дэниелу она была не менее дорога, чем реликварий, – пусть даже вместо мощей, вместо какого-нибудь пальца монаха-кармелита в ней лежало простое шоколадное печенье. Это была банка его детства, вещь из родительского дома, оставшаяся после смерти отца и привезенная сюда. Когда-то ее подарили родителям на свадьбу (весьма скромный подарок, подумал Дэниел), и вот уже больше пятидесяти лет она служила семье, и хранилось в ней, конечно, не только печенье. В ней хранились обеты, долгожданная награда, исполнение желаний и память – эта банка умела разбудить память не хуже прустовской мадленки.

Громыхание жестянки всполошило собак: сначала вдалеке, а потом все ближе послышался забавный, какой-то мультяшный стук когтей по каменным плитам, и вот наконец Хильда, а за ней и Космо, виляя хвостами и раздувая ноздри, ворвались в кухню и затормозили у ног Дэниела.

Воскресное чаепитие в Чемптон-хаусе оказалось вовсе не таким роскошным, как надеялась Одри. Тарелка с покупными бисквитами «Мистер Киплинг» и фруктовый кекс вроде тех, какие продают в поездах, странно смотрелись в библиотеке великолепного дома, которым семья де Флорес владела еще задолго до битвы при Азенкуре [201]. Саму библиотеку, впрочем, построили в георгианскую эпоху: это была часть крыла, которое приказал соорудить какой-то пэр из вигов, желая привнести в дом уют, ненужный его предкам. В самой старой части дома, средневековом зале и капелле, уюта было не больше, чем в цистерцианском монастыре; к этой внутренней части было пристроено тюдоровское здание, которое с ростом благосостояния де Флоресов превращалось в дворец, величественный и богато украшенный, но тоже не особо уютный. В конце XVII века вернувшийся с войны с дорогими трофеями пэр приказал украсить дом великолепным барочным фасадом, но только в XVIII веке, когда были построены библиотека, бальная зала и новая гостиная, обитатели дома обрели какой-никакой комфорт (а в XIX веке желание очередного лорда быть sportif и наслаждаться охотой с друзьями-холостяками привело к появлению еще одного крыла – с гостевыми спальнями, к которым вела анфилада из курительной, бильярдной и салона).

Окна библиотеки выходили в парк, и Одри думала о том, что лучшего вида не найти во всей Англии. Она в очередной раз с неизменным восхищением глядела на каштаны, дубы и кипарисы, на овец, щиплющих траву, и на пришедших покормиться оленей совсем вдалеке, в парке у пруда: они коричневыми точками вырисовывались на серебре в вечернем свете. Обзор слегка загораживал хозяйский кот Юпитер, похожий на белое меховое облако и довольно агрессивный; обычно он спал на ступеньках библиотеки, но сейчас тоже глядел на оленей и бил по стеклу лапой, самонадеянно пытаясь их поймать.

– Еще чаю? – спросил Бернард, нависая над Одри с подтекающим чайником из нержавейки.

– Спасибо, – сказала Одри, безуспешно пытаясь подставить чашку под непредсказуемую струю. Что ж, по крайней мере им подали чашки, и весьма изящные, хоть Одри и не улучила момент заглянуть под донышко и разглядеть марку. Когда они с Дэниелом только приехали в Чемптон и их впервые пригласили на чай, ее сразу же постигло первое разочарование: как оказалось, семья де Флорес относилась к своему родовому богатству совершенно равнодушно. Для них, подумала Одри, эти чашки и блюдца – обычная посуда (а она-то разбиралась в дорогих марках и не перепутала бы «Споуд» с «Дерби»), а многочисленные портреты на стенах – что-то вроде красивого альбома с изображениями полузабытых или вовсе забытых предков, хотя неизменные рыжие волосы и голубые глаза на этих портретах ясно и недвусмысленно, словно распорядитель на балу, заявляли о том, что перед зрителем де Флоресы. За первым разочарованием последовали и другие. При первой встрече с Бернардом Одри вежливо упомянула его титул, а он в ответ назвал ее по имени, не предложив, однако, называть по имени его, так что и восемь лет спустя она не знала, как к нему обращаться. Поэтому она старалась вовсе не использовать обращений. Сын ее не стал смущаться; с самого начала они с Бернардом называли друг друга по имени: в этом высшем круге он чувствовал себя вполне уверенно. Дэниела, в отличие от Одри, похоже, не заботили звания и титулы, и она думала, что причиной тому – его священническое призвание, а не характер. В детстве он был гораздо более чувствителен ко всем этим иерархическим нюансам. Впрочем, она сама его этому научила.

Одри, однако, без всякого смущения обращалась по имени к представителям младшего поколения де Флоресов – детям от второго брака Бернарда. Его дочь Гонория вышла навстречу Одри: сверху ее фигуру драпировал розовый кашемировый джемпер, а снизу туго обтягивали джинсы («дизайнерские», подумала Одри).

– Одри, что вы думаете обо всей этой истории с туалетом?

– Я думаю, все это буря в чашке чая, – отвечала она, постукивая собственной чашкой о блюдце. – Когда появится туалет, все только спасибо скажут и быстро забудут ссоры. Правда же?

– Наверное, вы правы, – сказала Гонория, откидывая со своего прелестного лица прядь волос (надо же додуматься надеть розовый кашемир, когда у тебя рыжие волосы, подумала Одри). – Но туалет и церковь правда не очень-то сочетаются.

– Доживете до моего возраста – заговорите иначе.

– Знаете, во времена моего прапрадедушки в этом доме были только две уборные. И дюжины спален, включая те, что в мансардах. Один туалет на… не знаю… двадцать комнат? А в деревне, по словам Энтони, был один уличный туалет на двенадцать домов. Можете себе представить? Кажется, он вычитал это в каких-то протоколах Чемптонского благотворительного общества. Этот туалет еще называли «залом Тайного совета».

– Я думаю, в то время они и мылись из тазика при помощи кружки, если вообще мылись. Мы так делали в школе. В пансионе окна держали открытыми в любую погоду, и зимой подоконник покрывался льдом. Представляете себе, каково в таких условиях мыться из тазика? Помню, как-то ночью мне захотелось в туалет, но я не смогла заставить себя дойти до ледяной уборной и сходила прямо в раковину.

Гонория засмеялась.

– Я не смогла бы жить в доме, где не хватает туалетов. То есть я и без собственного туалета не смогла бы обойтись.

Гонория жила в Лондоне и помимо положенного ей содержания получала зарплату за работу «исполнительным консультантом» в одном шикарном отеле. Потому она и не могла представить себе существования без удобств в номере.

К ним подошел Алекс, младший брат Гонории. По нему тоже сразу было видно, что он де Флорес: рыжевато-каштановые волосы, голубые глаза, высокое и стройное, как у сестры, тело. Однако с внешностью ему повезло меньше: у него было лягушачье лицо настоящего английского аристократа, хотя костюм его смотрелся бы уместней на Кингс-роуд, чем на Сэвил-роу [202].

Официально они с Гонорией делили квартиру в Лондоне, но в действительности после того, как Алекс бросил Институт Курто [203], разочарованный и без степени, он жил в основном в Чемптоне, где было больше простора для его «занятий искусством». Одри не понимала, зачем Алекс ездил в Лондон смотреть на старые картины, когда ими было увешано все имение; но его вовсе не интересовали портреты восемнадцатого или любого другого века, даже если это были портреты его предков. Он открыл для себя движение «Длинная свинья» [204], основанное радикально настроенными выходцами из художественных школ в краснокирпичных пригородах Лондона, и встал под его изодранные знамена. Сегодня на Алексе была футболка с рисунком, который Джульен Темпл [205] придумал для панк-авангарда: два ковбоя без штанов, приветствующие друг друга. Приглядевшись, Одри поняла: то, что она сначала приняла за шестизарядники, на самом деле было их членами.

– Батюшки, – сказала она, – ну и развлечения в «Высоком кустарнике» [206]!

Вместо того чтобы, как обычно, эпатировать публику, Алекс первым поспешил сменить тему: он явно смутился, и в лицо ему бросилась краска.

– Как поживают ваши собаки? – вежливо спросил он. – Вы взяли их с собой?

– Нет, они дома. Боюсь, они могли бы повредить культурному наследию.

Одри вспомнила, как однажды, оказавшись в салоне, Космо поднял заднюю ногу и пометил край персидского ковра – столь старинного и столь ценного, что поморщился даже Бернард.

– О да, культурное наследие – ужасно хрупкая вещь, – сказал Алекс. – Особенно в нашем доме. Одному Богу известно, сколько фарфора династии Мин мы перебили за все эти годы. – Он посмотрел на Гонорию.

Одри улыбнулась. Через его плечо она видела, что Дэниел разговаривает с Бернардом и Энтони Боунессом, и догадывалась, что они тоже беседуют о фарфоре.

– Простите, Алекс, мне нужно поговорить с вашим отцом. Вы позволите?

– Конечно.

Одри осторожно прошла по потертому ковру, неся чашку с блюдцем.

– Еще чаю, Одри? – спросил Бернард. – Боюсь только, теперь он заварился слишком крепко.

Чайник из нержавейки, неспособный попасть струей в чашку (зачем вообще нужен чайник, из которого не нальешь чаю, подумала Одри), грелся на электрической плитке, стоявшей на прелестном буфете.

– Я хотела узнать, что вы думаете об истории с туалетом, – сказала Одри.

– Мы как раз об этом говорили, – сказал Бернард. – Вас не удивила реакция прихожан?

– Если честно, нет, – сказала Одри. – Есть вещи, о которых не стоит говорить с кафедры. Ничего не имею против Самсона, убившего людей ослиной челюстью [207], или кампании за ядерное разоружение, но вот про физиологию лучше не надо. Дэниел, помнишь, ты читал проповедь о кровоточивой женщине? Вполне подходящая тема для проповеди, но когда ты сказал, что на самом деле у нее не прекращалась менструация, все содрогнулись.

Дэниел вздохнул.

– Я и забыл. Но это же так глупо. А что, по-твоему, имелось в виду в Евангелии?

– Ну, не знаю, – сказал Бернард. – Как по мне, туалет в церкви – это хорошая идея. Если бы сегодня ее не приняли в штыки, я бы сейчас же выписал вам чек. Мне хочется думать, что прихожане будут с благодарностью вспоминать меня, облегчаясь во время вашей проповеди. Но сначала надо, чтобы конфликт утих.

– Дэниел, – сказал Энтони, – я тут нашел в архиве Чемптонского благотворительного общества прелюбопытный документ.

Хотя Энтони и был уже немолод, своими очками слегка набекрень, которые он никогда не поправлял, и детской страстью к разгадыванию тайн он до сих пор напоминал школьника-заучку и потому раздражал Одри.

– Про «зал Тайного совета»? – спросила она.

– А-а-а, – расстроенно протянул Энтони, – вам уже рассказали.

– Да, Гонория упомянула.

– Что ж, похоже, нынешний спор о туалете – не первый в истории Чемптона. В 1820-х один из ваших предшественников, каноник Сегрейв-старший, устроил тут страшный переполох.

Каноник Сегрейв-старший, кузен тогдашнего лорда де Флореса, был отцом каноника Сегрейва-младшего, своего преемника. В общей сложности они пробыли чемптонскими настоятелями сто один год.

– Он в те годы еще кипел энергией и решил ввести в приходе санитарные нормы и оборудовать удобства. Однако лорд де Флорес, попечитель, не оценил затеи. Он считал, что это праздная причуда, от которой люди того и гляди разленятся.

– И что, так и вышло?

– Да нет, санитарные нормы наверняка спасли много жизней, но стали причиной ссоры между попечителем и ректором. Его светлость не терпел, когда ему перечили, но избавиться от каноника не имел возможности, к тому же они были кузенами, так что в отместку он постарался максимально испортить ему жизнь. Он заколотил все ворота между ректорским домом и парком, а людям угрожал расправой, если они осмелятся пойти в церковь. Назначил домашним капелланом своего человека, жуткого типа, и заставлял всех ходить в домашнюю капеллу. А церкви вообще никакой поддержки не оказывал. И так продолжалось десятилетиями.

– Слава Богу, что сегодня все хорошо и царит entente cordiale[208], – сказала Одри.

В эту минуту часы пробили половину шестого. Вечерня, обещающая радостные органные каденции и молитвы на английском времен короля Якова, начиналась в шесть, и, поскольку знание об этом отпечаталось у Одри и Дэниела на подкорке, оба они тут же встали.

– Спасибо вам большое за чай, – сказала Одри, пока Бернард и Алекс провожали их в главный зал. – Непременно приходите к нам на ланч. – Всякий раз она без особого энтузиазма приглашала хозяев, а те без особого энтузиазма благодарили за приглашение. Дальше этого дело обычно не шло.

Когда Дэниел и Одри уходили, сквозь большое окно, смотревшее во двор, падали косые лучи солнца. Это средневековое витражное окно было величественным памятником родовой славы: в освинцованных ромбах изображались гербы всех лордов и леди де Флорес и их супругов с XV по XX век. Преломляясь в витраже, солнце отбрасывало на каменные плиты рубиновые, янтарные и аквамариновые блики.

– Какая красота, – сказала Одри. – Средневековый калейдоскоп.

– Не средневековый, – поправил Алекс. – Он изготовлен в ХХ веке. Оригинальный витраж пал жертвой войны, когда в доме разместились военные. Самолет перелетел посадочную полосу, упал прямо тут и взорвался. Окно было полностью уничтожено.

– Но как хорошо, что все удалось восстановить.

– Люблю, когда звенит стекло [209], – пропел Алекс.

Ну разумеется, подумала Одри.

3

Одри и Дэниел прошли по гравийной дорожке к своему «лендроверу», старой развалине, которая, казалось бы, должна была выглядеть нелепо на фоне роскоши Чемптон-хауса, однако на деле смотрелась вполне органично, ибо местные аристократы, движимые своеобразной извращенной гордостью, сами нередко одевались в старье и ездили на жестяных колымагах. Он открыл дверцу, но Одри не спешила садиться.

– Дэниел, что за трупный запах?

– Где?

– Здесь, в машине. Что ты с ней делал?

– Ничего, это просто собаки… сено… и еще фазаны.

«Лендровер» ему подарили по приезде. «Это, так сказать, ваша служебная машина», – сказал Бернард, с лязгом открывая дверцу, чтобы явить взору нечто подозрительно похожее на место преступления. Дэниела состояние машины не волновало, он вообще предпочитал старые вещи новым, и слои грязи в салоне были для него старинной патиной, а вот его мать это все очень заботило, и всякий раз, прежде чем сесть, она аккуратно расстилала на жестком пассажирском сиденье те страницы «Сандей телеграф», которые не собиралась читать. Дэниел миновал подъездную дорогу и свернул на более узкую, которая вела через парк к воротам, отделявшим деревню от господских владений. На проезжую часть, поправ все правила дорожного движения, вышли крошечные ягнята и беспечно стояли, пока матери не отогнали их прочь с асфальта. Впрочем, «лендровер» двигался так неспешно, что торопиться ягнятам не пришлось.

– Ну и футболка у Алекса! – заметила Одри. – Просто вырвиглаз! А Бернард-то хоть заметил, как ты думаешь?

– По-моему, он почти все замечает. Но это, конечно, очень в духе Алекса – надеть такую футболку на чаепитие с ректором.

– Вот и я о том же. Право же, Бернард должен был сделать ему замечание.

– Возможно, он предпочитает не ввязываться в эти баталии. А может, намеренно закрывает глаза на то, чего не желает видеть. Хочет мирной и спокойной жизни.

– По-моему, он человек не робкого десятка. Как-то раз, когда в имении были посетители, одна заинтересованная солидная дама спросила его, каково это – жить в доме, имеющем историческую ценность. Бернард ответил: «Да полный трындец!» Только вместо «трындец» он употребил другое слово.

Они подъехали к воротам парка, и те открылись, как по волшебству: Бернард установил в них электрический мотор. Привратника уже многие годы не было, а привратницкую оккупировал Алекс: это было его маленькое личное имение внутри имения, здесь он мог жить и работать.

За воротами начиналась Главная улица (удачное название для единственной улицы в деревне), а вдоль нее – вереница магазинов, как в старину торговые лавки за городскими воротами: почта, универсальный магазин и чайная «Цветы» с гербом де Флоресов на вывеске. Чайную держали Стейвли, и работала она только в туристический сезон, который начинался в День открытых дверей. Рядом находился магазин Стеллы Харпер с презабавным названием «Великосветская мода». Стелла открыла этот магазин на деньги, доставшиеся ей после развода, и, хотя свое дело она начинала из чистого самолюбия, оно неплохо окупалось: все состоятельные местные дамы, включая мать Дэниела, именно здесь покупали наряды марок «Триковиль», «Джейгер» и «Кантри кэжуалс».

– Наверное, людям вроде Бернарда приходится как-то вертеться, но лучше уже вряд ли станет, – сказала Одри. – Ты бы видел, что творилось после войны, когда налоги подскочили и семьи разорились, продали имущество и переехали в Патни [210], побросав свои дома, даже если они были в порядке. Часть домов конфисковали и заколотили. Что поделать, война. Война кончилась, Дэниел, но ничто не осталось прежним.

– Кажется, де Флоресов она не слишком коснулась. Возможно, они были достаточно богаты, чтобы переждать шторм.

– Думаю, коснулась, – сказала Одри. – Война всех нас коснулась. А ты совсем ее не помнишь? Ты ведь родился во время Битвы за Британию [211]. Так что для меня это уж точно были кровь, пот и слезы [212].

– Я мало что помню. Мне же в День победы было всего пять. Все же я скорее послевоенный ребенок, чем ребенок войны. Я помню воронки от бомб. И игры, в которые мы играли: Hände hoch, Englische Schweinehund![213] Помню, в школе у нас был учитель с деревянной ногой, он говорил, что потерял ногу в битве при Эль-Аламейне [214]. И продукты по карточкам тоже помню, конечно.

И Дэниел вспомнил умирающего человека, которого посещал пару дней назад, – спокойного, в ясном сознании, но уже неспособного держать воспоминания при себе в предчувствии близкой смерти и под действием морфина. Он рассказал Дэниелу о высадке в Нормандии и о боях за деревни, лежавшие между Парижем и Руаном, о том, как он забил штыком немецкого солдата, совсем еще мальчика, даже не ровесника, и о том, как эта смерть разрасталась в его сознании с течением лет, так что под конец он думал об этом уже непрестанно. Но близким он ничего такого не рассказывал. Дэниел выяснил это, когда договаривался о похоронах с его вдовой и сыновьями: они ничего не знали. «Он хотел оставить эти воспоминания там, на войне, – сказала вдова. – Считал, что незачем нести их домой».

Но мы всё приносим домой, хотим мы того или нет, подумал Дэниел.

Вечерня погрузила Дэниела в задумчивость, и пока те немногие, кто пришел на службу, расходились в гаснущем вечернем свете, он размышлял о том, как непохож его нынешний приход на прежний и как все, включая его самого, удивились когда-то его назначению.

Все это устроила Гонория. Они с Дэниелом подружились в Лондоне, где она работала в отеле «Моткомб» прямо рядом с его тогдашней церковью. Это была церковь Святого Мартина на Киннертон-сквер, памятник англо-католического могущества 1850-х годов, похожий на осколок мануэлинского Лиссабона, чудесным образом перенесенный в Белгравию. Сначала Дэниел не понял, что ей нужно: Гонория пришла к нему в деловом костюме, который ее стараниями выглядел как haute couture, с сумкой через плечо, по виду похожей на седельную, только набитой чеками, газетными вырезками, связками ключей, пробниками кремов и парфюма: все это она зачерпнула горстью, пытаясь выудить свой органайзер «филофакс».

Ей был нужен деловой партнер и модное место для венчаний, чтобы устраивать модные торжества для модных клиентов. Церковь Святого Мартина идеально подходила не только с эстетической, но и с логистической точки зрения. Молодоженам нужно было лишь выйти через украшенный цветами западный вход и пройти совсем немного, чтобы оказаться в бальном зале отеля «Моткомб». Так что церковь и отель заключили пакт о взаимовыгодном сотрудничестве, и, когда Гонория звонила Дэниелу и говорила, мол, в такое-то воскресенье в мае будет свадьба, забронируйте, пожалуйста, церковь для венчания, он не отвечал ей, что вообще-то так не делают. Любой приходской священник, служит ли он в Вест-Энде или Ист-Энде, должен приспосабливаться к обстоятельствам, а спокойное отношение Дэниела к новым порядкам не только помогло ему значительно увеличить приходской доход, но и привлекло в церковь много новых прихожан из молодежи.

Были у их сотрудничества и другие выгоды. Когда Дэниел задумался над тем, как накормить бездомных, которые стекались к церкви по ночам, лишь только разъезжались «бентли» гостей, Гонория пришла на помощь и предложила ему забирать оставшиеся после приемов канапе и чай – все равно отель бы их выкинул. Так что понемногу местные бездомные привыкли к весьма изысканной кухне: копченому лососю, фуа-гра и порой даже черной икре. Но потом слухи о раздаче деликатесов донеслись до окрестных офисов и магазинов, и самые обездоленные, как всегда, остались не у дел.

Как раз когда Дэниел засомневался в своей способности проповедовать апостольскую бедность в богатейшем приходе Лондона, в Чемптоне освободилось место настоятеля. Гонория упомянула об этом однажды утром за кофе. Подумать только: очаровательная церковь при одном из старейших домов Англии, которую, как полагал Дэниел, защищало от усугубляющихся экономических проблем покровительство богатого и благородного попечителя; место скорее сельское, чем городское, в приходе люди его круга, а не сливки общества, а самое главное – оттуда недалеко до тех мест, где он вырос и где до сих пор жила его овдовевшая мать. Заметив, как у Дэниела загорелись глаза, Гонория пустила в ход свой недюжинный дипломатический талант. Дэниел прибыл в Чемптон на ланч, без возражений составил Бернарду компанию в обильных возлияниях джина, белого бургундского и кларета, после трапезы смог твердо держаться на ногах и тем самым блестяще прошел собеседование на должность ректора.

Мысль о льющемся рекой вине сменила другая – о льющейся воде в унитазе, и задумчивость как рукой сняло. Вдруг Дэниел заметил, что на крыльце кто-то стоит, видимо, ожидая его. Это была Дора Шерман, более общительная из двух сестер, и пришла она одна, без Кэт. И явно намерена поговорить не о погоде, сразу понял Дэниел.

– Здравствуйте, Дора, как ваши дела?

– Хорошо, ректор, спасибо.

– Вы пришли без Кэт?

– Она улизнула домой во время последнего гимна, ректор. Что-то там по телевизору показывают. Ее ведь не отправят за это в ад?

– Господь наш милостив.

– Но я к вам насчет туалета.

– Да-да, слушаю вас. Вы за или против?

– Да я ни за, ни против. Я поговорить по делу, по большому, насчет скамеек.

Дора говорила на местном диалекте и называла скамьи «скамейками», а это ее «по большому» опять заставило подумать о туалете.

– Оставили бы вы скамейки в покое, ректор.

– Скажите, пожалуйста, почему для вас это важно?

– Понимаете, мы всегда там сидим. И правильно будет, если нам разрешат и дальше там сидеть.

– Вам не нужно для этого ни мое, ни чье-либо еще разрешение. Но, Дора, почему для вас это так важно?

– Мы всегда там сидели. Это наше место.

– Мы все принадлежим к Церкви, Дора. И каждому в ней есть место.

– Кроме меня и Кэт.

– Вам тоже всегда будет здесь место, каждой из вас. Это ваша Церковь.

– Вот вы так говорите, а сами хотите нас подвинуть.

– Я всего лишь прошу вас пересесть на другое место.

– А почему бы тогда и вам не пересесть?

Дэниел моргнул в ответ на столь странное и не осуществимое на практике предложение.

– Ну… я сижу в алтаре на скамье для священников. Мне так положено по долгу службы. Вы же не предложите органистке подняться на кафедру?

– Ну вот, за вами место забронировано.

– Но это место не для меня лично, а для любого настоятеля.

Дора на мгновение задумалась.

– Нехорошо, конечно, ходить в церковь, чтобы посидеть на любимом месте, но мы и правда за этим ходим, и обидно будет этого лишиться. Знаете, кое у кого и так в жизни мало радостей, а то немногое, что есть, терять совсем уж жалко. Вы меня понимаете?

– Но вы ничего не потеряете, Дора. Просто скамью передвинут на двадцать футов. Вы сможете сидеть на той же самой скамье, просто поближе.

– Да, но наше место – на самой последней скамейке, и мы хотим и дальше там сидеть.

– Никто не помешает вам сидеть на последней скамье.

Дора понимала всю разумность его доводов, но не хотела сдаваться.

– Но почему туалет надо делать именно там?

– А где же еще?

– Пусть уберут скамейки сбоку и поставят туда.

– Но, Дора, это же разделит церковь пополам. Вам с вашего места не будет видно алтарь, если люди будут… – Тут ему вспомнились слова матери. – Э-э-э… если там поставить туалет. И людям придется заходить в уборную на глазах у всего прихода.

– Ну хорошо, но все же веками обходились без туалета, зачем он сейчас вдруг понадобился?

– Потому что мы должны сделать церковь более удобной для общины. Людям бывает нужно в туалет, Дора.

– Разве церковь для этого? Это же не кино.

Дэниелу вспомнилась церковь в Лондоне, по соседству с его приходом, где викторианский интерьер был обвешан дорогим аудио- и видеооборудованием, а с потолка с помощью электромотора спускали экранное полотно, на которое проецировались несколько еретические (на взгляд Дэниела) слова каких-то неизвестных гимнов.

– Если мы не будем меняться, мы погибнем, Дора.

– Иногда наоборот, ректор: если не сохранишь себя, то погибнешь.

4

Когда Дэниел вернулся, Одри уже уютно устроилась перед телевизором. Собаки соскочили с ее укрытых покрывалом колен и помчались, как всегда, навстречу хозяину, а потом поспешили вскарабкаться обратно и мирно свернулись двумя полумесяцами, нос к хвосту и хвост к носу, словно инь и ян.

Вечером воскресенья полагалось есть суп и сэндвичи. Эта традиция осталась еще с детства Дэниела: тогда Одри готовила горы сэндвичей с остатками вырезки, добавляла в них маринады или хлебный соус, разливала по кружкам томатный суп, и они всей семьей сидели с подносами на коленях, слушая по радио «Гламов» [215]. Только воскресным вечером можно было есть не за столом.

Теперь они редко устраивали по воскресеньям настоящий ланч: Одри было не с руки много готовить, а Дэниел как раз по воскресеньям бывал занят. Так что в последнее время они обходились тушеным мясом или пирогом, но традицию есть вечером суп с бутербродами сохранили – только сидели уже не перед блестящим радиоприемником, а перед телевизором. В кухне их ждали сэндвичи с ветчиной, сыром из «Сейнсбериз», французской горчицей Moutard de Meaux (которую Одри ценила за керамическую банку и запечатанную красным воском крышку) и жидковатым сливовым чатни собственного приготовления. Дэниел открыл банку с томатным супом, вылил содержимое в кастрюлю и поставил на «Агу» [216]; суп, еще не начавший закипать, был таким густым, красным и аппетитным – и одновременно таким не похожим на то, что обещала этикетка, дизайном напоминавшая скорее этикетку для вина. Пока суп грелся, Дэниел решил покормить собак, и те, заслышав звук открывающегося шкафчика с едой, спрыгнули с колен Одри, зацепив ее когтями (она вскрикнула). Хильда прибежала первой – в этой паре именно она была альфа-собакой, – Космо следовал за ней, и оба неуклюже затормозили перед хозяином, задрав вытянутые, как у динозавров, мордочки и виляя хвостами, будто вот-вот должно было произойти величайшее событие в истории. Хоть Одри и составила длинный перечень правил поведения для собак, в итоге она позволяла им нарушать их все: пускала Космо и Хильду к себе на колени и в постель, давала им кусочки из своей тарелки. А потому скучный сухой корм, на который недавно перевел их Дэниел, не должен был слишком их огорчить.

Дэниел скомандовал: «Сидеть!» – это была единственная команда, которую выполняли Космо и Хильда, потому что за ней неизменно следовала еда. Он поставил перед ними миски, заставил их подождать, потом жестом разрешил есть – и они накинулись на еду с таким аппетитом, будто перед ними был вовсе не сухой корм. Содержимое мисок исчезло в мгновение ока – казалось, стоило собаке пошевелить головой, как еда таяла на глазах. Это каждый раз страшно их удивляло: они тыкались носами в миски и никак не могли поверить, что ничего не осталось.

Дэниел и его мать приступили к сэндвичам и супу не с таким волчьим аппетитом, но тоже с удовольствием: они ели, пили и смотрели телевизор, предусмотрительно согнав собак на пол. Позже в программе обещали какую-то, по словам Одри, «историческую драму», где Том Конти играл Папу Римского, усомнившегося в своем призвании [217], – словом, подходящий фильм для воскресного вечера. Однако перед ним шла программа, в которой какие-то звезды шоу-бизнеса разговаривали с другими звездами, – скучная, на вкус Дэниела, как молочная диета для инвалидов. Эта программа дала Одри возможность поупражняться в ехидстве и остроумии и тем самым выплеснуть недовольство, которое стало копиться в ней сильнее и быстрее, с тех пор как она разменяла восьмой десяток.

– Нет, ты только посмотри на него… ты посмотри! Волосы как у шанхайской проститутки, а что за носище!.. И где они только берут этих людей? Ну хорошо, в Блэкпуле [218] на пирсе этому типу самое место, но зачем на телевидение-то его тащить?.. Это их шоу похоже на кошмар про дом престарелых: все сидят в кружочке, телевизор орет на полную катушку, и только Эстер [219] скрашивает твои последние дни.

Дэниелу вспомнилась бабушка, чьи последние годы прошли в доме престарелых, в который не слишком удачно переоборудовали заброшенный особняк. По ее словам, держаться ей помогали лишь высокомерие и злорадство. У нее там была подружка, вдова какого-то «обувного барона». С ней вдвоем они сидели у створчатых дверей гостиной, игнорируя предложения дружбы от людей, которых считали недостойными своего общества, и, как пара вязальщиц времен Французской революции [220], ехидно смеялись, когда частная скорая увозила кого-то из некогда назойливых, а теперь уже безжизненных постояльцев. Но со временем бабушку покинуло и злорадство: Дэниел понял это, когда навещал ее в последний раз. Она была в страшных синяках (упала с кровати) и уже не могла произнести ни слова. Он помазал ее миром и прочитал над ней молитвы, потом подержал ее руку, хрупкую, как мотылек, – но подержал меньше, чем ей было нужно: когда он уже собрался уходить, она сжала его ладонь, как будто цепляясь за нее. Он ответил на это пожатие и ушел. В ту же ночь она умерла в полном одиночестве, и вина за это до сих пор мучила Дэниела.

Начался фильм. Сюжет был скучный, а снято – и того скучнее, и, когда злосчастного понтифика на экране настигла «темная ночь души» [221], а Одри сморил сон, Дэниел отвез тележку с подносами на кухню и вымыл посуду.

Залаяли собаки. Он шикнул было на них, но услышал, как на улице хлопнула дверца машины. Прихожане никогда не обращались к нему со своими просьбами по воскресеньям после вечерни. Дэниел открыл дверь и увидел на подъездной дорожке незнакомую машину. Машина была совсем новая, причем не просто неезженая, гладкая и блестящая, но и новейшей модели. Небольшой, но сильный как бык хетчбэк, вернее, «горячий» хетчбэк – «Гольф Джи-Ти-Ай». Дэниел видел заметку об этой модели в одном из номеров газеты «Телеграф», которую читала его мать: обозреватель восхищался скромным внешним видом и скрытой мощью автомобиля, совсем небольшого, но быстрого, как «лотус». Он догадался, чья это машина, еще до того, как собаки прибежали обратно в кухню: по тембру голоса того, кто трепал их по спине, и по тому восторженному лаю, которым они всегда встречали этого посетителя.

В холл вошел брат Дэниела, Тео. Как всегда, он явился без приглашения.

– Дэн, привет, ну как тебе моя новая тачка?

Они обнялись. Тео был единственным человеком, с кем Дэниел обнимался при встрече, и то лишь потому, что тут не видел иного выхода. Получалось этакое обволакивающее объятие, больше похожее на клинч, – тем более что Тео был ниже и худее старшего брата. Он не просто обнимал, а прямо-таки прижимал Дэниела к себе, похлопывая по спине, словно не здоровался, а упражнялся в рестлинге. Возможно, в том мире, к которому принадлежал Тео, – мире светском и полном демонстративности – того требовали хорошие манеры? А может, тем самым брат упрекал Дэниела в высокомерии и отстраненности? Может, он считал, что в детстве Дэниел, который был десятью годами старше, недостаточно ценил его любовь? Сейчас Дэниел уже начал седеть и вообще становился с годами все солиднее, а Тео по-прежнему выглядел совсем юным, вчерашним выпускником театральной школы.

Дэниел сумел тактично высвободиться из захвата: сделал шаг назад, будто чтобы лучше рассмотреть брата, и сказал:

– А ты отлично выглядишь. Похоже, дела у тебя в порядке?

– Припал к сосцам Мамоны, дорогой мой брат.

– Сколь щедра оказалась к тебе Мамона.

– И не говори. Ах, эти деньги!

Широкой публике голос Тео был знаком лучше, чем его лицо. Именно этот голос день за днем рекламировал шоколадные батончики, дезодоранты, незабываемый отдых в Тунисе и услуги похоронного агентства. Дэниел не очень понимал, почему это приносило такие деньги, но доход у младшего брата и правда рос: за последний год он купил небольшой дом с террасой в Кэмдене и новенький «Гольф». Но сам он, казалось, стеснялся участия в этом прибыльном деле, как стеснялся и небольшой роли в мыльной опере «Яблоневый переулок», которая шла по телевизору. Там он играл усталого копа с загадочным светским прошлым, занятого постоянным распутыванием тяжких преступлений, столь частых в его обманчиво тихой деревне. Именно эта роль принесла Тео некоторое признание и связи, но, когда Дэниел поздравил его с успехом, он поморщился.

– Тео! – воскликнула Одри, появившаяся в дверях гостиной. Она только проснулась и была слегка растрепана. – Вот так сюрприз! Ты голодный?

Дэниел и Тео расположились на кухне, а Одри принялась хлопотать по хозяйству с тем старанием, которое, как некогда подметил Дэниел, она выказывала, лишь когда оба ее сына были дома. Больше сэндвичей, больше супа, а раз дома Тео, любитель выпить, то еще и спиртного.

Дэниел достал из холодильника бутылку шардоне, открытую накануне, но еще годную к употреблению, – дубовая терпкость, характерная для вин Нового Света, скрадывала несвежесть. Он налил два бокала и предложил вино матери, но она, как всегда, попросила вермута «Нуайи Прат», своего любимого аперитива, – никто другой из знакомых Дэниела такое не пил (в винной лавочке в Браунcтонбери специально держали для него пару бутылок). Он принес вермут из гостиной, где тот стоял в угловом буфете вместе с бутылкой хереса, который пил отец и который после его смерти так и остался нетронутым. Дэниелу нравилась этикетка «Нуайи Прат»: она вызывала в воображении французское кафе, шаткий металлический столик на залитой солнцем улице и едва уловимый колдовской запах горьких трав.

Он налил матери вермута, все трое пригубили напитки. И тут наконец Тео вывалил на родных те восхитительные новости, ради которых он приехал из Лондона.

– Меня взяли в новый сериал. Он называется «О духовном и о телесном», про викария и врача. Ты, Дэниел, конечно, удивишься, но я играю викария, преподобного Стэнли Дарнли, этакого сурового северянина, слугу Божьего, а моя напарница – да, не напарник, а напарница! – доктора Шелу Кеннеди из Эдинбурга, она сущий синий чулок. В общем, мисс Джин Броди сошлась с Векфильдским священником [222].

– И когда начинаются съемки?

– Через пару месяцев. Будет шесть серий, на Ай-ти-ви.

– Не повезло, – не сдержалась Одри.

– Ну что ты, мам, Ай-ти-ви теперь нормальное. Ты же сама смотрела «Возвращение в Брайдсхед» [223].

– А что, оно шло по Ай-ти-ви?

– Да, по Ай-ти-ви. И все твои друзья его смотрели. Роскошно ведь сняли, ты помнишь?

– Да, снимали в Касл-Ховарде, а в главной роли Джереми Айронс, который играл Иоанна Крестителя в «Божественном ступоре» [224]. Твой отец тогда еще попросил не шуметь одного викария: тот объяснял каким-то иностранцам, о чем речь.

– А в каком жанре твой сериал? Ты будешь раскрывать преступления?

– Нет, это, по выражению одного малого из телекомпании «Темза» [225], «легкая комедия».

– Как я за тебя рада, мой милый, – сказала Одри.

Тео откинулся назад, заложив руки за голову и показав тем самым дырку на свитере (Одри уставилась на нее, как голландский мальчишка на брешь в плотине). На первый взгляд такой непохожий на старшего брата, он был на самом деле из того же теста. Оба были болезненно внимательны к мелочам – правда, Тео бóльшую часть времени прятал свою дотошность за неряшливостью и живым темпераментом и обнаруживал лишь тогда, когда готовился к очередной роли. В эти моменты он становился въедлив до бестактности. Например, когда он готовился к роли военнопленного в «Тенко», Одри обмолвилась, что Боб Эчерч побывал в японском плену, и Тео замучил его расспросами, так что Дэниелу пришлось вмешаться и попросить брата умерить пыл.

Наконец Тео задал вопрос, которого Дэниел уже ждал:

– Ничего, если я проведу с тобой пару дней? Просто побуду рядом, чтобы почувствовать, из чего, так сказать, сплетена ткань твоей жизни? – С этими словами Тео протянул брату свой почти пустой бокал.

Дэниел подлил ему вина.

– А что именно тебя интересует? Я не уверен, что моя жизнь похожа на жизнь угрюмого йоркширкского викария, женатого на враче.

– Да я просто хочу подглядеть всякие мелочи: что носить, как держать предметы. А то знаешь, какие гневные письма приходят, когда в фильме у актера не те пуговицы или у автобуса не тот маршрут.

Дэниел тоже всегда подмечал такие вещи, но старался в подобных случаях упражняться в смирении и не раздражаться: он хорошо помнил, как однажды отвлекся на страшный ляп в «Барчерстерских хрониках» [226] (на вечерне спели псалом, который уже несколько десятилетий к тому времени не исполнялся) и всю серию только о нем и думал, не в силах следить за сюжетом.

Он помолчал.

– Почему режиссеры, когда снимают сцены в церкви, всегда зажигают столько свечей?

– Чтоб было понятно, что это церковь.

– Но это же глупо. Свечи зажигаются не для создания атмосферы, они всегда что-то означают. И еще, почему в фильмах, стоит герою зайти в церковь, как он сразу встречает священника? Мы вообще-то не сидим в церкви целыми днями.

– Ну Дэн, мы же снимаем не документальное кино. Кое-что приходится придумывать, чтобы вышла складная история. С тем же успехом можно пойти на «Ромео и Джульетту» и возмущаться, как там все нереалистично: мол, она бы просто не услышала его с этого балкона. Кстати, а почему вы, священники, не сидите в церкви?

– Потому что основную часть дел мы делаем не там. В церкви проводятся только богослужения и цветочные фестивали – кстати да, мне же еще нужно написать речь на открытие фестиваля, – а бóльшую часть дня мы заняты в приходе: встречаемся с людьми, ведем скучные переговоры с деканами [227], навещаем больных и скорбящих, причащаем людей в домах престарелых или участвуем в разных собраниях. Но по большей части я что-нибудь пишу у себя в кабинете или говорю по телефону. Наблюдать за этим тебе будет неинтересно, правда?

– А что ты пишешь? Проповеди?

– Проповеди тоже, но чаще письма, заметки или дневник.

– Вот-вот, это я и хотел подглядеть.

– Не думаю, что ты сможешь что-то для себя почерпнуть, глядя на то, как я пишу проповедь. Тешу себя надеждой, что сможешь что-то почерпнуть, если ее услышишь.

– Нет, мне как раз интересно подсмотреть то, что ты сам за собой не замечаешь. Это самое любопытное.

– Понятно. Но тебе, наверное, будет скучно, ведь очень часто я ничего не делаю.

– А разве у тебя в приходе не море хлопот?

– Нет, я не о том. Я не ленюсь. Но очень часто не делаю ничего явного.

– Что-то непонятно.

– Иногда нужно не делать что-то, а просто быть. А еще молиться – но вряд ли за этим ты захочешь наблюдать.

Тео задумался.

– Знаешь, наверное, лучше будет, если ты сам мне все покажешь. И тебе это тоже будет полезно, не только мне. Ты ведь сможешь посмотреться в меня как в зеркало.

– Это-то меня и смущает.

– Ну, я не стану изображать тебя героем и преклоняться перед тобой, об этом можешь не беспокоиться.

Одри, до сих пор молчавшая, фыркнула:

– А когда был маленький, ведь преклонялся. Перед своим великолепным старшим братом.

– Он по-прежнему великолепен и по-прежнему мой старший брат.

– Но ведь и у тебя, малыш Тео, дела идут ой как неплохо, – заметила Одри, протягивая ему стаканчик с его любимым заварным кремом, оставшимся с ланча.

– Хорошо, можешь посмотреть, – согласился Дэниел, – но только на то, что я разрешу. Если я скажу тебе исчезнуть, то надо будет исчезнуть.

– Понял, идет.

– Я сейчас пойду служить повечерие. Хочешь пойти со мной и посмотреть, что значит ничего не делать?

– Хочу. Что-нибудь взять с собой?

– Нет. Это не та служба, где участвуют прихожане.

В сопровождении Космо и Хильды они вышли через черный ход и затем прошли через восстановленную калитку, соединявшую сад при ректорском доме с северной частью церковного двора, где находилась ризница, неоготическая пристройка к трансепту с отдельным входом. Вечер был чудесный, ясный и прохладный, на небе высыпали звезды, но братья не стали задерживаться на кладбище, боясь, как бы собаки, уже принявшиеся обнюхивать все вокруг, не нашли барсучьи какашки, в которых так любили валяться.

– Космо! Хильда! – окликнул их Дэниел, и они ручейком просочились в дверь ризницы.

В пустой церкви было темно, и собаки принялись носиться между скамьями, то и дело останавливаясь, принюхиваясь, снова пускаясь бегом и тем самым распугивая – как надеялся Дэниел – обычных и летучих мышей, усердных посетителей поздних богослужений.

Дэниел не мог вспомнить, когда последний раз хоть кто-нибудь из прихожан присутствовал на повечерии. В монастырской традиции это было последнее богослужение дня, которое монахи совершали в своих кельях перед отходом ко сну, а в богословском колледже, где учился Дэниел, его включили в состав очень странного молитвенника, с тем чтобы по вечерам напоминать семинаристам, что пора бы ложиться спать. На деле же после повечерия большинство студентов радостно возвращалось к келейным пирушкам, часто продолжавшимся далеко за полночь. Дэниел, однако, удерживался от этих соблазнов, и повечерие вошло у него в привычку, от которой он уже не мог отказаться. Он любил этот час в преддверии ночи: в это время он чувствовал себя ближе всего к прихожанам, особенно к тем, кто больше других нуждался в его молитвах, ближе не только к живым, но и к усопшим. Он направился в алтарь, не потрудившись даже включить свет: свою церковь он знал хорошо.

Тео неуверенно последовал за Дэниелом.

– А можно включить свет?

– Это богослужение совершается в темноте.

– А-а-а. И куда же мне идти?

– Просто посиди в первых рядах, – сказал Дэниел. – И постарайся не шуметь.

Он зажег на алтаре две свечи.

– Ну вот видишь, – сказал Тео, – ты все-таки зажигаешь свечи в церкви!

Но Дэниел не ответил. Он прошел на свое место в алтаре, которое было тщательно обставлено. На полке стояли его Книга общей молитвы, его Библия, Новая богослужебная книга, сборник гимнов и моубреевские [228] «Часы молитвы: Лауды и далее до Повечерия» – эту книгу Дэниелу подарила вдова викария, готовившего его к конфирмации, когда узнала, что он поступил в богословский колледж. В каждой книге была ленточка-закладка – не для красоты, а чтобы не потерять нужное место. На конце каждая ленточка была украшена чем-то вроде застывшей слезы – каплей прозрачного лака для ногтей, чтобы не истрепалась. Слева лежал механический карандаш (и еще один, запасной), ластик (и еще один, запасной), набор камертонов, чтобы во время утрени и вечерни не уходить из тональности, возглашая нараспев молитвенные прошения, и блок клейких листочков для заметок – эти листочки Дэниел считал величайшим изобретением века.

Он открыл «Часы молитвы», хотя текст был ему не нужен: чин повечерия не менялся, и он помнил его наизусть. Как и всегда, он начал с безмолвной Иисусовой молитвы: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного». Каждое прошение он произносил про себя медленно, размеренно, в такт собственному дыханию, и, когда тело и душа его наконец успокоились, все посторонние мысли – о споре из-за туалета, о враждебном настрое Стеллы Харпер, о футболке Алекса – стали его покидать. И на смену мыслям пришла тишина; а потом сквозь помехи к нему пробилась иная, бóльшая тишина, глубокая, как море.

Но тут молчание прервали булькающие звуки – это собаки блаженно извивались на полу, подставляя заскучавшему Тео брюшки для почесывания.

5

Как и большинство столь же старых и почтенных церквей, церковь Святой Марии в Чемптоне всегда служила двум целям, духовной и мирской. В прежние годы в нефе устраивали «Дни эля» – пивные праздники в честь Дня королевского дуба[229], Ночи Гая Фокса[230] и даже в честь годовщины избавления его величества Короля Георга от недуга безумия[231] (именно по этому случаю тогдашний лорд де Флорес установил обелиск, до сих пор вызывавший недоумение у туристов). Отмечались «Дни эля» столь безудержно, что в конце концов сквайр и настоятель положили им конец, и в Викторианскую эпоху в приходе восторжествовала благопристойность.

Тем не менее в церкви по-прежнему занимались и мирскими делами: для этого существовал приходской совет, заседания которого проводились с такой помпой, будто на самом деле в Чемптоне проходил по меньшей мере Вормсский рейхстаг [232]. Помимо этого, было еще самое утомительное мероприятие года – ежегодное собрание цветочной гильдии. Его Стелла назначила на понедельник, выходной Дэниела. («Потому и назначила, что выходной», – заключила Одри.)

Дамы из гильдии, откликнувшиеся на призыв миссис Доллингер и миссис Харпер, шли на собрание по Церковному переулку, обочины которого поросли примулами. Стояла весна, не так давно прошло Материнское воскресенье [233] – и именно в это время, думал Дэниел, Чемптон был всего прекраснее: словно во исполнение обещаний, распускались подснежники и нарциссы, и бурлящая новой жизнью молодая поросль начинала пробиваться из-под земли. Обычно по утрам, выгуливая собак, он ходил по Церковному переулку в газетную лавку за новостями – за теми, что печатались в «Таймс», за теми, что по секрету сообщал ему продавец, или, на худой конец, за теми, что прихожане сами желали довести до его сведения. Когда его назначили настоятелем, он думал, что будет знать обо всем, что творится в приходе; на деле же о многом он узнавал последним, уже тогда, когда ничего нельзя было исправить и оставалось лишь разгребать последствия. В частности, поэтому он старался всегда быть начеку, и его природная бдительность за время служения только возросла.

Но этим вечером Дэниела все же застали врасплох. В церкви собралась толпа людей, все они расселись на задних скамьях. В проходе Анна Доллингер и ее помощницы поставили козловой стол; вместе со Стеллой Харпер Анна уселась за него лицом к зрителям, рядом с ними сел Дэниел, по долгу службы обязанный присутствовать на собрании, и Энтони Боунесс – церковный староста и представитель Бернарда, попечителя прихода. В первом ряду прямо перед ними расположились Одри и Тео. Сперва Стелла приподняла бровь – ряды оппозиции явно укрепились, – но появление Тео вызвало у собравшихся бурный интерес, а это могло сыграть ей на руку, поэтому она предпочла смириться с положением дел и любезно улыбнулась Одри и ее сыну. Дэниел же чувствовал, что вдобавок к прихожанкам его теперь оценивают еще и родные, и гадал, не слишком ли опрометчиво поступил, разрешив Тео прийти.

Годовое собрание было самой легкой частью программы: нужно было всего лишь переизбрать ответственных за служение, и здесь разногласий не возникло, разве что Одри чуть позже остальных подняла руку на голосовании. Миссис Доллингер, казначей гильдии, представила отчеты, которые оказались в полном порядке, после чего произнесла благодарственную речь, выразив председательнице гильдии, миссис Харпер, признательность за упорный труд во имя того, чтобы приход Святой Марии продолжал славить Бога «не только в гимнах и богослужениях, но и в цветочных композициях, наглядно являющих взору красоту Божьего творения». Дэниел счел эту речь достаточно цветистой – а стало быть, приличествующей случаю.

Следом поднялась Стелла Харпер.

– Как вы знаете, тема цветочного фестиваля в этом году – «Последний рубеж». Мы выбрали ее потому, что эпоха космических открытий может вдохновить нас на создание поистине замечательных композиций. – В памяти у Дэниела сразу всплыла катастрофа «Челленджера» [234]. – Кроме того, фестиваль совпадает с Пятидесятницей и банковским выходным. Как вы знаете, Пятидесятница – это праздник схождения Святого Духа, Который являлся людям в виде огненных языков или же в виде голубя. – Она кивнула Дэниелу, давая понять, что признает его авторитет в этой области. – А перед этим мы как раз отпразднуем Вознесение, когда, как вы можете видеть на великолепном витраже в восточном окне, – она указала рукой на окно, – Иисус оставил Своих учеников и вознесся на Небеса, что, я считаю, тоже соответствует нашей теме. Я также хочу поблагодарить вас, леди… и джентльмен, – тут Стелла кивнула Энтони, единственному из всех мужчин в деревне, кто согласился помочь с украшением окна, и присутствующие вежливо засмеялись, – за ваши идеи и за ту готовность, с которой вы откликнулись на призыв нашего комитета. Вы все знаете, что в этом году мы хотим устроить лучший цветочный фестиваль за всю нашу историю.

Тут переглянулись некоторые леди, слишком далеко, по мнению комитета, зашедшие в своих стараниях.

– Я очень рада нашему прогрессу и хотела бы напомнить, что украшение всех окон необходимо закончить к 18 мая, к среде, поскольку в пятницу к нам придет корреспондент «Дейли телеграф». Финальный просмотр состоится в четверг.

Финальный просмотр именовался среди прихожан «костром тщеславия» [235]: зачастую из уже законченной, по мнению автора, композиции инспектрисы безжалостно выдергивали неуместную, на их взгляд, ветку левкоя или неаккуратно торчащие усики плюща.

– Осталось ли еще что-то, что мы должны обсудить?

Обычно этот вопрос означал, что встреча вот-вот закончится: осталось только назначить дату следующей и выдержать паузу вежливости, прежде чем брать шляпы и сумочки и идти к выходу. Но в этот раз заговорила Анна Доллингер:

– Да, госпожа председатель, есть один вопрос.

Все присутствующие положили свои взятые было вещи на место; одна Дора Шерман, фыркнув, уселась обратно, не снимая шляпы и пальто, и театральным жестом поднося к глазам часы.

– Поскольку с каждым годом наш цветочный фестиваль пользуется все бóльшим успехом, есть предложение расширить нашу цветочную и оснастить ее новыми удобствами.

Дэниел нахмурился. Это с ним никто не обсуждал.

Поднялась Стелла.

– Да, леди. Миссис Доллингер, остальные члены комитета и я уже некоторое время обеспокоены тем, что нынешний уровень удобств не позволяет нам соответствовать высоким стандартам, которых посетители по праву ожидают от наших фестивалей. Нам не хватает воды, мы располагаем очень небольшим пространством и даже его вынуждены делить с другими, – тут Стелла бросила взгляд на Одри, – что еще больше затрудняет дело, особенно в то время, когда мы проводим цветочный фестиваль. Как вы знаете и как недавно напомнил нам ректор, – она взглянула на Дэниела, – мы должны быть открыты переменам и с радостью принимать новое, и я рада сообщить, что недавно мы получили щедрое пожертвование. Комитет считает, – тут переглянулись Дэниел и Энтони, которые тоже входили в комитет, но ничего не знали, – что это прекрасный повод запросить дополнительные средства на то, чтобы воплотить нашу мечту в реальность. Если вы поддержите это предложение, мы официально представим его на заседании приходского совета.

– Все за? – спросила миссис Доллингер, вскакивая на ноги.

Почти все присутствующие машинально подняли руки; не сделали этого лишь Дэниел, Нед, Энтони и Одри. Но поднятая рука всегда заметнее, чем неподнятая, и, хотя Одри держала руки на коленях столь нарочито, что казалось, даже воздух вокруг наэлектризовался, никто не обратил на нее внимание.

– Принято.

– Подождите! – крикнул Нед.

– Мистер Твейт? – вздернулась Стелла Харпер. – Что еще у вас?

– А как это согласуется с другими планами по организации удобств, которые недавно обсуждались на приходском совете?

– Я уверена, что цветочная гильдия и приходской совет единодушны в том, что касается оснащения церкви дополнительными удобствами.

– Я сейчас говорю о планах установить туалет.

Стелла помолчала, вперив взгляд в Неда.

– Это не входит в наши планы. Нам представляется, что это предложение не получило широкой поддержки, к тому же поблизости уже есть уборные. – Она посмотрела на Одри. – Например, в ректорском доме.

– Это я знаю, – сказал Нед, – а еще знаю, что даже в ходе этой встречи она оказалась весьма востребована. – В этот момент из ризницы в церковь вошла Маргарет Портеус, в который раз вынужденно отлучавшаяся в ректорский дом именно с этой целью, и в ужасе обнаружила, что все взгляды устремлены на нее. – Но я вот чего не понимаю. Вы собираетесь щедро поить гостей чаем и кофе, но разве это не делает еще более насущной необходимость установить туалет? А то и два?

Одри улыбнулась. Не одна Стелла Харпер претендовала на то, чтобы повелевать умами чемптонских прихожан.

– И еще один вопрос. Не придется ли для реализации вашего плана убрать скамьи?

– Вовсе нет, – сказала Стелла. – Мы всегда заявляли, что одна из наших целей – сохранить скамьи, ведь это чудеснейшие, одни из лучших во всем графстве образцы прикладного искусства XV века.

– А может быть, всего-навсего Викторианской эпохи. Мы же точно не знаем.

– Лично мне, мистер Твейт, они совсем не кажутся викторианскими. И мистеру Боунессу тоже, а он, как вы знаете, признанный эксперт в этой области.

Энтони встал.

– Не совсем так, Стелла. Я думаю, скамьи вполне могут быть и викторианскими, по крайней мере часть из них, но, чтобы это выяснить, нужно внимательно их изучить. Если окажется, что их можно убрать, тогда, наверное, у нас появится место и для цветочной, и для туалета.

Тут руку подняла Одри. Стелла сделала вид, что ее не заметила, но Одри помахала рукой.

– Миссис Клемент?

– Миссис Харпер, раз уж мы не знаем, представляют ли скамьи историческую ценность, то я, простите, не понимаю, как возможно осуществить ваш план – если его, конечно, одобрит приходской совет, что тоже совсем не гарантировано.

– И что же вы предлагаете, Одри? – раздраженно бросила Стелла и тут же сама пожалела о своих словах.

– Почему бы не использовать приходские средства на установку туалета, как и планировалось с самого начала?

– Для этого тоже придется убрать скамьи.

– Совсем не обязательно. Вместо этого можно более разумно использовать имеющееся пространство. Например… Это, конечно, всего лишь предложение… Но почему бы не уменьшить цветочную, которая занимает так много места?

– Что за глупости! То пожертвование, о котором я говорю, предназначено специально для того, чтобы облегчить служение цветочной гильдии. На утилизацию биоматериалов нам не жертвовали.

Внезапно поднялась Анна Доллингер.

– Хочу призвать всех к порядку. Я считаю, мы уже достаточно услышали и нам есть над чем подумать. – Она посмотрела на Стеллу. – Возможно, для начала нам следует проконсультироваться с экспертами насчет возраста скамей, ведь пока мы этого не узнаем, мы не сможем принять окончательное решение.

Присутствующие одобрительно загудели.

– Итак, мы постараемся установить возраст и историческую ценность наших скамей. Благодарю вас, леди и джентльмены. Когда следующее собрание? Я предлагаю провести его за две недели до цветочного фестиваля. Скажем, в понедельник девятого мая, в семь часов.

Прихожанки открыли сумочки, достали блокноты и ручки.

– Остается только попросить ректора произнести молитву.

Все на мгновение застыли, ожидая, пока Дэниел произнесет отпуст.

– Давайте вместе помолимся.

Они прочитали молитву нараспев, как в детстве, когда их учили молиться:

– Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога Отца, и причастие Святого Духа да будет с нами во веки веков. Аминь.

Миссис Харпер вскочила, явно собираясь уходить, но Дэниел ее остановил:

– Стелла, можно вас на пару слов?

– Конечно, я сейчас к вам вернусь. Мне просто надо сперва кое-кого поймать.

Она бросилась к двери, где уже стояла Анна Доллингер со стопкой буклетов с правилами Чемптонской цветочной гильдии. Правила эти были столь строги, что не раз безутешной вдове или прослезившейся от счастья невесте приходилось выдергивать цветы из погребального венка или свадебного букета прямо во время вступительного песнопения.

Дэниел начал убирать стулья. Энтони пришел ему на помощь.

– Вот так новости. А я ничего и не знал. Вы ведь тоже, Дэн?

– Да. Впервые об этом слышу. Впрочем, это объясняет кое-какие странные вещи.

– Например?

– Недавно вечером моя мама заметила, что в церкви горит свет, а зайдя, обнаружила там Стеллу и Анну, которые, по ее словам, «вели себя подозрительно». Они сказали, что просто прибираются, но было непохоже: Анна стояла на четвереньках между скамьями и словно бы что-то искала.

– Как думаете, что они делали?

– Думаю, я скоро это выясню.

К ним подошли Анна Доллингер и Стелла Харпер. У Анны в руках была папка.

– Я пойду, – сказал Энтони. – Дайте мне знать, когда выясните, ладно? Я весь вечер дома.

Одри заметила, что цветочная гильдия на подходе, а значит, грядет битва, но Энтони поспешил увести ее и Тео к выходу.

– Дэниел, вы хотели меня видеть? – спросила миссис Харпер.

– Да, я был несколько удивлен вашим сегодняшним заявлением.

– Удивлены? Но почему?

– Вы сказали, что комитет обсуждал этот вопрос. Но я что-то не припомню никаких обсуждений.

– Ах да, я имела в виду постоянный комитет. Разве я не так сказала?

– Да, постоянный комитет, – повторила миссис Доллингер.

– Первый раз о таком слышу.

– Ну что вы. Он уже сто лет существует, на случай если что-то срочно потребует нашего внимания – ну и чтобы решать неважные дела, ради которых нет смысла собирать весь комитет. Так было заведено еще до вас.

– И к какой же категории относятся ваши планы по переустройству церкви: к категории дел, не терпящих отлагательства, или же недостаточно важных?

– Вы так говорите, как будто мы сделали что-то плохое.

– Вы сказали, что комитет обсуждал вопрос, хотя это не так. Причем сказали во время годового собрания. Так и впрямь нехорошо поступать.

– О чем вы? Разумеется, мы и не собирались ничего предпринимать, не получив одобрения приходского совета.

Дэниел достаточно хорошо знал Стеллу и догадывался, что она наверняка уже занялась вербовкой сторонников.

– Нужно было согласовать вопрос со всеми членами комитета и только потом поднимать его на собрании.

– Ну хорошо, как скажете. В следующий раз мы обязательно это учтем.

– А потому я как председатель приходского совета должен еще подумать, выносить ли вообще этот вопрос на повестку. По крайней мере, пока я не узнаю, что именно вы задумали.

К этому Стелла Харпер не была готова. Она помолчала.

– Что вы хотите узнать?

– Ваш план.

– Дэниел, это сложно назвать планом – так, пара идей, набросок. Уверена, вас он полностью устроит.

С этими словами она кивнула миссис Доллингер, и та извлекла из папки лист бумаги.

– Позвольте? – сказала она и развернула лист на столе, который Дэниел как раз собирался уносить.

Это был план. Подробный план – видимо, выполненный архитектором чертеж значительно расширенной цветочной и кухни с прилавком, которые занимали почти всю заднюю часть церкви.

– Какие смелые мечты, Стелла.

– Это всего лишь набросок. Но идея, как видите, в том, чтобы расширить цветочную, и тогда вот здесь, – она ткнула пальцем, – освободится место для буфета.

– Для кухни?

– Нет, для буфета. Там будет прилавок, а позади него не кухня, не для готовки, а просто раковина и место для хранения чашек с блюдцами. И для подогрева.

– И туалет.

– Не думаю, что для него найдется место, ректор.

– А вы не думали о том, что если предлагать посетителям чай и кофе, то им тем более понадобится туалет?

Миссис Харпер явно пугал этот вопрос.

– Нет, думаю, нет. С каких это пор людям понадобилось ходить в туалет каждые пять минут? На прошлой неделе я была в зале совета графства…

Интересно, подумал Дэниел, что она там делала? Встречалась с архитектором?

– И там на все большое викторианское здание всего две уборные, одна для мужчин, одна для женщин, справа и слева от главного зала. Вот так-то. Нашим предкам этого с лихвой хватало. А то в этих новых зданиях уборные на каждом этаже.

– До чего мы дошли? – возгласила миссис Доллингер.

Дэниел задумался о том, как справлялись люди во времена «Дней эля». Как справлялись мужчины, он знал: закуток у стены за западной дверью церкви до сих пор использовался как импровизированная мужская уборная. Но вот что делали женщины?

– Так что понимаете, ректор, – миссис Харпер вернулась к формальному тону, – я правда не думаю, что такого рода удобства нужны в церкви. В конце концов, церковь – это особое, святое место…

– Или лавка флориста? – спросил Дэниел.

– Ректор, я, разумеется, не оспариваю вашего авторитета в вопросах Писания, – напыщенно отвечала миссис Харпер, – но что-то я не припомню, чтобы Господь наш изгонял из Храма людей с цветами и опрокидывал их столы.

Дэниел на мгновение отвлекся, пытаясь представить, что делали паломники в Иерусалимском Храме, тысячами стоявшие в очередях, чтобы совершить жертвоприношение, если им вдруг хотелось в туалет.

– И еще, Стелла. Это пожертвование – оно от кого?

– Жертвователь пожелал сохранить анонимность.

– От меня секретов быть не должно, поскольку я священник и возглавляю этот приход.

– Но жертвователь на этом настаивал.

– И я тоже настаиваю. Я ведь спрашиваю не из любопытства. Вы же не забыли, Стелла, что я отвечаю за эту церковь и этот приход, а потому должен знать все об источниках нашего дохода.

– Не беспокойтесь, ректор, мы не занимаемся отмыванием награбленных денег, – парировала миссис Харпер. Она была загнана в угол, и оттого в словах ее стало больше силы и больше яда.

– Я вас ни в чем таком и не подозревал, но этот вопрос не обсуждается. Мы не можем получать никаких средств, происхождение которых мне неизвестно.

Переговоры зашли в тупик. Тут подала голос Анна Доллингер:

– Интересно, а когда лорд де Флорес оплачивал строительство капеллы, кто-то спрашивал на это разрешения?

– Анна, это было в 1465 году. В то время финансовая ответственность настоятеля прихода еще не была четко определена.

Капелла де Флоресов располагалась в северной части трансепта. За железной решеткой находились изваяния предков Бернарда, похожие на фигуры из музея мадам Тюссо [236], только не восковые, а мраморные, – невидящими глазами глядели они на меняющийся мир.

– Так что вы сами видите, в нынешних условиях я никак не могу позволить, чтобы этот вопрос обсуждался на ближайшем заседании приходского совета, а значит, план не будет утвержден.

Стелла привыкла добиваться своего, выказывая негодование, – и использовала эту тактику столь успешно, что начала ею злоупотреблять. Всегда легко было заметить, когда она закипала: на щеках у нее появлялись красные пятна.

– Мы проведем общую встречу! – сказала миссис Харпер. – Проведем, в местном зале заседаний.

– Пожалуйста, Стелла, проводите. Очень рад буду ее посетить.

6

Одри и Тео ждали Дэниела на кухне.

– Что это задумала Стелла? – спросила Одри. – Ты ведь ничего про это не знал?

– Не знал. Но у них уже есть план. И довольно подробный.

– Какой план?

– Они хотят увеличить площадь цветочной и добавить к ней так называемый буфет. – Одри фыркнула. – Что-то вроде кухоньки. Мне вполне нравится эта идея. Но тем нужнее станет туалет, ведь правда?

– Разумеется. Но они ведь для того это и затеяли, чтобы помешать тебе его установить.

– Да, я понимаю.

– И, конечно, дело тут не только в туалете, дело… много в чем.

– И это я тоже понимаю.

– Но это все вопросы стратегии. А нам нужна тактика. Ты можешь им помешать?

– Думаю, что да. Я сказал Стелле, что не позволю поднимать этот вопрос на приходском совете, потому что она не обсудила его со всеми членами комитета. А еще она не сказала, от кого это таинственное пожертвование.

– Я тоже об этом подумал, – сказал Тео.

– Наверняка от нее самой, и наверняка там какие-то жалкие двадцать фунтов.

– Я не могу принять это пожертвование, пока не узнаю, от кого оно.

– Ну тогда ты, выходит, ее обыграл? – сказал Тео.

– Да, но я бы предпочел не злоупотреблять своей властью. Лучше постараться достичь взаимопонимания.

Одри поджала губы. Ее ужасно раздражала склонность сына в любой ситуации искать пути примирения. Когда она пыталась с ним спорить, он отвечал, что он прихожанам священник и пастырь, а не король и господин и что навязывание своей воли другим ему претит. Одри это не убеждало: разве апостол Павел, спросила она однажды в ответ, шел на компромисс с непокорной паствой в Коринфе, в Риме или… – тут она запнулась, не сумев вспомнить, где там еще роптали христиане, – наверное, в Галатии, если галаты были из Галатии? Если апостол Павел не боялся взять смутьянов за шкирку и ввести в Царствие Божие, то и Дэниел, считала Одри, не должен этого бояться.

– Дэниел, ты никогда ни в чем не убедишь ни Стеллу, ни ее приспешницу. Разве ты не понимаешь? Их надо просто приструнить.

– Она права, Дэн. Незачем вести честную игру с теми, кто сам не играет по-честному.

– Вот тебе и пример, Тео. Мы как раз должны играть по-честному даже с теми, кто сам нечестен.

– Подставлять другую щеку и все вот это? Если честно, мне это всегда казалось большой глупостью.

– Есть вещи похуже, чем выглядеть глупым.

Одри фыркнула.

Они ели в кухне ланканширское жаркое, в которое, как и полагается по традиции, добавили бараньи почки и шею. Одри в разговоре не участвовала: должно быть, решил Дэниел, втайне готовила разгром цветочной гильдии.

Тео хотелось поговорить о прошедшем собрании.

– Она ведь застала тебя врасплох. Такое часто случается?

– Нет, не часто. Я такого не припомню.

– И вела себя так вежливо, по всем правилам, но по сути ведь только нападала.

– Да, пожалуй, да..

– А разве христиане не должны подражать Христу? Быть кроткими и смиренными?

– Живые люди ссорятся друг с другом. Так уж они устроены. Если бы мы не ссорились, то просто лицемерили бы, притворяясь святыми.

– А зачем ты тогда нужен?

– Чтобы помочь людям со всем этим справляться.

– Вот был бы у тебя дар убивать словом, – сказала Одри, – тогда бы все и уладилось.

Дэниел отчетливо видел, что воинственные порывы его матери обычно были направлены на тех, кто больше всего на нее походил, – и в последние годы таким человеком оказывалась, конечно же, Стелла Харпер. Они были примерно одного возраста, имели схожий жизненный опыт, обе остались без мужа, и каждая из них, подозревал Дэниел, прожила бы гораздо более легкую и приятную жизнь, если бы в свое время поменялась с мужем ролями. Муж Стеллы, замкнутый, погруженный в свои книги клерк, с головой ушел в кропотливую работу в каком-то бюро и в ней, среди прочего, обрел спасение от неуемных амбиций супруги. К сожалению, такое спасение оказалось слишком радикальным: его жена решила, что порознь им и впрямь намного лучше, и подала на развод. Отец Дэниела, тоже отличавшийся спокойным темпераментом, вынужден был работать в семейной фирме, следуя по стопам отца, деда и прадеда – людей, полных энергии, азарта, предприимчивости и деловой хватки, – словом, совершенно не похожих на него. Зато всеми этими качествами обладала Одри, и Дэниел иногда задумывался: может быть, его отец женился не на собственной матери (как это часто формулируют психологи), а на собственном отце, тем самым усложнив дело? Если бы отец Дэниела сидел дома и воспитывал сыновей, а Одри ходила на работу, то он наверняка был бы счастливее, а она, вполне возможно, возглавила бы «Импириал кемикал индастрис» [237] или ООН. Так получилось, что ее желание и способность управлять людьми намного превосходили те скудные возможности, которые предоставила ей жизнь.

Дэниелу это становилось особенно очевидно, когда Одри рассказывала о войне. Она выпустилась из своей шотландской школы-пансиона на исходе тридцатых, и расцвет ее молодости пришелся на военные годы. Она сразу же записалась в Женскую добровольческую службу, где заваривала чай и нарезала сэндвичи для возвращавшихся фронтовиков, водила кареты скорой помощи и служебные машины и готовилась к оккупации – готовилась с таким воодушевлением, что была чуть ли не разочарована, когда солдаты вермахта так и не высадились с моря и воздуха на пляжи и улицы Британии. После войны она с той же энергией и азартом посвятила себя сыновьям: сначала Дэниелу, а затем и Тео.

– Рулетка! – вдруг сказала Одри. – Вот что у них там было, рулетка. Они измеряли пол!

– Кто измерял пол?

– Анна Доллингер. Говорю же, я на прошлой неделе застукала их со Стеллой в церкви. Ты был на Синоде в местном благочинии, а я заметила свет в окнах, зашла посмотреть и обнаружила, что они там ползают на карачках. А когда я – вежливо! – поинтересовалась, что это они делают, послышался звук, как будто мышеловка захлопнулась. Я уверена, это была рулетка, такая железная, как у рабочих. Они там все измеряли, они уже готовили свой план. Теперь я вспомнила – точно, был же странный звук, когда они спрятали рулетку.

Дэниел вздохнул, досадуя – но не на мать, а на женщин из цветочной гильдии.

– Пойду выгуляю собак, пройдусь, – сказал он, но мать, казалось, его не услышала.

– Я с тобой, – сказал Тео.

Дэниел снял с крючка у кухонной двери поводки: он не собирался пристегивать собак, но хотел их разбудить – они дремали возле «Аги». В это время с ними обычно не гуляли, но, увидев поводки, они мгновенно оживились.

Через заднюю дверь Дэниел выпустил собак на тропинку, которая вела к калитке и дальше, за ворота, мимо ладного, будто пряничного, домика церковного сторожа с аккуратной крытой соломой крышей и чудесным садом, за которым сторож, Боб Эчерч, ухаживал со свойственным ему тщанием. Каждый год у него как по команде зацветали вишни, затем, в свой черед, бархатцы, а летом розы – их он исправно обрезал, чтоб цвели все лето, – затем мальвы, похожие на кинозвезд тридцатых годов, потом георгины – эти наряжались скорее по моде шестидесятых, – и, наконец, по осени созревали яблоки. Все было как обычно, все в образцовом порядке. Боб работал в саду, ворошил землю вилами.

– Добрый вечер, ректор, добрый вечер, мистер Клемент.

Собаки залаяли было, но, когда Боб подошел к ограде, узнали его и продолжили патрулировать Церковный переулок.

– Добрый вечер, Боб. У вас все хорошо?

– Да, все хорошо. А это ваша новая машина?

– Нет, это машина Тео.

– Надо же, «Гольф Джи-Ти-Ай». Слава, значит, окупается?

– Ну что вы, какая слава.

– Пока еще рано об этом говорить, – сказал Дэниел. – Но вы видели его в «Тенко»? – И он сразу же пожалел об этих словах.

– Нет. Я такое не особо-то смотрю.

– Да, конечно, понимаю.

Боб был человек тихий, даже замкнутый и скорее бы прошелся голым по Рыночной улице в Браунстонбери, чем стал бы с кем-нибудь обсуждать свой внутренний мир. И все же, как и у всех людей, внутренний мир у него был, его тяжело травмировала прошедшая война – что и обнаружил Тео, когда попытался бесцеремонно залезть ему в душу.

Боб не забыл об этом случае. Снова взявшись за вилы – на руке его синела размытая татуировка десантника, – он продолжил ворошить землю.

– Не буду вас задерживать.

– Рад был вас видеть, Боб, – сказал Тео. – И передайте от меня привет… вашей миссис. До сих пор помню ее сконы.

– Я ей скажу, она порадуется.

Дэниел явственно представил, как она запихивает эти сконы Тео в глотку, чтобы он заткнулся.

Смеркалось прямо на глазах, небо меняло оттенки, и на фоне потемневшей травы ярче казались примулы по обе стороны дороги. Дэниел и Тео прошли весь переулок, собаки следовали за ними, выделывая причудливые круги. В самом конце переулка, там, откуда открывался вид на церковь, Дэниел показал брату дом Стейвли. Это было старое здание школы, выстроенное в готическом стиле кем-то из де Флоресов с целью облагодетельствовать прислугу. Однако сразу же выяснилось, что для школы оно не подходит, и, когда построили новую школу, его продали и открыли в нем приходской дом. Именно здесь юный Норман Стейвли осваивал катехизис, учился вязать морские узлы и петь «Британских гренадеров». А через сорок лет, когда де Флоресы решили продать здание, Норман выкупил его и переоборудовал в жилой дом, и, будь они с Дот на двадцать лет моложе, с радостью бы внес ее сюда на руках. Еще бы, ведь теперь он владел частью Чемптонского имения – и ясными вечерами мог сидеть на скамейке в саду с пивом и сигарой, наслаждаясь видом и чувствуя глубокое удовлетворение.

Но сегодня он не в саду, отметил про себя Дэниел, переходя по мостику через ручей, который тек параллельно Главной улице. На этом мостике они с Тео остановились.

– Ты, наверное, видел этот мост на фотографиях.

– Да, кажется. У Боба. Здесь делали фотографию в День Победы?

– Возможно. Но только Боб в День Победы еще не вернулся.

– Значит, здесь была его миссис… как ее там?

– Синтия.

– Вот-вот, Синтия. Готовит она, кстати, ужасно. Кажется, и французы на той фотографии были. Их же сразу видно. Богема. Вельветовые брюки.

Со времен королевы Виктории на этом мосту фотографировалось каждое поколение чемптонцев: здесь был самый красивый вид во всей деревне. Гости на свадьбах в белых целлулоидных воротничках и в огромных, как мельничные жернова, шляпах; юноши в военной форме, которых ждала битва на Сомме; тедди-бои и девушки в ультракоротких шортах; и даже Алекс де Флорес в гвардейском мундире какого-то из своих предков и панковских штанах.

Дэниелу нравилось время от времени патрулировать улицы: иногда, днем, он был рад посмотреть на людей и перекинуться с кем-нибудь словом, а иногда, ночью, просто обходил окрестности, как дозорный. Они прошли к дороге, ведущей к воротам имения. В окнах коттеджей зажигался свет – точно окошко за окошком открывалось в адвент-календаре, и Дэниел рассказывал Тео, кто где живет. Вот дом сестер Шерман, они раньше служили в имении, их отец был главным лесничим, обе так и не вышли замуж. Скэмпер, их джек-рассел, самая злая собака, какую когда-либо встречал Дэниел, оперся передними лапами о подоконник и глядел на улицу. При виде Космо и Хильды он зарычал, они зарычали в ответ.

– Надо тебе сходить к сестрам Шерман. Они обожают «Яблоневый переулок». По крайней мере одна из них. Не помню точно кто, кажется, Кэт.

– А почему именно к ним?

– Они прожили тут всю жизнь. Знали всех настоятелей, что служили до меня. И я уверен, если их разговорить, они тебе расскажут все подробности жизни ректоров – не только официальную версию.

Рядом с сестрами Шерман, в крохотном коттедже в конце ряда домов прежних слуг (Одри называла его «кварталом дожития») жил мизантроп Гилберт Дрейдж, а с другой стороны – миссис Доллингер. Ее дом теперь находился в частной собственности: об этом ясно говорили украшения на фасаде, которых не было бы, принадлежи он имению. В стороне от дороги стоял дом побольше, где некогда жил управляющий, а теперь – Энтони Боунесс, одновременно и член семьи, и сотрудник имения. Дом отреставрировали, чтобы он отражал статус нового владельца, но, по мнению Энтони, не слишком удачно.

– И к Энтони сходи, если будет время. Он тебе расскажет про имение, и про церковь, и про то, как тут все устроено. Он человек проницательный и много чего замечает.

– А можно я пойду с тобой, когда ты соберешься к кому-нибудь по делу?

– Смотря по какому делу.

– Мне просто надо за тобой понаблюдать. Как ты работаешь.

– Ты уже это видел.

– Да, но не наблюдал специально. Ну, представь, что я новый младший священник.

Представить это у Дэниела не получилось.

– Приезжай на следующих выходных. Тут будет День открытых дверей. Это самое важное событие в местном календаре. Главный дом и парк откроют для посещения, и тут будет полно народу.

– О, это то что надо!

Они подошли к дому Неда и Джейн Твейт, переделанному из амбара: маленькие окна в каменных стенах, двор, а за двором – пристройка, где Нед оборудовал себе кабинет и изучал местную историю (это была его страсть). А на другом берегу ручья, в самом конце улицы, немного в стороне, стоял «Новый дом» Стеллы Харпер. Его в семидесятых годах построил Стеллин муж, рассчитывая поселиться там, когда выйдет в отставку, – но Стелла решила отправить его в отставку заблаговременно. Рядом с каменными домиками XVII века, крыши которых были покрыты соломой, этот дом смотрелся неуместно: двускатная черепичная крыша, мансардные окошки и панорамные окна на первом этаже, где за занавесками мерцал голубым экран телевизора.

– А вот здесь живет Стелла.

– Замок Цветочной Королевы.

– И смотрит Вогана [238].

Уже почти стемнело, и в сумерках Дэниел мог различить собак, бегавших у ручья, лишь благодаря тому, что они двигались. Он свистнул, и они повернули домой; дорогу им слегка освещал свет из окон, за которыми отдыхали прихожане Дэниела, такие разные по статусу и характеру, с такими разными достоинствами и недостатками.

Вдруг в одном из освещенных окон задвигалась тень, собаки залаяли, и из темноты возник Энтони Боунесс.

– Я заметил ваших собак. Я вам не помешаю?

– Нет, что вы.

– На самом деле я хотел вас видеть. У вас будет минутка?

– Да, конечно, – сказал Дэниел и протянул поводки Тео: – Возьми, пожалуйста.

Тео помедлил.

– Так мне… валить?

– Еще увидимся дома. Возьми же поводки.

Тео пристегнул поводки к ошейникам. Собаки натянули их и заскулили, увидев, что Дэниел направляется к дому Энтони.

Энтони не любил собак. Дэниел не раз замечал, что, каким бы интересным ни был разговор или каким бы срочным ни было дело, он все время следил глазами за Космо и Хильдой, не подошли ли они слишком близко к пуфу или столику-табурету. Однажды, когда Дэниел заглянул к Энтони и тот пригласил его зайти, собаки первым делом кинулись к старинному коврику с бахромой, потом их очень заинтересовал край занавески, которую хозяин позаимствовал в главном доме, а потом – резная витая ножка георгианского журнального столика. Энтони в своем кресле корчился от ужаса.

Сейчас он, впрочем, не корчился, отчасти потому, что, по своему вечернему обыкновению, уже выпил два бокала, а это его всегда успокаивало. Третий бокал уже стоял наготове, виски с содовой для Дэниела – тоже. Энтони пил джин со льдом, и того и другого у него было в избытке, и он пошел за добавкой. Холодильнику, подумал Дэниел, можно не особо напрягаться: в доме было не теплее, чем снаружи, – странно, что Энтони в своем ветхом кардигане не трясся от холода.

Они обсудили вероломный план Стеллы и сошлись на том, что на приходском совете этот план не допустят к обсуждению по процедурным причинам – по крайней мере пока. С этим было решено, и Энтони откинулся в кресле, слегка вздохнул и вытянул вперед ноги, так что штанины кордовых брюк задрались, обнажив розовые щиколотки. Вероятно, Энтони это заметил, потому что поспешил их спрятать, слегка наклонившись вперед, словно желая чем-то поделиться.

– Дэниел, как вы думаете, как дела у Бернарда?

– Думаю, хорошо. А почему вы спрашиваете?

Энтони неловко повертел бокалом, чтобы перемешать джин со льдом.

– Я ведь всегда очень заботился о Бернарде. В детстве мы с ним были как братья.

Дэниел задумался о том, нуждался ли Бернард хоть когда-нибудь в заботе Энтони.

– Мой отец – он был женат на тете Бернарда, поэтому мы и родня – погиб в Анцио. Я его едва помню, я тогда был совсем ребенком, а он, как военный, профессиональный военный, редко бывал дома. Мама не хотела жить вдовой и вскоре снова вышла замуж, и опять за военного. Он тоже мало времени проводил у домашнего очага. И он хотел, чтобы ее жизнь строилась вокруг него, а не вокруг меня, – ну и меня в восемь лет отправили в школу-пансион.

– Меня тоже. Сейчас кажется, что это ужасно рано, правда?

– Ну, я школу очень любил, потому что дома мне было совсем худо. – Он снова повертел бокал с подтаявшим льдом. – Бернард считает, что я напоминал матери моего отца, а она не могла этого вынести и потому меня невзлюбила. А в школе я от этого спасался. Помню, в середине семестра, когда начались каникулы, за мной никто не приехал, а я все ждал. В конце концов жена директора школы позвонила моей матери и спросила, когда она приедет, и тогда выяснилось, что мать обо всем забыла и собралась кататься на лыжах. Она предложила заплатить, чтобы они оставили меня на каникулы, но жена директора отказалась. Тогда наконец за мной приехал кто-то из Чемптона. И с тех пор я почти все каникулы проводил здесь… и здесь был мой дом. Мы с Бернардом почти ровесники – он на два года старше, – и, как я и сказал, он стал мне скорее братом, чем кузеном.

– И при этом вы такие разные.

– Думаю, да, разные. Бернарда же судьба с самого начала готовила ко всему этому. – Энтони сделал широкий жест рукой, в которой держал бокал, так что джин чуть не пролился. – В буквальном смысле. Он был рожден для особняка[239]. Вы смотрели этот сериал?

Дэниел кивнул. Комедия «Рожденный для особняка» про аристократку с двойной фамилией, вынужденную уступить свое родовое гнездо нуворишу, была любимым сериалом Одри. В самом деле, сложно было бы выбрать сюжет, который бы лучше ей подошел.

– А я совсем другой, – продолжал Энтони, – я ни для чего особенного не родился. И по мере того как Бернард становился все больше Бернардом – избранным судьбой владельцем имения, мое место в этом мире делалось все непонятнее, и потому я спрятался в библиотеку: там были книги. Книги стали моим спасением. А потом я пошел в Оксфорд изучать историю и, ко всеобщему удивлению, получил первую степень, так что все ждали, что я стану доном [240]. Но я-то знал, что этот путь не для меня.

– Почему?

– Это было бы слишком ожидаемое решение. Слишком удобное. Я не хотел бы, чтобы мою смерть заметили лишь спустя четверть, обнаружив в преподавательской гостиной мой накрытый газетой труп. Понимаете?

– Думаю, да, – сказал Дэниел.

– Поэтому я выбрал Граб-стрит [241]. Сначала обозревал книги для научных журналов. Меня это вполне устраивало. А потом начал писать для «Листенера» и литературного приложения к «Таймс», чем безмерно огорчил своих университетских наставников: их мой временный успех только раздражал.

– Временный?

– Да… Я никогда не мог долго заниматься одним делом. – Он замолчал и посмотрел в бокал.

В годы учебы в богословском колледже Дэниел был келарем. Это была крайне неприятная должность: в его обязанности входило следить за тем, чтобы в буфете хватало спиртного, а вдобавок еще прибираться в общей гостиной после каждой вечеринки. В итоге он не только пришел к выводу, что брать от жизни все – это сомнительное удовольствие, но и развил в себе особого рода наблюдательность. Он знал, кто что пьет, и стал, подобно бармену, подмечать многочисленные признаки влияния алкоголя на тело и душу. Не то чтобы эти знания нужны были ему при общении с Энтони, чья любовь к пабу «Королевский дуб» отличалась завидным постоянством и служила предметом всеобщего обсуждения.

– Под конец я стал писать статьи в журнал, который предлагали в самолетах одной не очень надежной авиакомпании. Авиакомпания разорилась. Я тоже. Вы же знаете, как я оказался здесь?

– Вы архивист, Энтони. И прекрасный архивист.

– А вы знаете, что у меня есть и собственный архив? Карты, которые хранятся в больнице святого Луки, где меня вылечили от запоя. На время. – Он встал и подлил себе еще джина. – Нам устраивали так называемую групповую терапию. Там была женщина, которая больше всего на свете любила фуксии, и сын гонконгского магната, героиновый наркоман. И еще жена довольно известного политика. А еще мы там прыгали на батутах.

– Ничего себе, и у вас получалось?

– Не особенно. С координацией у меня плохо, сами понимаете. Как-то раз к нам с официальным визитом пришел отец Бернарда, он возглавлял попечительский совет больницы. Он увидел, как я неуклюже прыгаю в гимнастическом зале, – и, кажется, это был единственный раз, когда он по-настоящему встревожился.

– А сейчас вам полегче?

– Мне всегда нелегко, Дэниел. А вам разве нет?

7

День открытых дверей в Чемптон-хаусе выпал на ближайшие к Дню святого Георгия выходные – на субботу 23 апреля, день рождения Шекспира, – так что на остроконечной крыше, как и подобает, развевался флаг с георгиевским крестом. В библиотеке на обозрение посетителей выставили в стеклянной витрине редкое издание шекспировских пьес. («Ну, в каком смысле редкое, – пояснил Энтони, – другого-то у нас просто нет».) Бернард, однако, вовсе не был преисполнен патриотических чувств. Он нехотя примирился с необходимостью устраивать дни открытых дверей, терпя нашествие посетителей и сопутствующие ему моральные страдания, чтобы, как он выражался, «это сраное правительство от меня наконец отстало и в остальные дни я мог, блин, жить спокойно в своем доме». Таким образом, Бернард освобождался от лишних налогов, а все желающие могли таскаться по чемптонским садам и анфиладам комнат в банковские каникулы и в разгар лета, когда сады были особенно прекрасны (а Бернард уезжал в отпуск на свою виллу во Франции). Посетителей водили с экскурсиями и за ними приглядывали, иногда весьма пристально, тем паче если они шумели, слуги и жители деревни. Координатором волонтеров была Маргарет Портеус, и свои обязанности она выполняла с истинным рвением: носила с собой планшет для записей и всегда знала, кого куда направить.

В девять утра волонтеры собрались в главном зале на инструктаж.

– Стэниланды, за термосы! – Они отвечали за оранжерею, где посетителям предлагали чай. – И не забудьте, пожалуйста: торт режем на десять кусков. Кэт, Дора, возьмете на себя старые кухни? Будет просто волшебно, если про то, как тут было раньше, расскажут люди, которые сами тут служили.

– Но сейчас-то уже все не так, – отозвалась Кэт. – После войны все испоганили.

– Конечно, конечно, – сказала миссис Портеус, – но все равно дайте им общее представление. Как жили господа наверху, как жили слуги внизу, и все такое прочее. Стелла и Анна, – продолжала она, поворачиваясь к миссис Харпер и миссис Доллингер, – на вас парадная гостиная и парадная столовая. Я отправлю к вам помощников, пусть присмотрят за посетителями.

Как-то раз один из посетителей украл висевшую в углу миниатюру XVIII века с портретом очередной красавицы де Флорес. Позднее миниатюру заметили в одном из выпусков «Антикварного шоу» [242], где ее ужасно недооценили.

– Нед, возьмете на себя библиотеку? Только еще раз напоминаю: книги руками не трогать. Впрочем, книги их не заинтересуют. И еще нам нужны волонтеры на чердак, где жили слуги. Кэт, Дора, может быть, тоже вы?

– Как в старые добрые времена, миссис, – проворчала Кэт. – Весь день носишься между погребом и чердаком. Лестницы, лестницы, лестницы. Но только мы-то уже не первой молодости.

– Я уверена, что вы справитесь, моя дорогая. И можно нам, пожалуйста, Дот Стейвли на парадную спальню и гардеробную? А я, как обычно, буду в портретной галерее. Если понадоблюсь, ищите там.

– Маргарет, а члены семьи здесь? Они будут помогать? – спросил мистер Стейвли. Он должен был приветствовать посетителей в главном зале.

– Лорд де Флорес сегодня занят, – ответила миссис Портеус, надеясь, что Бернард помнит про День открытых дверей и не станет покидать закрытую для посетителей часть дома. В прошлый раз он обо всем позабыл и прямо в халате вышел в зал, где обнаружил разнородную толпу людей. Он так грубо обошелся тогда с членами Общества защиты культурного наследия из Харпендена, что они написали на него жалобу. А вдруг и того хуже? – Может объявиться Алекс. В этом случае зовите Гонорию.

– В какие места мы не ходим?

– В восточную часть дома, на лоджию, в огороженный сад, в частные спальни. И помните: никаких сплетен о членах семьи. Если спросят, где леди де Флорес, скажите, что уехала в путешествие по Европе. И пусть все время перемещаются. Чем больше мест мы успеем обойти, тем веселее! Нейтан, на тебе старый огород, старая судомойня и теплицы.

Нейтан Ливерседж кивнул. В своих джинсах с полурасстегнутой ширинкой, ботинках и куртке цвета хаки он явно чувствовал себя неловко в главном зале. Нейтану было двадцать с небольшим, а в имении он появился в раннем отрочестве. Он был внуком Эджи, полуофициально исполнявшего обязанности лесничего. Эджи был родом из цыган, и от него Нейтан унаследовал красоту: темный загар, хорошие зубы и прекрасные черные кудри. Эджи, хоть и был цыганом оседлым, на самом деле так и не осел по-настоящему и свою картину мира и стиль жизни передал внуку. В имении эти двое сделались незаменимыми: они брались за работу, от которой отказывались другие, с тех пор как усадьбу покинули полки садовников и их помощников. Бернард выделил им старый домик лесника, сырой, темный и малопригодный для жизни, но Эджи не жаловался, а Нейтан никогда и не жил в лучших условиях. Там они занимались своей работой – делали что нужно по хозяйству в имении, а заодно из-под полы поставляли в рестораны редкую дичь: в основном оленину, но как-то раз Эджи всучил ресторатору из Лестера, с которым был в ссоре, освежеванную лису. Еще они чистили водостоки, укладывали асфальт, травили вредителей и разводили дичь. Всеми этими умениями в совершенстве овладел и Нейтан, но в редком искусстве заговаривать бородавки он не пошел по стопам деда. Люди постарше до сих пор ходили к Эджи, и Нед Твейт, которого все это страшно интересовало, даже предложил Маргарет Портеус включить сеанс заговаривания бородавок в программу Дня открытых дверей. Но Маргарет сочла, что это слишком опасная затея, учитывая, насколько бестактен бывал Эджи и как крепко выражался, так что отвечать за сад пришлось Нейтану – и он стоял на своем посту с таким видом, словно его слегка мутило. Как и Бернард, он ненавидел дни открытых дверей, ненавидел, когда в его владения вторгались праздные зеваки, а сама необходимость проявлять теплоту и дружелюбие настолько противоречила его натуре, что уже за несколько дней до важного события его начинало трясти от тревоги.

– Через двадцать минут впускаем гостей, все по своим местам и помните: мы сегодня все представители семьи де Флорес. – Упоминая семью де Флорес, миссис Портеус машинально склонила голову набок в знак почтения.

Чемптонцы заняли свои позиции, подобно тому как некогда занимали свои позиции их предшественники в фартуках и ливреях: женщины, разносившие уголь для бесчисленных каминов, и мужчины с письмами на серебряных подносах. Нынешние же чемптонцы, в одежде от «Маркс и Спенсер», «Си-энд-Эй» и «Греттен», несли термосы с чаем и кофе, жестянки с печеньем и сэндвичами и шпаргалки, заготовленные миссис Портеус.

На большой картине, висящей над первым от двери в библиотеку камином в парадной гостиной, изображен двадцать третий барон, лорд Гилберт де Флорес. Он погиб в Южной Африке в ходе Англо-зулусской войны, и вследствие этой трагической смерти имение перешло к его наследнику, двадцать четвертому барону де Флоресу. Его портрет, в свою очередь, мы можем видеть в бильярдной, где он проводил бóльшую часть времени, пока не скончался от алкоголизма.

Интересно, знает ли Нейтан, что у него расстегнута ширинка, подумал Дэниел. Нужно ему сказать – не только чтобы бедняга не позорился, но и чтобы остальным было проще следить за ходом экскурсии. Недавно Дэниел побывал в епархиальном доме на конференции под названием «Приди, Господь Иисус, воззри на град Давентри» – как будто иначе этот довольно заурядный город остался бы вовсе без внимания, – и последним выступал архидиакон. Он говорил сорок минут подряд, не замечая, что у него расстегнута ширинка. Это зрелище стало самым обсуждаемым событием дня и единственным, что все запомнили.

Дэниел поймал Нейтана в тот момент, когда тот уже пытался ретироваться.

– Нейтан, – сказал он, – извини за неделикатность, но у тебя расстегнута ширинка.

– Я знаю, ректор, я иду переодеваться.

Они вместе вышли во двор.

– Ну и молодец. Как твой дедушка?

– Залег на дно. Вот зараза, везучий.

– И правда. А у тебя что сегодня в программе?

– Типа тур по огороду. Еще теплицы там, навесы для цветочных горшков. Но рядом с автостоянкой продают растения, надеюсь, они все туда и свалят на хрен.

В прошлый День открытых дверей больше всего жалоб поступило на Нейтана: один из посетителей попросил его описать, как обычно проходит день в имении, и Нейтан рассказал, как топил в бочке котят (несколько детей расплакались).

– Постарайся не выражаться, Нейтан. И, пожалуй, не надо про утопленных котят.

Нейтан кивнул, но как-то неуверенно.

К чемптонцам, занявшим свои посты, уже тянулись первые струйки людей, за которыми должны были хлынуть толпы: экскурсионные группы, приехавшие специально, чтобы посмотреть на сад, на фарфор или картины, машины, полные туристов, желающих чая и в туалет, местные жители, хотящие взглянуть на усадьбу, в тени которой прожили всю жизнь, и путешественники-одиночки с путеводителями Певзнера, знающие о контрфорсах, угловых камнях, верхних светлицах и антаблементах больше самих гидов.

Что было чемптонцам в новинку, так это число людей, желающих увидеть закулисье, которое скрывалось за обитой зеленым сукном дверью, увидеть мир, населенный слугами. Виной тому был головокружительный успех сериала «Вверх и вниз по лестнице» [243], вышедшего несколькими годами ранее. В сериале переплетались судьбы членов аристократической семьи и их слуг, а потому жизнь судомоек и шоферов теперь интересовала публику не меньше, чем жизнь пэров и прелатов. Этого никак не мог понять Бернард, выросший в мире, где всех горничных и всех лакеев в доме звали одним именем – разумеется, чужим, – чтобы избавить матушку от лишнего труда их запоминать. Иногда, впрочем, мир слуг и мир господ соприкасались самым непредсказуемым образом. Порой это соприкосновение было небезопасным, порой – трогательным и часто – запретным. Когда Бернард унаследовал имение, он обнаружил, что существует целый список людей, которым ежемесячно выплачиваются деньги за то, что они приютили внебрачных детей, рожденных горничными, – при этом отцы детей официально оставались неизвестными. Одно из имен Бернарду было знакомо: так звали парня, который вырос на ферме в соседней деревне. Это был легендарный персонаж, настолько сильный и смелый, что однажды сам удалил себе зуб ножом, которым кастрировал поросят. Помимо силы, он отличался от остальных членов своей семьи рыжей шевелюрой и голубыми глазами – и ими же походил на де Флоресов.

В подвале, где прежде всем заправлял дуумвират дворецкого и экономки, Энтони Боунесс нашел кипу бухгалтерских книг начала ХХ века. В платежных ведомостях числились дюжины людей, от доярок до заводчиков часов, все они получали гроши и чаще всего гурьбой ютились на чердаках, голых и обшарпанных, точно спальня в работном доме. Как быстро все поменялось. Две мировые войны и расцвет Лейбористской партии положили конец этой словно зачарованной жизни, в действительности прекрасной лишь для немногих избранных.

Между тем очарование этой прошлой жизни лишь возросло – теперь уже в людском воображении. Ее стали идеализировать, пустили на поток, превратили в коммерческий продукт и называли теперь «культурным наследием». Но у Энтони были отчеты, конторские книги разных видов, списки жителей, данные об обороте средств, договоры аренды и протоколы о выселении жильцов. Все это в совокупности давало куда более правдивое представление о переплетении судеб чемптонских господ и слуг. Он как раз просматривал очередную стопку документов – учетные книги столярной мастерской, в которой числились главный столяр, четверо подмастерьев и мальчишка, – но никак не мог сосредоточиться из-за шарканья за дверью. По коридору вели посетителей, чтобы показать им зал для прислуги и огромную панель с колокольчиками на пружинах – от утренних покоев, от гостиной, от спальни герцогини Йоркской, от бухгалтерской, от парадной гостиной, от бильярдной – некогда они беспрестанно звонили, ибо господа требовали чаю, углей, содовой.

Дверь комнаты, где сидел Энтони, распахнулась, и внутрь ввалилась группа людей; они глазели по сторонам, но не замечали Энтони.

– Чем я могу вам помочь? – раздраженно спросил он.

– А здесь, – объявил Алекс де Флорес из-за спин посетителей, подталкивая их вперед, – здесь экономка вершила судьбы служанок, да и слуг, кстати, тоже. Здесь их учили всем правилам. Нельзя красть у господ тлеющие угольки или говяжьи косточки, нельзя целоваться-миловаться с кавалерами, а тех, кто провинился, с позором выгоняли, особенно если они миловались с моими предками, которые и сами были, увы, не промах. О, привет, Энтони!

Энтони встал.

– Это мистер Боунесс, наш родственник, новый архивист, хранитель местных тайн, да, наверное, и своих собственных тайн тоже.

Кто-то из посетителей захихикал.

Энтони вздохнул.

– Прямо сейчас я разгадываю тайны столярной мастерской, и, надо сказать, дело это кропотливое, нудное и небыстрое. И никаких драм, разве что иногда доски погрызет жук-точильщик. Вы меня извините?

– Да, конечно, прости, что мы так ворвались, но я хотел, чтоб наши дорогие посетители увидели, так сказать, где находился мотор всего имения, и прикоснулись к мрачным сторонам жизни слуг, престарелых нянюшек и обесчещенных горничных…

– Кажется, такими делами ведал скорее дворецкий, чем экономка?

– Оба ведали, как сообщают очевидцы, – заявил Алекс и вытолкал свою группку за дверь. Интересно, подумал Энтони, зачем он надел отцовский армейский берет с потертой красно-белой кокардой?

Энтони почел за лучшее удалиться, сделать перерыв и спрятаться от шума в задней комнате «Королевского дуба», где можно было заказать пинту «толли коббольда» и то, что в этом пабе именовали «обедом пахаря», – хотя, разумеется, ни один пахарь никогда ничем таким не обедал и уж тем более не ел горчицу «Колман» из порционного пакетика (да и вообще вряд ли располагал временем для подобных трапез).

Посетители заполонили весь дом, по черной лестнице проникли в подвал, по парадной лестнице, ведущей из главного зала, – в парадные комнаты на втором этаже, по небольшим лестницам – в комнаты слуг и на чердак. В парадной спальне Дот Стейвли собрала вокруг себя кружок слушателей.

– Эта спальня была построена в 1690-е годы к визиту Вильгельма и Марии…

– Каких Вильгельма и Марии?

– Короля Вильгельма и королевы Марии, которые правили страной в то время. Тогдашний лорд де Флорес был придворным, хранителем королевского гардероба, очень влиятельным человеком. Король с королевой приезжали сюда в 1692 году, это была великая честь и весьма дорогое удовольствие, ведь их надо было достойно принять. Поэтому в Чемптон пригласили лучших столяров, штукатуров и тех, кого мы сегодня назвали бы дизайнерами интерьера, и вот результат их работы. – Дот повела рукой, предлагая экскурсантам насладиться видом парадной спальни. Это помещение недавно отреставрировали на деньги, которые Николас Мельдрум, предприимчивый управляющий Бернарда, запросил у голливудского продюсера за разрешение снять здесь довольно нелепое историческое кино. Выцветшие и обветшалые портьеры превосходно восстановили, картины очистили, штукатурку подновили, так что теперь это была одна из роскошнейших спален Англии. Зрители же, хоть и восхищенно поахали, на самом деле больше всего хотели увидеть ванную, которую соорудили в Викторианскую эпоху на месте бывшей гардеробной: там стояла чугунная ванна и массивный квадратный стульчак, выполненный из дерева.

– Значит, здесь король ходил в туалет?

– Король Вильгельм нет, ванную обустроили в годы правления королевы Виктории, а вот ее сын, Эдуард VII, вполне мог здесь… бывать. Он дружил с двадцать третьим лордом де Флоресом и часто приезжал сюда в 1880-е и 1890-е годы, когда был еще принцем Уэльским.

– Он ходил в этот туалет?

– Возможно, хотя в доме есть еще одна комната, более удобная, которую назвали спальней принца Уэльского как раз в честь него. Или в честь будущего Эдуарда VIII? Тут я могу напутать. Может, в честь обоих?

Стоящие полукругом экскурсанты молча слушали эти объяснения, глядя на массивный трон из фарфора и полированного красного дерева и с содроганием представляя, как им пользовался король.

Дот заметила Кэт Шерман: та в очередной раз спускалась с чердака в подвал, все более раздражаясь.

– Мисс Шерман, вы случайно не знаете, в честь кого назвали спальню принца Уэльского: в честь Эдуарда VII или Эдуарда VIII?

– Не знаю, Дот. Но они оба в ней останавливались. Так сказать, пользовались ею, и весьма шумно. Мне мои мать и бабка рассказывали. А ваша мама вам что, не рассказывала?

– Спасибо, мисс Шерман.

Дот не любила сестер Шерман, и они ее тоже не любили. Дело в том, что Дот, или Дороти, как она сама предпочитала, чтоб ее называли, приходилась дочерью бывшей усадебной горничной, и брак с Норманом, сыном бывшего шофера, открывшего собственную авторемонтную мастерскую и преуспевшего в этом бизнесе, послужил для нее социальным лифтом. Теперь Дот и Норман жили как люди среднего класса, общались с Портеусами, Харперами и Доллингерами, но сестры Шерман все равно помнили Дот с тех лет, когда ее мать не имела права зайти в парадную спальню, разве что господа позвонят в колокольчик.

Обрывки этого разговора долетели до Нормана Стейвли, пока он шел в парадную спальню, по пути разминувшись с Дорой.

– Что случилось? – спросил он у Дот, когда группа экскурсантов побрела в портретную галерею.

– Ты же знаешь этих сестер Грымз, им только дай позубоскалить. Она тут оскорбляла меня, прошлась насчет моей матери. Прямо у всех на виду.

Норман покачал головой.

– Я хотел спросить, не нужно ли тебя заменить.

– Перерыв был бы очень кстати. Он еще не скоро?

– Через час. Но я могу подменить тебя минут на десять: в зале все равно дежурят Маргарет и Дэниел.

– Хорошо, спасибо, дорогой.

И Дот выскользнула из парадной спальни – если только этот глагол уместен по отношению к женщине с ее комплекцией. Мать ее была худощавой – возможно, благодаря генам, а возможно, подавленный гнев заставлял ее организм сжигать те немногие калории, которые она получала. Как бы то ни было, Дот эти гены не передались, и, достигнув средних лет, она раздалась. Норман тоже располнел: живот его уже вываливался из ремня и свешивался так низко, что когда он, раздевшись в ванной, глядел на свое отражение в зеркале, то самого главного толком уже не видел. С годами он все больше стеснялся собственной наготы – и не только из-за того, что тело его стало хилым и бледным, но и потому, что по-настоящему ощущал себя собой, лишь когда был одет: в смокинг на работе, мантию олдермена на заседаниях совета, в воскресный костюм в церкви. Он не хотел, чтобы ему напоминали о том, кто он без одежды, – «выскочка», как отозвалась о нем некогда предпоследняя леди де Флорес – причем отозвалась весьма громко, явно рассчитывая на то, что он услышит. Но, впрочем, ведь и он знал господские семейные секреты – и Дот знала: их родители служили де Флоресам. Хотя, конечно, это была палка о двух концах. Норман задумался о том, знала ли леди де Флорес его тайну – тайну, которую открыл ему отец незадолго до смерти и которая, подозревал Норман, грузом лежала у того на сердце, противореча официальной истории – что он якобы выбился в люди лишь благодаря силе воли, уму и решительности. Мысль о том, что эту тайну может узнать Дот, была даже ужасней, чем мысль, что Дот увидит его голым. Он застегнул пуговицу на спортивном пиджаке.

8

Дэниел был в зале. К нему подошла высокая женщина явно с намерением поговорить.

– Здравствуйте, Дэниел, вы меня не помните?

В голове у Дэниела завертелась картотека имен, но он не мог вспомнить эту женщину.

– Я дочь Неда и Джейн, Анджела.

Она протянула ему руку, но, пока он пожимал ее, глядела на него не слишком-то тепло, скорее по-деловому. Она была одета, как заметил про себя Дэниел, немного в стиле Гонории: джинсы, ботинки, свитер под хорошо скроенным пиджаком, шелковый шарф, жемчужные серьги. Лет ей было… сорок пять – пятьдесят? Сложно сказать; у нее явно был хороший парикмахер-колорист, а макияж не прятал возраст, а скорее преподносил его с выгодной стороны.

– Анджела. Вы юрист?

– Да.

– И у вас есть сестра… не юрист?

– Джиллиан. Нет, не юрист. Она пошла по стопам отца. Преподает. Как ваши дела? Папа говорит, у вас тут идет битва за скамьи?

– Ну, не то чтобы битва. Но нам еще предстоит достичь соглашения.

– Если что, Дэниел, я адвокат.

Он улыбнулся.

– Надеюсь, нам никогда не понадобятся ваши услуги.

Она тоже улыбнулась и сказала:

– Раз уж речь об услугах, у меня к вам деловой разговор. – Дэниел взволнованно посмотрел на нее. – То есть это мне нужна ваша помощь.

– Ах да, конечно.

– Можно с вами встретиться? Только мне нужно срочно, потому что завтра я должна быть в Лондоне.

– Вы можете прямо сейчас?

– Сейчас? Да, могу. А вы разве не заняты?

– Я не обязан все время находиться на одном месте. Пойдемте?

И он указал на двери главного зала. Как только они вышли во двор, Анджела спросила:

– Вы в последнее время ничего не замечали за папой?

– Чего именно?

– Что он сдал.

– Нет. Немного хромает, но он всегда хромал. Наверное, когда-то играл в регби? А вообще он сейчас, наоборот, весьма оживлен. Его очень интересует местная история.

– Да, он нам про это рассказывал – вернее, все уши прожужжал. – Она обернулась и посмотрела на большое окно. – Я говорю не столько о физическом состоянии, сколько о его рассудке.

– Что вы имеете в виду?

– Он теперь реагирует на все не так внимательно и живо, как раньше. Иногда я с ним говорю и прямо чувствую… что он куда-то уплыл. А если это заметно даже мне по кратким встречам и телефонным разговорам, то что, интересно, видят окружающие?

– Вы говорили об этом с мамой?

– Боже мой, нет. Пока что нет. Она и так слишком тревожная.

– А с сестрой? Она сегодня приехала?

– Да, где-то тут в саду. Она такая же, как мама, сразу разнервничается.

Дэниел немного подумал.

– Честно говоря, я ничего такого не замечал, но я и не присматривался. Теперь присмотрюсь.

– Спасибо. – Она порылась в сумочке и извлекла стопку визиток, затем, пролистав ее, протянула одну Дэниелу. – Если что, позвоните мне. Мой личный номер вот тут, на обороте.

Они помолчали.

– Я бы дал вам визитку, но, к сожалению, у меня ее нет, – сказал Дэниел. – Мой номер – Чемптон 431. Если такая подсказка поможет, это дата Первого Эфесского собора [244].

Анджела достала из сумки дорогую на вид ручку.

– Можете мне его написать? Вот здесь.

Ручка была винтажная – «Монблан майстерштюк 146».

– Боже мой, – сказал Дэниел, – какое сокровище!

– Ручка? Подарок бывшего мужа. Так же как машина и дом. Можете считать меня сентиментальной.

Дэниел записал свой номер телефона на обороте другой ее визитной карточки. Похоже, визитки у нее были разные: на одних телефонов значилось больше, чем на других; видимо, решил Дэниел, они для разных клиентов, важных и не очень. А один номер вообще показался ему номером мобильного телефона, и он едва удержался от искушения заглянуть ей в сумочку: он никогда еще не видел мобильника. Но вместо телефона Анджела достала органайзер «филофакс». Дэниел ощутил в груди какой-то мимолетный трепет – не зависть, нет, скорее грусть оттого, что все, чем он может похвастаться, – это «Ежедневник приходского священника», специальное издание для клира. В нем содержались разные полезные мелочи, например коллекты дня [245] и даты постных дней, но увы, рядом с изделием, едва сошедшим с раскаленной наковальни прогресса, он выглядел заурядным, как брючные зажимы для езды на велосипеде.

Анджела Твейт удалилась в сторону огорода, а Дэниел вернулся в прохладный зал.

– Члены семьи до сих пор здесь живут? – спросила его какая-то женщина, с восхищением глядя на большое окно. Она говорила с акцентом – кажется, французским.

– Да, – ответил Дэниел, – это родовое поместье.

– А чем же они… занимаются?

– Ну, например, сельским хозяйством. Имение очень большое, пятнадцать тысяч акров, так что, как вы понимаете, присматривать за ним – дело непростое.

– Да, но чем занимаются эти лорды? Помимо того, чем занимаются и фермеры?

– Лорд де Флорес – член парламента, его верхней палаты, палаты лордов.

– То есть они до сих пор управляют страной?

– Нет, не совсем управляют. В действительности страной руководят избранные члены парламента, одного из которых королева назначает главой правительства, если он или она получает поддержку большинства членов.

– То есть на самом деле правит королева?

– Она стоит во главе государства, и без ее санкции ничего в стране не делается, но сама она следует советам министров.

– Странный способ управлять страной.

– Но, кажется, он работает.

– А мы у себя в стране отрубили королю голову.

– Да, мы тоже, но потом посадили на трон нового. Семья де Флорес, кстати, сыграла в этом событии важную роль.

– Да-да, и мы так делали, и не один раз, но это никогда не длилось долго. Вероятно, у нас в стране просто не было де Флоресов? Хотя вообще-то это французская фамилия. Наверное, их предки приплыли в Англию во время la conquête normande[246]? А теперь этот лорд ездит в Лондон и заседает там с королевой.

– Я не уверен, что лорд де Флорес по-настоящему глубоко погружен в государственные дела, – сказал Дэниел, попутно задумавшись, когда Бернард в последний раз обращался с речью к коллегам из парламента; впрочем, в парламентском баре, может быть, и обращался. – Но связи с Францией у семьи и правда крепкие. Вы, наверное, знаете, что тут во время войны располагался французский госпиталь. Даже де Голль приезжал.

– Да, знаю. Мой дядя здесь был. Я всегда хотела здесь побывать. Он много вспоминал это место.

– Он был ранен?

– Кажется, да, но сюда он попал не из-за раны. Он был… как его… instructeur. Он служил в… не знаю, как сказать… Fusilier marins.

– Во флоте. У нас это так называется.

– Да-да, и он очень шовинистически говорил о солдатах. Но я знаю, что ему здесь нравилось. Представляете, на войне нравилось? Всё, кроме еды. Еда была такая ужасная, что они учили местных девушек готовить простые французские блюда: hachis Parmentier, soupe à l’oignon. Даже обычные salades[247] они не умели готовить.

– Боюсь, свою кухню французы увезли с собой. У нас тут все очень по-английски… сплошной ростбиф.

9

Уже смеркалось, когда Энтони наконец вошел в церковь. Весь день она была открыта для посещения, но бдительные волонтеры сумели спасти местные сокровища от вороватых туристов. Капеллу де Флоресов тоже открыли для входа, и величественные гробницы предстали восхищенным взорам, о них вещал посетителям – бойко и, подумал Энтони, вероятно, не вполне точно с фактологической точки зрения, Нед Твейт, знаток местного фольклора и прирожденный рассказчик. Энтони пообещал закрыть церковь, но очень, очень опоздал, засиделся за пинтой пива и «обедом пахаря» в «Королевском дубе», где разговорился с французской гостьей: ее заинтересовала кудрявая голова короля на фоне древесной кроны, изображенная на вывеске. Энтони чувствовал себя свободнее, чем обычно, и попытался объяснить ей суть Реставрации Стюартов, а также сходства и различия между британской и французской монархией. И только когда пробили часы, он вдруг вспомнил, что церковь стоит открытая и без присмотра, и поспешил прочь из паба.

В церкви никого не было. Энтони, переводя дух, сел на одну из задних скамей – ту, которую планировалось убрать в случае обустройства туалета. Насколько иначе, подумал он, выглядела бы церковь во время службы, если бы он смотрел поверх голов прихожан, по которым даже сзади можно было понять, о чем они думают, а впереди в алтарной арке скрывался бы алтарь, где совершается великое и святое таинство. С того места, где сидел Энтони, резные навершия скамей, украшенные изображениями маков и роз, напоминали головы прихожан, молчаливо застывших у прохода. Навершия были хоть и не одинаковые, но очень похожие, и если в самом деле одни скамьи были изготовлены в XV веке, а другие – в Викторианскую эпоху, то различить их мог бы только специалист.

Энтони взял подушку, на которой почему-то был вышит бордер-колли, сунул ее под колени и наклонился вперед в молитвенной позе, положив руки на подставку для книг и упершись подбородком в скамью перед собой. Он сосредоточенно прищурился.

Стэниланды вышли из оранжереи, где жарились весь день, с жестянками, полными денег от продажи чая. Сестры Шерман прошлись по всему дому от подвалов до чердаков, поправили ковры, затворили ставни, разгладили ковровые дорожки на лестницах, и дом, еще недавно полный народа – как и подобало такому огромному зданию, – вернулся в свое повседневное, пустое и спокойное состояние. К четверти восьмого там оставались только Дэниел, Маргарет и миссис Шорли, экономка: нужно было еще раз проверить парадные комнаты и включить сигнализацию.

– Все прошло превосходно, правда, ректор? – спросила миссис Портеус.

– Да. А завтра будет еще лучше.

На следующий день было воскресенье, и из уважения к «дню субботнему» [248] дом и усадебную территорию планировалось открыть для посещения только после полудня. Церковь должна была весь день стоять открытой: после утренней литургии туда непременно хлынет поток гостей, решивших прогуляться четверть мили по парку и осмотреть местные сокровища. Дэниел замечал про себя, что год от года посетители все чаще вели себя как туристы, а не как паломники: каждый раз приходилось все подробнее объяснять, что такое Воскресение мертвых и Жизнь Вечная, а бытовое благочестие стало выходить у людей из привычки. Посетители беззастенчиво болтали, сидели на скамьях с термосами чая и банками кока-колы, свободно заходили в алтарь. Кто-то даже выбросил окурок в каменную чашу для священнических омовений. Все это страшно раздражало Энтони Боунесса, и порой он реагировал на неподобающее поведение чересчур резко. Дэниел просил его так не делать, не потому, что его самого не огорчало, когда люди легкомысленно относились к святыне, а потому, что он понимал: они просто-напросто не знают, что происходит в церкви, а раз не знают, то и не хотят никого задеть. Если натянуть постную мину и пуститься в нравоучения, они лишь почувствуют себя неуютно, а то и обидятся. А Дэниел был твердо убежден: в первый и, возможно, последний раз в жизни зайдя в церковь, человек должен себя чувствовать вовсе не так.

Он попрощался с Маргарет Портеус и через парк направился к дому, где его должен был ждать Тео. Брат весь день наблюдал за происходящим, и, без сомнения, у него накопились вопросы, которые он задаст за ужином (или, как надеялся Дэниел, за легким перекусом: он по долгу службы уже съел полтора фунта пирога с финиками и грецкими орехами).

Но Тео дома не оказалось. Он позвонил Одри и сообщил, что съест пирог и выпьет пинту пива в пабе, где уже весьма плодотворно провел день в наблюдениях за посетителями, а потом разговорился с Энтони Боунессом и француженкой: та рассказывала такие интересные истории о том, как ее соотечественники жили в усадьбе во время войны.

– Похоже, он уже провел целое расследование, – заметила Одри. – Наверное, придет только после закрытия паба, и от него будет нести пивом и сигаретами. Я запекла курицу, она в духовке, но я сама не могу больше есть, возьму только сэндвич. Ты будешь?

– Я не хочу есть. Ты не обидишься, если я не буду?

– Нет, что ты, завтра курица станет только вкуснее.

Они поели перед телевизором, и Дэниел оставил Одри с «Радио Таймс» и лупой с костяной ручкой, при помощи которой она теперь читала мелкий шрифт (хотя то, что ей надо, по-прежнему подмечала с лету). Он пошел к себе в кабинет отредактировать проповедь – вернее даже, переписать ее заново: Тео так назойливо заглядывал ему через плечо, пока он не попросил прекратить, и так ему мешал, что он опасался, не прокралось ли в текст какое-нибудь еретическое учение. Потом к Дэниелу подошел Космо: он знал, что пора идти в церковь служить вечерню. Дэниел посмотрел на мать: она уснула перед экраном, где шли «Кегни и Лейси» [249]. Впечатления Дня открытых дверей – например, ей повезло увидеть, как Бернард потребовал, чтобы его сын разоружил посетителей, – утомили ее, а поскольку впереди ждал еще один День открытых дверей, то, как бы ни был бодр ее разум, тело ее решило, что пора поспать.

Дэниел вышел через черный ход, Космо и Хильда поспешили за ним. На улице уже стемнело. На церковном дворе собаки, как всегда, принялись обнюхивать надгробия, и Дэниел дал им время сделать свои дела – они выбрали для этого дальний угол двора, где свисающий с ограды плющ встречался с высокой некошеной травой. Затем он открыл дверь ризницы, и собаки последовали за ним внутрь.

В церкви было темно. Собаки кинулись обнюхивать скамьи и проходы: сегодня их манило особенно много запахов, ведь в День открытых дверей здесь побывало столько разных людей (и собак). Дэниел прошел на свое место в алтаре и медленно прочел Иисусову молитву, вспоминая прошедший день и все те ситуации, когда он был недостаточно терпелив, недостаточно добр, недостаточно великодушен, – особенно те минуты, когда он с недобрым сердцем думал о коварных планах цветочной гильдии, о мотивах поведения Стеллы Харпер и о склочном характере своей матери.

И вдруг он почувствовал, что что-то не так. Что-то едва-едва, исподволь нарушало размеренный ритм его молитвы, словно бы стучалось в сознание, отвлекая его от тайны Богообщения и возвращая в мир. Он на мгновение замер, прислушался и вдруг понял, в чем дело.

Собаки вели себя тихо.

Обычно во время его молитвы они шумели: что-то вынюхивали, скреблись, стучали когтями по каменным плитам. Но не теперь. Вместо этого слышался другой звук, который Дэниел не сразу опознал. Это тоже возились собаки, но звук был странный – словно бы они что-то лизали, чуть ли не лакали. Он позвал их. Никакой реакции. Он снова их окрикнул, уже строже; они кинулись к нему от одной из задних скамей, а за ними, едва различимые в темноте, тянулись следы – отпечатки мокрых лап на каменных плитах.

– Косси! Хильди! Это что еще такое?

Когда собаки подбежали ближе, Дэниел наконец разглядел влажный след, блестящий в косых лучах лунного света. Как будто собаки наступили в краску или лак. Может быть, кто-то из посетителей что-то пролил?

Он двинулся по этому следу к задним рядам, с каждым шагом тревога его нарастала.

Взгляд Дэниела упал на лежащий на полу секатор – как же это члены цветочной гильдии оставили его тут? – и вдруг он увидел тело, свалившееся в проем между сиденьем и подставкой для коленопреклонения. Тело человека в твидовом пиджаке с заплатами на локтях. Тело Энтони Боунесса – и из шеи у него обильно вытекала кровь, темная, густая, блестящая, липкая, запачкавшая лапы собакам, которые нетерпеливо ждали рядом, порываясь еще раз обнюхать такую интересную находку и виляя хвостами от возбуждения.

10

За окнами ректорского дома вспыхивали голубые полицейские мигалки: церковь Святой Марии теперь была местом преступления. Полицейские опечатали все входы, включая дверь ризницы и калитку, а вокруг толпились криминалисты, часть в белых комбинезонах (и обуви, напомнившей Дэниелу дедушкины галоши), часть без них.

Одри возилась в ванной с собаками: отмывала с лап и мордочек засохшую кровь Энтони Боунесса. На кухне рядом с «Агой» стоял в который уже раз вскипяченный чайник, и рядом еще один, заварочный: Дэниел предложил чаю двум констеблям, которые примчались из города всего через несколько минут после вызова и сразу же потребовали одежду, которая была на нем, когда он обнаружил тело. За ними приехали скорая, бригада криминалистов и врач, который засвидетельствовал, что церковное кладбище скоро примет нового постояльца.

Констебль Скотт сидел за кухонным столом с чашкой приторного чая.

– Все это ужасно, сэр.

– Да. Страшно. Наверное, вас нечасто вызывают по таким поводам, констебль?

– В Чемптоне нечасто, сэр. Даже и не припомню, когда в последний раз случалось что-то подобное. Впрочем, такова человеческая природа: рано или поздно неминуемо происходит страшное. Вы-то, наверное, по долгу службы это знаете.

– Да. Но когда оно происходит так рядом и так неожиданно, это ощущается иначе.

Констебль Скотт кивнул и отхлебнул чаю.

– А сейчас там что творится?

– Сейчас за дело взялись криминалисты, они работают на месте преступления. Они должны собрать все улики, чтобы начать расследование. Поскольку умерший был родственником лорда де Флореса, рискну предположить, что этим делом заинтересуется начальство. И пресса. Я знаю, что вы не будете раньше времени ни с кем разговаривать, сэр. Нам нужно будет допросить вас официально, я думаю, завтра. Вы ведь никуда не собираетесь?

Дэниел покачал головой.

– Вы в доме один, сэр?

– Нет, еще моя мать. Она сейчас с собаками. И еще у нас гостит мой брат, но он пока не вернулся из паба.

В открытую заднюю дверь постучался Бернард де Флорес.

– Я не помешал, Дэн?

В руках у Бернарда был виски. «Макаллан» двенадцатилетней выдержки. Какой хороший человек, подумал Дэниел.

Полицейский вскочил и чуть ли не вытянулся по стойке смирно.

– Сэр!

– Констебль Скотт, я полагаю, вы знакомы с лордом де Флоресом, кузеном мистера Боунесса? – спросил Дэниел. – Вам нужно будет с ним побеседовать?

– Да, мы знакомы, сэр.

– А, это вы, Скотт. Хорошо. У вас уже есть какие-то соображения? Насчет всего этого ужаса.

– Пока мне нечего сообщить, милорд.

Дэниел пододвинул Бернарду стул.

– Чаю, Бернард?

– Чаю вряд ли. Выпьете с нами, Скотт? – и он со стуком поставил на стол бутылку виски.

– Нет, спасибо.

Дэниел пошел в гостиную за бокалами и сифоном для содовой.

Когда он вернулся в кухню, Бернард разговаривал с констеблем Скоттом, причем не в той покровительственной манере, в которой обычно расспрашивал собеседников о детях или собаках, а четко и по-деловому.

– И еще важно, чтобы сюда не нагрянули журналисты. Как думаете, мне поговорить об этом с главным констеблем [250]?

– Думаю, стоит.

– И хорошо бы, чтобы в деревне об этом не болтали, но тут уже вряд ли что-то от нас зависит…

– Мы сделаем все, что в наших силах, милорд.

– Спасибо, Скотт, это всё, – сказал Бернард, забыв, что перед ним не слуга.

Констебль Скотт поднялся.

– Доброго вам вечера. Если вдруг что-то еще всплывет, вы знаете, где меня искать.

Пока Дэниел провожал констебля, Бернард щедро налил два больших бокала виски.

– Плеснете воды, Дэн? И я знаю, что это варварство, но я виски пью со льдом, не забудьте.

Дэниел достал из холодильника пластмассовую форму для льда, вытряс из нее ледяные кубики, наполнил маленький кувшин водой из-под крана, и они с Бернардом уселись за кухонным столом – рядом, так чтобы не приходилось смотреть друг на друга. По мнению Дэниела, так было удобнее вести трудные разговоры.

– Знаете, ведь он бы вообще не оказался тут, если бы не я. Мне надо было привести в порядок архив, а Энтони как раз не знал, куда себя приткнуть.

– Почему?

– Он все никак не мог устроить свою жизнь. Вечно скитался. Я подумал, если он приедет в Чемптон, это поможет ему как-то обосноваться в мире.

– А в каком смысле он скитался?

Бернард явно смутился.

– Ну, не знаю, как сказать. У Энтони, в отличие от меня, не было в жизни своей роли. А ведь роли, которые мы играем, как-то держат нас на плаву, правда?

– А иногда становятся для нас тюрьмой, – заметил Дэниел. – Вы не знаете, может, в своих скитаниях он нажил себе врагов? Может, у него были неприятности? Например, долги? Как по-вашему, могла быть какая-то причина, по которой кто-то захотел от него избавиться?

– Ни одной в голову не приходит, – сказал Бернард. – Но ведь никогда по-настоящему не знаешь, что у человека внутри, правда? Энтони много пил – это, я уверен, вам известно. В какой-то момент он из-за этого опустился на дно. Не мог работать, перестал за собой следить. Все время грохался в обмороки, однажды это вышло совсем некрасиво – на поминальной службе, а мерзавец Демпстер заметил, написал об этом в «Дейли мейл» и опозорил его. А один раз он чуть не погиб по пьяни, это было то еще зрелище. Подрался с сотрудником в Лондонской библиотеке, который, чтобы заставить Энтони встать с кресла, ударил в гонг прямо у него над головой. Когда я об этом узнал, то отправил его просохнуть в больницу святого Луки, а потом он приехал сюда. Ему ведь так подходила должность чемптонского архивиста, не находите?

Дэниел задумался, действительно ли Энтони подходила эта работа – перебирать свидетельства о достижениях предков, невольно сравнивая их с собственными. Эта работа каждый день напоминала ему о том, скольким он обязан великодушию своего кузена.

Бернард прервался, потом налил еще виски, и они какое-то время посидели молча.

– Бедняга Энтони, – сказал Бернард. – Бедняга.

В дверь постучал полицейский.

– Преподобный, тут к вам брат пришел.

– Да, это мой брат, впустите его, пожалуйста.

Тео чуть ли не ввалился в кухню, Дэниел не понял, спешка или пиво «Гиннесс» были тому виной.

– Черт возьми, Дэн, что происходит? Эти копы не хотели меня пропускать, чуть ли не кровь на анализ требовали.

– Я обнаружил в церкви тело Энтони Боунесса.

– Господи! Что случилось?

– Вероятно, я не вправе тебе это сообщать, но ты все равно скоро узнаешь. Его убили.

– О боже!

Бернард наполнил виски еще один бокал.

11

Утром, еще толком не проснувшись, Дэниел открыл черный ход и выпустил на улицу собак. Они тут же разразились яростным лаем. Эти зловещие чужаки, полицейские, вторглись на их территорию, оккупировали церковь и кладбище. Дэниел окликнул собак, и в первое мгновение они растерялись, не понимая, чьих повелений слушаться – повелений хозяина или собственного инстинкта. Но в итоге все же прибежали обратно, и Дэниел выпустил их на прогулку через парадную дверь. Оказавшись на тихом газоне перед домом, они успокоились и занялись своими делами, мгновенно позабыв свое прежнее возбуждение.

Между тем Дэниел, как и положено его биологическому виду, наделенный сознанием и рефлексией, в это утро особенно острой, терзался мыслями о предстоящем допросе. Он старался не прокручивать его заранее в голове и все равно прокручивал. Ночью, после того как ушел Бернард, он сделал себе несколько пометок, ибо жизненный опыт научил его, что память зачастую подвластна воображению, а ему очень не хотелось что-нибудь напутать, отвечая на вопросы следователя. Он хотел противопоставить хаосу свершившегося насилия доводы холодного разума.

Вдруг он заметил, что за ним наблюдают. В конце подъездной дорожки стояла Маргарет Портеус. Она поймала взгляд Дэниела и помахала ему. Дэниел, одетый в пижаму и халат, без энтузиазма помахал ей в ответ и тут же об этом пожалел: она восприняла это как приглашение и с деловым видом зашагала к нему. Дэниел нырнул в холл, раздумывая, не накинуть ли ему сверху шерстяной траурный плащ, но в итоге только запахнул получше халат и встретил миссис Портеус на ступеньках, загородив ей проход.

– Ректор! – Она почему-то выбрала официальное обращение. – Простите, что так рано вас побеспокоила, но я подумала, вдруг я могу чем-то помочь. Какие ужасные новости!

Чемптонцы не считали себя сплетниками, но Дэниел не раз с сожалением отмечал, что слухи в приходе распространяются стремительно, как ток по проводам. Первые же полицейские мигалки запустили работу этой электросети, и уже через несколько минут после того, как Дэниел позвонил Бернарду и сообщил о смерти его кузена, Алекс де Флорес, поклявшийся хранить молчание, на условиях строжайшей секретности пересказывал эту новость экономке. И вскоре провода загудели.

– Простите, Маргарет. Мне сейчас не особенно удобно общаться.

Собаки проскользнули в дом, и Дэниел попытался было тоже удалиться.

– Ректор, что же нам делать?

– В каком смысле?

– Как быть с церковью? Я так понимаю, сегодня все службы отменяются?

– Нет, в шесть вечера будет служба в домовой капелле. Кстати, вы не передадите это кому сможете? – спросил он, хотя можно было и не спрашивать.

– Конечно. А что с Днем открытых дверей?

– Бернард считает, что сегодня лучше его не проводить. Так что Дня открытых дверей не будет. Я надеюсь, люди не слишком расстроятся.

– Я уверена, они все поймут. Наверное, полиция захочет нас допросить?

– Думаю, да.

– Мы же могли быть свидетелями. А вдруг мы видели убийцу!

– Пока что мы слишком мало знаем, Маргарет.

– Ужас какой, столько крови! А подготовка к похоронам уже началась?

– Я не знаю. Не лучше ли нам просто помолиться обо всех, кому сейчас нужны наши молитвы?

На мгновение миссис Портеус словно бы смутилась. Потом ответила:

– Конечно. Бедный, бедный Энтони. Кто мог осмелиться на такое? И бедный Бернард. Вы же знаете, они с ним были близки.

Дэниел потихоньку отступал к двери, пытаясь ретироваться.

– Мне правда пора. До свидания.

Маргарет поспешила обратно, без сомнения, прикидывая в уме, кому позвонить первому, а Дэниел отправился на кухню приготовить себе кофе с тостами, гадая, что еще готовит ему предстоящий день. Люди начнут спрашивать, что случилось; тех, кто приедет на День открытых дверей, придется отправить назад; полиция будет допрашивать свидетелей. А еще нужно готовиться к похоронам, но с этим придется подождать, пока коронер не позволит родственникам забрать тело. Экспертиза потребует времени, и кто знает, что между тем поднимется на поверхность? Смерть подобна глубинной бомбе, мгновение – взрыв – а после на поверхность медленно всплывает… кто знает, что именно всплывет, когда приход соберется вместе перед лицом свершившегося злодеяния?

Дэниелу за время его служения уже приходилось сталкиваться с насильственными смертями. В первом приходе, куда его определили, убийство случилось в первую же неделю его служения. Годы шли, и за этим убийством последовали другие – часть из них в итоге была раскрыта, часть нет, а часть наверняка и вовсе осталась незамеченной. Дэниелу не раз доводилось хоронить человека, убийца которого – он был в этом уверен – присутствовал на похоронах. А еще ведь были убийства по халатности, по недосмотру, а еще – самые страшные, медленные убийства, когда злодей не поражал свою жертву в припадке ярости, но умерщвлял ее долго, верно, незаметно, уничтожая сперва радость, а потом и прочие чувства, высасывая из жизни все соки, так что жертва просто чахла, или спивалась, или впадала в отчаянье.

Кто мог убить Энтони? Дэниел, конечно, знал его не так долго, но Энтони казался вовсе не тем человеком, которому грозило быть убитым. Связано ли убийство с его прошлым – вдруг он нажил себе врагов, ведя беспорядочную жизнь в городе? Или же убийца скрывается ближе, возможно, в том самом приходе, пастырем которого назначен Дэниел?

Прежде чем одеться, он стал мысленно редактировать предстоящую проповедь. В коридоре, ведущем в кухню, появилась мать с тостом в руке.

– Я только что видела Маргарет Портеус. Она чуть ли не бежала, и ее явно распирало от новостей. Что ты ей рассказал?

– Ничего. Я надеялся, что мое неглиже ее отпугнет, но она, кажется, даже не обратила внимания.

С тоста, который держала Одри, упало на пол немного джема.

– Схожу-ка я прогуляюсь, посмотрю на примулы. И послушаю, что люди говорят.

– Может, не стоит, мам? И лучше ничего никому не рассказывай.

– Милый мой, я же не дурочка. Я сама ни слова не скажу, зато все выясню.

Одри очень понравился этот план, и она принялась хрустеть тостом, уже предвкушая прогулку.

Громко зазвенел звонок – на него явно жали сильнее обычного, – и Дэниел пошел открывать.

– Ну что ей еще нужно? – спросила Одри.

Но это была не Маргарет Портеус. Это был молодой человек с фотоаппаратом и диктофоном в руках. Он тут же сфотографировал Дэниела, который стоял полураздетый все в том же халате и пижаме.

– Преподобный Клемент? Я из «Дейли экспресс», можно поговорить с вами о вчерашнем убийстве?

– Пока я не могу ничего рассказать, – ответил Дэниел и закрыл дверь.

Тут же снова раздался звонок, и Дэниел увидел в окно, что к дому направляются и другие репортеры. Один из них держал в руках телекамеру, еще один – серый пушистый микрофон, похожий на поседевшего Дугала из «Волшебной карусели» [251].

С лестницы донесся стон – это вышел Тео. Поверх рубашки и трусов-боксеров он накинул второй из лучших халатов Дэниела.

– Доброе утро, мой милый, – сказала Одри.

– Доброе. Кто это к нам ломился в такой час?

– «Дейли экспресс».

– О боже, пойду приведу себя в порядок.

– Дорогой, они же не фотографировать пришли – по крайней мере, не тебя. Может быть, вы оба позавтракаете?

Они уселись за кухонным столом, и Одри, убежденная, что в трудный день нужно получше подкрепиться, поставила перед ними яичницу с беконом, и грибы, и помидоры, и колбаски от Денниса – мясника, с которым она слегка флиртовала, как в эпоху продуктовых карточек флиртовали с лавочниками домохозяйки, пуская в ход все женские чары, чтобы отвоевать себе говяжье сердце. Тео, мучимый похмельем, особенно обрадовался такому обильному завтраку – не только из-за его целебных свойств, но и потому, что прошлой ночью отключился после двух бокалов Бернардова виски и не успел узнать всех деталей произошедшей трагедии.

Дэниел рассказал ему, как все было, заодно репетируя свои ответы перед грядущим допросом.

– Бедняга ты, – сказал Тео. – Хорошо, что я все пропустил.

Однако его голос звучал несколько разочарованно, и Одри его заверила:

– Что ты, Тео, с тобой полиция тоже захочет побеседовать. Как и со всеми нами. Нужно ведь установить, где мы были. Ты вот где вчера был? На Дне открытых дверей я тебя почти не видела.

– Я разведывал обстановку в приходе, по предложению Дэна, – ответил Тео. Дэниел с тревогой посмотрел на него. – Ты ведь мне сам подкинул эту идею, правда, Дэн? Я беседовал с людьми о тебе. О том, как им такой викарий. Они тебя просто обожают!

– Я вовсе не думал напрашиваться на похвалу, Тео.

– Я знаю. Я просто хотел сказать, что люди отзываются о тебе очень, очень хорошо. Причем не только сливки общества.

– Ты сейчас о ком?

– Поговорив с людьми в доме, я вышел в сад и зацепился языком с одним молодым садовником – Нейтан, кажется, его зовут. Он рассказал, как много ты сделал для него и его семьи, так что я пошел познакомиться с его дедом.

– Ты встречался с Эджи?

– Ну да.

– И он впустил тебя в дом?

– Он был сама любезность. Ну, не с первых минут, конечно, но все-таки. Мы сидели в этой его удивительной кухне, как из документалки про балканских крестьян. И он угостил меня домашним сливовым джином – честно говоря, больше похоже на вино, чем на джин.

– Это сливовый джеркум, – сказала Одри. – Традиционный напиток. Традиционнее некуда.

– А какой крепкий! В общем, мы напились – ну, я напился, – и тогда он предложил мне табака, и я наделал самокруток, и мы с ним поболтали. Потрясающий человек. В юности участвовал в цыганских кулачных боях. Конечно, ему за это неплохо платили, но и покалечили изрядно. Лицо с тех пор как сыр, а руки как копыта.

– Эджи – удивительный человек. Когда надо, добудет тебе фазана или зайца. И очень добр к Нейтану. Ну и Нейтан к нему добр, – сказала Одри.

– Это одна из причин, почему мне здесь нравится, – сказал Дэниел. – Имение живое, оно само себя воспроизводит. Новые поколения перенимают опыт прежних. Навыки не утрачиваются, за стариками ухаживают, из молодежи растят себе смену. Нейтан, сам о том не задумываясь, унаследует дело Эджи, подобно тому как Бернард унаследовал от отца и деда имение и титул. Когда сменилась эпоха и ушли в прошлое лесничие, младшие садовники и смотрители садков…

– Кто-то?

– Смотрители кроличьих садков, те, кто разводил кроликов. Когда они исчезли, их работу взял на себя Эджи.

– То есть он полезный человек?

– Очень.

– Кстати, он к тебе хорошо относится. Уважает тебя. Как в старину.

– Он уважает священническое призвание. Цыгане вообще очень религиозны. Их вера часто неортодоксальная, но живая. А что ты делал после того, как ушел от Эджи?

– Единственное, что мне оставалось, – пошел в паб. – Тео помолчал. – Там как раз был Энтони, он говорил с одной француженкой. Выходит, я один из последних, кто его видел.

– Запиши все, что помнишь, Тео. Полиция захочет тебя допросить, так же как и меня. И тебя тоже, мам. А сейчас мне надо подготовиться…

12

Дэниел сидел в кабинете и чувствовал себя несколько неловко: вопреки обыкновению, в этот раз не он расспрашивал посетителя, а его самого допрашивали. Допрос проводил человек лет тридцати с небольшим, светловолосый, голубоглазый и высокий (настолько, что в помещении выглядел слегка неуместно – Дэниел скорее бы представил его играющим в регби или разгоняющим уличные толпы). Магазинный костюм сидел на нем плохо, и оттого создавалось впечатление, что ему неудобно. Это был детектив-сержант Ванлу из следственного отдела уголовной полиции Браунстонбери. Странная фамилия – Ванлу, подумал Дэниел. Голландская? Южноафриканская? Но акцент у детектива-сержанта был северо-западный; вероятно, он был из Манчестера или откуда-то из тех краев.

Он отказался от предложенных Одри напитков и закусок и сразу спросил, где можно поговорить «с викарием» наедине.

И вот он сидел на стуле напротив Дэниела, похожий на резко вытянувшегося за лето ученика начальной школы, однако глаза у него были вовсе не детские, а взгляд – внимательный и пристальный. Он достал большой линованный блокнот на пружинке и механический карандаш. Это был «Пентел эс-пи» с толстым грифелем, и Дэниел сразу проникся к детективу-сержанту симпатией.

– Преподобный, простите, что спрашиваю очевидные вещи, но не могли бы вы еще раз назвать ваше имя, адрес и род занятий?

Дэниел внутренне поморщился, когда его назвали «преподобным» без имени и фамилии.

– Я преподобный каноник Дэниел Клемент, настоятель Чемптонского прихода. Я живу здесь, в ректорском доме.

– Как долго вы здесь живете, сэр?

– Восемь лет.

– Кто-либо еще проживает по этому адресу?

– Да. Моя мать, миссис Одри Клемент.

– Она тоже живет здесь восемь лет, сэр?

– Нет, четыре. Она переехала сюда после смерти моего отца. Еще у нас сейчас остановился мой брат Тео, а вообще он живет в Лондоне.

– Благодарю вас. Расскажите обо всех передвижениях членов вашей семьи за вчерашний день.

– О передвижениях моей матери тоже?

– И ее, и вашего брата. Но сначала расскажите о ваших передвижениях, сэр.

– Я весь день был занят на Дне открытых дверей в имении, и в церкви у нас тоже было много посетителей. Для нас День открытых дверей – это большое событие, сержант. В полшестого мы проводили последних посетителей, а в полседьмого, кажется, я вернулся домой. Да, точно, по телевизору как раз заканчивались новости. Мы с матерью поели – просто немного перекусили, – и я пошел в церковь служить вечерню.

– Во сколько это произошло?

– Думаю, около девяти вечера.

Детектив-сержант Ванлу сделал себе пометку.

– А ваш брат?

– Тео? Он вернулся позже, когда здесь уже была полиция.

Зазвонил телефон.

– Вам нужно ответить?

– Мама ответит.

Повисло неловкое молчание, оба ждали, пока телефон затихнет.

– Известно ли вам, где был ваш брат между шестью и восемью часами вечера?

– В пабе. Он вернулся домой около половины одиннадцатого, после закрытия.

– А во сколько вы обнаружили тело?

– В начале десятого. Я это помню, потому что по телевизору начались «Кегни и Лейси».

– И вы поняли, что пора уходить из дома?

– Я обычно служу вечерню… – начал Дэниел, но тут же понял, что это была шутка. – Честно говоря, я не охотник до таких сериалов. А вот мама их любит. Ей нравятся полицейские драмы.

– Итак, по какой причине вы ушли?

– У нас обоих был сложный день, и мама задремала. Я решил, что самое время пойти в церковь.

– В церкви горел свет?

– Нет. Там было темно.

– И вы зажгли свет?

– Нет.

– Почему нет?

– Мне свет не нужен.

Детектив Ванлу оторвал глаза от своего блокнота.

– Многие сочли бы это весьма странным.

– Да там же нечего бояться. – Дэниел запнулся. – Ну то есть обычно нечего. У меня в алтаре, там, где я сижу, есть небольшая лампа, чтоб видеть молитвенник. Но вообще мне больше нравится, когда в церкви темно. Я знаю, куда идти. Так что я прошел на свое место и начал молиться…

– Вы взяли с собой собак?

– Я часто беру их с собой в церковь. И им как раз нужно было пописать перед сном. – «Что я несу, – подумал Дэниел. – Как это будет звучать в суде?» – И они любят вынюхивать мышей. А если повезет, могут найти кусок печенья… Еще я подумал, что в этот вечер они будут рады со мной пойти, потому что в День открытых дверей там побывало много народа, в том числе и с собаками. Есть что понюхать. И вот что я заметил. Вернее, чего не заметил. Я не заметил, чтобы они обрадовались. Они вообще вели себя подозрительно тихо, это-то меня и напрягло. Я позвал их, они не послушались. Я позвал снова. Тогда они наконец прибежали, и я увидел на полу в нефе отпечатки лап.

– Вы увидели их в темноте?

– Светила луна. Я увидел, что за ними тянется след, блестящий след. Поэтому я решил посмотреть, что они там нашли. И увидел Энтони.

– Вы узнали его в темноте?

– Я узнал его пиджак – у него на локтях были кожаные заплатки. Я подошел к нему.

– Вы думали, что он жив? Что он потерял сознание?

– Нет, я понял, что он мертв.

– Как вы это поняли?

– Его тело лежало в неестественной позе. Как тряпичная кукла. Вы же видели трупы?

Полицейский кивнул.

– Тогда почему вы приблизились к нему? Вы знаете, что не имели права прикасаться к телу?

– Боюсь, тогда я об этом не подумал. По крайней мере, в первые секунды. Я подошел, чтобы помолиться о его упокоении. Но там было столько крови, просто каша… и собаки перевозбудились… так что я отвел их домой, позвонил по номеру 999 и разбудил маму – вернее, собаки ее разбудили, – и тогда вдруг понял, что и сам весь в крови. Невозможно было ею не запачкаться, правда?

– Зачем мистер Боунесс мог пойти в церковь в это время?

– Энтони был церковным старостой, так что у него имелся собственный ключ и он мог посещать церковь в любое время. Я думаю, он дежурил на Дне открытых дверей и вечером пришел закрыть церковь, но он и без того туда нередко заходил. Думаю, ему там нравилось. Иногда он присоединялся к моим утренним или вечерним молитвам, иногда молился сам. Я думаю, он как раз молился, когда его убили.

– Почему вы так думаете?

– Я же видел, в каком положении он был, когда я его обнаружил. В каком положении находилось его тело.

– Что вы имеете в виду?

– Он провалился в щель между сиденьем и спинкой скамьи перед ним. А до того он стоял на коленях.

– Откуда вы это знаете?

– Он взял подушку под колени, чтобы не было жестко стоять на каменном полу. Они висят на спинках скамей, людям так удобнее. Я много раз видел, как Энтони так молится. Эти подушки вышили для нас девочки из «Гильдии трилистника» [252] по случаю двадцатипятилетия правления королевы. Они очень старались.

И Дэниел с ужасающей ясностью вспомнил пятно липкой крови, которая как магма расползалась под телом, стекая с деревянного помоста, где стояла скамья, прямо на каменные плиты на полу нефа. Он взял подушку и преклонил колени рядом с Энтони, чтобы благословить его, и даже в темноте заметил, как медленно вытекает из его тела кровь, черная и густая, словно нефть. Потом он включил свет и увидел, что сначала она брызнула фонтаном, запачкав ряд скамей с южной стороны.

– Сержант, разве убийца не должен был весь запачкаться кровью? У меня были в крови все брюки, руки и ботинки, а я всего лишь обнаружил тело. Наверняка ведь убийца перепачкался с ног до головы? И какой силы должен был быть удар. Секатор – не самое удобное оружие, правда?

Детектив Ванлу пожал плечами:

– Об этом мы узнаем после судебно-медицинской экспертизы, сэр.

– И он мог оставить следы…

– Об этом мы тоже узнаем из отчета экспертов, сэр. – У сержанта оставались и другие вопросы: – Как вы думаете, зачем мистер Боунесс взял с собой карманный фонарик?

– Когда темно, фонарик может понадобиться, чтобы открыть дверь церкви и добраться до ризницы – там находятся выключатели.

– Но вам фонарик не нужен.

– Да. Я ориентируюсь и без него.

– Вы полагаете, мистер Боунесс пришел в церковь, когда уже стемнело?

– Возможно. Это бы объяснило, зачем он взял фонарик. А может быть, он просто всегда носил его с собой.

– Когда вы пришли, в церкви горел свет?

– Нет, не горел.

– Вы в этом уверены?

– Совершенно уверен.

– Не кажется ли вам, что мистеру Боунессу не пришлось включать свет, потому что, когда он пришел в церковь, было еще светло?

– Да, похоже. Это значит, что он пришел в церковь до… восьми? Или свет выключил кто-то другой?

Может быть, убийца проявил похвальную бережливость и вспомнил, что электричество надо экономить?

– Какие отношения связывали вас с мистером Боунессом, сэр?

– Профессиональные. Энтони был церковным старостой в приходе Святой Марии и архивистом Чемптонского поместья. Наши пути часто пересекались.

– А как вы лично к нему относились? Вы могли бы назвать его своим другом?

– Думаю, да. Он приехал сюда не так давно, но я знал его еще до того, как он получил свою должность. Он приходился кузеном лорду де Флоресу и потому всегда был связан с Чемптоном.

– Он жил здесь?

– Он жил в деревне, в доме, принадлежащем имению, но работал в особняке. Как я уже сказал, он был старостой… представителем епископа среди мирян…

Это я еще не оправился от шока, потому и двух слов связать не могу, подумал Дэниел. Он попытался выразить ту же мысль еще раз:

– Церковный староста – это мирянин, который отвечает за конкретную церковь: за здание церкви, за жизнь прихода, а также решает разные организационные вопросы. Это представитель духовенства перед прихожанами и представитель прихожан перед духовенством.

– Известно ли вам, были ли у мистера Боунесса враги?

– Нет, врагов не было. Но, как я уже сказал, я плохо его знал. Вам стоит поговорить с его родными.

Детектив-сержант Ванлу сделал себе пометку.

– Я еще должен поговорить с вашими матерью и братом, сэр.

В то утро людей расспрашивали не только полицейские. Вся Главная улица, как и здание почты, была полна журналистов и телерепортеров – впрочем, узнать им удалось немного, поскольку Энтони принадлежал к семейству де Флорес и все, кто был связан с имением, проявили осмотрительность и воздержались от излишней откровенности. Однако Стелла Харпер, не стесненная никакими обязательствами, снизошла до интервью с молодым человеком из «Дэйли экспресс», который оказался рядом с ее магазином, когда она открывалась. Одри видела, как Стеллу фотографировали на фоне церкви – она была в черном и придала лицу скорбное выражение.

Потом Одри включила телевизор в гостиной – днем он почти всегда был выключен, если только не показывали Уимблдонский турнир, – и закричала на весь дом:

– Дэниел, иди скорей сюда, нас показывают в новостях!

Это был дневной выпуск местных новостей. Всего за пару часов журналисты ухитрились слепить сюжет об убийстве. Тот самый репортер, которого Дэниел избегал все утро, вещал что-то на фоне церкви (снятой не в самом удачном ракурсе, отметил про себя Дэниел).

– Труп мужчины обнаружен прошлой ночью в приходской церкви Чемптонского поместья, признанного объектом историко-культурного наследия и со времен Нормандского завоевания принадлежащего роду де Флорес. – Крупным планом показали кладбищенскую калитку, обмотанную бело-синей лентой. – По имеющимся сведениям, труп обнаружил настоятель церкви, каноник Дэниел Клемент. Сообщают также, что погибший был членом семьи де Флорес, хотя никто в Чемптоне, – на экране возникла фотография Бернарда с его бывшей женой на фоне господского дома с господским же выражением на лицах, – не согласился дать нам комментарий. Представитель полиции заявил, что в связи с загадочной смертью мужчины в Чемптоне в настоящий момент проводятся следственные мероприятия, а с телом работают эксперты… – За этим последовала фотография Дэниела, садящегося в свой «лендровер» рядом с домом. – Каноник Клемент – брат актера Тео Клемента, сыгравшего роль полковника Хезелтайна в «Яблоневом переулке».

– Ничего себе, – сказала Одри. – Тео порадуется.

Телевизоры включались в тот день по всему Чемптону – не только потому, что жители хотели посмотреть на главный дом, церковь и ректора, таких непохожих на себя на экране, но и из-за футбола. Вечером показывали финал Кубка лиги, «Арсенал» играл против «Лутона» – впрочем, мало кто из зрителей сомневался в исходе.

Норман Стейвли, чьи предки издавна занимались извозом, всю свою жизнь болел за «Арсенал», и потому, наскоро пообедав отбивной вместо говяжьей вырезки (из-за страшных новостей об убийстве Энтони и того, что Дот постоянно отвлекалась на телефонные звонки, все пошло наперекосяк), он включил Ай-ти-ви и уселся в свое любимое кресло с пультом в руке, половиной пинты пива и пепельницей рядом справа. Он задремал, пока журналисты обсуждали предстоящий матч (рисовый пудинг из консервов оказался снотворным не хуже «Могадона»), но, владея почти волшебным искусством просыпаться как раз когда надо, открыл глаза прямо перед началом игры.

Команды уже выстроились на поле. Норман сонно оценил состав «Лутона», пытаясь понять, есть ли чего опасаться, потом состав канониров: кто там сегодня особенно хорош? (О’Лири еще не восстановился и не играет, а как там Дэвис?) Из кухни доносился голос Дот, она разговаривала по телефону: «Думаю, к нам скоро придет полиция, у Портеусов уже брали показания и у Эчерчей, кажется, тоже, так что мы, наверное, следующие. Только надеюсь, в ближайшие пару часов они не придут. У Нормана футбол, тут не дай Бог им влезть…» Раздался свисток судьи, и Норман резко проснулся – даже больше, чем проснулся: сначала свой шанс упустил «Арсенал», потом «Лутон», после чего команда противника все же забила. «Ну мы-то вернулись часу в восьмом, не раньше. Я помогала Маргарет пересчитывать деньги, а Норман обходил дом, проверял, не спрятался ли кто под кроватью и не заблудился ли на чердаке. А Алекс – ты слышала про Алекса? Он поругался с Энтони, причем прямо при посетителях…» Норман закурил «Бенсон энд Хеджес». Ну же, канониры, соберитесь! Но игрокам «Арсенала» никак не удавалось пробить неожиданно плотную оборону «Лутона». «О да, а сестры Шерман сначала всё ворчали, что им приходится ходить по лестнице, а потом и вовсе испарились, когда надо было делать уборку. А кстати, Стэниланды, кажется, тоже не задерживались? А Ливерседжи? Нейтан-то постоянно где-то тут ошивается, а этот его дедушка кому хочешь глотку перережет…»

Норман встал и закрыл дверь кухни, на мгновение встретившись глазами с Дот. Как раз закончился первый тайм, и ему хотелось отвлечься на беседу футбольных комментаторов, а не слушать сплетни об убийстве, доносящиеся из кухни. Надо было сосредоточиться на футболе, а не на событиях прошлой ночи, передвижениях людей и мыслях о том, кто и где мог его видеть.

13

Церковь закрыли для прихожан, иначе и быть не могло – ведь теперь она стала местом преступления. С богословской-то точки зрения, подумал Дэниел, она становилась местом преступления каждое воскресенье, когда на алтаре преломлялось Тело и лилась Кровь Христова. Но сейчас было не время богословствовать. Перед Дэниелом стоял практический вопрос – требовалось срочно найти другой алтарь, не то его паства могла остаться без причастия. Бернард предложил совершить литургию в домовой капелле и тем самым решил проблему. Поскольку дом был старый, капелла в нем была большая – помещение в самом центре лабиринта зданий, построенных для многочисленных священнослужителей, которых веками нанимали де Флоресы. В конце XII века капеллу отделали в новом тогда готическом стиле, построили стрельчатые арки и красивый купол, но под каменными плитами покоились кости столетней давности. По мере того как семья разрасталась и ее членам требовались все более роскошные надгробия, их начали хоронить в специальной пристройке к приходской церкви. В располагавшем к большей воздержанности XVIII веке один из лордов де Флоресов, как истинный наследник эпохи Просвещения, построил еще одну домовую капеллу – простое помещение на первом этаже, обставленное в георгианском стиле, днем озаряемое светом из подъемных окон, а вечерами – свисавшей с потолка люстрой. Еще один де Флорес молился там со своим семейством и слугами, ибо, в отличие от многих своих предков и потомков, был крайне благочестив. Таким образом, старая капелла почти не использовалась, она стояла пустая, холодная и мрачная – лишь иногда в ней крестили детей, венчали тех де Флоресов, кто был попроще и поскромнее, и выставляли для прощания тела тех, кто был поизвестнее. Кроме того, там играли концерты, которые Дэниел и Энтони организовывали в рамках чемптонского Летнего фестиваля искусств (и однажды показали постановку «Убийства в соборе»[253] – настолько плохую, что Бернард заявил, что больше на такое не согласится).

Капелла оказалась недостаточно вместительной для необычайно многочисленной паствы, пришедшей на службу не только с духовными, но и с мирскими целями. Смерть Энтони и слухи о том, что эта смерть была насильственной, потрясли прихожан, и те, что похитрее, сообразив, что в капелле будет не протолкнуться, явились пораньше, чтобы занять место. Когда Дэниел готовил алтарь для совершения литургии, капелла уже была полна народа, и прихожане обступили стоящую впереди фамильную скамью, как пассажиры в переполненном поезде. Дэниел с облегчением обнаружил, что в чтении дня не было ничего грубого и натуралистичного: ни кровавых убийств, ни врагов, пораженных ослиной челюстью. В тот день читался отрывок с загадочными словами Иисуса – тот, где Он сказал ученикам: «Вскоре вы не увидите Меня, и опять вскоре увидите Меня, ибо Я иду к Отцу» [254]. А ученики ничего не понимали, ни о чем не могли догадаться. Полнейшая неясность, тщетность любых догадок – вот к чему должны быть готовы настоящие ученики Христовы, подумал Дэниел. В этот вечер он посвятил свою проповедь тому, как важно научиться жить в присутствии неразгаданной тайны и одновременно хранить в душе обетование. С тайной сосуществовать проще, помнить об обетовании куда сложнее. Он ничего не сказал о смерти Энтони, о том, как обнаружил его тело, но помолился об упокоении его души в селениях праведных, о том, чтобы пострадавшие добились правосудия, а согрешившие были помилованы – на этих словах несколько человек поежились и заерзали на скамьях, – и о возвращении мира всей общине верных. «Аминь», – ответили ему прихожане.

После службы Дэниел вышел постоять на ступеньках, ведущих во двор, но он был не первым, кто покинул капеллу. Когда Джейн Твейт заиграла на скрипящей и хрипящей фисгармонии гимн «Слуга Твой окончил бденье…», сестры Шерман и миссис Шорли уже направились на кухню. Больше никто в этот вечер не торопился к выходу, не было и привычного обмена любезностями. Шепот становился громче, а тон сменился на менее траурный – начался обмен сплетнями, и из общего смутного гула можно было вычленить отдельные фразы:

– …рассекли от уха до уха…

– …ректор последний с ним разговаривал…

– …бежал вдоль ручья…

Первой вышла Гонория де Флорес.

– Какая же здесь толпа… И как же мы жадны до драмы. Дэн, дорогой, ты в порядке?

– В порядке. А ты? Как это ужасно.

Она пожала плечами.

– Да, ужасно. И я не могу понять, зачем кому-то понадобилось убивать Энтони. Он сам и мухи бы не обидел. Его ведь убили, правда?

– Все говорят, что да.

Гонория посмотрела на него взглядом, в котором читалось: хорош притворяться.

– Мигалки, толпа копов, всё в этих лентах. Конечно, убили. И папочка так говорит.

Дэниел почел за лучшее промолчать.

– Ну же, Дэн, не прикидывайся дураком. Я хочу знать: он стал случайной жертвой или кто-то специально решил с ним расправиться?

Возможно, Энтони и не все любили – но разве он вызывал у кого-нибудь такую неприязнь, чтоб его решили убить? Возможно, его убили случайно: в церковь зашел безумный маньяк, который искал себе жертву – абсолютно любую. Но непохоже. Не потому, что такого не бывает – уже бывало раньше, даже в мирном Чемптоне, страсти ведь бушуют везде и везде захлестывают людей, – но слишком уж странным образом был нанесен смертельный удар. Дэниел заметил у Энтони только одну рану – а убийца в состоянии аффекта наверняка бил бы наугад и много раз.

– Вы с мамой и братом выпьете с нами? В библиотеке.

– Там будет много народу?

– Нет, всех остальных мы приглашаем на бокал вина в салоне. Наверное, сейчас вам тоже надо туда. Но потом приходите.

Дэниел кивнул, и Гонория удалилась, опередив колонну прихожан во главе с Бернардом и Маргарет Портеус. Вид у Бернарда был встревоженный, а у миссис Портеус – траурно-торжественный. Бернард довольно умело направил ее к Дэниелу, чтобы самому на время ретироваться. Хоть он отчасти и утратил рыцарский дух своих предков, но по-прежнему был убежден, что noblesse oblige[255], и потому открыл капеллу и салон для жителей деревни. Из погреба принесли австралийское шардоне с излишком дубовых танинов (Бернард его не любил), и сестры Шерман бесплатно разливали его всем желающим – такая христианская щедрость была Бернарду по душе.

– Дэниел, как ужасно, что вас допрашивала полиция, да еще и именно сегодня.

Дэниел кисло улыбнулся.

– У вас есть версия, кто, так сказать… – У нее была неприятная привычка вставлять в речь ненужные «так сказать». – И, так сказать, почему и когда?

– Не знаю, Маргарет.

– Конечно. Понимаю.

Она поспешила в салон, чтобы без очереди взять вино и закуску (как оказалось, к вину подавали соленый арахис).

Позже, в библиотеке, пили шампанское и закусывали поджаренным арахисом – Гонория грызла его, расположившись на широком сиденье перед камином. За ее спиной на стене висели три небольших портрета ее прародительниц, красавиц XVIII века, белокожих и фигуристых, с такими же, как у нее, медными волосами. Волосы Гонории блестели в неровном свете камина.

– Дэн, иди к нам! Шампанского? Я знаю, это не самый подходящий напиток для такого траурного случая, но… жизнь-то все равно продолжается, – сказала она, пожалуй, чересчур бодро. – Энтони бы точно не стал возражать.

Дэниел отпил немного, а она тем временем взглянула на него – убедиться, что он ее понял. Он ее понял, но не хотел позволить вовлечь себя в разговор.

– Дэн, ты знал, что у него были проблемы с алкоголем? Поэтому он сюда и попал, бедняга. Папочка сначала отправил его просохнуть, а потом Энтони приехал сюда и уже не возвращался домой. И все же, как ты думаешь, почему его убили?

– Я правда не знаю, Гонория.

– Правда не знаешь или это такой способ сказать «заткнись»?

– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

Но Гонория не желала говорить ни о чем другом.

– Почему люди спиваются, Дэн? Я немало времени провела в барах и заметила, что с пьяницами всегда что-то не так. Но что? Долги, азартные игры? Какие-то тайны?

– Думаю, люди пьют по многим причинам, – ответил Дэниел и тут же пожалел, что все-таки позволил втянуть себя в разговор.

К ним подошел Тео, поставил на стол пустой бокал, тут же, не сбавляя шага, взял новый и уселся на диван рядом с ними.

– Ты мало что сказал на службе.

– Я сказал то же, что и всегда. Прочитал молитву. Мы на службе не импровизируем.

– Это я понимаю. Я о том, что ты не добавил ничего о том, что произошло. Все-таки Энтони вчера убили.

– Мы помянули его, помолились, чтобы Господь помиловал его и даровал нам правосудие. Разве этого недостаточно?

Гонория спросила:

– Как ты думаешь, он был геем?

Эта мысль уже приходила Дэниелу в голову. Он вспомнил, как однажды они с Энтони разговорились за бокалом виски у того в кабинете после заседания приходского совета. Горел камин, час был поздний, виски – с дымком, и Энтони, помолчав, хотел было что-то сказать, но в последний момент передумал и так и не сказал. Дэниел тогда предположил, что, возможно, его мучает запретная любовь (многих она мучала). Если так, возможно, у Энтони была другая, тайная жизнь, и в этой тайной жизни был кто-то, кто мог захотеть его убить.

– Не знаю. Разве он не сказал бы об этом хоть кому-нибудь?

– Кому, папочке? Вряд ли. Не могу себе представить, как кто-нибудь признался папочке, что он гей. Я думала, скорее он мог сказать тебе.

– Нет, мне он ничего такого не говорил.

– А тебе самому не было любопытно?

– Нет.

– Что, правда? – удивился Тео.

– Я научился не давать воли любопытству.

Гонория кивнула.

– Тебе нужно знать о человеке только самое главное, да?

– Да. Если человек хочет мне что-то рассказать, я всегда рад выслушать. Если же нет, я не настаиваю на откровенности.

Тео это изумило.

– Даже если то, что человек мог бы тебе рассказать, очень важно? Если после этого ты мог бы ему помочь?

– Я лишь открываю дверь. Войти или нет – это решение человека.

– Ну, иногда это и без слов понятно, – заметил Тео. – Одна моя подруга переживала за своего сына, моего крестника, кстати: он весь такой не от мира сего, и в школе его травили, и она думала: а вдруг он гей. Я ей говорю, слушай, ему только восемь лет, он пока вообще никто, но она меня попросила с ним побеседовать, ну, как крестного с крестником. Так что я приехал к ним на выходных, мы с ним пошли прогуляться после ланча, и я, чтобы наладить контакт, спросил его, чем он интересуется. И он мне такой: «Я обожаю викторианскую неоготическую церковную архитектуру». Ежу понятно, что гей. Но я не думаю, что Энтони был геем. Я думаю, он вообще избегал любой близости. Оно и неудивительно, учитывая историю его детства.

– А откуда вы знаете историю его детства? – спросила Гонория.

– Мы с ним пару раз общались. Один раз здесь, один в Лондоне. Как-то мы с ним пересеклись, напились – это же дело нехитрое, – и он мне все рассказал. Очень грустная история. – Голос Тео дрогнул. – Я был даже рад, когда он достиг дна – так легче оттолкнуться и всплыть. И я был рад, что Бернард его приютил, хотя… какой печальный конец. Кто-нибудь продолжит его работу?

– Его исследование? Я плохо представляю, что именно он изучал. Может быть, папочка знает.

Гонория поманила Бернарда, который нехотя вел светскую беседу с другом Алекса: тот приехал в гости на выходные, и ему не хватило такта понять, что, когда в семье хозяев происходит убийство, не худо бы уехать пораньше.

– Папочка, нам нужна твоя помощь! – крикнула Гонория.

Бернард, радуясь своему избавлению, подошел к ним и грузно опустился на диван напротив.

– Папочка, а чем на самом деле занимался Энтони?

– Он приводил в порядок бумаги – наш архив.

– Да, но что именно там было?

Бернард задумался.

– Я и сам толком не знаю. Помню, он говорил, что изучает счетные книги дома и имения примерно столетней давности, хотя вообще-то там есть документы, которым лет пятьсот. Энтони возился с цифрами, с бесконечными рядами цифр. Когда-то их все дотошно заносил в книги счетовод – так, кажется, называлась эта должность.

Интересно, подумал Дэниел, как он интерпретировал эти цифры и что за истории за ними стояли?

– Вы не знаете, что именно он искал? Он ведь мыслил системно и вряд ли просто брал наугад первые попавшиеся папки.

– Он говорил, что эти отчеты очень пострадали из-за войны. Из-за последней войны. Когда французы уехали, имение было в жутком состоянии. Мой папа кучу денег потратил, чтобы навести хоть какой-то порядок. Да, Энтони об этом упоминал. Потом правительство взвинтило налоги, семья наша заметно обеднела, и восстановить все полностью нам так и не удалось. В доме есть целые комнаты – да что там, целое крыло, и не одно, – которые мы так и не привели в порядок. Например, на верхнем этаже есть холостяцкие спальни – там во времена королевы Виктории останавливались друзья-охотники, а при французах жили офицеры, – вот эти комнаты с тех пор вообще не трогали. Там все осталось как было, только покрылось пылью. Я и думать боюсь, в каком состоянии там крыша.

– Здесь был санаторий, да? – спросил Тео. – По крайней мере, так говорила вчера в пабе та француженка…

– Да, здесь был санаторий, и поверьте, французы приложили все усилия, чтобы чувствовать себя как дома. Они так жаловались на местную еду, что в конце концов начали готовить себе сами. Был среди них шеф-повар – славный малый, Франк его звали, – так он научил наших кухарок готовить их блюда. Только они и сами вечно между собой спорили, потому что одни французы оказались с севера, а другие с юга и вкусы у них различались. И еще там было несколько удивительных персонажей. Я помню одного художника – кажется, до войны он был вполне себе знаменит, – они подрядили его красить им экипировку в защитный цвет, рисовать плакаты и все такое прочее. А еще был ученый, вроде бы химик, этот оборудовал себе лабораторию. Нам строго-настрого запретили туда заходить, поэтому мы решили, что он там делает взрывчатку или отравляющий газ. Вы ведь знаете, что сюда даже де Голль приезжал?

– Да, я об этом слышал. Энтони показывал мне фотографию, – сказал Дэниел. – Вы помните это время?

– Нас тогда тут не было. Мы с Энтони учились в пансионе, а на каникулы нас отправляли к двоюродной бабушке Элизабет в Аргайл или в Раднем, наше поместье в Норфолке. Правда, с этим стало сложнее, когда ожидалось вторжение.

– И Энтони тоже с вами ездил?

– Да, когда умер его отец, мы взяли его к себе… ему просто некуда оказалось идти. Наверное, для него это был странный опыт. Возможно, с тех пор ему и захотелось узнать о нашей семье побольше? А документы пришли в ужасное состояние из-за всей этой военной разрухи. Похоже, люди заморачиваются тем, чтобы сохранить память о прошлом, лишь тогда, когда надеются, что у них будет мирное будущее, будет время и желание оглядываться назад. А война принесла тревоги и сумятицу, особенно когда пала Франция. Здесь это ощущалось очень остро, сюда ведь приехали французы.

У Гонории вдруг возникла идея:

– Почему бы нам не заглянуть в кабинет к Энтони? Там мы увидим, над чем он работал.

Бернард покачал головой:

– Полиция забрала все, что лежало у него на столе.

Появилась Одри. Она перепорхнула сюда из салона, как деловитая пчела, перелетающая с цветка на цветок, каждый обещая опылить, но ни на одном не задерживаясь. Дэниел не раз уже замечал, что его мать на удивление мало способна к саморефлексии, а чужой внутренний мир ее и вовсе не интересует и она попросту не замечает царящего в собрании траурного настроения, которое люди считают приличным транслировать окружающим, когда происходят трагические события. Подумать только, прямо тут, в Чемптоне, случилось чрезвычайное происшествие – и не просто происшествие, а убийство, и к тому же буквально в двух шагах от нее, – все это так будоражило воображение Одри, что она даже и не пыталась скрыть возбуждения. Мирная жизнь, наступившая после окончания войны, была ей откровенно скучна, и скука эта развеялась на время, лишь когда ее наконец-то назначили главой Женской добровольческой службы (позднее переименованной в Королевскую женскую добровольческую службу) и когда она со своей командой организовывала в Браунстонбери учения по предотвращению последствий ядерного удара. Никогда и никому разрушение районного центра не приносило столько удовольствия: Одри сновала между медпунктами с тюками одеял, чаем и печеньем – все это, как известно, первейшие средства против радиоактивных осадков.

– Как чудесно! Сколько народу пришло в старую капеллу! Как чудесно, что чемптонцы сплотились в этот час! Все так подавлены из-за смерти Энтони! А еще, дорогой, все ждут официального заявления по этому поводу.

– Я думаю, главный инспектор в какой-то момент выскажется. Возможно, завтра.

– А ведь имение, кажется, посещал сам главный констебль? Может, он даст людям какой-то намек, пусть неофициально, просто чтобы все успокоились? И еще ведь, пока полиция не схватит этого человека, нам надо сохранять бдительность и обращать внимание на всех чужаков и подозрительных лиц. Ведь правда?

Бернард пожал плечами и издал неопределенный звук – то ли покашлял, то ли прочистил горло.

– Чарли вряд ли знает больше, чем мы с вами. Ему никто ничего не рассказывает.

Дэниел вспомнил, как на то же самое жаловался ему епископ: чем выше твой статус, тем меньше нужной информации до тебя доходит.

– Но всему свое время, в свое время мы все узнаем. И разумеется, мы должны быть начеку… – С этими словами Бернард удалился.

Они попрощались с хозяевами и пошли домой через парк. Одри взяла сыновей под руки, и Дэниел заметил, что им с Тео приходится теперь прилагать больше усилий – с годами мать ослабела, и ее нужно было поддерживать. Вечер переходил в ночь, и тропинка терялась в сумерках.

– Ну разумеется, он уже поговорил с главным констеблем, – сказала Одри. – Еще бы! Убийство, да к тому же в Чемптон-хаусе, да кроме того убит член семьи! Нисколько не удивлюсь, если окажется, что главный констебль, верховный шериф и лорд-наместник все это время прятались за диваном.

И тут хлипкую плотину, которая сдерживала бурлившее внутри нее море вопросов, наконец прорвало.

– Кто его убил, Дэниел? И зачем? А главное, как? И не надо на меня так смотреть, все ты знаешь.

Опыт научил Дэниела, когда имеет смысл сопротивляться материнскому напору, а когда лучше уступить.

– Ему проткнули шею секатором. Секатор, наверное, из цветочной.

– Из цветочной?

– Я не представляю, откуда еще там мог взяться секатор; разве что убийца планировал потом поработать в саду. И я точно видел такой секатор у Анны Доллингер.

– Правая рука этой, как ее… Из цветочной гильдии? – спросил Тео.

– Да.

– Не могу себе представить, чтоб она кого-то убила, – сказала Одри. – Разве что Стелла ей велела.

– Но интересный способ убийства. Кто-то из гильдии наверняка заходил в цветочную, чтобы полить растения и прибраться к воскресенью, но мог ли он оставить секатор валяться… и тогда его нашел убийца… Или убийца принес… или принесла… свой?

– Думаешь, это могла быть женщина? – спросил Тео.

– А много ли ты знаешь мужчин, которые носят с собой секатор?

– Все садовники носят, – сказала Одри. – Но я бы не стала и пытаться перерезать им кому-то глотку, даже будь я мужчиной.

– Ему не перерезали горло, ему нанесли удар. Вероятно, один удар – там небольшая рана, но убийца попал прямо в артерию.

– Какая-то хирургическая точность, – заметил Тео. – Всего один удар? Да еще и секатором? И сразу в артерию?

– Я тоже об этом подумал. Я думаю, что в ярости еще можно кинуться на человека и случайно нанести смертельный удар. Но удар был нанесен сзади.

– Откуда ты знаешь?

– Он молился. Стоял на коленях. Судя по всему, убийца подошел сзади и вонзил секатор.

Это ведь распространенный сюжет в христианской иконографии, подумал Дэниел: святой молится Богу, злодей заносит над ним нож, роковой удар еще не нанесен, а святой уже на полпути к Небесам. Но Энтони не был святым и если бы знал, что сзади убийца, то, конечно, попытался бы сопротивляться.

– Там наверняка была кровь, – сказала Одри. – Целое море крови. Она должна была брызнуть фонтаном. – В двадцать с небольшим, когда Одри водила скорые во время «Блица» [256], она своими глазами видела, как хрупко человеческое тело и как страшно его можно покалечить. – От такой колотой раны кровь должна была прямо-таки хлынуть.

– Так и случилось.

– Отсюда следуют две вещи. Во-первых, убийца должен был сам испачкаться в крови. Во-вторых, он явно знал, что делает. А если так, то он мог и увернуться от фонтана крови. Знаете, чем больше я обо всем этом думаю, тем больше склоняюсь к мысли, что тут действовал профессионал. Итак, зачем кому-то могло понадобиться убить Энтони? Что известно о его прошлом? Я знаю, что-то у него произошло, в деревне об этом судачат.

– И что говорят?

– Говорят, он был пьяница – ты это знал? И это не довело его до добра, так он сюда и попал. Возможно, просто начал спиваться? А может, нажил себе врагов? Не знаю, проигрался по-крупному? Но разве Бернард не оплатил бы его долги?

– Думаю, оплатил бы, но только если был бы твердо уверен, что это необходимо и не терпит отлагательства.

– Наверняка дело в его прошлом. Всенепременно.

Тропинка повернула, и они увидели ректорский дом: они оставили включенным свет в кухне, чтобы видеть дорогу, и теперь он горел, как лампада в темной церкви.

Одри приготовила ужин – суп и сэндвичи, как диктовала воскресная традиция. После ужина Тео, как ему велела мать, пошел в паб послушать, о чем говорят люди, а Дэниел и Одри сели смотреть какую-то скучную комедию. Одри задремала, и вскоре Космо и Хильда уставились на Дэниела, виляя хвостами: собачье чутье подсказывало им, что приближается время молитвы. Но в церкви теперь распоряжались другие люди – и собаки заскулили, когда хозяин направился не к черному ходу, а к себе в кабинет. Там они уселись у письменного стола, который прежде принадлежал отцу Дэниела, а до того – его деду. На блестящей столешнице лежали письменные принадлежности – в строгом порядке, как посуда на китайской чайной церемонии: механические карандаши, блокноты, все на своем месте, все под рукой. «И да будет порядок в нашей жизни свидетельством красоты мира Твоего», – подумал Дэниел, открывая книгу на отделенной золотой закладкой странице с вечерней, – из-за убийства он совершал вечерню не в украшенном цветами храме под звуки песнопений, а в поздний час наедине со своей душой. «Господи, отверзи уста наши», – прочитал он про себя, что несколько противоречило смыслу этой молитвы.

Он как раз дошел до Nunc dimmitis[257], прекрасной Симеоновой молитвы, когда во французское окно постучали. Шторы были не задернуты, и Дэниел увидел на террасе человека. Это был Боб Эчерч.

Дэниел открыл ему.

– У вас все в порядке, Боб?

– Простите, что так поздно, ректор, но мне надо с вами поговорить. Я не хотел беспокоить вашу мать.

Как вежливо с его стороны, подумал Дэниел и предложил ему присесть.

– Ходят слухи, что мистера Боунесса убил профессионал. Я понимаю, что вы не можете мне ничего рассказать, но я сам хочу кое-что рассказать вам. Вы, наверное, знаете, что в войну я служил во флоте, я был десантником.

– Да, вы мне говорили.

– И вот я подумал: я из-за этого под подозрением?

– Почему?

– Потому что я умею убивать тем способом, каким убили мистера Боунесса.

– Вы знаете, как его убили?

– Ему горло перерезали. Это все знают.

– Полиция дала вам понять, что вас подозревает?

– Ко мне приходил сержант, допрашивал меня, я ему сказал, где служил и где был во время убийства – дома, с Синт. Но нас же никто не видел. И мы больше ничего не видели. Так я теперь под подозрением?

– Способ убийства и стечение обстоятельств могли бы указывать на вас, Боб, но что насчет мотива?

– У меня нет никакого мотива. Однако две улики из трех против меня. Но я не один такой.

– Не один какой?

– Я не один умею так убивать.

– Разве не почти все люди вашего возраста служили в армии во время войны?

– Я имел в виду, так убивать. Со знанием дела. Вы, наверное, понимаете, о чем я.

– Об этом я ничего не могу сказать, Боб.

Боб кивнул:

– Я так и думал. Но, может, вы могли бы наведаться кое к кому? Потревожить чью-то совесть – вдруг у кого-то она нечиста?

– Вы упоминали об этом в беседе с полицейским?

– Я решил сначала обратиться к вам, ректор.

– Вы ставите меня в неловкое положение, Боб.

– Не настолько неловкое, как то, в какое рискую попасть я.

– Я понимаю. Предоставьте это мне. Хотите чего-нибудь выпить?

– Нет, спасибо, ректор. Я лучше домой. А то моя там нервничает.

– Конечно.

Дэниел открыл ему французское окно, и он бесшумно удалился.

Дэниел вернулся к молитве: «Даруй служителям Твоим тот мир, которого мир не может даровать, и да будут сердца наши готовы слушать повеления Твои, да Тобою защищенные от страха врагов наших, век свой тихо и безмятежно проживем щедротами Иисуса Христа, Спасителя нашего. Аминь».

14

Утром Тео объявил, что возвращается в Лондон. Ему надо было работать, что-то озвучивать, а кроме того, он устал от деревни – такое случалось с ним всякий раз уже через пару дней, когда он начинал скучать по нормальному кофе из бара «Италия» и игре в снукер в клубе «Граучо».

– Но мне нужно будет еще понаблюдать за тем, как ты работаешь, Дэн. Когда тебе удобно?

– По-моему, это надо отложить.

– Почему?

– Вообще-то, Тео, тут произошло убийство.

– Я в курсе. Как раз, может, чем и помогу.

– Мне и в нормальной жизни неуютно, когда ты заглядываешь мне через плечо, а сейчас у нас вовсе не нормальная жизнь. Люди опечалены, взволнованы, у них много вопросов. Мы сейчас переживаем кризис, и сторонние наблюдатели нам не нужны. Как ты не понимаешь?

– Но я не сторонний наблюдатель, я уже стал частью происходящего. У меня тоже брали показания, возможно, я еще понадоблюсь полиции.

– Приезжай, когда все уляжется. Извини, Тео, но я должен прежде всего думать о приходе.

– Обдумай хорошенько мою просьбу.

– Я уже все обдумал. Это придется отложить.

– Но я не могу так долго ждать. Мне надо готовиться к роли.

– Просто посмотри старые серии «Все хорошо» [258] на кассетах, там достаточно информации.

– Там нет ничего ценного…

Тут Одри его перебила:

– Дорогой, а ты не подбросишь меня до магазина одежды? Хочу купить приятную обновку к весне. Развею тоску и хмарь новым платьем!

Дэниелу было вовсе не так легко отогнать от себя мысли об убийстве – из-за них он полночи не спал, – так что, помахав рукой матери и недовольному брату, садящимся в новенький «Гольф» («Мимо почты езжай помедленнее, Тео, пусть все наши дамы меня видят»), он решил прогуляться с собаками вокруг пруда.

Лучше всего Дэниелу помогало думать движение. Когда-то он предавался размышлениям, катаясь на велосипеде, – так он смог хотя бы отчасти понять суть ипостасного соединения двух природ во Христе [259] и получил Первую степень по теологии. Теперь он думал, гуляя с собаками. Он часто размышлял о том, как наши занятия во время раздумий определяют суть наших мыслей. Как некогда Лютер, сидя в туалете, вдруг воскликнул: «Sola scriptura!» [260], как Фома Аквинский после инсульта забраковал свой трактат, на который потратил миллион слов [261], так и Дэниел, хоть и не ездил больше на велосипеде, помногу ходил пешком, обдумывая насущные вопросы. Пожалуй, для обдумывания ежедневных забот пешие прогулки годились даже лучше, чем езда на велосипеде: они позволяли подмечать мелкие детали, которые иначе просто проносились бы мимо.

Космо и Хильду следовало держать на поводках, поскольку на полях паслись ягнята, но Дэниел продумал маршрут и, дойдя до пруда, пустил их порезвиться и обнюхать берег. Пруд был творением двух величайших английских ландшафтных архитекторов: Способного Брауна [262], сдвигавшего горы и разделявшего воды, а затем и Хамфри Рептона, который гастролировал по стране, предлагая, как улучшить те нововведения, которые привнес в пейзаж его предшественник. В случае Чемптона его вклад состоял в постройке архитектурного каприза – двухэтажного строения на дальнем берегу пруда, странной помеси крытого соломой традиционного английского дома и горнолыжного шале, из которого зимой, казалось, так и норовила выскочить группа Wham![263] в рождественских свитерах. На самом деле это была купальня: ее построили там, где тек ручей, впадавший в пруд, и в ней были устроены две комнаты: верхняя, живописно украшенная, для чаепитий, и нижняя, что-то вроде грота вокруг бассейна, по которому струился ручей на пути к пруду. Предполагалось, что эта постройка не только оживит пейзаж, но и будет использоваться для оздоровления, и некогда гостей приглашали сюда на водные процедуры, пока однажды сосед не подхватил в воде какую-то инфекцию и не умер. Между купальней и прудом соорудили причал, у которого покачивалась весельная лодка, живописно отражаясь в зеркальной глади вместе с купальней. Какая красота, подумал Дэниел, гадая, не видит ли его кто-нибудь из окон библиотеки, расположенной в полумиле отсюда: он явно должен выглядеть одинокой фигурой в пасторальном пейзаже, как те монахи и отшельники, которых художники XIX века рисовали, чтобы придать картине романтический колорит (только в случае Дэниела у ног отшельника крутились две рыжевато-коричневые таксы). И тут он заметил какое-то движение, но не в стороне усадьбы, а прямо впереди: в воде на миг отразилась фигура человека.

В купальне кто-то был.

Дэниел поднял взгляд, но мелькнувшая в окне фигура уже исчезла. Дэниел задумался, не Алекс ли это: тот в свое время оккупировал почти все маленькие усадебные постройки себе под студии или для инсталляций (в то лето, когда он открыл для себя Ива Кляйна [264], он угробил оранжерею). А может, это деревенские дети используют купальню как тайное место, где можно пить, курить и целоваться? Вдруг он вспомнил про убийство, и у него засосало под ложечкой. Он снова посмотрел на купальню и снова увидел в окне чью-то фигуру – но на этот раз фигура остановилась, заметила его и приветственно помахала рукой. Дэниел неуверенно помахал в ответ и, решив, что прячущийся убийца вряд ли стал бы так себя вести, двинулся вокруг пруда к купальне.

Через пять минут он шагал через рощицу, которая упиралась в купальню сзади, где была изгородь из неухоженных лавров. Дэниел остановился, чтобы снова пристегнуть собак, а когда они вышли через кусты на кочковатую полянку, обшарпанная задняя дверь купальни отворилась, и на пороге вновь появился человек и помахал рукой. Собаки залились лаем, но это был всего лишь Нед Твейт.

– Доброе утро, Дэниел!

– Вас не побеспокоят собаки, Нед?

– Нет, не побеспокоят, спускайте их с поводков.

Дэниел отстегнул поводки, Космо и Хильда тут же кинулись к Неду, и, когда они принялись на него напрыгивать, выражение его лица на мгновение выдало, что он не очень-то рад.

Дэниел подозвал собак, вернее, шикнул на них, что они спокойно проигнорировали, но в итоге их привлекло что-то у кромки воды, и они оставили Неда в покое. Нед, неутомимый любитель пеших прогулок, был одет в походные штаны и удобную куртку спортивного покроя, с карманами для книжек и блокнотов. Он опирался на импровизированную трость из ветки – за нее было удобно браться в том месте, где раньше были сучья. На одном плече у него висел фотоаппарат («Кэнон АЕ-1», отметил про себя Дэниел), а на другом – маленький бинокль; из-за этого он был похож на добродушного англиканского епископа, отправляющегося на фестиваль «Гринбелт» [265].

– Чудесное утро, Дэн! В такой денек радуешься, что живешь на свете. – Тут он вспомнил об Энтони. – Но не всем довелось порадоваться. Бедный Энтони. Вы знаете, я же отчасти благодаря ему узнал про это место.

– Про купальню?

– Да. Он мне показывал «Алую книгу». Вы ее видели?

Дэниел ее не видел, но слышал, что в усадебном архиве хранится «Алая книга», которую составил Рептон, прежде чем продолжить свой тур по Англии: в ней были рисунки и детальные описания тех зданий, которые предполагалось построить после его отъезда. Историки и ландшафтные архитекторы считали ее весьма ценным документом.

– Купальню построили в девяностых годах XVIII века для тех де Флоресов, которые тогда владели усадьбой. Но это архитектурный каприз, здание для красоты, а не для жилья. Впрочем, кто-то тут все-таки жил.

– Здесь кто-то жил?

– А посмотрите сами.

Нед открыл дверь пошире, и Дэниел вслед за ним вошел внутрь. В купальне пахло стоячей водой, грязью и сыростью, и Дэниел подумал, что вряд ли эти комнаты когда-либо вызывали у кого-то желание устроить тут чаепитие или пикник. Верхняя комната все еще была живописна; потолок ее украшала замысловатая лепнина, кое-где она отвалилась, но во многих местах еще виднелись запылившиеся гирлянды из фруктов и цветов – вернее, как обнаружилось при ближайшем рассмотрении, из водорослей и ракушек. Французское окно выходило на небольшую веранду, откуда открывался прекрасный вид на господский дом, но верандой этой уже давно никто не пользовался. Кто-то пытался протереть стекло и разбил его, так что одного стекла в окне недоставало. Возможно, это был тот же человек, который недавно разводил в очаге огонь: на чугунной подставке стоял старый чайник, а рядом – чашка с изображением Чемптон-хауса и гербом де Флоресов. Такие чашки изготовили, когда Бернарду пришла в голову мысль заработать на продаже сувениров, но долго эта затея не продержалась.

– Как вы думаете, Нед, давно здесь разводили огонь?

– Не знаю, но вы вот на что посмотрите.

Нед в суетливом возбуждении поманил Дэниела за собой, а сам пошел в коридор, откуда спускалась лестница в грот.

– Осторожно, тут скользко… – Нед взялся за перила и стал спускаться первым. Собаки следовали за ним, забавно перекатываясь со ступеньки на ступеньку, будто игрушки-пружинки. Повернув за угол, Дэниел с Недом оказались в сумрачном помещении, с одной стороны открывавшемся на улицу. Все это напоминало Дэниелу какой-то аттракцион. Через мгновение, когда глаза его привыкли к темноте, он увидел, что находится в затейливо украшенном гроте. Посредине располагался прямоугольный бассейн, в который, изливаясь изо рта каменной рыбы, низвергался небольшой водопадик. С другой стороны бассейн оканчивался решеткой – через нее вода вытекала в ручей, а он, петляя, стремился дальше и впадал в пруд. Если некогда этот бассейн предназначался для водных процедур, то ныне запах ила и грязи отпугнул бы даже самых отважных купальщиков. Для собак, однако, это был ольфакторный рай. Нед достал фонарик.

– Посмотрите-ка на это! – сказал он, повернувшись и осветив одну из стен.

У Дэниела дух перехватило от удивления. Эта была фреска, уже не новая, потемневшая не только от времени, но и от плесени, придававшей ей блеск и мрачность, как у офортов Пиранези. Края, прорисованные нечетко, схематично, как будто терялись в тумане, но было ясно, что изображены тут человеческие фигуры на фоне пейзажа – причем пейзажа очень знакомого, но искаженного, будто в кошмарном сне. Это был Чемптон: полуразрушенный господский дом и парк – помесь кладбища с полем битвы. Парк кишел людьми, мужчинами и женщинами – некоторые были в военной форме, некоторые одеты по моде парижских проституток 1940-х годов, но все искорежены, как в шарже, что и понятно, если их рисовал во время войны заброшенный сюда судьбой иностранец, который по мировоззрению был куда ближе к Иерониму Босху, чем к Делакруа.

Хоть люди на фреске и выглядели карикатурно и гротескно, но в то же время, заметил Дэниел, они явно отличались друг от друга позами, чертами лица и одеждой. Это ведь реальные люди, подумал он, как те гаргульи, которых сделали по указанию каноника Долбена при реставрации церкви Святой Марии: в них до сих пор угадывались карикатуры на самого каноника, церковных старост и Бернардова отца. Дэниел присмотрелся повнимательнее. Казалось, что люди на фреске друг с другом во вражде, и чем ближе к центру картины, тем вражда это становилась более явной, превращаясь в бой не на жизнь, а на смерть, а посредине, как на картине Делакруа, но только в отдалении, высилась гора переплетенных тел, увенчанная золотым петушком – флюгером на крыше так хорошо знакомой Дэниелу церкви. И там, в самой середке, две фигуры, мужчина и женщина, несомненно влюбленные, но не прекрасные, а гротескно-пафосные, воздевали к небу Лотарингский крест. Над ними в закатном небе красовалась надпись: In hoc signo vinces[266].

– Битва у Мульвийского моста, – сказал Дэниел.

– Что это за битва?

– В 312 году императоры Константин и Максенций сошлись в битве на реке Тибр. Константину было видение сияющего креста, во время которого он услышал как раз эти слова: «Сим победиши». Тогда он велел начертать этот лозунг на щитах своих солдат, после чего они одержали победу над Максенцием и Константин вернул себе императорский престол. Он сделал христианство государственной религией империи, а остальное, как говорится, уже история.

– Но здесь нет моста, – сказал Нед.

– Нет, это же просто аллюзия. Интересно, что она значит?

– Лотарингский крест, – сказал Нед, – в войну был символом «Свободной Франции» [267], ведь так?

– Да. Но это не похоже на официальную пропаганду.

Что это, сатира на войну? Выпад против религии и против империи? История любви на фоне руин?

– Я не удивлен, что эта фреска спрятана тут. Вряд ли офицеры сочли бы, что такой сюжет может поднять боевой дух солдат.

– Вряд ли, – согласился Дэниел и вдруг вспомнил о недавних событиях. – Дэн, давно ли тут кто-то пользовался очагом, как вам кажется?

– Не знаю. Думаю, недавно, а что?

– Я об убийстве.

Восторг Неда сменился удивлением.

– О господи, а я и не подумал!

– Нужно немедленно вызвать полицию. Может, вы нашли что-то еще?

– Нет. Вроде бы нет. Вы думаете, убийца Энтони мог прятаться здесь?

– Я не знаю, но мы должны сообщать полиции обо всем, что вызывает подозрения.

Тоном, не терпящим возражений, он подозвал собак, деловито обнюхивавших грот, и собаки послушно прибежали к нему с мокрыми брюшками и принялись вслед за ним взбираться по лестнице.

– Оставайтесь здесь, Нед. Ничего не трогайте и никого сюда не впускайте. Я пойду домой и оттуда вызову детектива-сержанта.

Как оказалось, детектив-сержант Ванлу как раз был в деревне – допрашивал свидетелей – и поэтому сразу же явился в ректорский дом. Собаки с лаем кинулись на него, но он наклонился, погладил их – и мгновение спустя они уже катались перед ним по полу, подставляя ему свои все еще влажные брюшки, что несколько удивило Дэниела: слишком уж не вязалось с мрачной причиной вызова. Они поспешили обратно в купальню. Нед караулил у черного хода, похожий, как вдруг понял Дэниел, на капрала Джонса из «Папочкиной армии» [268].

– Детектив-сержант Ванлу, это мистер Твейт.

– Здрасьте, – сказал Нед. Когда он нервничал, его йоркширский выговор был заметнее.

Они показали детективу-сержанту очаг и кружку, и Нед признался, что брал ее в руки и рассматривал, так что, вероятно, смахнул пыль и затоптал грязь, в которой могли остаться следы.

– Напрасно вы это сделали, сэр, – сказал детектив-сержант Ванлу. – Никогда не надо трогать улики.

– Я ж не знал, что это улики, – ответил Нед. – Я не подумал про убийство. Я интересуюсь участниками движения «Свободная Франция», которые жили здесь во время войны, и подумал, что это все может быть как-то с ними связано. Фреска вот просто замечательная. Интересно, кто-нибудь помнит, как ее нарисовали?

Детективу-сержанту фреска, однако, не показалась замечательной: он лишь бросил на нее беглый взгляд и связался с кем-то по рации. Снова приехала бригада криминалистов и опечатала купальню бело-голубой лентой. Теперь в самом центре искусно созданного ландшафта появился крохотный, но красноречивый памятник свершившейся трагедии, и его было видно из окон библиотеки, стоявшей в полумиле от купальни по ту сторону парка.

15

Алекс де Флорес стоял у окна библиотеки и смотрел на пруд и на купальню за ним, теперь, как и церковь, опечатанную лентой. Стоял он молча и неподвижно, пока не услышал за спиной шлепанье плоских туфель Гонории.

– Привет, – сказал он. – В купальне что-то стряслось.

Гонория тоже подошла к окну. От ее дыхания стекло слегка запотело.

– Что происходит?

– Купальню опечатала полиция. Это даже отсюда видно. А еще я вижу Дэниела, он в своем воротничке.

– Да, а вон те две коричневые точки у его ног – это Космо и Хильда. И вон еще кто-то.

– Кажется, это Нед Твейт.

– Бывший директор школы? А что он там делает?

– Он интересуется местной историей. – Алекс поморщился.

– Как думаешь, что они там нашли?

– Не знаю.

Алекс отошел от окна, сел на уютный диван поближе к камину и открыл «Алую книгу» Рептона. Она была написана в девяностых годах XVIII века и содержала детальный план: как улучшить в чемптонском ландшафте то, что уже прежде улучшил его предшественник, и тем самым разрушить продуманный план Способного Брауна, составленный тридцатью годами раньше.

Вдруг Алекс сказал:

– Фреска!

Гонория посмотрела на него.

– Да ладно, фреска как фреска, зачем она полиции?

– Из-за нее туда пошел Нед Твейт. Он интересуется «Свободной Францией», делает про нее проект. Он и с папочкой об этом говорил.

Гонория тоже отошла от окна и плюхнулась на другой диван, напротив Алекса.

– Это должно быть как-то связано с убийством. Возможно, там прятался убийца?

– Странное он выбрал место, чтобы прятаться, один из прелестнейших рептоновских cottages ornés[269] меньше чем в миле от места преступления.

– Но ты же там иногда прячешься.

– Я, моя милая, никого не убивал. Пока еще. Но там в любом случае кто-то бывает.

– Кто?

– Не знаю кто, но кто-то точно бывает.

– Дети из деревни?

– Вряд ли. Этот человек не оставляет после себя мусора. Наоборот, он там прибирается: так мы и понимаем, что там был кто-то еще. А вдруг это и правда убийца? Чистоплотный чемптонский маньяк.

– Помнишь, как я в первый раз тебя туда привела?

Алекс поморщился:

– Мне до сих пор кошмары снятся.

Гонория рассмеялась:

– Кажется, я сказала тебе, что там живет ведьма? Которая превращает людей в чудовищ и лепит на стену?

– Именно. А однажды ты повела меня ночью на них посмотреть, а потом убежала куда-то с фонариком и оставила меня в темноте. Я орал от страха.

– Ты даже описался!

Взгляд Гонории упал на раскрытую «Алую книгу».

– Значит, она была у тебя.

Алекс кивнул.

– Энтони бы с тебя шкуру содрал. Он ее искал с самого своего приезда.

– Знаю, – сказал Алекс, – но у меня на нее были свои планы, и я не хотел, чтобы он в них лез.

Гонория взглянула на брата и нараспев продекламировала:

– Запрещала дочке мать, / С цыганятами играть: / «Коль запрет нарушишь мой, / То не приходи домой!» [270] Угадай, что я узнала!

– Что?

– Скоро сюда приедет Хью.

Алекс вдруг нахмурился.

Достопочтенный Хью де Флорес, старший брат Алекса и наследник Бернарда, так ненавидел Чемптон, что жил в Канаде, возделывая широкие и пустынные пшеничные поля в этом чужом краю, вдали от родового гнезда. Он всегда ненавидел свою роль старшего сына и отцовского наследника, ненавидел господский дом, картины и старинную мебель, ненавидел Итон – настолько, что в конце концов его пришлось оттуда забрать и отправить в обычную школу в родном графстве. Там учились сыновья богатых фермеров, и там Хью впервые почувствовал себя счастливым: в этой школе никого не заботило, что он не отличает именительный падеж от винительного, лишь в самых общих чертах представляет себе историю Англии и ровным счетом ничего не знает об экономическом значении угольных месторождений в Южном Уэльсе. От природы неловкий и застенчивый, он вступил в Клуб юного фермера и неожиданно обнаружил талант к практическим делам: к пакетированию, заготовке сена, вождению трактора; ему по вкусу пришлись вощеная одежда, защищавшая от проливного дождя, и грубоватые обычаи фермерского товарищества. Он не пошел по стопам отца и деда в Оксфорд, но поступил в агрономический колледж. В колледже его послали на стажировку в Канаду, и там, под высоким равнодушным небом чужой земли, он ощутил свободу, какой не знал прежде. Разумеется, он там и остался. Бернард желал, чтобы он вернулся в Чемптон, ибо однажды ему предстояло унаследовать титул и имение, и следовало заранее учиться искусству быть пэром и землевладельцем, но Хью претила сама мысль об этом. «Вот родилась бы ты мальчиком!» – говорил Бернард Гонории. Гонория с ее деловой хваткой, прекрасными социальными навыками и светским лоском гораздо лучше подходила на роль наследницы, но закон недвусмысленно гласил, что наследовать Бернарду должен столь неспособный к управлению Чемптоном старший сын. Иногда Гонория со страхом думала: что, если Хью затопчут лошади, или он попадет под зерноуборочный комбайн, или его съест медведь – ведь тогда горностаевая мантия пэра падет на плечи Алекса. И хотя она любила обоих своих братьев, она понимала, что благородному дому де Флоресов в таком случае не поздоровится.

– С чего это Хью решил приехать? Не из-за убийства же?

– Не знаю, – ответила Гонория. Для Хью это все станет настоящей мукой, подумала она: он и так не любил появляться в свете как сын и наследник Бернарда, а оказаться в центре скандала будет для него и вовсе невыносимо. – Он будет в ужасе.

16

В Лондон уехал не только Тео, но и журналисты: интерес к убийству поутих, и их ждали другие новости. Когда прошел первый шок от страшного происшествия и схлынуло волнение первых дней, вызванное следственными мероприятиями, Чемптон оказался словно бы в лимбе. Тело Энтони, до окончания экспертизы принадлежащее коронеру, лежало на холодной полке морга, вместо того чтобы покоиться в земле рядом с телами предков, а кропотливый процесс сбора информации, за который отвечал детектив-сержант Ванлу, продвигался медленно и без особых успехов.

Пока царило затишье, чемптонцы нашли для себя другие источники впечатлений. Одри занимала себя просмотром «Евровидения» и порядком увлеклась: незатейливые мелодии популярных песен пришлись ей более по вкусу, нежели Кубок лиги на той неделе. Из всех хитов ей больше всего понравился британский номер, песня «Уходи», которую исполнял певец со странным именем Скотт Фицджеральд, и у него были все шансы на победу. Одри и Дэниел смотрели прямую трансляцию финала из Дублина, но в последний момент Великобританию обошла Швейцария, которую представляла девушка по имени Селин Дион (похожая, по замечанию Одри, на болгарскую стюардессу, потерявшую форменную юбку) [271]. Эта победа (Дион в последний момент обошла Фицджеральда на пару баллов [272]) попахивала коррупцией, и Одри лишь укрепились в своих подозрениях, когда обнаружила, что на самом деле певица даже не из Швейцарии, а из Канады.

– Почему бы тогда не позвать тенора из Тасмании или парикмахерский квартет [273] из Кито? – заявила она Дэниелу и сочинила гневное письмо в редакцию «Радио Таймс», на которое, впрочем, редакция не отреагировала.

Наступил май, который в народе называли месяцем Девы Марии – потому, думал Дэниел, что именно в мае так бодро пробиваются на свет побеги новой жизни. «Если бы растения всегда росли с той же скоростью, что в мае, тут давно были бы джунгли», – так в ту пору, когда Дэниел и Тео были еще детьми, говаривал их отец, глядя на распускающиеся листья, на свежие иголки елок и сосен и на кремово-белые зонтики рвотной травы (так у них называли купырь). Теперь так стал говорить сам Дэниел – причем не отдавая себе отчета в том, что эту фразу придумал не он.

Жизнь в Чемптоне резко изменилась – и в то же время многое осталось неизменным. Своим чередом шел учебный год, и каждый четверг после уроков звенел звонок и в общий зал входили с двух сторон вереницы детей, мальчиков в синих свитерах и девочек в бело-синих клетчатых платьях, – входили и неровными рядами рассаживались на полу, скрестив ноги. Вдоль стен на стульях сидели учителя и бдели, вперив излишне строгий взгляд в тех воспитанников, которые позволяли себе болтать или ерзать по полу. Вот и в этот раз миссис Бакхерст сыграла на фортепиано музыкальное вступление, «Солдатский марш» Шумана со всеми необходимыми и несколькими лишними репризами, пока маленькие солдаты не расселись по местам. Дэниел в это время думал о том, как быстро может приесться очарование шумановской пьесы.

– Доброе утро, дети, – сказал он.

– До-оброе у-утро, оте-ец Дэ-эниел, – хором ответили дети, особенно громко выделив «у».

Это был традиционный отклик-ответ, почти как на воскресной литургии, когда Дэниел возглашал: «Господь с вами», а прихожане отвечали: «И со духом твоим», – с похожей интонацией, хоть и не так громко.

– Может быть, у кого-нибудь сегодня день рожденья?

Тридцать рук взметнулось вверх.

– А если честно, у нас есть именинники?

Катрина Гоше, директор, встала и сказала:

– Где Лили Уэзеральд?

Поднялась долговязая девочка. Она застенчиво смотрела в пол, а на груди у нее красовался несоразмерно большой бейджик: «Именинница».

– Отец Дэниел, – сказала Катрина, – Лили сегодня исполнилось десять.

– С днем рождения, Лили. Не могла бы ты подойти сюда и зажечь свечу?

В зале перед занятием поставили стол, соорудив на нем что-то вроде временного алтаря: на этом алтаре лежала Библия, одно из старых изданий, найденных в ризнице (впрочем, открывали ее редко), латунный крест, алтарное покрывало сообразного времени года цвета (сейчас белое по случаю недавней Пасхи), спереди закрепленное липучками, и стеариновая свеча. Перед началом собрания свечу зажигали: для этого дежурный заранее приносил из секретарской коробок спичек и оставлял на столе.

Лили покраснела и, пробравшись между рядами сидящих детей, вышла вперед. Дэниел протянул ей коробок, она не без труда вытащила спичку и затем, тоже не без труда, ее зажгла. Свечу вовремя не подрезали, и фитилек был короток, так что зажечь ее оказалось делом более трудоемким, чем того бы хотел Дэниел.

– С днем рождения, Лили, – сказал он, после чего все собравшиеся пропели: «С днем рожденья тебя», – а потом умолкли, вопросительно глядя на Дэниела. За восемь лет служения в Чемптоне он успел приспособиться к своей пастве. В предыдущем приходе, в Лондоне, его паства состояла из людей его круга или же тех представителей высшего класса, кто еще не окончательно разочаровался в Лондоне (и не съехал из домов в Белгравии, стоивших теперь дороже, чем дома в Сассексе) и кто ждал от него понятных проповедей в привычной манере. Время от времени он проводил беседы в баснословно роскошной начальной школе; златовласые дети с нежной кожей, ее посещавшие, были весьма уверены в себе. Однажды он составлял список на экскурсию в Вестминстерское аббатство, и оказалось, что всех мальчиков зовут Рупертами, а всех девочек – Кэролайн. Наконец один маленький мальчик на вопрос, как его зовут, ответил: «Майкл». Когда же Дэниел спросил его фамилию, он уточнил: «Вообще-то Михай Румынский».

В первый месяц службы в Чемптоне, где экскурсии были редким делом, дети – попроще, чем европейские аристократы в изгнании, а беседы проводились еженедельно, Дэниел решил познакомить своих воспитанников с азами христианского вероучения, но после бесед об искуплении и реальном присутствии Христа в Евхаристии миссис Гоше тактично посоветовала ему сменить подход.

Он перепробовал разные подходы и нашел, что лучше всего – позволить детям бегать и шуметь в свое удовольствие (ему это тоже было приятно), но такое решение раздражало учителей, которым потом приходилось усмирять разрезвившихся учеников перед приходом родителей. Тогда миссис Гоше предложила ввести в программу встреч что-то успокаивающее, и теперь они завершались песней и молитвой. Темой сегодняшней встречи было Вознесение – восшествие Иисуса на Небо после Воскресения: к этой теме легко было подвести активную часть, и после того, как дети вдоволь напрыгались с криками: «Бабушка, бабушка, ПРЫГ из кровати!» (в эту игру Дэниел сам играл в детстве с мамой), он предложил им спеть новую христианскую песню «Сияй, Иисус, сияй». Эта песня была не во вкусе Дэниела, зато детям она понравилась, и они прогорланили ее во всю мощь своих высоких голосов, чего не случилось бы, выбери он свое любимое песнопение «Viri Galilaei» [274]. Затем он слегка утихомирил их, предложив помолиться обо всех, кто расстроен или встревожен, потом прочитал с ними Молитву Господню, которую они произнесли со всегда трогавшей его искренностью, закончив громогласным: «А-а-ами-и-инь!»

Миссис Бакхерст заиграла заключение, «Песню без слов соль минор» Мендельсона (Дэниел задумался, не была ли эта пьеса немым укором за то, что они спели до этого), дети послушными вереницами разошлись по своим классам. В зале стало пусто и тихо, остались только Дэниел и миссис Гоше, которая помогла ему передвинуть пианино (миссис Бакхерст его двигать не могла из-за больной спины).

– Как дети, в порядке? Что вы им рассказали про убийство? – спросил Дэниел.

– Одни подавлены, другие толком не поняли, что произошло. У нас никогда раньше не было убийств. Мы стараемся как-то успокоить детей, но больше всего потрясены как раз учителя. И родители.

– И какие настроения среди родителей?

– Волнуются, в безопасности ли дети. Убийца ведь не пойман. Ходят разные слухи. Гадают, кто это мог быть. Мы стараемся всех успокоить, но разве я сама хоть что-то знаю?

– А что говорят в учительской?

– То же самое. У нас вчера был педагогический совет. Я думаю, всем станет легче, когда мы узнаем, что на самом деле произошло и почему. Это ведь вы обнаружили его тело?

– Да.

– Каково это – обнаружить тело?

Дэниел не нашелся, что ответить.

– Простите, Дэн.

– Я стараюсь не слишком много об этом думать. Главное – продолжать делать свою работу, правда?

– Да. А что полиция? У них есть какие-то соображения?

– Они мало что говорят, в основном задают вопросы. Думаю, они сейчас пытаются составить целостную картину того, кто когда и где был.

– Говорят, купальню опечатали.

– Да. Наверное, там что-то нашли.

– Я там уже сто лет не была, думала, ее давно закрыли. Вы знаете, что там на стене есть фреска?

– Да, я ее видел. Но думал, что другие – нет. Откуда вы про нее знаете?

– Мне Эрве рассказал. – Эрве, муж Катрины, родился от одного из побывавших в Чемптоне французов и неизвестной матери, после чего был усыновлен и воспитывался в деревне. – Он всегда знал об этой картине. Он думает, что она как-то связана с его отцом.

– С его отцом?

– Говорят, его отец был художником – его послали сюда лечиться от ран, но он умер. От него Эрве и получил свое имя. Его назвали в честь человека, которого он никогда не видел.

– Да, кажется, я об этом слышал.

– А кто его мать, остается загадкой.

– Кажется, и об этом я слышал.

– Возможно, одна из местных девушек, которую он обрюхатил. Ее Эрве тоже никогда не видел, он вырос в приемной семье.

Вот так война играла судьбами, подумал Дэниел: раскидывала людей направо и налево, так что, когда вернулась мирная жизнь, они уже жили не там, где прежде, и сами были не теми, что прежде.

– А ему не хочется узнать про них побольше?

Дэниел вспомнил, что в прежнем его приходе был человек, которого усыновили в младенчестве и который узнал тайну своего усыновления, лишь когда ему было уже за двадцать. Он вычислил свою биологическую семью и без предупреждения постучал в дверь дома в незнакомом городе. Ему открыл мужчина, как две капли воды похожий на него: несколько секунд оба молча смотрели друг на друга, потом мужчина осторожно закрыл дверь.

– Иногда хочется. В следующем году у нас будет специальный день памяти по случаю пятидесятилетней годовщины начала войны. Мы хотим воссоздать в школе атмосферу тех лет: одеться по тогдашней моде, поставить на стол вултонский пирог [275] и яичный порошок, если нам удастся его найти, и попросить людей из деревни, кто постарше, рассказать, как тогда жилось. Я предложила Эрве сделать проект про «Свободную Францию» в Чемптоне, и он теперь просто одержим этой идеей. Он уже поговорил с Недом Твейтом. Нед – наш местный эксперт по французам. Он ходил по домам, расспрашивал стариков, тех, кто тогда работал в имении, и записывал их на диктофон.

Энтони как-то раз показал Дэниелу фотографию, сделанную в 1943 году во время визита в Чемптон де Голля. Высокий генерал в кепи сидел с отстраненным видом на ступеньках Чемптон-хауса в окружении офицеров и участников движения «Свободная Франция». Эта картинка казалась странной, чуть ли не резала глаз: французы на фоне английского барокко. Интересно, был ли среди них отец Эрве?

– Вы видели фотографию с де Голлем в Чемптоне? – спросил Дэниел. – Наверняка есть и другие снимки, но мне они не попадались. Может, спросить во французском посольстве?

– Как будет время, спрошу, – отвечала миссис Гоше. – Кстати, а у вас сейчас есть время? Я хочу вам кое-что показать.

Они поднялись в ее кабинет; на столе лежал свернутый рулоном холст.

– Вот что мы нашли.

Миссис Гоше развернула холст. На нем был изображен герб: соединение британского флага и французского триколора, Лотарингский крест и буква V, явно означавшая Victoria, а под гербом текст. Текст этот Дэниел узнал – и чувство узнавания смешалось с тревогой.

– Да уж, это вам не «Сияй, Иисус, сияй», – сказал Дэниел.

– Вы узнали текст?

– Да, это, видимо, «Марсельеза». Я и не думал, что в ней столько насилия.

– В военные годы дети исполняли ее каждое утро после нашего национального гимна. Так в Чемптоне выражали почтение к союзникам-французам. Но, кстати, здесь же были и французские дети.

– Этого я не знал.

– Да, часть гражданского персонала привезла с собой детей, которые тоже ходили в местную школу. В сороковых у нас тут был настоящий космополитизм.

17

Одри неспешно выбирала себе платье в магазине «Великосветская мода» Стеллы Харпер. Она могла себе позволить не торопиться – во многом потому, что за прилавком стояла Анна Доллингер, женщина куда более робкого десятка, чем Стелла (которая была для Одри более достойным противником). Магазин был небольшой, но туда как раз завезли новую летнюю коллекцию, и Одри, желая тщательно изучить весь ассортимент, заставила Анну вдоволь побегать между торговым залом и складом, между тем как сама забавы ради специально складывала просмотренные вещи не на свои места (если вообще куда-то клала). Вскоре в руках у Анны образовалась целая кипа платьев, которые присмотрела для себя ее покупательница, и она постаралась поаккуратнее развесить их в примерочной. Одри закрыла за собой дверь (сверху и снизу кабинки оставалось пространство) и села перевести дух и сбросить тесные туфли.

Пока она сидела, раздумывая, купить ли ей два не слишком дорогих платья марки «Кантри Кэжуалс» или одно роскошное марки «Триковиль», колокольчик при входе звякнул и послышался голос Стеллы – ее «рабочий» голос, похожий на то, как говорила б Джоан Фонтейн [277], если б ее душили (этот голос Одри любила слегка, но заметно для собеседника передразнивать).

«Рабочий» голос означал, что пришла покупательница.

– Анна, будь так добра, заскочи на почту и отправь посылку Джиллиан Твейт. Адрес я написала, но надо будет заплатить за марки, я тебе потом все верну. Мне нужно обслужить миссис Ли…

– Хорошо. Тебе купить кусок пирога или…

Но Стелла уже занялась миссис Ли. Это была жена главы клана «путешественников» [278], который теперь осел на окраине города. Дела у мистера Ли шли успешно, и благодаря этому миссис Ли теперь могла мечтать о роскоши, о которой и помыслить не смела ее мать. Из всех постоянных Стеллиных клиентов она приносила магазину больше всего прибыли, и хотя за глаза Стелла позволяла себе высказываться насчет ее вкуса («по сравнению с ней даже Нелли Босуэлл [279] – княгиня Монако [280]»), в личном общении она держалась с ней столь же почтительно, как Норман Хартнелл [281] с королевой.

– Слушаю вас, миссис Ли, какое у вас ко мне дело?

Как правило, в подобных обстоятельствах Одри сочла бы нужным вежливо кашлянуть, чтобы дать людям понять, что они не одни. Но Стелла была особым случаем – тут грех было не воспользоваться моментом.

– У меня с собой тыща фунтов, и я хотела бы внести ее на мой счет.

– Я никак не смогу это устроить, миссис Ли, у меня же ничего потом не сойдется.

– А если я дам тыщу двести? По рукам?

Повисло молчание.

– По рукам, – сказала наконец Стелла, и, хотя они, конечно, не стали плевать на ладони и пожимать руки, сделка была заключена, дверной колокольчик вновь звякнул, и миссис Ли удалилась, оставив в магазине тысячу двести фунтов. И только тогда Одри вышла из примерочной, перекинув через руку, в которой держала сумочку, платье «Триковиль».

– Одри!

– Стелла!

– Я не знала, что вы здесь.

– Примеряла платьице, – сказала Одри. – Возьму, пожалуй.

– Прекрасный выбор, – откликнулась Стелла. – Оплачивать будете чем?

– А какие у вас, интересно, условия оплаты наличными? – проворковала Одри.

Стелла, против своего обыкновения, не нашлась, что ответить.

– Я все же воспользуюсь услугами моей гибкой подруги. Я о кредитке, Стелла, не о вас.

Стелла сходила за аппаратом для оплаты картой и принялась нетвердой рукой заполнять слип [282].

– Не волнуйтесь, Стелла, – сказала Одри. – Неужели вы думаете, что я донесу на вас в налоговую?

– Могу вас заверить, Одри, что все мои документы в полном порядке, – отвечала Стелла своим «рабочим» голосом, но вышло у нее неубедительно.

– Само собой разумеется. Мне и в голову бы не пришло усомниться в ваших высоких моральных качествах. Никакая лавина сплетен не могла бы запятнать вашу репутацию.

Стелла сняла оттиск с кредитной карты «Аксесс». Звук показался ей похожим на стук опустившейся вдали гильотины.

– Вам что-нибудь еще?

– Нет, моя милая, спасибо.

Стелла протянула ей покупку в красивом пакете.

– «Великосветская мода», – прочла Одри. – Ой, к слову…

– Что?

– Я могу воспользоваться уборной?

Стелла поняла намек.

18

Дэниел заглянул в кофейню «Цветы», открывшуюся на летний сезон, и увидел, что у Дот Стейвли продают его любимый торт с грецкими орехами – судя по виду, авторства Кэт Шерман; она, без сомнения, была лучшим пекарем в деревне. Этот торт был выставлен в витрине, весьма затейливо украшенной – сплошь подставочки для тортов и кружевные салфеточки. Одри как-то назвала этот стиль «балованным отпрыском Лоры Эшли и Билли Бантера[283]».

– Здравствуйте, Дэниел, – сказала Дот. – А у нас уже утром побывал ваш знаменитый брат.

– Да, он собирался к вам заглянуть. Жить не может без эспрессо.

– Вызвал у нас тут переполох, – продолжала Дот, кивнув в сторону столика в углу, за которым спиной к стене сидела Дора Шерман в пальто и шляпе, поставив сумочку на стул напротив, и глядела на Дэниела с тем выражением, которое всегда вызывало у него ассоциации с сосредоточенным голубем.

Дэниел помахал ей. Она помахала в ответ, так что он взял свой кусок торта и чай и подсел к ней за столик.

– Здравствуйте! Дора, это ведь Кэт пекла?

– Да, а с чего бы ей не печь?

– Не с чего, разумеется.

– Может, нам и не нравится эта надутая Дот Стейвли, – продолжала Дора, – зато покупателям нравятся наши торты, а нам нравятся деньги.

– Они изумительные, – сказал Дэниел, надеясь, что его не поймут превратно (с сестрами Шерман в этом никогда нельзя было быть уверенным). – А ваш яблочный пирог вообще лучше всех, что я пробовал. Настоящая высокая кухня.

– А вы небось думали, что мы тут готовим только пятнистого дика да заварной крем [284], правда?

Дэниел хотел было возразить, но понял, что не может сделать этого с чистым сердцем, и потому ответил:

– Да, признаться, я так думал.

– Это всё французы. В господском доме жил шеф-повар, он научил меня готовить яблочный пирог. И многое другое. А еще же тут были макаронники. Эти научили нас варить приличный кофе.

– Вы имеете в виду итальянских военнопленных? – осторожно уточнил Дэниел.

– Кого же еще? – сказала Дора. – Их проводили через город по пути в лагерь в Малом Фриммингтоне. Ох и красавцы они были и весельчаки. Так с ходу и не скажешь, что попали к нам с войны. Все наши девчонки им вслед махали.

Дэниел вспомнил свой разговор с капелланом американских воздушных сил: он служил на военной базе где-то на равнинах Нортгемптоншира, откуда поднимались в воздух «летающие крепости» [285], чтобы бомбить города северной Германии. На этой базе размещались тысячи американцев, и они ходили в Браунстонбери посидеть в пабе и посмотреть кино – а жительницы Браунстонбери ходили посмотреть на них: женщин прельщал их заграничный акцент, их щедрость, трудность выпавшей им судьбы. В суровое, скупое на любовь военное время люди щедро делились теми радостями и удовольствиями, которые еще были им доступны. Дэниел порой гадал, что оказалось страшнее для этих итальянских мальчиков и мужчин: испытать на себе ужасы войны, сдаться в плен, пройти через лагерь или же застрять в деревянной хижине в Мидленде, где в сырое, темное утро нечего выпить на завтрак, кроме перестоявшего чая. И вдруг его посетила мысль: а ведь Кэт и Дора Шерман сами были в то время молодыми девушками – сближались ли они с американцами и получали ли взамен нейлоновые чулки, жвачку и кофе?

– Плохо дело вышло с мистером Боунессом, ректор.

– Ваша правда, Дора. – Они помолчали. – Вы его знали? Я имею в виду, до того, как он приехал сюда работать.

– Не могу сказать, что знала. Мальчиком я его помню. Он здесь до войны проводил все каникулы. Они с его светлостью были кузенами, ну вы знаете, а как умер его отец, прямо сблизились. Мы их частенько видели в Чемптоне, пока сюда не приехали французы. Тогда семья все больше стала жить в Норфолке.

– А вы?

– Что я?

– Вы же тоже служили в усадьбе?

– Да, мы с Кэт тут служили, но война все поменяла.

– Вы, кажется, были горничной у матери лорда де Флореса?

– Да, я состояла при ней. Кэт тоже была горничной, но прислуживала за столом. В то время еще носили форму, чепчик и передник. И перед господами делали книксен.

– А что случилось, когда началась война?

– Нас разлучили. Я вместе с семьей поехала в дом в Раднеме прислуживать ее светлости, а Кэт осталась здесь, помогать на кухне. А потом наоборот: Кэт отправили в Раднем, а меня вернули сюда. Нас все время перетасовывали.

– А вы с сестрой были не против разлучиться?

Дора пожала плечами.

– Нас никто не спрашивал. Понимаете, им нужны были люди присматривать за французами, объяснять им, как тут вести хозяйство. Так что некоторые остались. А после войны все изменилось. Большинство слуг уже не вернулись в имение. Ни тебе лакеев, ни помощника дворецкого. А когда умерла ее светлость, ее горничная тоже оказалась не нужна. Никогда не думала, что это все так быстро исчезнет, а вот оно как вышло. После войны это все уже казалось как-то неправильно.

– Что неправильно?

– Все эти книксены, «да, миледи», «нет, миледи». Порядки стали не те. И мне ведь нравилось при французах-то. Я уже и не хотела жить как раньше.

Когда Дэниел приехал в Чемптон, в большом доме еще были кухарка, экономка и дворецкий; теперь все они уже уволились. В настоящее время миссис Шорли, приходящие уборщицы, сестры Шерман и все, кого удавалось найти в деревне, совместными усилиями вели хозяйство, хотя нехватка рабочих рук, чтобы разжигать камины, проветривать комнаты, менять постельное белье и полировать серебро, чувствовалась всеми, кто был как-то связан с домом. Как будто у часов кончился завод и они стали отставать.

– Вот бы увидеть прежний Чемптон во всем его великолепии, – сказал Дэниел.

– Это был один из лучших домов во всей Англии, – сказала Дора, слегка приосанившись. – Помню, я была еще девочкой, когда тут давали бал в честь совершеннолетия отца его светлости. На всем пути от ворот до дома горели огни. Машина подъезжала за машиной, всё известнейшие люди. Сам принц Уэльский приехал. Белые галстуки, диадемы, дом весь сиял, как океанский лайнер. Оркестр играл до полуночи, а танцевали и вовсе до рассвета. Во всех газетах писали про этот бал.

Дэниел видел газетные вырезки в чемптонском архиве и фотографии на стене: на них были запечатлены сильные мира сего, во фраках и перьях, еще ничего не подозревающие о своем будущем. Словно во дворце Романовых в 1913 году.

– Ну, мне пора, – внезапно сказала Дора, не мешкая ни секунды, подошла к кассе и достала кошелек.

19

По дороге домой Дэниел решил зайти на почту. Вывеска гласила: «Почта и универсальный магазин», но слово «универсальный» вводило покупателей в заблуждение, поскольку все продававшиеся тут товары спокойно помещались на трех полках: сахар, чай в пакетиках, сигареты «Плейерс № 6», печенье из мелкооптового магазина, консервы с несъедобной тушенкой и морозильник с шоколадным мороженым, фруктовым льдом «Орандж мейдз» и рыбными палочками. Половина прилавка отводилась под магазин, другая половина – под почту, и миссис Брейнс приходилось постоянно бегать туда-сюда: закон запрещал отпускать марки и свидетельства на собак через одну кассу с сахаром и печеньем «Гарибальди».

Когда Дэниел открыл дверь, о его приходе возвестил колокольчик, но миссис Брейнс и так уже стояла за прилавком, а крохотный магазинчик чуть не битком был набит: Дот Стейвли, Стелла Харпер, Кэт Шерман и Джейн Твейт. Как только Дэниел вошел, болтовня, которую он слышал еще с улицы, мгновенно утихла, зато джек-рассел сестер Шерман подскочил и залился лаем.

– Скэмпер, цыц! – прикрикнула на него Кэт. Крохотный пес пронзительно что-то прорычал и снова сел на пол. – Это он ваших учуял, ректор, вы же знаете, как эти собачки друг друга не любят.

Дэниел хотел было вступиться за Космо и Хильду, но он знал, что Кэт права. Его собаки ненавидели Скэмпера, а Скэмпер ненавидел их.

– Доброе утро, ректор, – приветствовала его миссис Брейнс. Зачем так официально, подумал Дэниел. Может, тем самым она хотела развеять атмосферу сплетен?

– Доброе утро, леди, – ответил Дэниел в том же тоне и хотел было встать позади Джейн Твейт, как бы в очередь.

– Проходите вперед, Дэниел, – сказала Джейн. – Нас уже обслужили.

Миссис Брейнс неодобрительно посмотрела на нее.

– Мы тут просто покупочки выбираем, ректор, – сказала она, и его резануло сочетание уменьшительной формы слова с официальным обращением.

– Мне, пожалуйста, марки, миссис Брейнс, – сказал Дэниел, и она с тем же официальным видом переместилась за «почтовую» часть прилавка. Стеклянная перегородка отделяла ее от Дэниела, как решетка в исповедальне. – Пятьдесят марок первого класса и пятьдесят второго, пожалуйста.

Она открыла массивную папку с марками.

– Вам простые или поинтереснее? Те, что поинтереснее, в честь юбилея Валлийской Библии [286], думаю, вам понравится.

Дэниел, щепетильный по части канцелярских принадлежностей, в переписке предпочитал унифицированный стиль.

– Лучше обычные.

Пока она отделяла полосы темно-синих и ярко-красных марок, Дот Стейвли спросила:

– Как настроение в приходе, ректор? Все в порядке?

– В целом да, учитывая обстоятельства.

– Нед до сих пор не оправился от потрясения, Дэниел, – сказала Джейн Твейт. – Подумать только: убийца прятался в купальне, а мы и не знали!

– Ну, это все-таки преждевременный вывод. Мы не знаем, кто там бывал, – мы вообще пока мало что знаем. Может, это вообще ничего не значит.

– Как это не значит? – сказала Стелла. – У нас убили человека! Преступник где-то среди нас, это точно! Нет дыма без огня! – Дэниел вдруг представил, как от оставленной в купальне чашки поднимается пар.

– Все было не совсем так. И не лучше ли подождать с выводами до тех пор, пока картина не прояснится?

– Вероятно, вы правы, – сказала Стелла, – но факт остается фактом: убийца не пойман.

В разговор встряла Дороти:

– Норман сегодня едет в совет графства, хочет найти там главного констебля и выяснить, делает ли полиция хоть что-нибудь.

– Вот-вот, – подхватила Стелла. – Нужно же что-то делать.

Миссис Брейнс и миссис Твейт согласно кивнули.

– Призывать к действиям несложно, – сказал Дэниел. – Но что именно вы предлагаете делать?

– Ловить преступника, – сказала Стелла. – Пока его не поймают, я не понимаю, как мы сможем вернуться к нормальной жизни. А мы ведь хотим именно этого: вернуться к нормальной жизни.

– Все планы теперь в подвешенном состоянии, – сказала Джейн. – Что насчет Пятидесятницы? Что с цветочным фестивалем? С новым буфетом… ой. – Она осеклась.

Это былая явная оплошность. Повисло молчание, а потом Стелла заговорила:

– В свете того, что случилось, все наши планы кажутся неважными. Возможно, лучше вернуться к ним, когда все уляжется, и еще раз все обдумать?

– Правда? – сказал Дэниел. – В прошлый раз у вас, кажется, не было никаких сомнений. Вы передумали?

– Нет, Дэниел, я не передумала. Но, поразмыслив, я решила, что разумнее будет рассмотреть разные варианты.

Снова повисло молчание. Его прервал Дэниел:

– Сколько я вам должен за марки, миссис Брейнс?

– Шестнадцать фунтов пятьдесят пенсов.

Дэниел расплатился двадцатифунтовой купюрой, которую утром специально положил в кошелек.

– Доброго вам утра, леди. Надеюсь, скоро нашим самым большим огорчением будут споры о скамьях и туалете.

Они потеснились, пропуская его, а Скэмпер зарычал, как бы напоминая, что, хоть в этот раз Дэниела и пощадили, он остался персоной нон грата.

Вернувшись домой, Дэниел обнаружил там детектива-сержанта Ванлу – он сидел на кухне с его матерью.

– Милый мой, – сказала Одри, – к тебе пришел детектив-сержант Ванлу, я попросила его подождать.

Дэниел всмотрелся в лицо детектива, пытаясь понять, не замучила ли его мать, но выражение его лица, как всегда, было непроницаемым.

– Где мы можем поговорить наедине, сэр?

Они прошли к Дэниелу в кабинет и немного посидели молча, пока собаки не прекратили скрестись за закрытой дверью.

– У меня к вам всего пара вопросов, сэр. Насчет времени происшествия. Как мы знаем, вы обнаружили тело в начале десятого. Мы знаем, что в последний раз мистера Боунесса видели в «Королевском дубе» около семи вечера. Таким образом, смерть наступила в обозначенном временном промежутке. Где вы были в семь часов? Назовите точное место.

– В это время я уже был дома. Я ужинал с матерью. Кажется, я об этом говорил.

– Когда вы в последний раз видели мистера Боунесса?

– Мы виделись в Чемптон-хаусе. У нас был День открытых дверей, и Энтони старался участвовать в нем как можно меньше. У нас было общее собрание утром, около девяти вечера, когда еще не пришли посетители. Там я его видел, это я помню. А в районе ланча я видел, как он уходил. Кажется, они повздорили с Алексом де Флоресом в кабинете Энтони, около старой кухни. Это было днем, довольно рано.

– Они повздорили?

– Ничего серьезного. Просто Алекс действовал ему на нервы. Не думаю, чтоб там было что-нибудь серьезное.

– Как вы думаете, куда он мог пойти?

– Я думаю, в паб.

– Да, он был там до вечера. Мы поговорили с мистером Твейтом, который дежурил в церкви до конца Дня открытых дверей. Он ушел примерно в полшестого. Мистер Боунесс должен был прийти и закрыть ее. Но мы знаем, что он покинул паб уже после семи, – значит, все это время церковь стояла открытой?

– Да, похоже на то. Странно, что Нед не позвонил мне и не попросил ее закрыть.

– Он позвонил, но вы еще не вернулись из главного дома. Ваша мать обещала передать вам его просьбу, когда вы вернетесь.

– Но она ничего мне не передала.

– Вы знаете почему?

– Наверное, забыла. Но лучше спросите у нее.

– Я уже спросил. Она и правда забыла. Обычно церковь закрыта?

– Ночью да. Ее обычно запирал или я, или Энтони.

– Вы видели кого-нибудь по дороге домой из Чемптон-хауса?

– По-моему, нет. Я попрощался с Маргарет Портеус и еще с парой людей, с кем именно – не помню, люди приходили и уходили, и пошел домой через парк. Мы все, наверное, закончили примерно в одно время, но большинство живет в другом конце деревни, и они пошли в противоположную сторону. Маргарет Портеус наверняка всех видела.

– Вы уверены, что, когда обнаружили тело, кровь еще не засохла?

– Совершенно уверен. Я точно помню, что собаки оставляли влажные следы, и вы, наверное, знаете, в какое состояние пришла моя одежда?

– На какие догадки вас наводит тот факт, что кровь еще не засохла?

Дэниел поразмышлял над ответом.

– Наверное, убийство было совершено совсем незадолго до того, как я обнаружил тело. Честно говоря, я об этом не задумывался.

Детектив-сержант Ванлу сделал пометку, затем продолжал:

– И еще один вопрос. Вам он может показаться нелепым, но знаете ли вы среди жителей деревни кого-либо, кто владеет навыками рукопашного боя?

– Да, Боба Эчерча, он бывший десантник. Но убийца не он.

– Откуда вы это знаете?

– Я готов съесть свою шляпу, если это окажется он. В Чемптоне не практикуют бои без правил.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего особенного. Просто в целом люди в Чемптоне не склонны к насилию. Хотя кто-то может сказать, что наши приходские разборки – это тоже бои, только другими средствами.

– Был ли мистер Боунесс вовлечен в приходские разборки?

– Да, мы все в них вовлечены, но я и представить себе не могу, чтоб кто-нибудь из прихожан решился на насилие. Последний спор был о том, делать ли в церкви туалет. Как-то не тянет на убийство эрцгерцога Франца Фердинанда.

– Участвовал ли в этом споре мистер Боунесс?

– Да, поскольку был членом приходского совета.

– Нам нужно будет побеседовать с остальными членами совета. Вы не могли бы предоставить нам список?

– Да, конечно.

Детектив-сержант Ванлу сделал еще одну пометку и посмотрел на Дэниела.

– Кстати, вы сами как?

– Я? Да, наверное, в порядке. Все это, конечно, еще очень свежо. Вы ведь знаете, как такие смерти влияют на общину. Сразу столько всего всплывает на поверхность.

– И что вы замечаете?

– Пока ничего определенного. Но напряжение растет. Приход в странном состоянии… в неустойчивом.

– Вы имеете в виду кого-то конкретного?

– Пока не могу сказать с уверенностью. Вы правда думаете, что убийца – один из нас?

– Я не знаю. Но… – Дэниел заметил, что голос полицейского изменился. – Очень похоже, что убийство совершил профессионал. Одна колотая рана, причем нанесена прямо куда нужно, в сонную артерию. Да еще и секатором, к тому же не слишком острым. Иными словами, убийца знал не только куда бить, но и как бить. И, судя по всему, он специально запрокинул голову жертвы, чтобы сонная артерия оказалась ближе к коже. Только представьте себе: незаметно подкрасться к стоящей на коленях жертве, запрокинуть голову назад, нанести колющий удар достаточной силы, чтоб проткнуть сонную артерию тупым лезвием, затем держать жертву, пока она не умрет в мучениях, и при этом так, чтобы самому не запачкаться в фонтане крови. Разве это похоже на случайное убийство?

– Непохоже. Но почему секатор? Если вы планируете убийство, то уж наверняка заранее приготовите орудие. А тут, получается, преступник выбрал орудие в самый последний момент. Что-то не сходится.

– А оно часто не сходится, сэр. В жизни оно не как в романах.

– Что вы обнаружили в купальне?

– То же, что и вы. Кто-то там был, возможно, не раз. Кто-то, кажется, обустроил это помещение на свой вкус – но не оставил ни следов, ни улик. Мы пока не можем ни связать найденные вещи с убийством, ни исключить эту связь. У вас есть версии, кто мог там бывать?

– Да. Алекс де Флорес. Младший сын. Он художник, вообще-то живет в Лондоне, но, когда приезжает сюда, останавливается в привратницкой и использует разные усадебные постройки для своих… кажется, он называет их инсталляциями. Он в свое время уже оприходовал оранжерею и старую конюшню, так что я не удивлюсь, если теперь он выбрал купальню.

– А что вы скажете про Неда Твейта?

– Это местный историк-краевед. Он собирает информацию про военное время, когда здесь жили французы и когда как раз и нарисовали фреску. Но саму фреску он обнаружил недавно. Купальней уже давно никто не пользовался. Она украшала ландшафт, но туда толком никто не заходил со времен войны. Это одна из тех построек, до которой у хозяев просто руки не доходили.

– Я не думаю, что она нам еще понадобится, так что можете считать, что доступ туда снова разрешен.

– А что насчет церкви, детектив-сержант?

– Боюсь, нам нужно там еще немного поработать.

– А вы знаете, когда примерно я смогу туда вернуться?

– Нет, не знаю. Когда мы закончим работу, там еще нужно будет все хорошенько отмыть. Это лучше доверить специалистам, мы можем дать вам их контакты. – Он допил чай. – Да уж, в церкви не ожидаешь такое обнаружить.

– Это не первое убийство в нашей истории, – сказал Дэниел. – В семнадцатом веке тут убили зашедшего к нам квакера. Он поднялся на кафедру и обвинил моего предшественника в ереси. Прихожане выволокли его из церкви и забили до смерти. А в годы Гражданской войны, после битвы при Нейзби [287], через Чемптон проходили роялисты – их тоже поймали и зверски убили.

– А я-то думал, у вас здесь одни цветы да богослужения.

– Человеческая жестокость по отношению к себе подобным встречается где угодно, сержант, где угодно. Ведь и сама Гражданская война была не так уж давно.

– Кем бы вы были в то время, сэр?

– Что вы имеете в виду?

– Круглоголовым или кавалером [288]?

– Наверное, я был бы на стороне короля, сержант. Мой предшественник в то время был роялистом, и большинство де Флоресов тоже.

– А я бы, наверное, был круглоголовым, – сказал детектив-сержант. – Мои предки бунтари. Моравские братья [289] из Манчестера.

– И вы по-прежнему принадлежите к моравской церкви?

– Нет, я нет. Но семейная история оставила на мне отпечаток.

– Долог, наверное, был путь из Моравии в Манчестер.

– Я вам как-нибудь расскажу эту историю. Спасибо за чай, сэр.

– Зовите меня Дэниел. А вас как зовут?

– Нил.

Дэниел проводил полицейского.

– Я рад, что мы поговорили. Если вдруг понадоблюсь, только скажите.

– А где живет мистер Эчерч?

– В доме церковного сторожа, сразу за калиткой.

20

Красивые двери старого дома викария в Питкоте закрылись за последним из приходских священников еще в 1960-х годах. Епархия тогда переживала очередной финансовый кризис, и, чтобы поправить положение, здание продали, а позже переоборудовали в дом престарелых. В восьмидесятых годах те же двери вновь отворились перед викарием: престарелому канонику Долбену, предпоследнему из предшественников Дэниела на посту настоятеля чемптонской церкви Святой Марии, перевалило за девяносто, и он наконец решил удалиться на покой.

Дэниел навещал каноника раз в месяц, обычно в первую субботу, чтобы причастить его и поболтать с ним о крикете, если в то время проходил турнир. В этот раз так и было: накануне Грэм Хик набрал четыреста пять очков в матче Вустершира против Сомерсета – в таком восторженном оживлении Дэниел старого каноника еще не видел. Еще больше каноник оживился, когда Дэниел повез его погонять на «лендровере». Одри считала, что предлагать такие развлечения столь слабому и пожилому человеку просто безответственно, но старый каноник уже практически ослеп и от всей души радовался тому, как гремит, лязгает и трясется машина (водил Дэниел отвратительно). «Это единственные еще доступные мне острые ощущения!» Больше всего канонику нравилось, когда Дэниел отвозил его в родные места, в Чемптон, и приглашал в тот самый кабинет, где он сам много лет принимал посетителей.

Каноник Долбен был настоятелем чемптонской церкви тридцать лет – по его словам, от Битвы за Британию до введения трехдневной недели [290] – и, несмотря на почтенный возраст, сохранил ясный и острый ум. Кроме того, он испытывал глубокую привязанность к приходу – причем не только к тому приходу, который застал сам. Однажды он упомянул какого-то местного священника, некоего Джеффри. Дэниел его не помнил. «Когда он служил в приходе, отче?» – спросил он. «Его назначили в 1217 году», – ответил каноник Долбен так, словно речь шла о современнике.

Одри принесла им чай и купленное на почте печенье с кусочками шоколада (каноник его обожал) и, пожалуй, слишком надолго задержалась в дверях, обсуждая с ними недавнюю смерть Майкла Рэмси, в прошлом архиепископа Кентерберийского, который в тридцатые годы был соседом каноника Долбена в Линкольнской епархии и которого Дэниел застал в семидесятые годы в богословском колледже уже почтенным и отстраненным от мира ученым мужем.

Когда Одри наконец ушла, каноник Долбен попросил Дэниела рассказать обо всем, что случилось.

Потом они немного помолчали, и каноник заметил:

– Приход тоже может переживать травму, совсем как человек. Это уже случалось в военное время. Войны, обе последние войны, были для него невероятным потрясением. Я из того поколения молодых людей – да что там, подростков, – которые стали свидетелями зверского истребления своих сверстников. Снаряды, перекрестные обстрелы, отравляющий газ. Потом мы вернулись домой. А потом все повторилось, только на этот раз я остался в Чемптоне. Казалось бы, далеко от эпицентра, где каноник и где бомбардировщики, но, конечно, война и тут меня нашла – в лице тех людей, которые с нее вернулись. И тех, кто не вернулся. Или даже хуже.

– Что же может быть хуже?

– Был один офицер-француз, не помню, как его звали, он жил тут в усадьбе. До войны он был художником и, кажется, известным, сюрреалистом, по-моему, – были у них тогда сюрреалисты? Выглядел он так, как и должен выглядеть в нашем представлении французский художник: носил шейный платок и странные штаны, без конца курил и заметно прихрамывал – следствие ранений. Кажется, ему поручили красить что-то в защитный цвет, но в свободное время он обожал ставить спектакли, рисовать декорации и придумывать костюмы. Он сделал великолепную постановку «Как вам это понравится» в купальне и в окрестном лесу – и зрители, и актеры все время перемещались с места на место. Сам он играл Жака, и тут вышел страшный спор: мы ему всё объясняли, что по-английски это имя произносится как «Джейкиз», но в конце концов сдались, ведь он продолжал стоять на своем. Он весь был такой: взрывной, обаятельный, вечно балагурил. И очень был жаден до людского общества – причем неизбирательно жаден. Его совсем не заботило, к какому классу человек принадлежит, он одинаково общался с простолюдинами и с господами. Можете себе представить, какой фурор он произвел у нас в Чемптоне! Бернард наверняка его помнит. Они с Энтони его боготворили, когда жили тут в имении.

Старый священник умолк.

– И что с ним случилось?

– Он погиб. Прямо здесь. Похоже, он не только красил технику: он был в том самом самолете, который разбился в парке. Все погибли. Я до сих пор помню этот звук и этот шок. В доме вылетела половина стекол.

– Ох, да, Алекс мне рассказывал.

– Да, он должен знать эту историю. Чем он, кстати, занимается?

– Он пытается быть художником – правда, не рисует. Он, как и тот французский художник, кто-то вроде импресарио. Устраивает события, всякие шоу и приглашает народ их посмотреть.

– Это как наши народные «амбарные танцы» [291]?

– Нет, по-другому.

Дэниел отхлебнул чая. На кружке красовалась надпись: «Лучшая мама Британии».

Каноник Долбен надкусил печенье.

– Как же вкусно. В общем, война выводила на сцену и сметала с нее самые разные характеры, и время было такое, что романы, казалось, завязывались сами собой. Взять хотя бы участников «Свободной Франции» – целая компания мужчин, раненых, блестящих, таких непохожих на нас. Они пользовались огромной популярностью у дам из Браунстонбери, которые субботними вечерами приходили на танцы. В то время хватало разбитых сердец; были и дети, которых приходилось скрывать – отец Бернарда, он все понимал, – так что порой деревенских девушек внезапно отсылали в другое имение. – Каноник сделал неопределенный жест рукой, как Мария Текская перед публикой. – А их детям тем временем подыскивали приемные семьи. Все это было в порядке вещей. Собственно, как и всегда.

Дэниелу вспомнились детские кости, которые иногда внезапно обнаруживались на церковном кладбище при копке новых могил: кости некрещеных младенцев, лишенных права на христианское погребение. Как они там оказались, он не знал: то ли его предшественники закрывали на это глаза, то ли даже поощряли матерей хоронить таких детей на кладбище, – но младенцев хоронили рядом с предками без отпевания и даже без надгробий, часто у северной стены, там, куда редко кто заходил. Боб Эчерч называл ее «Стеной слез», и в приходе жила память о этих тайных погребениях.

– Помню, каноник Сегрейв-младший рассказывал, что во времена его отца в метрической книге делали помету «бастард», если ребенок был рожден вне брака.

– А теперь многие сначала крестят ребенка, а потом уже женятся, – сказал Дэниел.

– Вас это беспокоит?

– Нет, я все равно рад видеть людей в церкви. А уж сколько всего мы, приходские священники, делаем не то чтобы официально…

– Ваша правда.

Оба помолчали, хорошо понимая друг друга и думая о том, чего не могли рассказать даже друг другу.

Когда Дэниел вернулся из Питкота, осторожно, словно драгоценную мебель, доставив каноника Долбена обратно в дом престарелых, он пошел не к себе домой, а в церковь, которую наконец вернула в его распоряжение полиция. Зайдя в ризницу, он открыл сейф и взял одну из связок с ключами (они висели на крючках с внутренней стороны дверцы).

Ключей было гораздо больше, чем соответствующих им замков, – это были старинные железные ключи, изготовленные сотни лет назад, крохотные ключики от ящиков для пожертвований, ящиков для богослужебных сосудов и старого пианино марки «Бехштейн», которое некогда принадлежало канонику Сегрейву и на котором юные мисс Сегрейв играли сонаты Клементи и этюды Черни, как и подобало образованным барышням. Были и современные ключи, от обычных врезных замков и замков со щеколдой; Дэниел взял себе по ключу каждого типа и направился к южному крыльцу, где открыл дверку, за которой начиналась лестница наверх, ведущая в комнату над крыльцом. Когда-то это был школьный класс, хотя туда едва втиснулось бы полдюжины самых тощих ребятишек. В XVIII веке комнату переоборудовали в приходскую библиотеку (книги пожертвовал тогдашний лорд де Флорес), и теперь на полках теснились обитые кожей тома со стершимися от времени надписями на корешках. Если открыть эти тома, в нос бил запах плесени и становилось понятно, что щедрый дар лорда де Флореса был на деле не столь уж щедрым: большей частью эти книги содержали пуританские проповеди, суровые и полные запретов, странно контрастировавшие с цветастым экслибрисом на внутренней стороне обложки. Дэниел нередко задавался вопросом, как они вообще попали в Чемптон, приход, максимально чуждый пуританского духа, в котором даже самые отважные прихожане лишь ценой непомерных усилий дочитали бы «Введение в книгу Иова» Кэрила [292]. Но порой книги таили в себе неожиданные открытия: так, в одном скучном на первый взгляд томе он нашел несколько рукописных листов с рецептами от различных недугов (например, чтоб кровь не приливала к лицу, советовали серу и сливочное масло).

Другим ключом Дэниел открыл дверцу огнестойкого сейфа, где хранились приходские документы начиная с XVI века, которые Дэниел иногда почитывал, глядя на выцветшие от времени чернила и отмечая про себя, как тот или иной его предшественник аккуратным почерком заносил в таблицы каждый фартинг, уплаченный или задолженный прихожанами с теми же фамилиями, что у нынешних прихожан Дэниела.

В этот раз Дэниел пришел в библиотеку не в поисках исцеления душевного или телесного – его привело туда любопытство. Он отыскал метрические книги 1940-х годов, положил их на стол, включил лампу и стал читать.

И тут дверь у основания лестницы скрипнула и снизу донесся голос его матери:

– Дэниел! Ты здесь?

– Да.

– СЕЙЧАС ЖЕ спускайся!

21

Дэниел нажал дверной звонок, гадая, увидит ли Джейн Твейт сквозь матовое стекло предвещающие беду силуэты полицейского и священника.

Дверь отворилась. На Джейн был перепачканный мукой передник, она явно растерялась.

– Здравствуйте, Дэниел! – Она вытерла руки о передник, потом взглянула на констебля Скотта. – Констебль? – спросила она и зачем-то еще раз вытерла руки.

– Джейн, – сказал Дэниел. – Произошло страшное несчастье. Можно нам войти?

В полночь дочь Джейн, Анджела, визитку которой Дэниел достал из своего блокнота, чтобы позвонить и сообщить ужасную новость, и которая сразу примчалась из Лондона, обнаружила в холодильнике кувшин с тестом для пудинга, но и помыслить не могла о том, чтобы использовать его по назначению. Она вылила тесто в раковину, где оно образовало склизкое озерцо и постепенно стекло в канализацию.

22

Дэниел и детектив-сержант Нил Ванлу встретились с Нейтаном Ливерседжем. Нейтан нервничал больше обычного при мысли о предстоящем допросе и дважды проверил, застегнута ли его ширинка, прежде чем Дэниел и Нил Ванлу нашли его у старого навеса для цветочных горшков, где он обычно занимался своими многочисленными тайными делами.

– Расскажите мне своими словами, что случилось, сэр.

– Я уже недавно рассказывал другому, тоже из ваших.

– Не могли бы вы повторить, сэр?

Нейтан взглянул на Дэниела. Тот ободряюще кивнул.

– Примерно во время чая я был на улице с ружьем, думал подстрелить норку или выдру: они убивают наших уток и едят их яйца.

А заодно, видимо, добыть кролика, голубя или оленя, подумал Дэниел.

– Я, в общем, пошел на пруд, а там в камышах у купальни что-то плавает. Я думал, там мешок от удобрений или вроде того, но это оказался мистер Твейт.

– Как вы поняли, что это мистер Твейт?

– Я сначала не понял, просто увидел труп, ну и пошел в купальню, взял багор и достал его. И увидел, что это мистер Твейт.

– Что вы заметили?

– Он был мертвый. Я думал, утоп, а потом пригляделся – а его кто-то по затылку приложил, избил, типа, до смерти. И я как бы его оставил на берегу, а сам побежал домой, все рассказал деду, он меня уже послал за ректором.

– А я позвонил тебе.

– Что ты делал?

– Мы с Нейтаном сразу пошли к купальне. Я увидел тело Неда и прочитал над ним молитву. А потом мы отошли и стали дожидаться тебя.

– Что ты заметил?

– В грязи на берегу остались следы, я не смог определить чьи, возможно, наши. Джемпер на Неде был изодран, но это, вероятно, потому, что Нейтан вытягивал его из пруда багром.

Нейтан кивнул.

– А телесные повреждения ты заметил?

– Нет, не заметил. Нед лежал на спине.

– Я решил, что это неуважение – оставлять его в том виде, как я его вытащил, так что я перевернул его на спину, сложил ему руки на груди, ну и побежал за помощью, – вставил Нейтан.

– Вы видели телесные повреждения у него на затылке?

– Да. Его ударили. Кровь типа смыло, но ударили его сильно.

– У вас есть предположения, чем его могли ударить? Багром?

Нейтан на мгновение задумался.

– Вряд ли. Эта штука была побольше и потяжелее багра.

– Вы видели когда-нибудь предмет, которым можно нанести подобную травму?

Нейтан еще немного подумал и сказал:

– Якорь-кошка. Это типа маленький якорь для лодок, складной. Такой раньше хранили в купальне, рядом с лодочным причалом… Но вроде в этот раз его там не было.

– Почему вы не сказали об этом раньше?

– Это мне только сейчас пришло в голову.

– Как он выглядит?

– Примерно такой, – Нейтан развел руки фута на два, – и с такими типа рожками, но их можно сложить, и тогда это как оружие, такая дубинка. Если кого этой штукой огреть, уж он это почувствует.

– А вы откуда о ней знаете?

– Я?

– Откуда вы знаете об этом якоре?

– Я много всего знаю, я же работаю в имении, чиню тут всякое. Я знаю, где какие инструменты лежат.

– Вы часто бывали в купальне?

Нейтан замялся.

– Не часто. Но я про нее знаю. Когда хожу стрелять норок, иногда захожу туда посидеть, выпить пива. И замечаю разное.

– Почему вы рассказываете об этом только сейчас? Вы знали, что полиция собирала показания насчет купальни?

Нейтан еще больше замялся.

– Я не знал, можно ли мне там бывать. Просто я иногда беру уток. Ну, на продажу. Я не хотел, чтобы мистер Мельдрум об этом узнал.

– Мистер Мельдрум?

– Управляющий в имении, – пояснил Дэниел. – Но, Нейтан, это гораздо важнее, чем несколько уток. Никто тебя не накажет. Расскажи мне и детективу-сержанту все, что знаешь.

– А я больше ничего и не знаю. Я там никогда никого не видел, кроме Алекса. Он заинтересовался купальней и попросил ее ему показать.

– Вы имеете в виду мистера де Флореса?

– Это сын его светлости. Я должен его слушаться.

– Что вы имели в виду, когда сказали, что он «заинтересовался купальней»?

Нейтан задумался.

– Он вообще интересуется разными старыми местами: привратницкой, постройками всякими, купальней. Устраивает там типа свои выставки. Он часто просит показать ему разные места.

Дэниел заметил, что на этих словах Нейтан слегка напрягся, втянул шею, словно готовясь защищаться. И тут он понял то, чего не понимал прежде: Алекс ценил Нейтана не только за знание окрестностей.

Детектив-сержант Ванлу написал несколько строк и закрыл блокнот.

– На сегодня все, сэр. Позже нам надо будет еще с вами побеседовать. Вы не планируете покидать Чемптон в ближайшее время?

– Нет, я никуда не собираюсь.

Дэниел проводил его до двери.

– Дэн, как ты думаешь, он что-то недоговаривает?

– Вероятно, недоговаривает. Так ведь, наверное, всегда бывает.

– Дай мне знать, если что-то еще всплывет.

Дэниел смотрел, как детектив-сержант Ванлу идет через парк к купальне, снова опечатанной, – только в этот раз группа криминалистов в комбинезонах была более многочисленной, они входили и выходили из белой палатки, которую, как складной мавзолей, воздвигли на месте обнаружения трупа.

Еще одно убийство. Переживать такое во второй раз подряд оказалось сложнее – именно потому, что это был уже второй раз и все сопровождающие трагедию мероприятия уже стали привычными, словно бы умаляя ужас смерти Неда. А Дэниел не хотел, чтобы что-либо на свете умаляло ужас этой смерти.

Нейтан пытался сделать самокрутку. Руки у него дрожали, и ему никак не удавалось с привычной легкостью завернуть листовой табак в аккуратную бумажную трубочку. Он попытался еще раз.

– Ты в порядке, Нейтан?

– Нет. Никогда раньше не видел мертвых.

Он зажег самокрутку и затянулся кислым дымом.

– Мне попадет от мистера Мельдрума? – спросил он.

– Вряд ли.

Очень вряд ли, подумал Дэниел: Нейтан был нужен усадьбе гораздо больше, чем она ему.

– О чем будут спрашивать копы?

– Что ты видел, что произошло. Очень важно рассказать им все, что знаешь. Возможно, для тебя что-то мелочь, а для них – ценная информация.

– Я никого там не видел. И я тогда был без Алекса, если вы об этом подумали.

– А вообще вы ходили туда с Алексом?

– Ну как бы пару раз. Он просил показать ему, как туда попасть, но там точно бывали и другие люди, из деревни. Я никого никогда не видел, но понял, что там кто-то бывает. Банки там валялись, окурки…

– Но вы с Алексом заходили туда больше одного раза?

– Раз или два.

Нейтан снова принял такой вид, будто приготовился защищаться.

– А зачем?

– Ну… так, за компанию. Он так хотел.

Еще бы не хотел, подумал Дэниел. Разумеется, ему нравилось общество Нейтана, такого красивого, неопытного, так заманчиво, как и его непослушная ширинка, открытого миру.

Вот и еще одно воскресенье и еще один скандал. Церковь Святой Марии, вновь открытая для дел духовных (поскольку полиция завершила в ней дела мирские), была в этот день полна, и не только прихожанами, которые пришли сюда искать утешения в час беды, но и журналистами, которые дружными рядами возвратились в Чемптон, место двойного преступления и объект возросшего интереса публики. Они разбили в деревне лагерь, установили наблюдение за воротами, ведущими к главному дому, снимали длиннофокусным объективом происходящее по ту сторону ограды и за деревьями и заняли все помещения в «Королевском дубе». Теперь же они явились в церковь, проявив неожиданное благочестие и раздосадовав прихожан, чьи скамьи в задних рядах заняли.

Бернард пришел в ярость и потребовал выгнать их взашей, но Дэниел сказал, что не может прогонять людей из церкви. Тогда Бернард еще больше рассвирепел и вышел вон, тем самым спровоцировав исход из храма не успевших покаяться журналистов и фоторепортеров. Одри, наблюдавшая за этой сценой, поспешила Бернарду на помощь: позвала его в ректорский дом и с укоризненным видом захлопнула дверь перед представителями четвертой власти. Потом провела гостя в кабинет Дэниела, откуда он позвонил домой и попросил миссис Шорли прислать за ним Гонорию на машине.

Пока он звонил, Одри пошла сварить кофе и положить на тарелку печенье, но увы, печенье в жестянке оказалось только самое скучное, то, которое она экономии ради откладывала себе из запаса, купленного для церкви в мелкооптовом магазине в Браунстонбери, – угощение явно не для благородной особы. Одри ничего не оставалось, как взять бисквитный торт «Виктория» [293], приготовленный для послеобеденного поминального визита семьи Твейт, водрузить его на подставку и предложить лорду де Флоресу, рассудив, что лучше излишне роскошный десерт, чем чересчур жалкий. Хильда и Космо, сидевшие в своей корзине возле «Аги», заскулили, когда она закрыла дверь кухни у них перед носом.

– Какой прекрасный торт, моя дорогая леди, – сказал Бернард (имя ее он забыл). Капли крема и глазури стекали по его галстуку, как небольшая снежная лавина.

Гонория поставила чашку на блюдце.

– Мы должны хоть что-нибудь сказать журналистам.

– Какого х… черта мы им что-то должны? С какой стати они лезут к нам, вместо того чтобы заниматься своим делом?

– Они как раз и занимаются своим делом, папочка, у них такая работа. И они никуда не уйдут, пока не получат то, чего хотят. Может, мне с ними поговорить? Посмотрим, что можно придумать.

– Главное – пусть уберутся отсюда.

Журналисты согласились оставить Бернарда в покое на том условии, что прежде он даст пресс-конференцию. Гонория предложила провести ее в половине первого у ворот усадьбы – чтобы Бернарда подбадривала мысль о скором ланче, а его интервьюеров побуждал ускориться вид открытого рядом паба. Бернард настоял на том, чтобы его сопровождал Дэниел, и оба они вышли на длинную подъездную дорогу навстречу фотографам, операторам и репортерам.

– У ворот варвары, – пробормотал Бернард, – в привратницкой Алекс. Ничего доброго нам это не сулит.

Бернард в твидовом костюме и Дэниел в своем воротничке выглядели как представители ancient régime[294]. Бернард, памятуя о своем положении, старался держать себя в руках и сохранять достоинство. Но долго он так не протянул: под шквалом вопросов он вскипел и нашел выход из ситуации:

– Думаю, леди и джентльмены, вам лучше адресовать ваши вопросы нашему настоятелю, канонику Клементу, – и камеры, и репортеры дружно повернулись к Дэниелу.

– Не кажется ли вам, что в Чемптон пришло настоящее зло?

– Каково это – жить рядом с убийцей?

– У вас есть догадки, кто будет следующим?

Как только представилась возможность, Бернард поблагодарил журналистов (явно лишь потому, что noblesse oblige), после чего ворота закрылись, и они с Дэниелом направились по подъездной дороге к дому. Шли молча: Бернард не желал разговаривать, а Дэниел умел понимать, чего хочет собеседник. Вместо этого он смотрел на овец и ягнят, сидящих по обе стороны от дороги – иногда на асфальте, иногда на газоне, – в любом случае опасности большого мира их не беспокоили, до тех пор пока этот большой мир не приближался к ним вплотную: тогда они вздрагивали, поднимались на ноги (ягнята пошатываясь, а овцы скрипя суставами) и ковыляли прочь, а после вновь устраивались поудобнее.

Алекс и Гонория наблюдали за пресс-конференцией Бернарда из северной привратницкой.

– Ты поэтому сюда пришла? – спросил Алекс. – Чтобы отговорить меня от общения с прессой?

– Как будто это в моей власти, – отвечала Гонория. – Но, дорогой мой, не надо, правда. Они тебя не пощадят. И папочка расстроится.

– Ну я же не полный идиот.

– Я знаю. А это что за мрачные рисунки?

У ее ног лежала груда листов А2 с небрежно нарисованными углем надгробиями, траурными венками и одинокими воронами.

– Эскизы к моему новому проекту.

– Я не думаю, что в нынешних обстоятельствах будет хорошим вкусом рисовать подобное. Впрочем, вкус – вообще не твоя сильная сторона.

– Мой проект не про нынешние обстоятельства. Хотя как сказать, в некотором смысле, может, и про них. Узнаешь эти картинки?

Гонория присела на корточки, чтобы посмотреть поближе.

– Кажется, нет. Это ты нарисовал что-то на церковном кладбище?

– Нет. Но там я как раз хочу устроить перформанс, возможно, нужно будет пустить в ход твои чары, чтобы добиться согласия ректора.

– Ой, я поняла откуда эти картинки. «Неведение убивает».

По телевизору незадолго до того шла социальная реклама об опасности СПИДа – незаметного на первых порах, но грозного заболевания. Ее выпустили по заказу Министерства здравоохранения, когда стало понятно, что заразиться и умереть может каждый. «Неведение убивает», – предупреждал мрачный слоган, высеченный на надгробии, которое в замедленной съемке опускалось на землю. К небу поднималось облако пыли, фоном надрывался синтезатор, и на могилу падал букет лилий. «Неведение убивает», – звучал за кадром голос Джона Хёрта.

– В Чемптоне у людей больше шансов умереть от холеры, чем от СПИДа, дорогой мой, – сказала Гонория.

– Возможно, ты в неведении, и оно тебя убьет.

– Ну уж меня-то вряд ли, Алекс.

– Почему? Тебе достаточно всего лишь переспать с кем-то, кто переспал с кем-то, кто переспал с кем-то еще.

– В твоем изложении это похоже на игру «Передай посылку».

– Именно так оно и работает.

Гонория встала и подошла к окну: ей хотелось больше света и воздуха.

– Не думаю, что именно мне надо волноваться насчет того, как бы не заболеть СПИДом.

– А помнишь, когда в Лондоне только выявили первые случаи, я как раз к тебе приехал, и ты испугалась, что я заразился, потому что у меня посинели кутикулы. А я всего-навсего решил покрасить волосы.

– О да. Мы все тогда о тебе тревожились. Ну, я-то уж точно.

– А папочка, я думаю, даже и не заметил.

– Сложно сказать, что на самом деле у него на уме, что прячется за взрывным характером и показным лоском.

На чай пришли Твейты. Джейн села на «диван слез» [295], дочери – по обе стороны от нее. Слез и правда в этот день лилось много, и женщины вытирали глаза салфетками, которые Дэниел предусмотрительно положил на кофейный столик.

– Не знаю, зачем мы пришли, – сказала Анджела, старшая дочь. – Вы ведь все равно ничего не можете сделать.

Когда жизнь у людей внезапно рушится, им хочется хоть что-то сделать, подумал Дэниел. Скучная, мучительная похоронная бюрократия на самом деле помогает справиться с первоначальным потрясением от утраты: аннулировать автомобильные права и закрыть банковские счета куда проще, чем вместить в себя ужас того, что жизнь непостижимым образом оборвалась.

Джейн вздрогнула. Дэниел честно признал:

– Да, я ничего не могу сделать.

В дверь постучали, и вошла Одри, толкая перед собой тележку с подносом.

– Все же всегда можно налить чаю, – пробормотала Анджела.

Дэниел пригласил Твейтов на чашку чая, но Одри интерпретировала это по-своему: на подносе стояли не только чайник, четыре чашки, молочник и сахарница (все из лучшего сервиза), но, кроме того, серебряные приборы и блюдца. На подставку, как на пьедестал, был водружен кекс с финиками и грецкими орехами; прямоугольный кекс выглядел на круглой подставке слегка нелепо, но торт «Виктория» уже был пожертвован утром аристократии, да и вообще, рассудила Одри, это, пожалуй, был слишком праздничный десерт, а уж кекс никто бы не счел праздничным.

Поминальная трапеза, подумал Дэниел и сказал:

– Спасибо, мама.

– Я сейчас вас оставлю, – сказала она, – но я очень вам соболезную. Мы обожали Неда. Просто невозможно представить Чемптон без него. И потом, что за смерть. Какой ужас.

Одри собралась уходить, а Джейн снова заплакала, и Дэниел в очередной раз подумал, как хорошо его мама сумела подобрать слова. Некоторые люди отлично проявляют себя в кризисной ситуации.

– Да, что за смерть, – сказала Джиллиан, младшая дочь. – Избили до потери сознания и утопили в пруду. Такого, казалось, не должно происходить в таком месте, как Чемптон.

– Боюсь, зло может проснуться где угодно, – сказал Дэниел. – Джейн, я хочу, чтобы вы знали и чтоб вы все знали, что мы всегда помним вас в молитве и…

– Вы так добры, ректор, – сказала Анджела. – И мы, конечно, очень вам благодарны, – хотя благодарности в ее голосе как раз не было, – но все, чего я сейчас хочу, это чтобы поймали того, кто убил моего отца, и, наверное, еще и архивиста.

– Но кому могло прийти в голову убить Неда? – простонала Джейн.

– Не знаю, – сказал Дэниел, – я не вижу ни одной причины, по которой кто-то мог захотеть его убить.

– Он был хороший, добрый, мягкий человек, он в жизни никого не обидел, – сказала Джиллиан.

– Единственное место, где он проявлял что-то, хоть отдаленно похожее на насилие, – это поле для регби.

Повисло молчание. Потом Джейн сказала:

– В последнее время он был немного сам на себя не похож. Вы замечали, что он стал забывчив?

Джиллиан и Анджела переглянулись. Потом Анджела ответила:

– Да, замечали. Стал забывчив, иногда не сразу мог вспомнить слово. Но в целом ничего особенного в нем не чувствовалось. А ты что-нибудь замечала, мам?

– Он знал, что ум у него уже не тот. Мы даже шутили над этим. Поначалу. Но его бабушка лишилась памяти – у нее был Альцгеймер или что-то вроде того, – и Нед тоже страшно боялся потерять память. Думал об этом. Но в остальном он не изменился. У него не было никаких вспышек гнева, ничего такого, что обычно бывает. Но теперь-то что об этом говорить. – Она снова заплакала. – Как подумаю, что его били по голове!

Дочери придвинулись к ней поближе и постарались по мере сил ее утешить, но в тот момент ничто не могло по-настоящему их утешить.

Помолчав, Анджела спросила:

– Что говорит полиция?

– Только то, что мы и так уже знаем, – ответил Дэниел, не вполне правдиво. Они с Нилом Ванлу начали сотрудничать – разумеется, неофициально, без чьего-либо разрешения; стали делиться друг с другом предположениями и информацией, которой, строго говоря, не имели права делиться. Но они как-то прониклись друг к другу доверием – при том что вообще-то доверие легко рушилось в обстановке страхов и подозрений, порожденных двумя убийствами, да еще, вероятно, совершенных одним преступником. Оба убийства, судя по всему, были делом рук профессионала – колотая рана, нанесенная в сонную артерию; удар подвернувшимся под руку якорем-кошкой. Ни одно из убийств не было совершено безумцем: в обоих случаях нанесен всего один точно выверенный удар. Некто, точно знавший, что делает, отбирал себе жертв среди жителей Чемптона, но если два преступления и в самом деле были связаны – а как иначе? – то они не позволяли вычислить исполнителя. Дэниел и Нил сходились в том, что убийства, вероятно, связаны и друг с другом, и одновременно с историей Чемптона: ведь убиты архивист и местный историк-краевед, оба пытались ворошить прошлое, угрожая явить свету давно похороненную, но по-прежнему неудобную правду.

– Нед не рассказывал вам, что он изучал?

– Военное время, – ответила Джейн. – Его завораживала история Чемптона в военный период, истории людей, сражавшихся в Дюнкерке. И тех, кто воевал в Бирме – он говорил, среди наших был чиндит [296], – и тех французов, которые жили здесь в усадьбе. Он все хотел расспросить местных о том, как на них повлияли эти французы. Говорил, что нашел заметку в «Браунстонбери ивнинг телеграф»: там рассказывалось, как темной ночью часовой остановил на перекрестке не пойми откуда взявшегося незнакомца. Незнакомец не узнал часового, ничего не сказал, так что он еще раз крикнул – и вновь не получил ответа. Тогда часовой уже прицелился, чтоб его застрелить, и вдруг понял, что это генерал де Голль. Слишком красиво, да? Вряд ли это правда.

– Энтони тоже рассказывал мне эту историю.

– Да, рассказывал. И есть же еще фотографии. Энтони нашел их в архиве, и в газете тоже какие-то были. Там снят де Голль в этом своем… как назывались их шапки?

– Кепи?

– Да, кепи, а вокруг него эти раненые французы и кто-то из местных, кто за ними ухаживал или занимался хозяйством.

– Да, я видел. Нед кого-нибудь там узнал?

– Да, Гилберта Дрейджа, он тогда был плотником в имении. Помогал переоборудовать дом в санаторий, когда сюда приехали французы, но он уже очень стар и не в своем уме. Когда Нед попытался с ним поговорить, он только кричал что-то невразумительное. Толку от него добиться не удалось. Я думаю, Неду с ним было непросто.

– Почему?

– Нед не любил, когда люди позволяли себе расистские высказывания – или про французов нельзя сказать «расистские»? И кроме того, ему тяжело было говорить с человеком, лишившимся разума, – ведь он сам боялся его лишиться. – Джейн снова расплакалась. – Он боялся, что сам под конец жизни будет сидеть в кресле, глядеть в одну точку и даже не узнавать меня.

Все замолчали. Тишину нарушали лишь сдавленные всхлипывания Джейн. Наконец Анджела сказала:

– Кекс немного плотноват. – Она потрогала свой кусок. – Там финики?

– В том числе, – сказал Дэниел.

И вновь все замолчали, лишь вдалеке возились собаки – а потом завозились ближе и наконец залаяли и яростно заскреблись в закрытую дверь.

– Ой, Дэниел, впустите их, – сказала Джейн.

– Я не уверен, стоит ли. Они у меня не очень воспитанные.

– Это ведь таксы? У нас когда-то была такса. Мальчик, Каспар, помнишь, мам? – сказала Джиллиан.

– Да, такой маленький, рыжий, гладкошерстный. Прямо как ваши, Дэниел. Так хочется на них посмотреть.

– Ну, если вы правда хотите, – сказал Дэниел и отворил дверь. Собаки ворвались в комнату. Хильда с разгону плюхнулась Джейн на колени, так что та от неожиданности расплескала чай и не успела даже вытереть – Хильда уже беззастенчиво перевернулась на спину, подставляя для почесывания брюшко с рядами похожих на пуговки сосков. Космо уселся перед Джиллиан и незло, но настойчиво залаял. Собаки, чуждые человеческих радостей и горестей, сделали то, что всегда делают собаки, потребовали того, чего всегда требуют собаки; они не знали о страшной утрате, постигшей близких Неда, и потому, сами того не ведая, словно разрушили заклятие. Дэниел обожал в собаках эту бесцеремонность, восхищался энтузиазмом, с которым Космо приставал к ноге епископа, а Хильда лизала постную физиономию Стеллы Харпер.

– А кто у нас хорошая девочка? – спрашивала Джейн, почесывая Хильдино брюшко. – Кто у нас замечательная девочка?

Джиллиан нервно похлопывала Космо по голове, тот в ответ лизал ей руку.

Пока мать и сестра возились с собаками, Анджела обратилась к Дэниелу:

– Что касается похорон. Что теперь должно происходить, Дэниел?

– Боюсь, что ничего, пока коронер не закончит работу. Будет проведена судебно-медицинская экспертиза и коронерское дознание. Невозможно узнать, через какое время можно будет наконец назначить похороны.

– А нам что пока делать?

– А пока, насколько возможно, стараться жить одним днем. Постарайтесь быть добрее друг к другу. Когда нас переполняют эмоции, мы порой ведем себя необдуманно.

– Вы, наверное, уже стали экспертом в этом деле? Пасторское попечение семей, лишившихся родственника в результате убийства.

В той прямоте, с которой Анджела это говорила, было что-то неприятное, едкое; сама она считала прямолинейность своим достоинством, но окружающие далеко не всегда были того же мнения.

– Приходится иметь дело с тем, что имеем.

– Но, Дэниел, целых два убийства за две недели. Не многовато ли для английской деревни, будь это даже деревня Сент-Мэри-Мид [297]? Да что, в конце концов, происходит?

– Человеческая природа. Вернее, бесчеловечность, которая тоже в человеческой природе. От нее никто и нигде не застрахован.

– От этой конкретной бесчеловечности пострадали мы, прямо здесь, из-за нее погиб мой отец. Я желаю знать, кто это сделал, и хочу, чтобы он был наказан. Пусть теперь он страдает. Простите, но я правда этого хочу. До этого дня я никогда не была сторонницей смертной казни. Вы знаете, что чувствует приговоренный к смерти?

– Когда я учился, меня послали на практику в Винчестерскую тюрьму. Мне едва исполнилось двадцать. Один из заключенных был осужден за убийство. Он ограбил и убил фермера – унес фунтов пять, кажется, – и за это его приговорили к смертной казни. Я помню, что накануне повешения мы с ним играли в шашки и он еще пошутил насчет того, что надо бы провести матч-реванш. На самой казни я не присутствовал – даже если бы это разрешалось, капеллан бы меня не пустил, но это и не разрешалось. Однако капеллан мне все подробно рассказал. Рассказал про страшную унылую камеру приговоренного, про заботливого палача, про белый колпак, про рычаг, похожий на те, которыми переводят стрелки на железной дороге. Ровно в восемь крышка люка провалилась с глухим стуком, и веревка приняла вес осужденного. До сих пор помню этот рассказ.

– Вот именно этого я и желаю тому, кто убил моего отца.

Когда Дэниел вернулся в церковь, еще не стемнело. Певчие пока не явились репетировать вечерню – Дэниел и хотел прийти до них, чтобы почувствовать, каково теперь в церкви, убедиться, что тени и отзвуки страшного убийства покинули ее. Он вспомнил, как однажды в Лондоне к нему в церковь зашел один румын и ужаснулся, обнаружив там Космо и Хильду: в его стране собак не пускали в храм, чтобы не осквернить святыню, а если они случайно туда забредали, требовалась особая освятительная молитва. Примерно то же ощущение испытывал и Дэниел, стремясь поскорее попасть в церковь: ему хотелось исправить, очистить и заново освятить это пространство. Он, как прежде, прошел на свое место, помолился и потом посидел молча, глядя, как солнечные лучи пробиваются через витражные окна алтаря. Одно из окон было особенно ярким (сообразно вкусу своего создателя и духу эпохи) и своей цветовой гаммой напоминало Дэниелу мультик про Тома и Джерри, хотя, конечно, художник не мог предвидеть этого сходства. Цвета были чистые и насыщенные, стекло лишено тех недостатков, которые придавали соседним окнам ненужный блеск и излишнюю зернистость. Это окно отбрасывало на стену разноцветное пятно света, которое медленно ползло по штукатурке – медленно, как отблески рассвета: увидеть это движение было невозможно, но, если ненадолго отвернуться, обнаруживалось, что пятно сдвинулось. Это напоминало игру «По следам бабушки» [298].

Прошедшие недели были невероятно беспокойными. Дэниел чувствовал, что беспокойство охватывает не только его прихожан, но и его самого, нарушая то равновесие, которое он обычно поддерживал в душе молитвенной дисциплиной. Дисциплина эта, помимо прочего, подразумевала регулярность, и Дэниел чувствовал, что, на время лишившись церкви, он словно бы отключился от привычного ему размеренного молитвенного ритма. Внутренняя неустроенность резонировала с неустроенностью в приходе, который после двух жестоких убийств весь так и бурлил. Дело было не только в том, что люди испытывали шок и боль от внезапных утрат: свершившиеся преступления словно бы нарушили пульс общины, и он сделался неровным, прерывистым. Споры о туалете, о дежурствах в цветочной гильдии и парковочных местах стали вдруг яростнее и невыносимее, по мере того как росло чувство угрозы. Кроме того, на разных людей трагедия действовала по-разному. Сестры Шерман притихли и замкнулись в себе, Бернард стал угрюмей, а Алекс, наоборот, оживился, с жадностью впитывая атмосферу раздрая, как растение впитывает капли дождя.

Но главное – в воздухе повисли вопросы без ответа. Эти вопросы снова и снова приходили Дэниелу на ум, когда он молился и потом погружался в молчание, ожидая услышать что-то неожиданное. Нил тем временем составлял общую картину передвижений чемптонцев и стал замечать аномалии: кто-то мог забыть, где он был, а кто-то, как Нейтан, иметь свои причины, чтобы это скрывать. Дэниел надеялся, что из этих аномалий постепенно сможет вырисоваться портрет убийцы. Две жертвы были связаны друг с другом общими целями и интересами, обе копались в прошлом, и Дэниел был уверен, что с прошлым как-то связан и мотив убийцы. Он почти не сомневался, что Энтони и Нед поплатились за то, что вторглись в прошлое и узнали нечто такое, что кому-то важно было любой ценой сохранить в тайне.

Точно было известно, что Энтони убили одним ударом секатора в шею: этот удар поразил сонную артерию, и он почти мгновенно скончался от потери крови. Смерть произошла между семью и девятью часами вечера; по словам Нила Ванлу, с определением точного времени возникли проблемы, поскольку кровь Энтони была разжижена под воздействием алкоголя, и патологоанатом смог предположить лишь такой весьма широкий промежуток времени. Кроме того, известно было, что около пяти или шести часов вечера Неда оглушили одним ударом якоря-кошки в затылок (сам якорь в итоге выловили водолазы), после чего он упал или его столкнули в пруд – и он утонул. Одно было неясно: когда Нед ходил собирать рассказы старожилов, он брал с собой блокнот, фотоаппарат и диктофон, но ничего из этого не было обнаружено ни при нем, ни в окрестностях пруда, ни у Неда дома. Может, все это забрал убийца? Но зачем?

Само время смерти, если и было установлено верно, ни в том, ни в другом случае ничем особенно не помогало следствию. Энтони убили тогда, когда большинство жителей деревни спокойно сидели по домам. Неда убили тогда, когда большинство из них возвращались с работы (а тому, кто не возвращался с работы, проще простого было незамеченным пробраться к пруду и купальне). Если преступник был не из местных, то он сделал свое дело тихо и не оставил следов.

Наконец Дэниел поднялся со своего места в алтаре (Космо и Хильда, свернувшиеся у его ног, вскочили) и вместе с собаками направился туда, где обнаружил тело Энтони. Специалисты тщательно отмыли место преступления: свою работу они сделали на совесть, и вампирам, которые вздумали бы бродить здесь в поисках кровавых пятен, пришлось бы довольствоваться силой своего воображения. Вампиры так, конечно, и сделают, подумал Дэниел, – эти преступления станут местной легендой, и люди будут рассказывать истории о том, как собаки отказывались войти в церковь, а рядом с купальней навсегда умолкли птицы. Им с Нилом придется поработать, чтобы сохранить для потомков скучные факты среди той поросли мифов и домыслов, которой уже начали обрастать загадочные убийства.

23

В понедельник у Дэниела был выходной, но он редко его брал, потому что не считал свое служение работой в прямом смысле слова. Когда у него бывали какие-то дела в приходе, он делал их сразу же, а если дел не оказывалось, то не делал ничего. Он считал бездействие столь же важным, как и активность, возможно, даже важнее: не случайно же в третьем Евангелии приводилась история Марфы и Марии из Вифании[299]. Но бездействию трудно было найти оправдание в мире, который во главу угла ставил успех и неблагосклонно относился к тем, кто, как могло показаться стороннему наблюдателю, позволял себе лениться. В дивном новом мире финансовых отчетов и продуктивности на таких людей смотрели сверху вниз. То, что мы в итоге намеряем, напрямую зависит от того, какой мерою мы будем мерить, сказал как-то раз Дэниел одному полному энтузиазма декану, жаждавшему применить бизнес-подход к подсчету спасенных душ. Декан бросил на него кислый взгляд, и с тех пор Дэниел все чаще испытывал искушение притвориться, что верит в деловой подход к жизни, в который на самом деле не верил. Впрочем, не он один. Дэниел вспомнил, как однажды в Лондоне, когда в ежедневнике у него не значилось никаких дел, он во время ланча пошел в кинотеатр на Лестер-сквер на фильм «Орел приземлился»[300]. Он думал, что в зале никого нет, пока не включился свет и не оказалось, что вместе с ним фильм смотрел еще один человек – мистер Бенн, министр энергетики[301]. Он робко взглянул на Дэниела, а Дэниел робко взглянул на него и пожал плечами, словно был виноват и ничего не мог сказать в свое оправдание.

Этим утром, однако, Дэниелу было не до отдыха, и он шел по лесу на границе поместья. Собак он с собой не взял, поскольку в прошлый раз, когда он навещал этого прихожанина, тот варил в горшке голову ротвейлера (сначала застрелил пса за то, что тот «пугал овец», а потом принес домой его труп – «интересно же посмотреть, какой у него череп»).

Дом, где жили Ливерседжи, стоял на поляне, постепенно становившейся все меньше, – отчасти из-за подступавшего леса, отчасти из-за того, что Эджи все эти годы захламлял ее разным барахлом: сломанной техникой, которую собирался отремонтировать, канистрами из-под масла, тракторными шинами. Из трубы шел дым, и Дэниел сразу понял, что Эджи дома: у двери стояли его ботинки. Он постучал.

– Мистер Ливерседж? Это ректор.

Дэниел услышал, как за дверью что-то неторопливо задвигалось, заскрипело и зашуршало, затем дверь отворилась. Эджи взглянул на него из-под козырька прокопченной кепки.

– Заходите лучше в дом, отче. Я как раз гадал, не зайдете ли вы. Чайник вскипел.

На плите над огнем стояла решетка, а на ней – почерневший чайник, и старик принялся старательно заваривать чай. Кружка, которую он подал Дэниелу, тоже была из нераспроданных Бернардовых сувениров; правда, теперь она вряд ли могла вызвать хоть у кого-нибудь теплые воспоминания: жидкость в ней была темной, как смоль, пахла как креозот и оставляла следы, которые не удалось бы оттереть никакими моющими средствами. Пить такое было непросто, но совершенно необходимо – это был ритуал, столь же обязательный к исполнению, как ритуалы японской чайной церемонии. Эджи следовало называть исключительно мистером Ливерседжем, и они с Дэниелом оба знали, что любой знак любезности друг от друга следует принимать. Нужно было всегда держать лицо: в отношениях с цыганами и «путешественниками» Дэниел следовал правилу toujours la politesse[302].

– Мистер Ливерседж, а Нейтан говорил с вами об убийстве?

– Его это все выбило из колеи. Он любил старого учителя. Тот с ним в свое время намучился и научил его тому, что надо знать о господской семье.

– Кажется, он боялся, что у него будут неприятности, если узнают… Кажется, он боялся, что мистер Мельдрум узнает… что он… как бы это сказать… иногда выходил за установленные рамки. Пусть он об этом не беспокоится.

Эджи снова кивнул, хотя интуиция и жизненный опыт подсказывали ему держаться как можно дальше от всего, связанного с законом. Он сторонился закона всю свою жизнь – понятный выбор для человека, постоянно кочующего с места на место и далекого от условностей и установлений оседлой жизни. Он придерживался иного кодекса поведения, более сурового, чем общепринятые нормы: все принципы этого кодекса должны были помочь ему выжить во враждебном мире. Нейтан же, который воспитывался иначе, как бы застрял между двумя мирами, и потому основы его жизни были шатки: он не знал толком ни кто он такой, ни где ему место. Его мировоззрению недоставало той целостности, которой отличались взгляды Эджи, и потому он был готов угождать людям. Иногда даже более чем готов – особенно тем, кто хотел, чтоб ему угождали, – а Алекс был как раз таким человеком и рад был воспользоваться подобной слабостью. С детства Алекса завораживал Эджи: он приходил и сидел рядом с его домом, пока тот колол дрова: когда полено раскалывалось пополам и во все стороны летели щепки, Алекс едва не заходился от восторга. Когда Алекс немного подрос, Эджи стал разрешать ему смотреть, как он заговаривает бородавки: трет уродливые наросты разрезанным гороховым стручком, читает над ними молитву или заговор, а потом закапывает стручок в землю. Позже с юга страны приехал Нейтан, «трудный подросток» (Алекс слышал, как кто-то назвал его так в разговоре): обстоятельства вынудили его быстро и втайне переехать к деду. Алекс, вернувшийся домой на каникулы, зашел как-то раз к Эджи и обнаружил там мальчика примерно своих лет, но обладающего тем же ореолом таинственности, что и его дед, тем же блеском, тем же обаянием.

Дэниел отхлебнул чаю.

– Мистер Ливерседж, я вот что хотел у вас спросить: когда с вами беседовала полиция, многое ли вы рассказали о Нейтане и его прошлом?

– Отче, я просто ответил на вопросы, рассказал, где я был и где был Нейтан. И все. А с кем-то еще они говорили?

– Этого я не знаю.

– Ладно. Не зажжете мне сигару?

И Эджи кивнул на жестянку с самокрутками. Дэниел взял бумажный жгут, лежащий у плиты, поджег, прикурил с его помощью самокрутку и протянул Эджи, который пробормотал слова благодарности (Дэниел тем временем смахнул с нижней губы прилипшую крошку табака).

– Я не хочу, чтоб у Нейтана возникли новые проблемы. Ему и старых хватает.

– Разумеется, но, если он знает что-то, что поможет полиции поймать убийцу, тут, я уверен, прочие соображения должны отойти на второй план.

– Даже мои личные соображения, отче? Вы ведь знаете, о чем я.

– До этого, я думаю, дело не дойдет, мистер Ливерседж.

– Возможно, у копов другое мнение на этот счет.

Копы не знали – как не знали ни Нейтан, ни Алекс, ни любой другой человек во всем Чемптоне, кроме Дэниела, – что в прошлом у Эджи была другая работа. В молодости он участвовал в кулачных боях, а когда стал слишком стар для ринга, то устроился выбивать долги. Когда все прочие способы взыскать долг бывали испробованы, убеждать должника заплатить отправлялся Эджи. Порой, когда долг оказывался совсем уж непростителен или просрочка крайне велика, дело доходило до того, что он оказывал кредиторам особую, эксклюзивную услугу.

Для этих целей он использовал опасную бритву – отсюда и пошло его прозвище [303]. Эджи прибывал на место, исполнял все как договаривались, забирал деньги и незамеченным возвращался домой. Он расценивал это исключительно как профессиональную услугу для серьезных клиентов, не испытывая никаких злых чувств по отношению к жертвам и не ища скандальной славы. Он уже давно оставил эту работу и устроился в Чемптон, как в свое время сделали и его отец с дедом. С возрастом он не то чтобы смягчился, но уже не искал неприятностей на свою голову и внуку желал более легкой судьбы. Он беспокоился, что не сумел должным образом воспитать сына, но с этим ничего поделать не мог, а потому бросил все силы на то, чтобы позаботиться о Нейтане: присматривал за ним, наставлял на путь истинный и, главное, старался уберечь от опасности.

– Вот чему учит нас жизнь, мистер Ливерседж: невозможно вечно скрываться от последствий наших поступков. Вам так не кажется?

– Это вам так кажется, отче. Такая уж у вас работа. У меня работа совсем-совсем другая.

– Разве не ваша работа – заботиться о Нейтане?

– Конечно. Я это и делаю.

– Ну что ж. Спасибо вам за чай, мистер Ливерседж. Вы ведь скажете мне, если вам понадобится помощь? Или если услышите о чем-то, что вызовет у вас подозрения…

– Кланяйтесь от меня вашей матушке. Как только погода наладится, пошлю к вам парня покрасить забор.

Эджи проводил Дэниела и крепко запер за ним дверь. Уходя, Дэниел обратил внимание на поток теплого воздуха, словно кто-то открыл дверцу духовки, и ощутил запах горящих шин – этот запах часто висел над домом Эджи, как запах свежего хлеба над пекарней. Что-то горело в одной из тех бочек из-под масла, в которых Эджи и Нейтан обычно жгли старые деревяшки, крысиные трупики, легко воспламеняемые останки тракторов и всю ту ненужную и неописуемую рухлядь, которая скапливалась в результате их повседневной деятельности. Этот запах напомнил Дэниелу, что в первом приходе, где он служил, был крематорий и, когда начало умирать первое поколение индийских мигрантов, там стали устраивать индуистские похороны. Религия мигрантов требовала, чтобы родственники наблюдали за сожжением тела, – отсюда все эти костры на берегах Ганга, – но английские законы такого не позволяли, и потому родные покойного просто стояли рядом с крематорием и внимательно смотрели на трубу, пытаясь разглядеть, как душа переходит в состояние мукти. Однако их неизменно ждало разочарование: крематории работали, не выделяя дыма. Тогда, договорившись с администрацией, в гроб стали класть старую шину, чтобы добиться нужного эффекта. «Non habemus Papam» [304], думал Дэниел каждый раз, глядя на черный дым, поднимающийся из трубы, и вдыхая омерзительный запах.

По дороге домой он зашел на почту. Делая пометки на полях «После добродетели» [305] – ученого труда, на который почти через десятилетие после публикации наконец обратил внимание его богословский кружок, он заметил, что у него поистерся ластик (так же как поистерлась острота мысли профессора Макинтайра в рассуждениях о воплощении). Ластики – его любимые «Фабер-Кастелл» без латекса, не пачкавшие бумагу, – миссис Брейнс держала в отдельном ящике вместе с игральными картами и свечками для торта: спрос на них был небольшой, но постоянный.

У прилавка Дэниел обнаружил малое собрание приходского парламента: Маргарет Портеус, Анну Доллингер и возвышающегося над ними Боба Эчерча. Как только он вошел, все замолчали.

– Доброе утро, леди. И Боб, – сказал Дэниел.

– Вам на почту или в магазин? – спросила миссис Брейнс.

– Я не хотел вас прерывать…

– А вы и не прервали. Мы тут просто покупочки выбирали.

Маргарет поморщилась, услышав эту уменьшительную форму.

– Я в магазин, миссис Брейнс. Дайте мне, пожалуйста, ластик.

Он никогда не называл ластик резинкой, чтобы не вызвать ненужного веселья. Вряд ли, впрочем, именно эта публика стала бы смеяться, но все же один навык все священники приобретают почти сразу по вступлении в сан: никогда не давать повода для насмешек.

Миссис Брейнс отправилась за ластиком, а Маргарет сказала:

– Вы немного разминулись с вашим братом, ректор.

– С моим братом?

– Да, он заскочил сюда за сигаретами. Рассказал нам, что играет священника в новом сериале, а вы ему помогаете. – Дэниел нахмурился. – Подсматривает за вами, чтобы сыграть правдоподобнее, да?

– Да.

– А вы разве не знали, что он приехал?

На мгновение Дэниел растерялся – вдруг они правда договорились, а он забыл. Но нет, исключено: он не мог согласиться на то, чтобы Тео приехал в такое время.

– Нет, – сказал он, – не знал.

– А ваша мама знала, – сказала Анна Доллингер. – Она сюда заходила на днях и упомянула об этом в разговоре.

Миссис Брейнс вернулась с ластиком.

– Да, она вчера заходила, покупала его любимые батончики.

– Его любимые батончики?

– Ну да. «Юнайтед». – Она положила ластик в полиэтиленовый пакетик. – С вас семьдесят пять пенсов. Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо, миссис Брейнс.

Любимыми батончиками Тео были вовсе не «Юнайтед», а «Клаб Фрут», но в магазине у миссис Брейнс их не водилось: там продавали только «Юнайтед», «Кит-Кат» и «Пингвин». Наверное, Одри сказала, что Тео любит батончики «Юнайтед», чтобы был повод упомянуть о его приезде.

– Ваш брат очень серьезно подходит к делу, ректор, – заметил Боб. – Кажется, это называется «метод» [306]? Принцип актерского мастерства, когда надо почувствовать себя в шкуре своего героя. Наверное, это все равно что проживать несколько жизней.

– Мы все проживаем несколько жизней, – сказала Маргарет. – Человек за свою жизнь примеряет на себя множество ролей, ведь правда, ректор?

– Если верить Шекспиру, то да. «У них свои есть выходы, уходы…» [307] Но мне пора.

– Ректор, – сказала Анна Доллингер, – мы же еще увидимся вечером?

– Вечером?

– Да, у нас ведь в семь часов собрание по поводу цветочного фестиваля. Или вы забыли?

– Я и правда забыл. Но разве можно его сейчас проводить?

– А почему нет?

– Насколько я помню, на этом собрании планировалось заслушать доклад Энтони о скамьях. Ну и… разумеется, теперь никакого доклада не будет.

– Никакого доклада нет, потому что не о чем докладывать, – сказала Анна.

– Может быть, лучше отложить разговор о скамьях до тех времен, пока мы не разберемся в этом вопросе? И разве не стоит перенести собрание на после похорон – ведь, напомню вам, похороны Энтони уже завтра?

Анна пожала плечами.

– Я не понимаю, что с…

– Вам не кажется, что будет странновато обсуждать скамьи буквально над телом Энтони? Ведь с шести часов его тело будет выставлено в передней части храма.

Повисло молчание. Наконец заговорил Боб Эчерч:

– Это правда. Тело доставят в церковь в шестом часу.

Снова повисло молчание.

– Ну что ж, – сказала Анна Доллингер. – Я только думаю, что можно было и заранее нас предупредить. Стелла уже подготовила программу встречи, а я, выходит, зря отксерокопировала ее в «Коулменз».

– Убийства всегда происходят не по расписанию, Анна. Будьте так добры, сообщите Стелле, хорошо? И я надеюсь, вы сможете оповестить всех остальных.

– Но почему мы узнаем об этом в самый последний момент?

– Спасибо. Увидимся завтра на похоронах. А с вами, Боб, увидимся уже сегодня.

– Да, конечно.

На этом Дэниел удалился. Он и правда напрочь забыл о собрании по поводу цветочного фестиваля – и даже не потому, что это вылетело у него из головы: просто мысли его были заняты гораздо более важными вещами. В самом деле, кому могло прийти в голову проводить это собрание накануне похорон Энтони? Да, конечно, Стелла никогда не упустит ничего, что может сыграть ей на руку, но даже она не стала бы пытаться перетянуть внимание с похорон Энтони на цветочный фестиваль.

Он мысленно прочитал благодарственную молитву Господу, но стоило ему повернуть к дому, как благодарность сменилась в его душе беспокойством: на подъездной дорожке стоял «Гольф» его брата.

Тео вместе с матерью сидел на кухне.

– Дражайший мой брат, – возгласил он, встав из-за стола, устремившись к Дэниелу навстречу и приветственно раскрыв руки для объятия.

– Тео, – сказал Дэниел и, чтоб избежать опасности быть прижатым к братской груди, опустился на колени и почесал уши собакам (Тео, обойденный с фланга, так и остался стоять с распростертыми руками). – Какая неожиданность.

– Это мамина идея, – сказал Тео, резко опустив руки. – Я думал, она тебе говорила. – Дэниел знал, что это ложь. – Ты же не против?

– Лучше бы ты меня предупредил. И ты, конечно, мастер выбирать время.

– Да брось ты, Дэн…

Одри пришла Тео на помощь:

– Для тебя любое время неудобное. А о нас ты не подумал?

– А вам не приходило в голову, что сейчас не лучшее время, чтобы приезжать без предупреждения? У нас произошло два убийства, до сих пор ведется следствие, вся община в состоянии шока, нам нужно хоронить двух прихожан и утешать их близких.

– Так и чудесно, – сказала Одри. – Идеальное время, чтобы Тео посмотрел на тебя и прочувствовал, каково это – быть священником! Кроме того, его герою предстоит расследовать преступления, так что пусть Тео пообщается еще и с тем симпатичным сержантом.

– Я уже так делал, Дэн, когда готовился к роли констебля Пламми Плода. Я тогда неделю провел в тюрьме. Тамошнему народу понравилось.

– И Бернард сказал, что все в порядке, – вставила Одри. – Гонория у него спрашивала.

Дэниел замер на месте и только моргал – он всегда так делал, когда хотел побороть приступ гнева: не то чтобы он часто сердился, но сейчас был как раз тот случай. Ему требовалось срочно уединиться и подумать.

– Пойду погуляю с собаками.

Космо и Хильда устремились наружу через черный ход, и Дэниел последовал за ними, унося свой невыраженный гнев в мирную тишину сада, подальше от матери и брата. Он слегка хлопнул дверью, тем самым выдав свои чувства, и вышел на еще освещенную часть газона. Тени между тем удлинялись.

Глядя, как собаки носятся челноком между светлой и тенистой частями сада, Дэниел понемногу успокаивался. Он думал о матери. Как часто он возвращался домой, обремененный заботами прихода, и обнаруживал в ее лице человека, которого все эти заботы вовсе не трогали. Иногда так было даже легче: Дэниелу нужно было хоть на время отвлечься от своих тревог, и восторг матери по поводу того, что Стелла Харпер не справилась со своим вязанием (La tricotteuse interrompue! [308] – радостно припечатала она, переиначив Дебюсси), служил противоядием от внутренней боли, вызванной чужими бедами. Но чаще, когда случалась трагедия и со страшной силой начинали распространяться сплетни, его тревожила скудость эмоционального мира его матери. Он не мог понять, действительно ли она ничего не чувствует и чувствовать ей попросту нечем, или же она слишком занята собой.

К Дэниелу неловко, как мальчик, подошел Тео.

– Все в порядке? – спросил он.

Потом он присел на корточки, и в первое мгновение Дэниел подумал, что таким странным образом он мстит ему за уклонение от объятия. Но Тео поднял с земли желтую веревку с покусанным и истрепанным резиновым мячом на конце. Это была Желтая Штуковина, любимая игрушка собак. Увидев ее, они опрометью кинулись к Тео, а затем сразу же обратно – он тренированной рукой (ибо был куда спортивнее брата) откинул игрушку от себя. Игрушка отлетела дальше, чем привыкли собаки. Они с недоумением следили за тем, как она перелетела через их головы и приземлилась где-то вдали. Затем Хильда призывно и повелительно залаяла.

– Придется тебе самому поднять и бросить еще раз, – сказал Дэниел.

Тео прыгающей походкой направился за Желтой Штуковиной, собаки последовали за ним. Повисла пауза, словно между выстрелами дуэлянтов, а потом Тео с прежней силой бросил игрушку, и она приземлилась у ног Дэниела (впрочем, не настолько близко, чтобы можно было заподозрить, что Тео в него и целился). Тут же примчались собаки: они с разбегу врезались в голени Дэниела и, рыча и дерясь, стали терзать игрушку.

Подошел Тео. Вид у него был робкий – даже слишком робкий, словно он играл роль.

– Понимаешь, Дэн, мне правда очень поможет, если я смогу побыть твоей тенью – даже не побыть, а просто поболтаться рядом пару дней. Я понимаю, что это очень непростое время, но мама согласовала все с Бернардом, и он не против…

– Так она еще и согласовала это с Бернардом?

– Ну, мы… мы поговорили с Гонорией, и она спросила Бернарда, не против ли он, если я приду на похороны Энтони. Может, чем-то помогу, ну и просто посмотрю, как это все происходит…

– Значит, она поговорила с Гонорией, а та поговорила с Бернардом…

– Ну, он же попечитель и главный из скорбящих родственников, и он совершенно не против, даже считает, что это хорошая идея…

– А вот я так не считаю. Никому из вас не пришло в голову спросить меня?

Тео пожал плечами и с обезоруживающей улыбкой посмотрел на Дэниела:

– Проще попросить прощения, чем разрешения. По крайней мере у тебя.

24

Позже, когда тени стали удлиняться, Боб Эчерч позвонил в колокол. Дэниел и Бернард ждали у калитки, готовые встретить то, что осталось от Энтони в этом мире. В конце дороги показался катафалк: как и всегда, он с трудом повернул за угол – поворот был слишком узок для тех длинных лимузинов, в которых наши тела совершают свое последнее путешествие, чтобы затем быть преданными земле или огню. В прежние времена катафалком служила шаткая тележка, которую всю дорогу от дома до церкви и кладбища толкали родные и близкие усопшего. В одной из хозяйственных построек до сих пор стоял старинный катафалк – им уже давно не пользовались, но не решались ни выкинуть его, ни найти ему новое применение: слишком уж сильны были связанные с ним мрачные ассоциации. Несмотря на то что настала эпоха машин, многие похоронные обычаи и традиции остались неизменными, и работники ритуальной службы по-прежнему держались как одетые в черный креп церемонные викторианцы, даже когда отстегивали ремни безопасности и выключали автоматическую коробку передач.

– Милорд. Ректор, – сказал мистер Уильямс, кланяясь обоим в своей почтительной официальной манере. Он был внуком деревенского плотника, который, благо профессия позволяла, сделался еще и гробовщиком. Его потомки в следующих двух поколениях окончательно оставили плотницкую работу и теперь владели конторой «Ритуальные услуги Уильямса». Мистер Уильямс разбогател и обзавелся целым автопарком из черных катафалков и лимузинов с номерами от РУУ1 до РУУ8, но по-прежнему считал нужным выражать почтительность. Сидевшие сзади носильщики открыли заднюю дверцу катафалка, извлекли гроб и водрузили его себе на плечи. Дэниел увидел среди них констебля Росса.

– Благодарю вас, джентльмены, – сказал мистер Уильямс.

Дэниел поклонился и произнес:

– Ныне принимаем мы тело брата нашего Энтони с верою в Бога, Подателя жизни, воскресившего из мертвых Господа нашего Иисуса Христа.

Вместе с Бернардом он возглавил процессию и двинулся в сторону церкви. Тем временем звонили в самый тяжелый колокол. Перед алтарем, между гробницами де Флоресов в северной части церкви и южной частью трансепта, в косых лучах вечернего света стояли две подставки. Тео, с почти комичной тщательностью выбравший себе самый траурный костюм, ждал в южной части трансепта. Зажгли четыре большие свечи, гроб водрузили на подставки. Дэниел окропил его водой из купели, затем они вместе с Бернардом взялись за погребальный покров – темно-фиолетовый, размером с небольшой ковер, с вышитым черным бархатным крестом и гербом де Флоресов в центре – и накрыли им гроб, как огромным покрывалом, так что крест и герб оказались в центре и ткань ниспадала по бокам.

Дэниел возложил на гроб Библию и распятие и прочитал отрывок из девяностого псалма:

Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое.

Обратись, Господи! Доколе? Умилосердись над рабами Твоими.

Рано насыти нас милостью Твоею, и мы будем радоваться и веселиться во все дни наши[309].

Мистер Уильямс и его сотрудники удалились, до последнего храня траурный и почтительный вид, а Дэниел и Бернард сели на передние скамьи, чтобы совершить бдение. Через несколько минут Тео понял, что больше ничего не произойдет, и бочком вышел из церкви.

Бернард провел в бдении полчаса и тихо удалился, Дэниел выждал еще несколько минут и затем тоже поднялся: необходимый обряд был исполнен. Он оставил свечи гореть (хотя этот красивый обычай не одобряли страховые агенты, опасавшиеся, как бы открытый огонь не стал причиной незапланированной кремации), запер южную дверь и главный вход и вышел через дверь башни. Ее, как и требовала традиция, он оставил открытой, чтобы любой желающий мог прийти и совершить бдение над телом Энтони в любой час вплоть до самых похорон.

Одри на кухне кормила собак, и прервать этот процесс не смогло даже его появление (он вошел через черный ход).

– Дорогой, – сказала она (Космо и Хильда гремели мисками и громко чавкали), – у нас на ужин пастуший пирог [310]. – Где-то вдалеке заблеял ягненок. – Он будет готов через полчаса. Сейчас выпущу собак погулять.

Дэниел пошел к себе в кабинет. Пока он описывал в дневнике, как прошло бдение над телом Энтони, в дверь постучали.

– Дэн, к тебе можно?

И прежде, чем Дэниел успел ответить, Тео вошел в комнату и развалился на «диване слез».

– У меня вопрос, – сказал он.

– Ну давай.

– А сколько продолжается бдение?

– Всю ночь.

– А зачем так долго?

– Чтобы тем самым выразить почтение усопшему. Я думаю, этот обычай отсылает нас к бдению Христа в Гефсиманском саду после Тайной вечери.

– Напомнишь мне эту историю? – спросил Тео и зажег сигарету «Силк кат».

– Когда Иисус и Его ученики окончили совместную трапезу в верхней горнице, они пошли в сад, поскольку Иисус хотел помолиться. – Дэниел кивком указал брату на стоящую на столике пепельницу. – И ученики как могли старались бодрствовать вместе с Ним, но все время засыпали, так что в конце концов Он остался в одиночестве и молился, прося Бога избавить Его от грядущей участи.

Тео выглядел озадаченным.

– От ареста, суда и казни.

– Да уж, не повезло.

– Тут не в везении дело, Тео. Он не мог этого избежать.

– Почему же, мог. Мог бы превратить их всех в соляные столбы.

– Ну да, наверное, мог бы.

– Тогда почему Он этого не сделал?

– Потому что, будучи Человеком, сначала Он должен был пострадать и умереть, чтобы тем самым, будучи Богом, искупить все человечество. Вот чего Ему это стоило.

Тео поморщился.

– Боже, как все запутано. И сложно для понимания. Неудивительно, что ученики заснули. А почему ты сейчас не в церкви? Я уже понял, что там мало что происходит, но почему ты окончил бдение? Разве ты не должен все это время быть рядом с покойным?

– Я там пробыл достаточно времени. Но вообще это благочестивый обычай, а не инструкция к действию. И все мы рано или поздно засыпаем, потому что мы смертные. Вот это очень важная вещь, Тео: все мы – несовершенные люди, призванные к совершенству. Поэтому нужно быть готовым к ошибкам.

– Я же актер, так что это мне как раз понятно. Но просто сидеть без дела, наверное, скучно.

– Вовсе нет. А если и скучно, то нужно воспринимать это как добровольно возложенное на себя бремя, а не как обязаловку, от которой хочется отлынивать.

– Мне и то стало скучно, а я там просидел всего лишь пять минут. А сколько просидел Бернард?

– Полчаса. А я около часа. Позже я вернусь в церковь и совершу поминальную службу.

– А она хоть поживее?

– Я бы не сказал, но там читаются молитвы. Можешь пойти со мной.

В холле зазвонил гонг: ужин был готов.

– Пойдем, – сказал Дэниел.

– Сейчас, Дэн, только докурю. Ты иди, я приду чуть позже.

На ужин был пастуший пирог с горохом и морковью, к которым для более яркого вкуса Одри подала вустерширский соус [311]. «Потряси, раз-два – и готова еда», – бормотал Тео рекламный слоган, изо всех сил тряся бутылкой с соусом над тарелкой.

– Не забывай, Теодор, – сказала мать, – что этот соус появился в те времена, когда еда была или слишком пресной и скучной, или же такой, что есть ее было попросту страшновато. Потому и придумали поливать блюда соусами, чтобы добавить им вкуса или замаскировать их изначальный вкус. А потом уже как-то и приохотились. Вспомни, например, сыр «Стилтон» [312] или лежалую дичь. Это ведь основа английской кухни. В годы войны фабрику, где делали вустерширский соус, разбомбили, но соус продолжали производить, просто в другой упаковке и с этикеткой попроще. Этот соус – один из немногих продуктов, вкус которых я помню со времен продуктовых карточек.

– Наша национальная кухня, конечно, очень близка по духу Церкви Англии – любит тему тлена, – заметил Дэниел, все еще думая о похоронах.

– Да, конечно. Но ты всегда ее любил, Дэн. Даже когда ты был совсем ребенком, я могла не волноваться, что ты станешь воротить нос от почек, мозгов или фазанов. Ты всегда любил потроха, лежалые продукты, которые уже начали портиться. Ты просто создан для всего такого. Иногда я думаю, что, сложись иначе, ты мог бы стать детективом – вынюхивал бы, как собака, где что подгнило. Да и в тебе, Тео, это есть: ты же всегда стараешься докопаться до самой сути. Любой ценой.

– Интересно, откуда это у нас?

– Не от меня. Я скорее пройду мимо, пусть себе гниет.

Они продолжили ужин в молчании. Дэниел думал о Космо и Хильде, которые свернулись в своей корзинке у плиты. Их страсть к запахам, даже самым мерзким и отвратительным, была всеобъемлющей. Иногда он наблюдал, как они вдруг принимаются что-нибудь нюхать, не так, как нюхает парфюмер, смакуя тонкий аромат, но вовлекаясь в этот процесс всем телом, словно внутри вытянутых туловищ у каждого было спрятано по пылесосу: раздув ноздри, они всасывали в себя запахи, после чего маленький мозг каждого, работая почти во всю свою мощность, обрабатывал эту информацию. Если таксы что-то учуяли, их уже ничто не могло отвлечь: иногда Космо и Хильда неожиданно срывались с места и бросались куда-то, как гончие за зайцем, а иногда в экстазе принимались валяться в чем-то вонючем, не обращая внимания на окрики Дэниела. Мир был для них огромной кладовой запахов, и они исследовали его в первую очередь с помощью обоняния и лишь потом с помощью зрения и слуха. Не потому ли, задумался Дэниел, собаки и вызывали у него такой восторг.

На десерт Одри ела йогурт из маленького пластикового стаканчика для пудинга. Дэниел, не любивший сладкое, обошелся без десерта. Тео допил бутылку «Кот-дю-Рон», которую сам привез и уже опустошил прежде на две трети. Потом они прибрались. Одри мыла посуду, Дэниел вытирал ее, а Тео ставил на место – так у них повелось еще в ту пору, когда они были детьми.

– Ваш прадедушка, – вдруг непонятно с чего сказала Одри, – умер, когда ему не было и пятидесяти, оставив вашу прабабушку одну с тринадцатью детьми. Как вы думаете, от чего он умер?

– От алкоголизма? – спросил Тео.

– Почему ты так решил?

Тео пожал плечами.

– Так часто бывает.

– Да, ты прав, он был алкоголиком, но убило его не это.

– А что?

– Лечение от алкоголизма. Отец отправил его в деревенскую психушку, а там практиковали что-то вроде гидротерапии. Пациентов – точнее сказать, узников – раздевали догола, заводили в покрытую плиткой комнату с покатым полом и водостоком и там обрызгивали, окатывали, поливали из шланга водой. Не знаю зачем. Но для такого человека, как твой прадед, уже разрушенного алкоголем, вероятно, в отсутствие спиртного страдавшего от жестокого абстинентного синдрома, для него подвергнуться этому, с позволения сказать, лечению было уже слишком. Он не выдержал и умер.

– Но почему они вообще думали, что так можно вылечить кого-то от алкоголизма? – спросил Дэниел.

– Может, они думали, что алкоголизм – это грех, и таким образом пытались его смыть? Это больше по твоей части. Но какая жестокость! И не только по отношению к нему – подумать только о его жене и детях. И какой позор. А надо понимать, как люди в те времена боялись позора.

– Почему?

– Наверное, боялись потерять свой статус. Не забывай, твой прапрапрадед родился в бедной деревенской семье, его отец был ткачом-шелковщиком. Он разбогател и выбился в люди благодаря собственным усилиям. И как большинство подобных ему, он постоянно чувствовал, что в любой момент может все потерять. Ваша бабушка всю свою жизнь боялась работного дома, даже когда их все позакрывали, потому что в детстве, когда умер ее отец, она избежала нищеты только благодаря своему деду.

– Но у дедушки с бабушкой денег куры не клевали, – сказал Тео.

– Да, но от страха нищеты ее это не избавило. Где-то в глубине души ваша бабушка навсегда осталась маленькой девочкой, отец у которой умер, а мать сидела посреди комнаты, не зная, как прокормить, одеть и обучить тринадцать детей: своих-то денег у нее не было. Такое не забывается, это на всю жизнь. Это повлияло и на твоего отца – да, думаю, и на вас тоже.

– Как именно?

– Ты, Тео, ищешь риска и ведешь опасную жизнь актера. А ты, Дэниел, от риска бежишь, ты всего этого боишься. Боишься превратностей судьбы. Крушения привычного мира. Поэтому ты и стал священником и поэтому так любишь всякую канцелярию.

Тео, уже успевшему в отсутствие брата побродить по его кабинету, подглядывая и вынюхивая, вспомнилась подаренная Дэниелу кем-то банка кнопок с надписью, стоявшая на столе слева ближе к стене, между большими скрепками и наклейками для тетрадей с пружинками (чтобы область вокруг дырок не истрепывалась и не рвалась).

– «И да будет порядок в нашей жизни свидетельством красоты мира Твоего», – пропела Одри (мимо нот).

После того как собаки сделали свои вечерние дела, Дэниел пошел в церковь совершить молитву. Собаки отправились следом и, не задерживаясь в ризнице, пустились обследовать неф в поисках ольфакторных впечатлений. В нефе было темно, но не совсем: в предалтарной части горели четыре свечи, стоящие на подставках вокруг гроба. Вдруг пламя заколебалось от легкого сквозняка, и Дэниел почти сразу отвлекся от службы. И тут он заметил, что собаки молчат. На мгновение внутри у него все сжалось – он вспомнил, из-за чего они молчали в церкви в прошлый раз, – затем он обернулся. В темноте, куда не доходил свет горящих вокруг гроба свечей, он увидел силуэт женщины на последней скамье. Он сразу узнал ее по позе и по тому месту, где она сидела: ведь она сидела там на каждой службе, обычно вместе с сестрой, но в этот раз одна. Это была Дора Шерман. Когда он обернулся, она посмотрела на него, а потом снова опустила взгляд и погрузилась в молитву. Дэниел тоже продолжил читать молитвы, а в самом конце вслух прочел Nunc dimittis; и слова, и каденции были собакам прекрасно знакомы – они вернулись в предалтарную часть церкви и уселись рядом с хозяином, чувствуя, что он скоро закончит.

– Да благословит нас Господь, да защитит нас от зла и да дарует нам жизнь вечную, – произнес он вслух.

– Аминь, – ответила Дора. Она принялась нащупывать шляпу, пальто и сумку. Дэниел подошел к ней.

– Кэт сегодня не пришла?

– Она не захотела, ректор. Но я могу помолиться и за двоих. Я дала вашим собакам печенье, надеюсь, вы не против?

– А я-то думал, почему они притихли. Вы с Энтони были близки?

Дору, казалось, удивил этот вопрос.

– Близки? Нет, что вы. Но мы же чемптонцы. В прежние времена, когда умирал кто-то из членов семьи, мы совершали бдение в старой капелле. Всю ночь. Начинали и завершали бдение дворецкий и экономка. Мы, кто попроще, бдели посреди ночи. В полночь горничных сменяли лакеи. Так завязался не один роман. Любовь при свечах и покойник рядом.

– Я замечал, что за похоронами часто следуют свадьбы, – сказал Дэниел. Это была правда. Нередко доводилось венчать пару, которая познакомилась на поминальном бдении.

– Ну, чем больше народу в церкви, тем лучше. На самом деле мне нравился Энтони. Он был не такой, как все. Иначе смотрел на вещи. Я думаю, это потому, что ему было непросто.

– Что вы имеете в виду?

– Он пил. Я думаю, ему что-то очень хотелось забыть. Но он был не злой. Не то что некоторые.

– Что с вами, Дора?

Она ничего не ответила, но достала из сумки носовой платок и поднесла его к глазам. Дэниел сел рядом с ней. Спустя минуту-другую она убрала платок от лица, встала, надела пальто и взяла шляпу и сумку.

– Я вообще-то не из слезливых, ректор. Но ведь грустно, когда человек умирает, правда? Сначала мистер Боунесс, потом мистер Твейт. Оба они такого не заслужили.

– Дора, как вы думаете, почему их убили?

Сперва она не ответила. Потом сказала:

– «Пустая болтовня опасна для жизни». Вы-то слишком молоды, не помните. В войну были такие плакаты, чтобы мы помалкивали – а то ведь кругом шпионы.

– Я видел эти плакаты.

– Да и каждый, кто был в услужении, знает, как опасно болтать.

– Это останется между нами, Дора. Но как вы думаете, кто или что стоит за этими смертями?

– Откуда же мне знать. Все равно мистера Боунесса и мистера Твейта уже не вернуть. Я вот о чем. А гадать не хочу.

Она ждала, когда он тронется с места, чтобы тоже уйти. Он встал и пропустил ее. Дора ушла, не сказав больше ни слова; ее вязаная шляпа показалась в проеме башенной двери. Собаки вопросительно глядели ей вслед.

25

На следующий день Дэниел вышел погулять с собаками вскоре после рассвета – не только потому, что утро выдалось чудесное, но и потому, что он хотел избежать разговоров с Тео. Поскольку это был день похорон Энтони, а позже предстояло хоронить и Неда, он, вопреки обыкновению, не пошел к пруду. Он не хотел смотреть на купальню, боясь, как бы напоминание о том, что случилось рядом с ней совсем недавно, не омрачило предстоящий день. Он двинулся в сторону главного дома, но не вошел в пышные барочные ворота, а повернул к северу и вышел на Тропу остролистов – ее тоже двести лет назад придумал Рептон, а насадил тогдашний пэр, любитель садоводства. Там Дэниел спустил собак с поводка, и они пустились бегом по дорожке, с обеих сторон обсаженной ветвистыми, давно не стриженными кустами остролиста и увитыми плющом деревьями. Тропа остролистов вела через сад в парк, а затем, постепенно становясь все менее ухоженной, ступеньками спускалась к ручью, впадавшему в пруд, и к старому живописному мостику через ручей. В этих местах Дэниел видел зимородков и цаплю, лениво поедавшую свою добычу, а как-то раз – ему хотелось в это верить – даже выдру, хотя скорее всего это была просто норка: все-таки люди с их безумными амбициями не так уж давно оставили в покое этот уголок природы. Он повел Космо и Хильду мимо барсучьих нор, испещривших склон с обеих сторон тропы, мимо ям в переплетениях обнаженных корней остролистов. Он боялся, как бы они не залезли в эти ямы и их не пришлось бы вытаскивать оттуда за хвост, а то и откапывать и срочно вести к ветеринару с покалеченными мордами.

Тропа остролистов неожиданно кончилась. Грубо отесанные ступени обрывались на краю поля, некогда голубого от цветущего льна, но сейчас желтого от рапса, который Николас Мельдрум велел сажать повсюду. Дэниелу желтый рапс казался слишком кричащим, он гораздо больше любил дымчатую голубизну льна и с особой грустью вспоминал о ней, когда рапс менял цвет с желтого на оранжевый и начинал вонять чем-то противным, немного похожим на капусту. Сейчас он еще только зацвел, и желто-зеленые поля вокруг Чемптона напомнили Дэниелу знамена футбольного клуба «Норвич Сити».

Он пошел вдоль ручья и, хотя в этот раз не увидел зимородка, услышал пару жаворонков, которые, кружась, взмывали в небо. Жаворонков было проще услышать, чем увидеть, а если все же удавалось заметить их вблизи, то становилось ясно, что на вид они совсем не интересные: маленькие, коричневые. Любимая всеми музыка Воана-Уильямса [313] была гораздо старше этих двух жаворонков, но Дэниелу их пение вовсе не казалось похожим на полное томления скрипичное соло, мелодию, забирающуюся все выше, яркую и насыщенную, словно плотный английский завтрак. Ему их пение напоминало звук работающих факсов, этих чирикающих сплетников. И вдруг, пока он шел вдоль ручья, его вновь кольнула тревога.

Et in Arcadia ego[314]. Несмотря на отсутствие купальни, что-то здесь было не так: то ли чириканье жаворонков, то ли поведение собак, почуявших какой-то запах, то ли даже ослепительно-желтые цветы рапса. Даже здесь, в самом сердце английской сельской идиллии, что-то напоминало Дэниелу о той беде, что обрушилась на них – и источник которой все еще был где-то рядом, в этом он не сомневался.

Он остановился на берегу и стал смотреть, как свет отражается в струях и водоворотах – ручей так и сверкал. Над водой нависали ветви ольхи, росшей на противоположном берегу; они колыхались от ветра в противоход солнечным бликам, игравшим в бурном потоке. Получался дрожащий на воде, чуть ли не пульсирующий крест: Дэниел смотрел на него как завороженный. Чувство времени и пространства покинуло его, и вдруг, в это прекрасное утро на берегу ручья, он ощутил прилив ужаса и понял, что такой же ужас испытали Энтони и Нед, когда роковой удар был уже нанесен и жизнь покидала их тела. Это чувство было таким мощным, ни с чем не сравнимым, что Дэниел и думать забыл обо всем остальном. И вдруг оно прошло – так же внезапно, как нахлынуло. За ним пришло чувство жалости. Так жалко было, что они умерли, и умерли такой одинокой, страшной, ничем не заслуженной смертью, – и так горько, так бесконечно горько. И вдруг он почувствовал что-то иное – что-то холодное, жесткое, твердое, как камень. Тогда Дэниел снова пришел в себя и подумал: «Это убийца».

Это самое ощущение, почти видение, было ему знакомо. Он испытывал его и раньше в Чемптоне: холод, жесткость камня и стоящее за всем этим безмерное горе. И он снова подумал: убийца один из них, живет среди них, тесно связан с Энтони, с Недом и со всеми остальными прихожанами.

26

В «Цветах» супруги Стейвли угощались собственным товаром.

– О, макаруны! – воскликнула Дот и ухватила печенье, прежде чем блюдо коснулось стола. Норман с несчастным видом отказался: врач запретил ему все те чудесные сладости, которые он так любил есть на второй завтрак. Милли Стэниланд осторожно поставила на стол две чашки.

– Что-нибудь еще, мистер Стейвли?

Кое-чего Норману и правда хотелось, но об этом он старался не думать. В последнее время он все чаще заглядывался на женские груди. Неважно, что за женщина была перед ним: официантка, студентка, секретарша в совете графства. Однажды на заправке молодая женщина на «Пежо 205» поймала его взгляд, и в том отвращении, с каким она на него посмотрела, отразилось его собственное жгучее желание. Не то чтобы ему в браке совсем не хватало секса, хотя и тут ему приходилось сидеть на диете, вернее, с первой брачной ночи их с Дот секс сильно изменился и уже не искушал его, как чай с печеньем. Эх, были мы молоды, подумал Норман: раньше кожа была свежей, глаза горели, густые волосы блестели… И он вновь забылся, будто нырнул в бассейн, и все текущие заботы исчезли, словно бы смытые этой водой. Затем его совесть заставила организм выбросить в кровь дозу адреналина, и он вздрогнул, в который раз вспомнив этого дурака Энтони Боунесса, который молился в церкви, когда его настиг убийца, и вновь испытал прилив злости, подумав о том, что этот самый Энтони – случайный свидетель, безобидный неудачник, имел некогда власть разрушить все, чего Норман достиг, разрушить его репутацию в глазах всего мира и, главное, в глазах Дот.

Эти выбросы адреналина стали с ним случаться все чаще – статья в журнале, который читала Дот и в которую он заглянул, утверждала, что это панические атаки, и связывала их с мужским климаксом, но он думал, что в его случае причины скорее психологического, чем физиологического свойства и виной им скорее нечистая совесть, чем гормоны.

– У меня страшно болит голова, – сказал он, пока она макала макарун в чай, чтобы распробовать. – Я заскочу домой за панадолом.

– Чай же остынет, Норман, – сказала она.

– Милая, выпей мой, я не хочу.

Он ушел. Жена лишь пару секунд посмотрела ему вслед и потянулась за его чашкой.

От свежего воздуха Норману стало лучше, а потом снова хуже. Он шел и старался дышать размеренно, но вновь ощутил прилив адреналина, ускорил шаг и покрылся испариной. Вот так, подумал он, и начинается инфаркт. Потом он почувствовал на себе чей-то взгляд, поднял глаза и увидел Анну Доллингер – она стояла около магазина Стеллы. Анна помахала ему:

– Все в порядке, Норман?

Он помахал в ответ, потом сделал указующий жест – мол, нет времени на разговоры – и поспешил прочь. Он то и дело спотыкался, но старался делать вид, что просто очень торопится, а не вот-вот упадет. Он повернул к автобусной остановке и опустился на скамью, чтобы перевести дух.

– Заткнись, заткнись, заткнись! – сказал он вслух.

Незнакомая женщина на остановке обернулась и хмыкнула:

– Я ничего не говорила.

– Я не вам, – пробормотал он, все еще задыхаясь. Потом зрение его затуманилось, края видимого поля стали расплывчато-серыми, и он снова подумал об Энтони Боунессе, который сидел на одной из последних скамей, почти не различимый в сумерках.

На башне церкви Святой Марии зазвонил похоронным звоном колокол, и, пока он звонил, небо затянули облака, положив конец прекрасному утру.

– Погода прямо для похорон, – сказал Дэниел, в сутане, стихаре, в капюшоне и церемониальном шарфе, констеблю Скотту, одетому в парадную форму, в белых перчатках и с медалями на груди. Они вместе стояли у калитки, ожидая де Флоресов. Семья покойного шла в церковь пешком из господского дома – так предписывала традиция, но в сложившейся ситуации это было не самое удачное решение: появление де Флоресов в начале Церковного переулка дало целому взводу фотографов и телерепортеров прекрасный шанс поймать их в объективы, бестактно вторгаясь в чужое горе на потеху публике. Членам семьи все же удалось пройти, а не пробежать эту дистанцию. За все время они не вымолвили ни слова. Бернард глядел прямо перед собой со всем достоинством, на какое был способен. На нем был самый строгий костюм: черный фрак, черный жилет и черный галстук. Рядом с ним шли не два, как ожидал Дэниел, а три члена семьи. По правую и по левую руку от него – Алекс и Гонория, она – в элегантном черном платье, он – в черном костюме с двубортным пиджаком, широком в плечах и узком в талии. Вместе с ними шел человек, которого Дэниел немного знал, в дурно скроенном черном костюме. Он был высокий и худощавый, больше похожий на Алекса, чем на Бернарда, но с более приятным выражением лица. Он напоминал какого-то провинциального родственника, который явно чувствует себя не в своей тарелке, – но на самом деле это был старший сын и наследник имения, Хью де Флорес, вернувшийся домой с бескрайних пшеничных полей далекой Канады.

Дэниел всегда чувствовал себя неловко, когда ему приходилось ждать родственников покойного у калитки: он не мог так надолго приклеить к лицу сочувственную улыбку. Вместо этого он, как истинный англичанин, обычно притворялся, что не заметил их – залюбовался выращенной Бобом Эчерчем форзицией, или засмотрелся на гаргулью на башне, или заслушался горлицу, – до тех пор пока похоронная процессия не приближалась к нему вплотную, так чтобы он мог со всеми поздороваться.

– Бернард, Алекс, Гонория, здравствуйте! Хью, рад вас видеть, так хорошо, что вы смогли приехать.

– Бога ради, Дэн, – взмолился Бернард, – давайте уже с этим покончим.

С крыльца на них смотрела Маргарет Портеус, которая теперь временно исполняла обязанности церковного старосты вместо Энтони. Дэниел обернулся, подал ей знак, и она вошла в церковь.

Дэниел снова обернулся к де Флоресам.

– Можем начинать? – спросил он и повел их к дверям.

Когда они входили в церковь, миссис Бакхерст, школьная пианистка, заменявшая Джейн за органом, заиграла «Я знаю, жив мой Искупитель». Церковь была полна народу, и, стоило де Флоресам перешагнуть порог, все взгляды устремились в их сторону, отдельно остановившись на вернувшемся в родные края блудном сыне. Дэниел проводил семью к фамильной скамье и отошел. Тем временем из башни показались певчие в сутанах и стихарях, а впереди них шел Боб Эчерч – он отзвонил в колокол и теперь нес крест, возглавляя процессию. За Бобом следовали дисканты и сопрано, новые мальчики-хористы в пышных воротниках и с непомерно большими для них папками, леди в не слишком их красивших оксфордских шапочках, следом альты, среди которых были и дети Стэниландов, чьи голоса уже начинало ломать беспощадное отрочество. Когда они огибали гроб, который теперь стоял без покрова, Дэниел присоединился к процессии. Миновав алтарную арку, певчие направились на хоры: часть направо, часть налево. Затем настоятель и певчие поклонились перед алтарем, Боб закрепил крест на месте, Дэниел взошел на кафедру, и музыка смолкла. Все прошло отлично, подумал Дэниел, ощутив не вполне уместное в этой ситуации удовлетворение, и поприветствовал собравшихся.

Чемптонцы, согнанные с привычных мест чужаками, сидели кто где придется – все, кроме сестер Шерман: им все-таки удалось втиснуться на свою заднюю скамью в северной части церкви, не уступив четверым незнакомцам единственное место, где они могли сидеть вместе. Остальные прихожане расположились позади или по бокам: их привычные места заняли люди из прошлого Энтони: родственники, люди с Граб-стрит, из Оксфорда, из Сохо – аристократические лица перемежались с бледными лицами обитателей чердаков и краснощекими лицами любителей выпить.

Дэниел часто думал о том, что самый красноречивый некролог человеку – это люди, пришедшие на его похороны: по ним можно судить, что за человек был покойный и какую жизнь прожил. Он вспомнил, как однажды в Лондоне хоронил молодого человека, своего бывшего прихожанина, умершего от СПИДа. Он родился в семье йоркширцев, членов Армии Спасения, а родственники его жены были любителями БДСМ. Слева сидели мужчины в черных шерстяных фуражках, справа – мужчины в черных кожаных фуражках. Каждая сторона с большим удивлением смотрела на другую.

Один человек, впрочем, оказался не из прошлого Энтони, а из настоящего – детектив-сержант Нил Ванлу. Дэниел был рад его видеть. На нем был черный галстук – возможно, на резинке, такие часто носили полицейские.

Дэниел прочитал просительные молитвы, затем все встали и спели первый гимн, «Божественную любовь», на непривычный мотив – «Остров счастья» [315] Пёрселла. Это была одна из прелестнейших его арий, но мало кто ее знал, и в первой строке возникла заминка: одна из шестнадцатых [316] была на полтона выше, чем было удобно петь прихожанам, да и половине хористов. «Et in Arcadia ego», – снова подумал Дэниел.

Речь произносил редактор литературного журнала, в котором раньше работал Энтони, и произнес он ее мастерски: не покривив душой, но и не проявив неуважения к имени покойного. Гонория очень хорошо прочитала отрывок из «Цимбелина»: «Не страшись впредь солнца в зной…» [317] Дойдя до слов «Не страшись тиранов впредь: / Не настигнет гнев их там», она слегка вздрогнула. Бернард читал отрывок дня из четырнадцатой главы Евангелия от Иоанна (на словах «в доме Отца Моего обителей много» присутствующие заморгали). Дэниел же произнес короткую проповедь о присущем всем людям страхе быть покинутыми и о возвращении в Отчий дом (на этих словах Хью, сидящий на фамильной скамье, поднял на него глаза).

Они еще помолились, после чего встали и исполнили песнопение по двадцать третьему псалму на Краймондский мотив [318]. И слова, и мелодия прекрасно подходили не только для похорон, но и для свадеб и крестин – там тоже исполнялся этот гимн.

После прощания, молитвы у гроба с препоручением покойного в руки Господни нанятые мистером Уильямсом носильщики – все полицейские на подработке – встали. К ним присоединились Алекс и – тут толпа зашепталась – Гонория. Все вместе они водрузили гроб на плечи и деревянной походкой двинулись мимо капеллы де Флоресов, в которой не полагалось хоронить кузенов, на кладбище, где Боб Эчерч и Нейтан Ливерседж уже вырыли могилу на семейном участке с юго-западной стороны. Бренные останки Энтони опустили в землю; Алекс и Гонория с трудом удерживали ленты, на которых спускали гроб. «Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями: как цветок, он выходит и опадает…» [319] Затем Дэниел взял горсть земли, которую мистер Уильямс предусмотрительно положил для него в небольшой горшок, бросил в могилу и повторил так еще два раза: «Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху». Комья земли мрачно забарабанили о крышку гроба. Для тех, кому слишком уж тяжело было бросать в могилу землю, мистер Уильямс приготовил красные розы – правда, этот красивый знак почтения к умершему портил громкий стук, с которым они ударялись о гроб.

Начался дождь – несильный, но де Флоресы все же послали за машиной, чтобы вернуться на ней домой (и заодно избежать назойливого внимания прессы). Дэниел вместе с Тео пошел в ризницу и стал заполнять метрическую книгу.

– Как ты думаешь, Тео, сколько человек пришло?

– Не знаю… Сотни полторы.

– Похоже на то. – И Дэниел записал «сто сорок четыре».

– А разве это честно?

– Это не точное количество, но точное ведь и не подсчитаешь.

– Тогда почему бы не написать просто «около ста пятидесяти»?

В дверь постучали. Это был детектив-сержант Ванлу.

– Ты занят?

– Вообще-то да, но входи. Это мой брат Тео.

– О, я видел вас в «Яблоневом переулке».

Тео не смог скрыть своего удовольствия.

– Очень лестно это слышать, особенно от настоящего полицейского.

Нил ничего не ответил.

Дэниел решил прервать неловкое молчание:

– Тео, можешь посмотреть, мама уже готова? Я приду через минуту.

Тео пожал плечами.

– Ладно. А вы идете на пьянку, детектив-сержант?

– Да, сэр. Но прежде мне надо поговорить с ректором.

– Я тоже очень хотел бы потом с вами поговорить. Можно?

– Хорошо.

Тео ушел, подчеркнуто аккуратно закрыв за собой дверь ризницы, как будто это не его попросили уйти, а он сам из своей природной деликатности решил не мешать разговору.

– Что это у тебя? Перечень грехов?

– Да так, просто подделываю кое-какие цифры в метрике.

– Осторожнее с этим.

Дэниел поставил свою подпись под колонкой, закрыл книгу и надел колпачок на перьевую ручку «Осмиройд 75», которую заправлял из маленького пузырька канцелярских чернил: при письме эти чернила казались серыми, но после темнели и уже не выцветали. Затем он взял четвертинку промокашки, аккуратно промокнул написанное и отложил ее, после чего закрыл пузырек с чернилами и поставил на место рядом с ручкой и промокашкой.

– Прямо-таки чайная церемония, – заметил детектив-сержант Ванлу.

– Я не могу позволить себе небрежности в таких делах.

– Все должно быть на своем месте?

– Да, – ответил Дэниел, снял капюшон, церемониальный шарф и стихарь и повесил их на место. – Хорошо, что ты пришел, – сказал он. – А вообще ты обычно ходишь на похороны?

– Да, хожу. Ты как?

– Я в порядке. Конечно, немного выбит из колеи. Сам понимаешь. Община, попечение о которой на меня возложено, тоже выбита из колеи.

– И это может дать нам ключ к разгадке. Возможно, ты что-то заметил.

– А, так ты пришел сегодня по долгу службы?

– В этом приходе произошло нечто такое, что дало повод кому-то убить сразу двоих соседей. А ты, я думаю, тот самый человек, который может подметить, что происходит с людьми, и собрать все воедино.

– Возможно. Хотя миссис Брейнс с почты наверняка справилась бы не хуже.

– Я сейчас не о том, кто куда ходит и что делает. Я знаю, что ты подмечаешь вещи на другом уровне: улавливаешь перемены в настроении общины, изменения светотени. Ты понимаешь, о чем я. Что подсказывает тебе интуиция?

– Я бы не стал придавать большого значения интуиции. Но я думаю, что оба убийства – дело рук одного человека и это кто-то из местных.

– Почему ты так думаешь?

– Улавливаю изменения светотени.

– Можешь рассказать подробнее?

– Рассказывать тут особо нечего. У меня нет улик, только внутреннее ощущение. Но я чувствую, что что-то проясняется. Возможно, станет понятнее, если ты расскажешь мне, что знаешь, а я расскажу тебе, что знаю я.

Детектив ответил не сразу. Однако, подумав, он заговорил:

– Что ты хочешь узнать?

– Кто, где и когда был.

– Мы знаем, где все находились во время обоих убийств, – по крайней мере, с их слов. Никто не видел ничего подозрительного – по крайней мере, никто из тех, чьи рассказы кажутся достоверными. Несколько человек назвали имена тех, кого они считают причастными к убийству, но ни одно из обвинений ничем не подтверждается.

– И кто лидирует в списках подозреваемых?

– Алекс де Флорес. Его тут не любят. Боб Эчерч, поскольку в прошлом был десантником. Лорд де Флорес – мол, это все дурные гены предков. Нейтан Ливерседж, поскольку он из цыган. Словом, не за что уцепиться. А у тебя что нового?

– Кажется, я видел убийцу.

– Что?

– Я думаю, что видел убийцу. Разумеется, я не поймал его с поличным. Но я, кажется, видел человека, который это совершил. Только я пока не знаю, кто это.

– В каком смысле ты его «видел»?

– Понимаешь, в убийствах – и в людях, которые на них решаются, – есть что-то особенное, я это чувствую и могу разглядеть. Пока что мои ощущения очень расплывчаты, но я начинаю чувствовать, что за обоими преступлениями стоит определенная личность; только я пока не знаю, кто это. Понимаешь?

– И что ты чувствуешь?

– Я чувствую, что этот человек полон злости. Раньше он сдерживал эту злость, но что-то произошло, и она вырвалась наружу. Возможно, раскрыли какую-то тайну или что-то в этом роде. Мне уже доводилось хоронить жертв убийств, и я не раз смотрел на скамьи и думал, что убийца сидит прямо передо мной.

– Сегодня ты тоже это почувствовал?

– Не знаю. Возможно. Ты пойдешь в главный дом?

– Да, как раз собираюсь. Пойдем пешком?

– Дождь, а мне еще надо забрать маму и брата. Хочешь, я и тебя подброшу?

Одри ждала его на кухне вместе с Тео. Дэниел подумал, что она выглядит неуместно в своем лучшем черном пальто, шляпе и перчатках, в жемчугах и с бриллиантовой брошкой – точь-в-точь знатная вдова, по недоразумению оказавшаяся не по ту, что надо, сторону обитой зеленым сукном двери господских покоев.

– А, здравствуйте, – сказала она. – Вы ведь, кажется, полицейский?

– Детектив-сержант Ванлу, миссис Клемент. Мы с вами беседовали по поводу смерти мистера Боунесса.

– Да, я вас помню. Как любезно с вашей стороны заглянуть к нам. Дэниел, наверное, уже пора ехать, а то Стелла Харпер съест все сэндвичи.

Собаки, как и всегда, самым глупым образом обиделись, когда он ногой преградил им путь и дал понять, что не берет их с собой. Хильда раздраженно гавкнула.

– Наш «лендровер» – машина старинная, детектив-сержант, не уверена, что вам понравится на ней ездить. Тео, освободишь сержанту место?

Тео начал выгребать вещи с заднего сиденья и бросать их в мусорную кучу позади машины: он выкинул полиэтиленовые пакеты, газеты в следах грязных собачьих лап, старые дорожные карты, тросики, прищепки и моток бечевки. Под скрежет передач и всхлипы мотора они кое-как выехали на подъездную дорожку и свернули с нее в парк, после чего покатили к главному дому, распугивая ягнят.

– На больших дорогах он водит не лучше, сержант, – сказала Одри, когда Дэниел перепутал передачу, завозился с рычагом и машина начала вилять. – Надеюсь, что вы не встретите его, когда будете дежурить на дороге.

– Мам, я не думаю, что сержанту приходится дежурить на дорогах.

– Ну и славно, а то не избежать бы ему конфликта лояльностей. Впрочем, как бы ужасно ты ни водил машину, общественной безопасности ты угрожаешь меньше, чем некоторые из этих приезжих, ну, из литературной тусовки. От них так и веет душными закутками пабов. Большие любители выпить.

– Некоторых я даже узнал, мам, – сказал Тео. – Из «Граучо», из «Френча».

– Какого такого френча, милый?

– Из «Френч-хауса», мам. Это паб в Сохо, туда ходит много таких типов из литературной тусовки. И в клуб «Граучо» тоже. Он там рядом, прямо за углом.

– Читал о нем. Этакий притон для знаменитостей, – сказал Нил.

– Ну да, это такой закрытый клуб, где одни известные люди тусуются с другими известными людьми и могут позволить себе то, чего не позволяют на публике.

– Например?

– Ну, там, кокаин или девочек… – Тео замолк.

Но было уже слишком поздно.

– А ты член этого клуба, мой милый? – спросила Одри.

– Ну да. – Повисло молчание. – Но я там почти не появляюсь.

– А мистер Боунесс там состоял?

– Вряд ли. Туда ходят люди помоложе. Возможно, он был членом «Френч-хауса», но я его там не видел. Скорее он ходил в «Академию» или «Джеррис».

– Я думаю, Энтони был скорее по алкоголю, – вновь подала голос Одри с переднего сиденья. – А не по наркотикам и шлюхам.

– Я забегал туда разве что поесть после съемок, – ответил Тео. – Ну, и поиграть в снукер. А ты там не бывал, Дэн?

– Мне больше нравится «Атенеум». Кстати, я иногда видел там Энтони.

– И Хью тоже, – сказала Одри. – Не помнишь, когда он в последний раз был в Чемптоне? При которой из леди де Флорес? Кстати, костюм на нем ужасный, правда? Как будто он заскочил в «Маркс энд Спенсер» и схватил первое, что увидел.

Они со скрипом и грохотом проехали по парку, преодолев небольшое расстояние от церкви до главного дома и распугав вымокших под дождем жвачных. У дома стоял Нейтан Ливерседж, в костюме с неподобающе ярким поясом, и жестами указывал всем подъезжающим, где припарковаться – место для парковки было огорожено лентой. Он стал подавать Дэниелу сигналы, похожие на семафорные, и Дэниел сразу приуныл – он никогда не понимал эту дорожную азбуку, поскольку водить научился лишь после тридцати и имел к этому исключительно мало способностей: мог ехать и рулить, и на том спасибо. Когда ему показывали направление жестами, он совсем терялся и переставал понимать, направо человек машет или налево; однажды на семейном празднике в Брайхаузе он так запаниковал, что съехал в кювет; а все потому, что некий ротарианец [320] потерял терпение, когда Дэниел по своему обыкновению запутался на парковке. Теперь же неловкости добавлял тот факт, что позади него сидел Нил Ванлу, очевидно гораздо лучший водитель: в его присутствии Дэниел чувствовал себя особенно неумелым. Он заглох и с силой нажал на педаль сцепления. Его мать вздохнула. Нейтан беспомощно опустил руки.

– Дэниел, позволь мне, – сказал Нил и начал вылезать из машины.

Дэниел пустил Нила на свое сидение, и тот в два счета припарковал «лендровер» точно в указанном месте.

– Составить список покупок на древнееврейском – это пожалуйста, а вот вилку в розетку вставить не умеет, – сказала Одри. – Ну, должны же и у вундеркинда быть недостатки.

Тео достал сломанный зонтик и, стараясь с его помощью укрыть Одри от дождя, повел всех в зал, у дверей которого стояли Кристиан и Милли Стэниланд с бокалами шампанского на подносах – благодаря гостям из Сохо шампанское пошло на удивление хорошо. В самом зале, шумном и оживленном, Дэниел увидел Алекса, окруженного людьми с сомнительной репутацией – с ними он чувствовал себя гораздо свободнее, чем с аристократами, – и в их кругу констебля Скотта (вот он был явно не в своей тарелке). Со стороны казалось, что Алекс тычет констебля пальцем в грудь, на самом же деле он расспрашивал его о его медалях:

– Ой, а вот эта на бело-голубой ленте за что?

– Это медаль за службу на Корейской войне, сэр.

– А, это ее папочка называет «пижамой Макартура»?

Скотт недовольно посмотрел на него.

– Да, ее так иногда называют, сэр.

Твейты стояли в стороне, все в черном – они напомнили Дэниелу фотографию трех королев в трауре по Георгу VI [321]. Все как будто избегали их – кроме Гонории, которая поднесла им напитки и канапе; в правилах этикета ничего не говорилось о том, как вести себя с теми, кто скорбит сразу по двум умершим. Позади них публика собиралась вокруг Хью. Рядом, как акулы, кружили Маргарет Портеус, Анна Доллингер и Стелла Харпер, а сам Хью монотонным голосом объяснял, что на главном окне изображена бурная история рода де Флоресов со времен Нормандского завоевания и до наших дней. Собеседник его явно заскучал еще до того, как Хью добрался до Гражданской войны.

Вдруг откуда ни возьмись появилась Одри и широким шагом, с простертой рукой, направилась в сторону наследника, подрезав в импровизированной очереди Маргарет.

– Здравствуйте, Хью, – сказала она. – Вы, конечно, меня не помните. Я Одри Клемент, живу в ректорском доме. Дэниел – мой сын.

– Конечно же, я вас помню, – вежливо сказал он и пожал ей руку.

– Как прекрасно снова видеть вас в Чемптоне! Сколько лет прошло…

– Последний раз я приезжал, когда Алексу исполнился двадцать один год.

– Ах да, конечно! Что за праздник тогда был! Но Канада так далеко, и у вас там такие обширные поля, понимаю, что вам, должно быть, нелегко оттуда выбираться. Я сама там никогда не бывала, но, наверное, это такая романтичная страна! Когда Дэниел был маленький, он обожал книжку про Канаду и зверолова… Дэн, как она называлась? – Она поманила сына. – Я тут рассказываю Хью, что в детстве ты любил книжку про канадского зверолова.

– Hank Le Trappeur, – сказал Дэниел. Эту книжку они читали в школе на уроках французского. Он припоминал, что между собой они называли ее «Сранк лё тупёр», а больше ничего о ней не помнил.

– Здравствуйте, – обратился он к Хью. – Рад вас видеть. Мои соболезнования.

– Спасибо, падре. – Он вопросительно взглянул на Нила.

– Это Нил Ванлу, – сказал Дэниел.

– Меня зовут Хью. – Они пожали друг другу руки.

– Хью, это детектив-сержант Ванлу, он в числе прочих ведет следствие по этому делу, – поспешила вставить Одри.

– О, спасибо, что пришли. Но почему вы решили прийти?

Повисло неловкое молчание.

– Это в порядке вещей, сэр, – ответил Нил, неожиданно использовав официальное обращение. – Когда расследуешь дело, тебя больше трогает произошедшее.

– Понимаю вас. Я не хотел вас обидеть, очень вам рад. Просто, знаете, я подумал было, что это как в фильмах, когда копы приходят на похороны, потому что считают, что убийца тоже не сможет остаться в стороне. Странно подумать, что он, возможно, сейчас здесь: пьет наше вино и ест наши канапе.

– Кто знает, сэр.

– То есть вы не знаете?

– Нет, сэр. Я должен засвидетельствовать мое почтение лорду де Флоресу. – Нил улыбнулся и отошел.

– Надеюсь, я его не обидел.

Дэниел заметил, что Хью выглядел немного растерянным, когда возвращался в Чемптон. Приезжал он редко и ненадолго, в основном по семейным делам, как предписывал обычай, или же по делам, связанным с имением, в которых он старательно принимал участие, ибо должен был однажды это имение унаследовать. Но всякий раз он напоминал Дэниелу человека, вернувшегося в старую школу, где был несчастлив, и заново переживающего детские страхи и унижения. Бернард как-то по секрету признался Дэниелу, что вовсе не уверен, что Хью справится со своей ролью, но выбора не оставалось: по закону имение должно было перейти к Хью, а потому нужно было худо-бедно наладить дела, помня, что однажды Хью придется вернуться с пшеничных полей Канады, вновь надеть черный траурный костюм и воссесть на фамильной скамье в церкви – только на этот раз уже навсегда.

– Дэниел, можно мне зайти к вам поговорить?

– Конечно.

– Когда вам удобно?

– Мы можем выпить кофе завтра, часов в одиннадцать. В ректорском доме.

– Спасибо.

Внезапно рядом с ними возникла Маргарет Портеус: она подалась вперед и поглядела на Хью снизу вверх, словно извиняясь за беспокойство.

– Хью, меня зовут Маргарет Портеус, мы встречались на дне рождения Алекса, вы тогда мне любезно объяснили… специфику земледелия в… в Канаде.

– Здравствуйте, миссис Портеус.

– Пожалуйста, зовите меня Маргарет. Мне жаль, что сегодня мы увиделись по такому печальному поводу. Вы были близки с Энтони?

– Он был моим крестным.

– О, мне так жаль! – встряла в разговор Стелла. – Это такие важные отношения, между крестным и крестником. Мне самой мои крестники очень дороги.

– Мы были не так уж близки. Просто он… ну, он был всегда, – сказал Хью, обводя взглядом зал. Со стен на него смотрели портреты предков. – Как и они. Как это место.

– Как чудесно, должно быть, чувствовать такие прочные корни. Знать, что Чемптон всегда тот же, как бы далеко вы ни уехали. Наверное, вы скучали по нему?

Хью пожал плечами.

– Ну, как я и сказал… он не меняется.

В разговор вновь вступила Одри:

– Канада такая огромная, такая дикая. А медведи? Я так понимаю, зимой они приходят прямо в город и роются в мусорках?

К ним приблизился Алекс в сопровождении одного из людей с сомнительной репутацией, одетого в бесформенный темный костюм и кроссовки.

– Разрешите представить вам Уилла. Он владеет галереей в Доклендсе.

Уилл промямлил приветствие и пожал руки присутствующим.

– Мы с Уиллом хотим устроить сногсшибательный перформанс в купальне, – сказал Алекс. – Его будут вспоминать годы спустя, как Тюдоровский маскарад.

– Но там же недавно кого-то убили? – спросил Хью.

– Наш план как раз это учитывает, – с горящими глазами отвечал Алекс. – Это будет кровавый обряд и живые картины на тему тамошней фрески.

– Вам не кажется это неуместным? – спросил Дэниел, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что Джейн и ее дочери их не слышат. – Как-никак, там произошло убийство.

– Не это убийство первое, не это последние. Эти акры залиты кровью, Дэн.

– Но все-таки оно произошло совсем недавно.

Хью сказал:

– Я помню, как в последний раз был на одном из твоих «представлений», так ты его, кажется, назвал. Тогда еще в оранжерее плясали голые танцоры.

– О да! А потом они мазали друг друга краской и валялись на больших листах бумаги. И потом мы вывесили эти листы на всеобщее обозрение.

Об этом событии даже написали немного в местной и центральной прессе. Алекс считал этот проект своей визитной карточкой.

– Знаешь, Алекс, что мне это напомнило? Как в детстве мы придумали Лигу домашних вечеринок. Помнишь? Мы пили чай в оранжерее и играли в саду в «Крысу» [322] и подобные игры. Выдавливали краску из тюбика на бумагу, а потом складывали лист пополам, и получалась бабочка. Ты помнишь?

– Помню. Я тогда выиграл.

– Ты просто обязан указать это в своем каталоге, – сказал Уилл.

– Да, выиграл, но ты сделал целых пятнадцать бабочек, а судьей был дедушка. Ясное дело, что ты победил.

Алекс поморщился:

– Ладно, может, и не стоит вносить это в каталог.

Интересно, подумал Дэниел, понимает ли Хью, что мог задеть чувства брата. Тут он увидел собственного брата – тот стоял рядом с Нилом в нише между двумя бюстами на постаментах. Казалось, что они беседуют в обществе призраков. Нил посмотрел на Дэниела с такой улыбкой, что он понял: надо спешить на выручку.

– Дэн, Дэн, – произнес Тео голосом распорядителя на балу. – Мы тут с сержем травили байки про копов. – Он использовал профессиональный жаргон, стараясь звучать максимально естественно, так сказать, вжиться в роль. – В вашей работе много общего, не зря же викарии в книгах становятся сыщиками.

– Я нередко думаю, как это отцу Брауну [323] все сходило с рук, – сказал Дэниел.

– Мне никогда не нравились такие книги, – признался Нил. – Вообще копы редко читают детективы.

– Зато преступники их читают, – сказал Тео. – Однажды мы играли спектакль в Уандсвортской тюрьме, и я пришел на встречу местного книжного клуба. Так вот, там всех интересовали детективы. Хотя скорее даже не детективы, а книги, которые романтизируют преступников. Таких как Близнецы Крэй или Мотылек [324].

– Я читаю мало книг о священниках, – сказал Дэниел, – разве что Троллопа, его я всегда любил. А еще мне нравится Вильгельм Баскервильский в «Имени розы» [325]. Вы читали эту книгу?

– Смотрел фильм [326], – сказал Нил.

– Я обожаю этот фильм, – сказал Тео. – Может, мне пересмотреть его, пока я готовлюсь к роли?

– Ну, вообще-то наша приходская жизнь довольно сильно отличается от жизни в бенедиктинском монастыре XIV века.

– Не знаю, не знаю… И там и тут загадочные убийства.

Дэниел помолчал.

– Я должен подойти к Джейн и ее дочерям, – сказал он. – Они совсем одни.

Он пересек окружавшую их черту неловкости, и Анджела сразу же устремилась к нему.

– Слава Богу, что на свете есть викарии. Мы чувствуем себя Тифозными Мэри [327].

– Ох, мне очень жаль.

– Может быть, мы зря пришли сюда со своим горем? – спросила Джейн.

– Джейн, вы же знали Энтони. Это так естественно, что вы пришли. Думаю, люди просто не знают, что сказать.

– Забавно, какие вещи иногда приходится слышать потерявшим близкого, – заметила Анджела. – Один из моих коллег сказал, что не хочет об этом говорить. Как будто это у него, а не у меня случилась беда.

– Я однажды посещал семью, недавно потерявшую близкого. Так вот, они мне сами сказали, что не хотят об этом говорить, потому что это слишком личное.

Анджела засмеялась:

– Очень по-английски.

– Не все англичане такие, – сказала Джейн. – Аристократы вон, кажется, не стесняются.

– Я думаю, – сказала Джиллиан, – что это стеснение больше всего свойственно среднему классу. У низших слоев тоже такого нет, вспомните похороны бедняков в Лидсе: для жителей трущоб это как лишний выходной, хоть и по печальному поводу.

– Но аристократы не показывают своих чувств. Если у них вообще есть чувства.

– Я думаю, у большинства есть, но они считают сдержанность добродетелью и потому не выставляют их на всеобщее обозрение.

– Как это не выставляют? – сказала Анджела. – Посмотрите на эти портреты предков, они же повсюду.

– Они давно умерли, но все равно остались в памяти потомков, – сказала Джиллиан. – Не то что наши покойники. Мы исчезаем, правда? Мы живем не дольше, чем люди, которые нас помнят.

Джейн вздрогнула.

– Вот этого я и боялась больше всего, когда ваш папа стал терять память. Боялась, что он забудет меня еще при жизни.

– Вы знаете про «стирание»? – вдруг произнес Дэниел.

– Вы про группу «Стирание»? Какой вы модный викарий, Дэниел, – сказала Анджела.

– А что, есть такая группа? Нет, я про идею в философии, «под знаком стирания». Кажется, она принадлежит Хайдеггеру [328]: когда что-то отменено и одновременно присутствует, как зачеркнутое слово.

27

На следующее утро после завтрака Одри открыла фамильную жестянку и заявила, что печенье в ней не соответствует тем высоким стандартам, соблюдения каковых требует второй завтрак с Достопочтенным Хью – так она теперь его называла. Поэтому она решила отправиться в магазин и пополнить запас. На самом деле она несколько покривила душой. Печенье в жестянке и правда было не высшего сорта, но ничего более приличного она бы в местном магазинчике не раздобыла. Впрочем, оно и не страшно: в буфете у Одри хранилось печенье получше, но ей требовался предлог, чтобы сходить на почту и узнать, о чем судачат в деревенском парламенте, – ведь наверняка там будет что послушать после похорон, тем более что в Чемптон пожаловал сам наследник, Хью де Флорес.

Одри поспешила вниз по Главной улице. Когда она приоткрыла скрипучую дверь, звякнул колокольчик и она увидела у прилавка миссис Брейнс, Дору Шерман, Анну Доллингер и Стеллу Харпер. При виде нее все мгновенно умолкли. В обычный день Одри уловила бы намек, но в то утро она была слишком взбудоражена новостями и слишком довольна тем, что ей удалось застать своих врагов врасплох.

– Доброе утро, леди, – сказала она деловым тоном и встала в очередь за Дорой Шерман.

Сперва никто ей не ответил, затем заговорила миссис Брейнс:

– Вы хотите что-то купить, миссис Клемент?

– Сейчас не моя очередь, я не хочу лезть без спроса…

– Проходите вперед, Одри, – сказала Стелла. – Мы просто… обсуждаем новости.

– Ну что ж, пусть первые станут последними и последние первыми [329], – сказала Одри. Она с намеренной неспешностью протиснулась вперед к прилавку. – Миссис Брейнс, что бы вы могли предложить мне в плане печенья? Мне нужно самое лучшее.

– Все, что видите, миссис Клемент, – сказала миссис Брейнс, кивком указывая на полку с закупленными в мелкооптовом магазине пачками печенья «Рич Ти», «Бурбон», «Дижестив», «Гарибальди» и «Хобноб» с молочным шоколадом, которое Анна Доллингер называла «Хоп-хоп».

– Тогда «Хобноб» [330], пожалуйста, – сказала Одри. – Мне ко второму завтраку нужно что-нибудь поинтереснее.

– Ко второму завтраку? – спросила Стелла.

– Да, к нам зайдет Хью. Как чудесно было его вчера увидеть, правда? Жаль, что по такому печальному поводу.

– Да-да, чудесно, – сказала Стелла. – И какая честь вам выпала, Одри.

– Нам с Дэниелом, моя милая. Он придет повидать Дэниела.

– Да, мы знаем, – неожиданно осмелилась встрять в разговор Анна. Впрочем, она тут же опустила глаза.

– Да-да, у него же такие прекрасные новости, – сказала Стелла.

Сердце Одри так и замерло в груди.

– О да. Ладно, не буду вас задерживать…

– Интересно, как это будет? Скромно или с помпой?

– Кто знает. Но мне правда…

– Как у них принято, Одри?

Одри поняла, что теперь ее загнали в угол, но не собиралась сдаваться без боя.

– Принято?

– Да. Чего нам ожидать?

– Простите, Стелла, я не могу вам сказать. Уверена, вы меня поймете, это конфиденциальная информация.

– И вовсе не конфиденциальная. Алекс все рассказал Джин Шорли, а Джин рассказала нам. Так что не бойтесь, говорите.

Повисло молчание.

– Я не помню, Одри, в прошлый раз вы уже были тут?

Одри, разрываемая между осторожностью и любопытством, не выдержала и спросила:

– Простите, немного запуталась. В какой именно прошлый раз?

– В прошлый раз, когда тут была свадьба, моя милая. Когда лорд женился на последней леди де Флорес. Казалось бы, когда женишься в третий раз, можно сделать все по-тихому, но нет – отметили на славу. Вы бы такое не забыли. Но я вас, наверное, запутала. Дело в том, что Хью женится. Вот поэтому он и хочет поговорить с ректором.

Анна едва сдержала победный крик.

– Как я уже сказала, Стелла, это конфиденциальная информация.

– Сегодня траурная вуаль, завтра свадебная фата, – произнесла Дора Шерман таким тоном, словно это были не ее слова, а народная мудрость.

– Так часто случается, – сказала Одри. – Я думаю, Чемптону нужен повод для праздника. Чтобы церковь была полна народу и все наконец ликовали, а не скорбели.

– «И изменю печаль их на радость и утешу их, и обрадую их после скорби их» [331], – сказала Дора. – Так говорил пророк Иеремия.

– Чтобы церковь была полна народу и в ней были все удобства, – проворковала Одри. – Правда, Стелла? Сделаем туалет, и наступит новая эпоха.

– Вы опять про туалет? В церкви? – рассердилась Дора. – Мне казалось, мы уже покончили с этой ерундой.

– А разве вы не слышали? – спросила Одри с видом святой невинности. – Стелла передумала. Разум победил!

Стелла, стиснув зубы, произнесла:

– Я слышала, что в Нижнем Бэдсэдле установили очень милый туалет.

– Неужели они там все не перессорились, когда пришлось выносить из церкви скамьи? – спросила Джейн.

– Скамьи, скамьи, скамьи… – сказала Стелла. – Церковь – это же не только скамьи. – Она выдавила из себя улыбку. – До свидания, Одри. Передавайте привет Хью.

Одри забрала печенье и удалилась.

Стелла повернулась к Анне.

– Она как игрок, который забирает выигрыш и сразу уходит, не давая другим шанса отыграться.

– Бог с ней, – сказала Дора, – но что насчет туалета? Вы же сами говорили, что его не будет.

– Компромисс – великое искусство, Дора, – сказала Стелла. – Надо знать, когда стоять насмерть, а когда проявить гибкость.

– Вы сами на себя непохожи. Что она с вами сделала?

– Ничего она со мной не сделала, Дора. Просто нужно уметь решать конфликты полюбовно. Ладно, у меня еще куча забот. Будьте здоровы!

И, не дожидаясь Анны, она пошла прочь. Колокольчик на пружинке зазвенел, когда она выходила.

28

Дэниел и Тео сидели в кабинете.

– На этот раз точно нет, Тео.

– Что же я узнаю про твою работу, если ты не разрешаешь мне смотреть, как ты работаешь? Как я пойму, как играть священника?

– Будь моя воля, ты бы вообще ничего не увидел, – отозвался Дэниел. – Это личная встреча. Конфиденциальная.

– Что ж тут конфиденциального, когда вся деревня знает, что Хью женится.

– Даже если и так, я должен задать ему личные вопросы, чтобы удостовериться, что он может вступить в брак. Некоторые вопросы очень интимные, например о том, не был ли он уже женат…

– Вот это-то мне и интересно послушать!

– А как бы ты сам себя чувствовал, если бы пришел на такую встречу поговорить тет-а-тет со священником, а там бы сидел посторонний человек с блокнотом?

– Да я бы и внимания не обратил.

– В общем, про то, чем занимаются священники, поузнавай из других источников. А теперь будь добр, уходи.

Тео посмотрел в окно:

– Пойду прогуляюсь по деревне. Постучусь к кому-нибудь, порасспрашиваю людей. Интересно, что они о тебе расскажут.

– Да, так и сделай, – отозвался Дэниел и тут же пожалел о своих словах: он почувствовал себя так, словно запустил хорька в загон к пугливым курам.

– Тогда позже увидимся, – сказал Тео, вставая с дивана. – Можно я возьму собак?

Дэниел обдумал эту просьбу.

– Лучше не надо.

– Умеешь ты испортить удовольствие.

Пока Тео собирался, на кофейный столик упал солнечный луч, осветив вазу с пионами, отчего те стали еще прекраснее. Дэниел очень любил пионы, эти плотные, упругие шары, норовящие приоткрыться, словно им не терпится поделиться ошеломительными новостями. Только закрылась дверь за Тео, как в дом ворвалась Одри. В руках она держала номер «Дейли мейл», сложенный таким образом, что видно было только одну колонку.

– Дорогой мой, ты должен это увидеть!

Под фотографией с изображением де Флоресов, стоящих у калитки, и края руки Дэниела, впрочем, почти скрытого сутаной, красовался заголовок: ПРОКЛЯТАЯ ДИНАСТИЯ ДЕ ФЛОРЕСОВ: ОТ УБИЙСТВА ДО БРАЧНЫХ УЗ.

Дэниел вздохнул:

– Ну вот откуда они это узнали? Я еще даже не поговорил с Хью о его намерениях, если у него и правда есть какие-то намерения. Все это так неудобно.

– Я знаю, – отвечала Одри. Глаза ее сияли. – Может, Алекс проболтался одному из своих литературных друзей? Дорогой мой, и они тебя обрезали на фотографии. Как жаль. Да еще и назвали простым викарием, а не ректором.

Все приходы порой дают течь, подумал Дэниел, но Чемптон – это просто какая-то фабрика сплетен, и утечки информации здесь особенно часты. Отчасти это объяснялось популярностью де Флоресов, до которых было дело не только самим чемптонцам, но и редакторам газет, и светским колумнистам, отчасти же тем, что Чемптон был маленьким приходом, а в маленьких сообществах слухи распространяются куда быстрее. Сплетни передавались на почте, кроме того, давно были налажены каналы коммуникации между господским домом, Главной улицей и, как ни неловко было Дэниелу это признавать, ректорским домом: зачастую именно оттуда по телефону оповещали мир о самых свежих новостях. Пару раз Дэниел имел с матерью неприятные беседы по поводу того, насколько уместно с ее стороны распространяться о его делах. Они не сошлись во мнениях. Одри тогда обвинила его в педантизме, желании все контролировать и излишней чувствительности – хуже того, по ее мнению, он незаслуженно лишал свою общину той информации, которую люди имели право знать. Как, спросил он ее, можно быть излишне педантичным в отношении того, что тебе доверили по секрету? Но Одри только фыркнула и сказала, что некоторые люди зря так оберегают тайну своей частной жизни – нечего с ней так носиться: «Чахнут над этими своими секретами, словно это какое сокровище. Это у них такой род тщеславия». Тогда Дэниел спросил ее, как бы она сама себя чувствовала, если бы он вздумал поделиться с миром подробностями ее частной жизни, – и услышал в ответ, что он, конечно же, ничего не понял и это совершенно другое.

– Дэниел, он тут! – сказала Одри, когда «лендровер», гораздо более приличный с виду, чем у ее сына, остановился на подъездной дорожке. – К парадной двери подъехал. Ну, как я и думала, дело к свадьбе!

Хью стоял на ступеньках. Он чувствовал себя гораздо свободнее в повседневной одежде: джинсах, джемпере и ботинках «Трикерс Дерби» – для выпускников агрономических колледжей это привычный наряд, как школьный галстук для выпускников Итона. По крайней мере, теперь Хью был больше похож сам на себя, чем вчера в траурном костюме.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! Дэниел вас ждет! – Одри провела Хью в дом и постучала в дверь кабинета.

– Входите, – сказал Дэниел, вставая навстречу гостю (он специально сел минуту назад, чтобы потом можно было встать). Он жестом пригласил Хью сесть на «диван слез» и поморщился, увидев, что на кофейном столике по-прежнему лежит номер «Дейли мейл», открытый прямо на той самой колонке.

– Пойду приготовлю кофе, – сказала Одри.

– Значит, вы уже читали новости? – спросил Хью.

– Ох, да. Все это так неловко. Мама утром ходила на заседание нашего почтового парламента и принесла мне газету.

– Что сегодня новость, в то завтра рыбу заворачивают, – сказал Хью.

Дэниел переложил газету с кофейного столика на письменный стол и сел в кресло напротив Хью.

– Но это правда? Вы собираетесь жениться?

– Да. Ее зовут Мишель. Она ветеринар. Я познакомился с ней, когда она проводила искусственное осеменение скота.

– Понятно. Что у птичек и пчелок, то и у людей.

– Но мы же не это будем обсуждать?

– Господи, конечно, нет, я не обсуждаю с людьми секс. – Дэниел и не помнил уже, когда в последний раз в разговоре с влюбленной парой касался темы сексуальной жизни, которую они и без того успешно вели не один год. – Прежде всего, поздравляю вас. Какая прекрасная новость!

– Спасибо.

– Но мне нужно задать вам кое-какие формальные вопросы.

Дэниел прошелся по списку, который спускали ему сверху. Поскольку Церковь Англии была своего рода государственным институтом, от священников требовалось выполнять бюрократические функции. Состоял ли кто-либо из будущих супругов в браке ранее? Нет. Является ли невеста гражданкой Канады? Да. Имеют ли они право венчаться в церкви Святой Марии? Этот вопрос был потруднее: хотя никто из будущих супругов не проживал в приходе, Хью был наследником титула и имения и потому считался принадлежащим к этой общине.

– По закону мне нужно будет запросить лицензию. Думаю, с этим трудностей не возникнет. А потом, ближе к делу, нам нужно будет обсудить, что бы вы хотели привнести в текст богослужения, – сказал Дэниел. На мгновение он задумался, не существует ли канадских свадебных традиций – может, танцевать на бревнах или кричать в глубокую долину и слушать эхо.

– Есть еще один вопрос, Дэниел, – сказал Хью с видом человека, подступающегося к трудной теме. – Моя мама. И мои мачехи.

Нынешняя леди де Флорес, Карла, жила, как говорили, «за границей»: такое положение дел устраивало обоих партнеров. Кроме нее, у Бернарда были две бывшие жены: мать Хью, леди Памела де Флорес, жила в вегетарианской коммуне в Аргайле, где отвечала за совиный приют, а леди Венди де Флорес вышла замуж во второй раз, за неприлично богатого застройщика из Атланты, но продолжала использовать свой титул как визитную карточку. Она была матерью Гонории и Алекса и, по деликатному выражению Бернарда, «не душила их излишней материнской заботой».

– Так нам… э… надо вывести на поле всю команду? – спросил Дэниел.

– Я не знаю. Это первый случай в истории, когда женится наследник и у нас сразу несколько леди де Флорес.

– А что думает ваш отец?

– Будь его воля, он бы ни одну из них не приглашал… Но у него правило: toujours la politesse. Как будет вежливо поступить? Можно что-то придумать?

– Вашу мать, разумеется, нужно пригласить и оказать ей все почести, которых она заслуживает как мать жениха. И Карлу, наверное, лучше пригласить, а там уж надеяться, что она не приедет. Что до Венди… вообще-то Венди тоже лучше пригласить.

– А как вы думаете, они смогут вести себя прилично? Они ведь никогда раньше не пересекались.

– Я не знаю, но в идеале надо бы пригласить их всех и надеяться, что они поведут себя достойно.

– Вот именно, в идеале…

Раздался стук в дверь, и Одри, не дожидаясь приглашения, спиной вперед вошла в комнату с подносом в руках.

– Кофе! – бодро воскликнула она. Космо и Хильда вбежали вслед за ней, извиваясь от восторга, и запрыгнули к гостю на колени.

– Космо! Хильда! А ну слезайте! – сказал Дэниел, но успеха не возымел. Однако Хью с животными общался так же, как с людьми, – ровно и прохладно. Таксам он был гораздо интереснее, чем они ему: подставив брюшки и не получив желанного почесывания, собаки сами слезли с его колен и взобрались на кресло.

Одри принялась расставлять на столике чашки, блюдца и тарелки с песочным печеньем из жестянки и батончиками «Юнайтед», которые она изящества ради разрезала на половинки. Завершив сервировку, она не ушла; Дэниел подумал, что она ждет приглашения остаться в кабинете.

– Спасибо, мама, – сказал он и жестом показал на дверь. Но от Одри было не так-то просто отделаться.

– Какая потрясающая новость! Весь Чемптон только об этом и говорит.

Дэниел дважды поморщился.

– Я не уверен, что об этом уже стоит заявлять официально, – сказал Хью, приподняв бровь. – Но спасибо.

– Мы просто так рады, что вы нашли свою любовь.

Дэниел снова поморщился.

– И что ваша избранница привнесет что-то новое и чудесное в наш сонный мирок.

– До этого еще далеко, миссис Клемент, – сказал Хью.

– Пожалуйста, зовите меня Одри.

– А пока что у нас есть более насущные заботы. Например, надо понять, что делать с леди де Флорес, со всеми тремя.

– А-а, понимаю, – сказала Одри, согнала собак с кресла и уселась в него. В таких делах она знала толк. – Разумеется, нужно пригласить вашу мать, а остальных тоже лучше пригласить, но так, чтобы им проще было отказаться.

Дэниел подумал, что его мать зашла слишком уж далеко и это не сойдет ей с рук. Но Хью, помолчав, спросил:

– И что вы предлагаете?

– Ну, я думаю, с вашей матерью все просто – проверьте только, чтобы свадьба не совпала с гнездованием сов, если у них бывает гнездование. Что касается Карлы, можно устроить так, чтобы в день вашей свадьбы у нее были другие планы, от которых сложно отказаться. Где она живет?

– Вроде бы в Италии. В Сиене.

– Там же есть какие-то известные скачки?

– Да, Палио.

– А когда они?

– В июле и в августе. Она член оргкомитета, или как там это у них называется. Там очень напряженный график скачек, поэтому в это время она не сможет уехать из города.

– Тогда все просто. Назначьте свадьбу на эти дни, и ей ничего не останется, кроме как отказаться. А вот что делать с Венди… Это посложнее, да?

Дэниел перестал следить за ходом разговора и обдумывал не список гостей, а ход праздничной службы. Под какой гимн невеста зайдет в церковь и под какой новобрачные будут выходить из нее? Нужно что-то, что бы ассоциировалось с ее канадским происхождением, но в голову ему лезла только «Песня дровосека» из «Монти Пайтона» [332] и песня из оперетты про курсантов в викторианском Онтарио [333], «Прощай, о тыквенный пирог», которую их школьный учитель, любитель таких диковинок, исполнял на праздниках. Ни одна из этих песен не сочеталась со Службой святого бракосочетания из «Книги общей молитвы» – Дэниел был уверен, что Бернард будет настаивать на этой службе, хотя сам он всегда служил по редакции 1928 года, совершенно чудесной и вызывающей у прихожан меньше неловкости (например, там было опущено упоминание о том, что брак установлен «во избежание блуда»). Строго говоря, эта редакция была неофициальной, поскольку палата лордов отказалась принять легализующий ее закон: она стала жертвой той эпохи, когда дела церковные вызывали бурные споры в парламенте.

– Гениально! – сказал Хью. Одри предложила назначить свадьбу в один из дней, когда в Атланте проходят важные светские мероприятия, чтобы в этот день у Венди были другие планы, которые никак не получится отменить.

– Если они и в самом деле так амбициозны, как вы утверждаете, – сказала Одри, – то таких дней у них в календаре должно быть множество, целые месяцы. Только вот как узнать, когда именно?

– Надо спросить Гонорию, – сказал Хью. – Она точно знает кого-нибудь, кто это знает. – Он явно обрадовался. – Хорошая у вас команда, Дэниел. Вы и ваша мама отлично решили эту проблему.

Дэниел никогда бы не назвал себя с матерью одной командой – и уж тем более командой, занимающейся решением брачных вопросов, но вынужден был признать, что Одри и впрямь знает толк в таких делах. Насколько легче, подумал он, было бы ему в Белгравии общаться с невестами и их матерями, если бы она была на подхвате.

И тут Космо, успевшего незаметно съесть четыре половинки батончиков «Юнайтед», стошнило рядом с ксероксом.

29

Дора и Кэт тоже пили кофе, причем не в «Цветах», а у себя на кухне в маленьком коттедже, окна которого выходили на ручей, текущий посреди деревни. Вместе с ними за столом сидел Тео и чесал Скэмперу брюхо – пес перевернулся на другой бок, не в силах противостоять тому вниманию, которое Тео изливал на него столь же щедро, как придворные тюдоровской эпохи изливали потоки лести на своего государя.

– Вот в этом вы непохожи, – сказала Кэт. – Ректора Скэмпер на дух не переносит.

– Кэт, это он его собак на дух не переносит, а не самого ректора.

– Правда? А кто у нас такой озорник? – сказал Тео и еще усерднее потер Скэмперу брюхо. – Хорошо тогда, что я их не взял.

– Взяли бы – он бы вас и на порог не пустил.

На слегка заржавелой, шаткой плите пыхтела кофеварка, и крепкий, горьковатый кофе, такой, как любили сестры, гейзером поднимался в верхний резервуар.

– Дэниелу, наверное, нравится ваш кофе?

– Ему больше нравится кофе в городе, в бывшем общинном доме. Там сейчас открыли буфет, поставили кофемашину и делают капучино, как он любит.

– Вы часто его видите?

– Да все время, – сказала Кэт. – Мы ж люди воцерковленные. Да и потом, Чемптон – такое место, тут, даже если захочешь, негде спрятаться.

– Ну а сам-то он часто к вам заходит? С пасторским визитом, так сказать.

– Да, и он всегда стучит, не то что каноник Джилл, тот входил без стука, пока я не попросила его так не делать. Ваш брат, он… как бы это сказать… из учтивых.

– Моя матушка считает, что он даже чересчур учтив. Говорит, он слишком робок, всегда стремится избежать конфликта.

Дора смерила его взглядом:

– А зачем ему с кем-то конфликтовать, когда есть ваша матушка? Она-то за двоих поборется.

– Да, я замечал за ней такое.

Дора разлила кофе по маленьким чашечкам.

– Как это она убедила Стеллу Харпер пойти на попятную насчет скамеек?

Кэт повернулась к ней:

– Я ничего об этом не слышала.

– Да-да, на днях я была на почте, и миссис Харпер там была, и как раз зашла ваша матушка. Ну, мы разговорились, упомянули скамейки, и тут миссис Харпер улыбается так холодно и говорит, что не против, даже если ректор вовсе их уберет. А ваша матушка улыбнулась ей в ответ, только совсем не по-доброму. Как будто соль на раны ей сыпала. Как ей удалось это провернуть?

– Понятия не имею. Но вообще все это похоже на маму.

Кэт не сводила глаз с Доры.

– Почему ты мне об этом не сказала?

– Ой, да не знаю, только сейчас вспомнила, – пожала плечами Дора. – Но я заметила, что с ректорами часто так: им рядом нужен кто-то, кто их в обиду не даст, пока они, как им и положено, смиренно подставляют врагу другую щеку. Каноник Долбен был такой же. Он тут много лет служил. А как вы думаете, ваш брат долго прослужит?

– Разве он захочет покинуть Чемптон? – сказал Тео, беря предложенную ему чашку кофе. Коттедж у сестер был не просто маленький, а крошечный – один из ряда домов, которые в начале XVIII века построили для работников имения. До сих пор в них большей частью жили прежние слуги или арендаторы. Некогда все коттеджи были покрыты соломой, но потом ее заменили черепицей – один из немногих случаев, когда владелец имения привнес в жизнь деревни какие-то улучшения.

С черного хода в дверь постучали, потом, судя по звуку, приоткрыли ее. Кто-то крикнул:

– Дора? Кэт?

– Да, голубчик, мы здесь.

Это были Нейтан и Алекс. Оба смутились, увидев за столом Тео: Алекс потому, что Тео ассоциировался у него с полной сомнительных развлечений жизнью в Сохо и на кухне у сестер Шерман смотрелся неуместно, а Нейтан потому, что держал в руках мешок, в котором что-то шевелилось. Скэмпер тотчас же подбежал к нему и сел у его ног, бешено вертя хвостом – почти как пропеллером.

– Тео, здрасьте! Как дела?

– Все хорошо. Вот собираю материал для новой роли – и эти две леди мне невероятно в этом помогли.

Нейтан бросил взгляд на Тео, потом отвернулся.

– Да ты, парень, не бойся, – сказала Дора, указывая на Тео. – Он болтать не станет.

– Я вам добыл кролика, Дора. Большого. Вы его у себя держать будете или съедите?

– Давай-ка на него посмотрим.

Нейтан открыл мешок и вынул из него, держа за загривок, кролика размером с барсука. Скэмпер залаял, кролик скорчился.

– Красавец, правда? – спросил Алекс.

– Съедим, – сказала Кэт.

– Кэт, мне его как, освежевать для вас?

– Не надо, голубчик, давай его сюда.

Она взяла у Нейтана кролика и через коридор вышла во двор.

– Дед говорит, вы к нему заходили по поводу ваших фильмов, – обратился Нейтан к Тео.

– Вроде того. Я просто готовлюсь к роли – буду играть приходского священника, такого, как мой брат. Вот и пытаюсь понять, на что похожа приходская жизнь.

– У Ливерседжей точно поймете, – сказала Дора. – А если повезет, уйдете от них с кроликом, фазаном или парочкой голубей. Если совсем повезет, то с мунтжаком.

– С мунтжаком?

– Это такие маленькие олени, вы наверняка их видели, они тут бегают, – сказал Алекс.

– А, да. Но я думал, они тут для красоты.

– Для еды, а не для красоты. Чемптон был одним из первых мест, куда их завезли: герцог Бедфордский подарил их моему прадедушке, чтобы у него был полный комплект. В те дни у нас в парке жили все виды оленей, от благородных до мунтжаков, и всех мы ели. Единственные животные, которых мы теперь не едим, – лебеди и павлины, а когда-то ели и их.

– Нужно следить, чтоб оленей не развелось слишком много, – сказал Нейтан, – а то мы с ними не справимся. Если хотите, дед вам освежует одного.

Тео посмотрел в окно – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Кэт, стоящая рядом с небольшим сараем, одним точным ударом скалки перебила кролику шею. На мгновение он застыл, потом обмяк в ее руках.

30

Не успел Дэниел убрать с ковра в кабинете полупереваренные остатки батончиков «Юнайтед», как увидел, что по тропе к нему идет Анна Доллингер и взгляд у нее решительный, как у свидетеля Иеговы перед схваткой.

– Дэниел, – сказала она, – можно с вами поговорить?

– Конечно. – На мгновение Дэниел задумался, пришла ли она по делу или просто так, но по тому, как она держалась, понял, что по делу. Он пригласил ее в кабинет, и она, явно чувствуя себя неловко, села на примятые Хью диванные подушки. – Чем я могу вам помочь?

– Как вы, Дэниел? Такое ужасное время, мы все гадаем, как вы справляетесь.

– Спасибо, что обо мне подумали, это очень любезно с вашей стороны. В целом я в порядке. А вы?

– Я очень выбита из колеи, такое страшное время, – сказала Анна и запнулась. – Мне нужно кое о чем с вами поговорить.

– Да, конечно, пожалуйста.

– Я кое-что вспомнила, – сказала Анна, – про день убийства. Это только сегодня вдруг всплыло у меня в голове. Я не знаю, это что-то важное или нет, хотела спросить вашего мнения.

– Продолжайте, пожалуйста.

– В тот день я видела Нормана Стейвли, он шел вдоль ручья, по другому берегу, шел торопливо, с той стороны, где церковь, и, кажется, в то самое время, когда произошло убийство, по радио как раз передавали «Остановите неделю», то есть около половины восьмого. Ничего необычного в его поведении не было, просто он спешил, и почему-то мне это запомнилось.

– А почему вы говорите об этом только сейчас? Разве вас не допрашивала полиция?

– Допрашивала, конечно, но я тогда об этом даже и не подумала. И только сегодня, когда я увидела, как он идет мимо магазина, еще шатается почему-то, я все вспомнила. Вообще-то он человек спокойный, неторопливый, мне показалось, что он выглядит как-то странно, я сказала об этом Стелле – и тут вспомнила. Что же мне теперь делать? Я не хочу, чтобы у Нормана из-за меня были неприятности, и вообще, наверное, все это пустяки.

– Сообщите об этом полиции. Срочно.

– Мы думали, может быть, вы могли бы сами им сообщить, вы ведь знакомы с этим приятным сержантом…

Позже в тот день к Дэниелу пожаловал еще один посетитель – он сообщил, что приедет на чай, но предупредил об этом в последний момент. По машине, припаркованной на подъездной дорожке, сразу было понятно, что это экипаж епископа: рядом с компактным «Гольфом» Тео его блестящий черный «Ровер Стерлинг» выглядел солидно, как королева Виктория в годы своего вдовства. Пассажирское сиденье отделялось от водительского стеклом: епархия Стоу была столь древней и известной, что иерарха ее следовало избавлять от разговоров с водителем, в нынешнем случае епископским капелланом. Дэниел привык не ждать от визитов епископа ничего хорошего, а Одри новости о его приезде повергли в припадок гостеприимства: она изо всех сил старалась угодить гостю и при этом показать, что это ничего ей не стоит. В «Цветах» по завышенной цене был куплен торт с грецкими орехами, серебряный кофейник отполирован, лучшие тюльпаны сорта «Балерина» – поздние, огненного цвета, которые она берегла специально к цветочному фестивалю, – срезаны и расставлены по дому, будто уже наступила Пятидесятница.

Но епископ попросил, чтобы Дэниел показал ему церковь, место преступления, а Одри и Тео остались на кухне развлекать капеллана. Преподобный Гарет Наттолл, занимавший этот пост, был, в отличие от своего епископа, человек стройный, гладкий, холеный. Он спросил, где туалет, голосом выделив это слово, словно бы взяв его в кавычки. Собаки, движимые любопытством, последовали за ним в коридор.

– Боже милостивый, да это же мистер Слоуп, – сказал Тео.

Одри подумала о том же. Ей тоже вспомнился мистер Слоуп, витиевато изъясняющийся капеллан епископа Барчестерского из романов Энтони Троллопа, которые и больше века спустя оставались кладезем узнаваемых типажей священнослужителей.

– Ну, слово «туалет» и это его «зовите меня Гарет», кажется, не очень в духе Троллопа.

– А я заметил, что ты в ответ не предложила ему называть тебя по имени.

– Еще чего! Ты, кстати, знаешь, что «Барчестерские хроники» снимали в Стоу? Когда продюсер позвонил декану и спросил, что нужно поменять в фильме, чтобы это место выглядело как в 1860-х годах, декан ответил: «Ничего».

Из туалета раздался громкий звук сливаемой воды – будто ударили в сломанный колокол, – и в кухню вернулся Гарет; собаки по-прежнему следовали за ним по пятам. Он довольно бесцеремонно отпихнул их ногой в черном оксфордском, безукоризненно смотрящемся на нем ботинке. Тео пристал к нему с расспросами:

– Вы капеллан епископа? Это кто-то вроде ординарца?

– Нет, не вроде ординарца. Скорее, вроде адъютанта.

– То есть вы знаете все его секреты?

Гарет потеребил край своей двойной манжеты.

– О таких вещах, как вы понимаете, я не вправе распространяться.

– А однажды вы и сами станете епископом?

Гарет снова потеребил манжету, на этот раз на другой руке.

Дэниел и епископ стояли в алтаре и глядели на неф, на задние скамьи, где Дэниел обнаружил тело Энтони.

– Вам приходится выдерживать такую битву. Я вам сочувствую.

– Спасибо, епископ [334]. Я даже не знаю, что тяжелее – то, что произошло, или то, как это повлияло на прихожан.

– Вы о чем?

– О двух убийствах и о том, что из-за них всплыло.

– А, вы об этом. А я имел в виду другое. Я о ваших перестановках в церкви.

Дэниел уже почти забыл о планах убрать скамьи и установить туалет. Казалось, с тех пор, как из-за этого разразился скандал и все переругались, прошла вечность.

– Ведь правда же будет лучше сделать как вы и планировали, ad majorem Dei gloriam[335]?

– У меня это все вылетело из головы. Но откуда вы знаете о нашей проблеме? – спросил Дэниел.

– Я все всегда знаю. И еще я знаю, что вам будет тяжелее, чем декану, когда он убирал скамьи в соборе. Нам-то нужно было всего-навсего убедить каноников – они хоть и славятся своей непреклонностью, но тут на удивление легко согласились. «Викторианское общество» [336], конечно, взвыло, но они вечно всем недовольны, правда? Можете, кстати, съездить со своими прихожанами к нам в собор. Пусть сами посмотрят, как мы там все устроили. Как вы думаете, это может помочь их убедить?

– Я не уверен. Возможно, после того, что у нас произошло, нужно на какое-то время вообще воздержаться от резких движений. Просто жить как обычно.

– Но нельзя же стоять на месте.

– Именно это я и сказал одной своей прихожанке, которая была недовольна тем, что мы хотим убрать скамьи. Она со мной решительно не согласилась. Теперь я начинаю думать, что, возможно, она и права.

– Это естественно, что сейчас вам так кажется: на вас же столько всего навалилось. Но это пройдет.

– Конечно. Если еще удастся поймать убийцу, то нам всем полегчает.

– Еще бы. Ну, в конечном счете их обычно находят. А теперь, если вы не против, может, и правда выпить чаю?

Когда епископ вернулся, зайдя в дом через черный ход, Гарет, сидевший на кухне (в гостиную Одри его не пригласила), казалось, испытал облегчение. Вслед за Дэниелом и епископом он проследовал в кабинет и уже оглядывался в поисках стула, когда епископ сказал:

– Спасибо, Гарет, можете идти.

– Да, милорд, – сказал Гарет и выскользнул из кабинета.

– Ну вот зачем он зовет меня «милордом»? Когда он начал у меня служить, я только через пару дней понял, к кому он обращается.

– А вы не можете попросить его так не говорить?

– Могу, наверное, но он такой щепетильный. Мне кажется даже, что он меня осуждает.

Епископ почти развалился на «диване слез». Дэниел чувствовал, что надо бы предложить ему свое кресло – отчасти чтоб ему было удобнее, отчасти потому, что именно так делают в церкви, когда приезжает епископ: готовят лучшее кресло для sacerdos magnus[337]. Несмотря на то что епископу не нравилось, когда капеллан называл его «милордом» (впрочем, Дэниел сомневался, в самом деле ли ему это так уж не нравится), он был словно рожден для своей должности: сын епископа, рукоположенный при первой возможности, сразу после окончания богословского колледжа в Каддесдоне, который называли «англиканским Сандхерстом» [338]. В свое время он тоже успел послужить капелланом при епископе, успел побыть деканом колледжа в Кембридже и главой того колледжа, который окончил, откуда был назначен предстоятелем епархии Стоу – такому легкому восхождению по служебной лестнице можно было только позавидовать. Но он был человеком более разносторонним, чем гласила статья в «Указателе священнослужителей» Крокфорда. В статье говорилось, что он получил степень в Кембридже и Оксфорде и является ведущим мировым экспертом в области текстологии новозаветных текстов II века после Рождества Христова (весьма узкая специализация). Однако помимо этого он был обладателем синих спортивных наград [339] за турниры по гребле и регби. В конце концов книжная сторона его натуры возобладала над спортивной, и к зрелым годам юношеский атлетизм сменила грузность.

Епископ тяжело поерзал на диване, усаживаясь поудобнее, насколько это было возможно.

– Ну что ж. Как все-таки у вас дела?

– Вполне неплохо, спасибо, епископ.

– Матушка ваша, кажется, в превосходной форме.

– Это правда.

– Ей, должно быть, очень сейчас тяжело из-за всего, что случилось.

Дэниел ненадолго задумался.

– Да нет, ей это все даже интересно. – Он улыбнулся.

– А вы-то как сами? Тяжелое вам досталось бремя.

– Справляюсь потихоньку. А что остается?

– А как ваши прихожане?

– Они неспокойны, тревожатся, места себе не находят. Убиты двое наших прихожан… это для нас огромное потрясение. И я думаю, осознаем мы это или нет, но мы все знаем, что убийца – один из нас.

– Вы в этом уверены?

– Я так думаю. Улики, насколько я понимаю, указывают на то, что это может быть кто угодно, даже какой-нибудь проходивший мимо психопат. Кому-то эта версия кажется правдоподобной, но я чувствую, даже убежден, что это один из нас.

– Но почему?

– Я знаю, что за всем этим стоит какая-то история – я пока не могу понять какая – и она все объяснит. Это немного похоже на то, как люди читали пророка Исаию до рождения Христа: было понятно, что его слова что-то предсказывают, но непонятно, что именно.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла Одри с подносом, за ней следовал Гарет с тортом.

– Спасибо, – сказал епископ. – Что за чудный торт, миссис Клемент.

– Позвольте, я его нарежу и разложу по тарелкам, миссис Клемент?

– Не беспокойтесь об этом, Гарет, – сказал епископ, – мы справимся.

Вскоре Гарету пришлось удалиться: Одри мягко намекнула ему, что пора.

– Чаю, епископ? – Дэниел налил ему чаю.

– Священное Писание – это такая головоломка. Разумеется, когда иудеи читали пророка Исаию, они могли трактовать его совсем иначе. Это мы привыкли к Девяти наставлениям и рождественским песням [340], определенная трактовка его слов уже отпечаталась у нас на подкорке. Вы, кстати, не гебраист?

– Нет.

Дэниел разрезал торт. Он лип к ножу и был одновременно сладким и воздушным.

– Я тоже не знаток древнееврейского. Когда я был студентом, мы учили древнегреческий и древнееврейский, и я прочел всех Отцов Церкви по-гречески и по-латыни. Но больше всего я любил греческий – он научил меня решать головоломки.

Дэниел кивнул – как он надеялся, показав тем самым, что внимательно слушает, – и отхлебнул кофе.

– В древнегреческом всегда множество деталей – но при этом важно уметь вовремя сделать шаг назад и посмотреть на текст со стороны. Я помню, как провел целую вечность за письменным столом, извел целое море чернил, все пытался разрешить одну заковыристую текстологическую загадку в Послании к Ефесянам: пытался понять, какая из двух версий текста – они самую малость друг от друга отличаются – старше и почему переписчик внес изменения. И вот однажды, когда я сидел в библиотеке, вчитываясь в текст, рядом со мной сел один малый, он занимался библейским богословием. Он изучал Послание к Колоссянам, которое, как вам известно, – («Надо же, какая обстоятельность», – подумал Дэниел), – теснейшим образом связано с Посланием к Ефесянам. Мы с ним разговорились, стали вместе ходить в паб, и в какой-то момент я понял, что он хочет вычитать в Послании к Колоссянам одни вещи, причем написанные определенным образом, а я хочу вычитать в Послании к Ефесянам другие вещи, написанные другим образом. Он пытался обосновать свои сложные концепции текстом Послания, а я ему все говорил, что так нельзя, ведь сам текст Писания существует в разных списках. А он мне твердил, что я слишком углубляюсь в детали, что это как если бы я пытался толковать «Кольцо Нибелунгов», глядя только в ноты второго фаготиста. Вы понимаете, о чем я?

Дэниел кивнул, задумавшись, можно ли ему начать есть свой кусок торта или надо подождать, пока начнет епископ.

– И тут на меня снизошло озарение. Я сделал шаг назад и, вместо того чтобы всматриваться в детали, посмотрел на картину в целом. И тогда я понял, что вопрос вовсе не в том, какой из двух вариантов текста старше, – в сущности, это неважно. Ну, или важно, если твоя цель – установить оригинал. Только вот что такое оригинал? То, что записал сам автор (кстати, это был не Павел)? Первый черновик? Последний записанный им вариант? Та версия, которая широко распространилась в церквах на побережье Эгейского моря? Та версия, которая вошла в канон? Когда я бросил попытки выяснить, какая из версий оригинальная, вся эта проблема вдруг стала разворачиваться передо мной по-новому, подобно распускающемуся цветку, и я стал задаваться более интересными вопросами. Почему слова этого Послания были так важны для тех людей, которые его читали, дорожили им, сохранили его для потомков?

Он наконец приступил к торту.

– Архилох говорил, что все люди похожи либо на лис, либо на ежей, – сказал Дэниел. – Лисы знают множество вещей, но не знают главного, а ежи знают только главное. И того и другого не знает никто.

– Возможно, ежам стоило бы поучиться у лис, а лисам у ежей. Надо уметь сделать шаг назад, Дэниел, один шаг назад… Торт просто восхитительный.

Дэниел никак не мог понять, к чему клонит епископ.

И наконец тот перешел к цели своего визита:

– Мы тоже недавно сделали шаг назад, поглядели со стороны на нашу епархию, прикинули, какие у нас имеются ресурсы и перед какими задачами мы стоим. В связи с этим я хотел бы обсудить с вами возможность реорганизации вашего прихода.

Дэниелу показалось, что у него от неожиданности даже кофе остыл.

– Реорганизации прихода?

– Да.

– Вы хотите объединить Чемптон с другим приходом?

– С другими приходами.

Это было совсем уж неожиданно. Просто немыслимо. Хотя – если подумать об этом отстраненно – объединение приходов повсеместно становилось нормой, поскольку общины верующих редели, священников тоже не прибавлялось, а уж о деньгах и говорить было нечего. Чем Чемптон отличался в этом плане от других приходов? Но в том-то и дело, что он от них отличался. Разве возможно, подумал Дэниел, объединить Чемптонский приход Святой Марии с любым другим? Это же совершенно особый случай: жизнь этого прихода тесно связана с жизнью имения, а не с жизнью соседних поселений. Объединить Чемптонский приход с соседними было не легче, чем повенчать моржа с пирамидой. А кроме того, что скажет Бернард? Как, интересно, у епископа хватит смелости заявить лорду де Флоресу, что его приход придется объединить с другими?

– С другими приходами?

– Да. Вы знаете, что Морис Легге выходит на пенсию? А значит, освобождается место настоятеля приходов в Верхнем и Нижнем Бэдсэдлах.

Верхний Бэдсэдл и Нижний Бэдсэдл находились к северу от имения. С тем же успехом он мог предложить объединить Чемптон с приходом в Улан-Баторе.

– Нужно будет, конечно, уладить некоторые юридические моменты, – сказал епископ, придав своему лицу великодушное выражение. – Но как вы смотрите на то, чтобы стать ректором прихода Святой Марии в Чемптоне, прихода Святого Фомы Мученика в Верхнем Бэдсэдле и прихода Святой Екатерины в Нижнем Бэдсэдле?

На мгновение это предложение показалось Дэниелу заманчивым – но лишь на мгновение.

– Для меня честь, что вы вспомнили обо мне, епископ. Вы упомянули какие-то юридические моменты?

– Да, у приходов же разные попечители – ну и еще есть некоторые мелочи. Ваш попечитель – лорд де Флорес, я – попечитель прихода в Верхнем Бэдсэдле, а попечитель прихода в Нижнем Бэдсэдле – колледж Святого Альфеджа в Кембридже, я его возглавлял и уверен, что в этом вопросе они поведут себя разумно. Вопрос только в том, поведет ли себя разумно лорд де Флорес.

– Я уверен, что, с его точки зрения, он поведет себя разумно. Но не факт, что вы сочтете так же.

– Ясно.

– Де Флоресы были попечителями этого прихода долгие века. Бернард очень серьезно относится к этой своей должности.

– Правда?

– Правда.

– Это трижды женатый лорд де Флорес?

– Людям свойственно ошибаться.

– О, разумеется, но скажу вам прямо, Дэниел: дни, когда попечитель платил за ремонт крыши в алтаре, а настоятель в благодарность за это крестил его внебрачных детей, позади.

«А когда вам понадобились деньги на ремонт органа в соборе, вы преспокойно взяли их у Бернарда», – подумал Дэниел. Но вслух ничего не сказал.

– Я думаю, лорду де Флоресу – да и всем нам – пора взглянуть правде в глаза. Я понимаю, что для лорда де Флореса это может быть очень нелегко, поэтому и решил сначала поговорить с вами, чтобы вы, как Иоанн Креститель, приготовили путь.

«Как же плохо вы меня знаете», – подумал Дэниел.

– Разве не правильней будет, если эту новость сообщите ему вы, епископ? Или архидиакон?

– Потом, конечно, я так и сделаю. Но я был бы очень вам признателен, если бы пока что вы тоже пустили в ход свои дипломатические таланты, как уже пускали их в ход в прошлом, за что мы вам были и остаемся благодарны. Так сказать, сделали бы прямыми стези в степи [341] и все такое.

– Хорошо, епископ, конечно. Я поговорю с лордом де Флоресом.

– Ну вот и славно. Как же вы справляетесь со всем этим стрессом? Всегда поминаю в молитвах вас и ваших прихожан. Если вам что-нибудь нужно, только попросите.

И тут Дэниела осенило.

– Я и в самом деле кое о чем хочу вас попросить, епископ.

– О чем угодно.

– Второй из убитых прихожан – Нед Твейт. Его смерть не то чтобы совсем не заметили, но гораздо больше внимания по понятным причинам уделяли смерти Энтони Боунесса. Семье от этого, кстати, не слишком хорошо. Никому, конечно, не пожелаешь такого навязчивого внимания прессы, которое де Флоресы испытали на себе в связи со смертью Энтони, но мне кажется, вдова и дочери Неда чувствуют, что про них забыли и их трагедию как-то замяли. Коронер уже разрешил забрать тело, и мне пришло в голову, что им, да и всему приходу, станет легче в это трудное время, если вы согласитесь служить похоронную службу.

Епископ продолжал улыбаться, но уже напряженнее.

– Если, конечно, вы сможете встроить это в свой график. Я знаю, что у вас очень много дел.

– У меня и правда много дел, Дэниел, но я прежде всего пастырь. Если я правда вам нужен…

– Очень нужны.

– Тогда, конечно, я буду служить эту службу. Можете обсудить детали с Гаретом?

– Это очень любезно с вашей стороны, епископ. Вы потом останетесь на поминальный ланч? Лорд де Флорес великодушно согласился принять нас у себя. У него хорошая кухня.

31

Дэниел не стал спешить со всех ног в главный дом после того, как помахал на прощание епископу и его капеллану (стеклянная перегородка между ними начала подниматься еще прежде, чем Гарет отпустил сцепление). Прежде он совершил несколько телефонных звонков, выдержал изматывающий разговор с братом про то, как нижестоящие церковные чины относятся к вышестоящим, и наконец заявил, что должен написать проповедь. Только услышав, что Тео уехал, он вышел из дома и направился через парк к господскому дому. Войдя через черный ход, он увидел за столом на кухне миссис Шорли; она подняла глаза на Дэниела.

– Вы к его светлости?

– Да, миссис Шорли.

– Он у себя в кабинете. Сообщить ему, что вы пришли? У него посетитель, ваш друг полицейский.

Интересно, зачем это Нилу Ванлу понадобился Бернард?

– Да, сообщите, пожалуйста.

Она сняла трубку телефона, панель которого пестрела кнопками – с помощью этого телефона осуществлялась коммуникация между кухней и самыми отдаленными уголками поместья. Пока она звонила, Дэниел заметил, что позади ее стола стоит неглубокий шкаф, в эти минуты как раз открытый, а внутри на крючках висят десятки, если не сотни, ключей – их было так много, что, казалось, несведущему человеку невозможно было бы отыскать ключ от купальни, павильона для крикета, сарая с газонокосилками, церкви, входной двери…

– К вам ректор, милорд… Хорошо, милорд. – Она повесила трубку. – Он просит вас пройти к ним. Вы знаете дорогу?

Дэниел немного наугад прошел по темному коридору, который соединял ту часть дома, где располагалась кухня, с жилой его частью, мимо заурядных на вид дверей, порой ведущих в роскошные покои, порой – в другие коридоры, в которых легко было заплутать. Миновав салон, он прошел в кабинет Бернарда. Бернард и Нил Ванлу изучали лежащую на столе кипу бумаг.

– Входите, Дэн. Выпьете что-нибудь? Детектив-сержант не захотел составить мне компанию.

Дэниел решил, что от этого предложения отказываться не стоит, и согласился на виски с содовой. Это дало Бернарду предлог допить свой и подлить себе еще.

– Детектив-сержант Ванлу вернул бумаги, которыми занимался Энтони. В тот самый день, когда его убили.

Дэниел посмотрел на Нила.

– Там есть что-нибудь интересное?

– По крайней мере, я ничего не смог найти. По большей части это акты мастерских, составленные около ста лет назад. Ведомости выполненных работ.

– Энтони изучал золотой век нашего имения, эпоху Виктории, королевы и императрицы, – сказал Бернард. – Тогда в имении были полки слуг, устраивались пышные охотничьи вечеринки, дом был полон садовников, помощников садовника и конюхов. Можно как-нибудь сделать про это выставку на День открытых дверей.

Дэниел подумал, что между бухгалтерскими книгами, ведомостями и реальной жизнью людей, которые их составляли, существовала пропасть: большинство этих людей были никому не известны и не оставили после себя следов, если не считать счетов на их жалованье или описания их работ, крохотного свидетельства для потомков.

– Зачем вы хотели меня видеть, Дэниел?

– Ко мне на чай приходил епископ.

Бернард удивился:

– Какой епископ?

– Наш. У меня для вас новости.

Нил Ванлу выпрямился:

– Мне пора. Рад буду потом с тобой поговорить, Дэниел, если у тебя есть минутка.

– Да, конечно. Подождешь меня у меня дома? Мама тебе откроет.

– Хорошо, спасибо.

Бернард, казалось, почувствовал раздражение.

– Позвольте, я провожу вас, детектив-сержант.

Пока Бернард провожал Нила, Дэниел полистал лежащие на столе книги в тканевых переплетах. На обложках черными буквами значилось: «Конюшни», «Столярная мастерская», «Дворецкий», «Экономка». Внутри они были исписаны прекрасным почерком в стиле «копперфлейт», ровным, но летящим – на заре компьютерной эры такая каллиграфия стала исчезающим искусством. Дэниелу вспомнилось устройство, которое он видел в магазине «Райманс»: при печатании на клавиатуре слова возникали на экране, и их можно было редактировать, а печатало это устройство так же аккуратно, как печатная машинка. Стоило оно каких-то баснословных, неприличных денег. А ведь скоро, подумал Дэниел, все будут печатать и никто не будет писать от руки. Рукописный текст с его индивидуальностью, изгибами, с пометами на полях канет в небытие.

Стойла в конюшнях: починены.

Мебель для церкви: изготовлена, установлена.

Столы для читальни ее светлости: изготовлены, установлены.

Читальню открыла одна набожная леди де Флорес в целях народного просвещения, предварительно закрыв паб, дабы рабочие, строящие железную дорогу, не просаживали жалованье на выпивку и оргии. Однако в скором времени алкоголь одержал верх над литературой, паб открыли снова, а читальню переоборудовали в жилой дом.

Бернард вернулся.

– Зачем он хочет с вами увидеться? Я пытался у него это выведать, но он нем как рыба.

– Я правда не могу вам этого сказать, Бернард.

– Зато я могу. Нормана Стейвли вызвали в полицейский участок. Хотите узнать зачем?

– Не горю желанием.

– Он был последним, кто видел Энтони живым. Это было в церкви, в ту самую ночь, когда Энтони убили. Они поссорились. Потом он, по его словам, ушел. Остальное вы знаете: вы обнаружили тело Энтони. Советник, понимаете ли, решил, что эта информация не представляет интереса для следствия. Он всегда был скользким типом.

Дэниел промолчал.

– И в семье у него были скользкие типы – я сейчас о его отце и деде. Они когда-то здесь работали, да и родственники его жены тоже. Но потом резко поднялись. Что-то тут неладно, хотя папа никогда не объяснял нам, что именно. А мама на дух не переносила Стейвли. – Бернард налил себе еще виски; уже третий, наверное, бокал. – Какие новости из Стоу?

– Вам они не понравятся.

И впрямь Бернарду они не понравились. Дэниел видел, что он крайне недоволен, и потому говорил без пауз, не давая ему вставить слово, пока наконец не закончил на том, что епископ любезно согласился совершить похоронную службу в память о Неде Твейте.

– Так что, Бернард, он предстанет здесь перед вами и будет в вашей власти; или по крайней мере в большом долгу. И все здесь соберутся.

– Что за кретин! Как смеет он отказывать мне в моем праве? Мы, де Флоресы, были попечителями этого прихода со времен Войны Алой и Белой розы! И я, черт возьми, дал ему десять тысяч фунтов на его чертов орган или что там ему было нужно! Да как он смеет? Да уж, я напишу ему такое письмо, что мало не покажется.

– Умерьте пыл, Бернард. Давайте еще раз спокойно все обдумаем. Он по понятным причинам хочет объединить Чемптон с Бэдсэдлами…

– С Бэдсэдлами?! Где Чемптон и где Бэдсэдлы? Да они во время Гражданской войны были ЗА ПАРЛАМЕНТ!

– Бернард, я думаю, что без вашего согласия ничего не состоится. Так что епископ пока далек от осуществления своих планов. И, насколько я его знаю, если сделать осуществление этих планов для него неудобным, он отступится.

– О да, уж об этом я позабочусь.

– Ну вот. И начать можно на похоронах Неда. Будет очень к месту, если вы скажете несколько слов по этому трагическому поводу и заодно поблагодарите епископа за его чуткую и неустанную пастырскую заботу о нас.

Бернард обдумал это предложение и счел его дельным.

– Отличный план. Кстати, когда похороны Неда?

– Я думаю, для Джейн и дочерей будет лучше, если мы выждем некоторое время после похорон Энтони. Коронер разрешил забрать тело, можно уже сейчас приступать к подготовке.

– Недели достаточно?

– Я выясню. Все зависит от того, на какой день можно забронировать крематорий. Жена и дочери собираются развеять прах Неда над долиной, откуда он родом.

Когда Дэниел вернулся домой, Нил ждал его в кабинете. Одри нависала над ним, как хищник, высматривающий добычу. Но, как оказалось, это он расспрашивал ее, а не наоборот. Обоюдный обмен любезностями продолжался вплоть до прихода Дэниела, а затем Одри поневоле пришлось удалиться на кухню.

– Если вам что-то понадобится, кричите, – сказала она уже из-за двери.

– Что случилось? – спросил Дэниел.

– У нас в участке сейчас сидит Норман Стейвли. Он заговорил.

– Он и правда был в церкви?

– Да. Он пришел туда из-за Энтони. Он увидел, что Энтони идет закрыть церковь, после того как вышел из паба, и последовал за ним. Он не знал, что его кто-то видел. Энтони молился, но Стейвли его прервал. И начал с ним спорить.

– О чем?

– Энтони разбирал архив и раскопал кое-что, что Норману было важно сохранить в тайне. Счета, согласно которым его дед получил от имения весьма солидную по тем временам сумму. Дед, работавший в Чемптон-хаусе шофером, после этого уволился.

– Это был подкуп?

– Да, и большой. Оказывается, дед Нормана очень серьезно скомпрометировал тетушку лорда де Флорес. Ему заплатили за молчание, он уволился и открыл автомастерскую в Браунстонбери. Эта автомастерская стала потом обслуживать все имение, так что в итоге Норман и Дот смогли вернуться в Чемптон – более того, Норман даже стал членом местного отделения Консервативной партии и советником графства. Председательствовал в совете лорд де Флорес, а Норман был для него постоянным напоминанием о неприятной тайне.

– А Норману всегда приходилось помнить, что его успех, добытый, как он утверждал, упорным трудом, стоптанными башмаками, верностью идеалам Тэтчер и стараниями, достойными Ордена Британской империи, на самом деле добыт совсем не таким благородным образом.

– Именно. Норман не мог допустить, чтобы об этом узнали. Поэтому он пошел к Энтони и стал с ним ругаться, предлагал ему деньги, но Энтони деньги не интересовали.

– И что потом?

– Потом, по его собственным словам, он оставил Энтони в церкви и ушел домой. А потом увидел полицейские мигалки. Кто-то позвонил Дот и сообщил ей новость. С тех самых пор он то и дело обливается холодным потом. Что ты обо всем этом думаешь?

– Мотив у него был, возможность совершить преступление тоже… Но я не думаю, что это он. У Нормана раздутое самомнение, но он не убийца. И потом, а как же убийство Неда?

– Я полностью с тобой согласен. Но Норман не единственный, кто стал помогать следствию. Есть еще Нейтан Ливерседж.

– Нейтан? Почему он?

– Из Хэмпширской полиции о нем поступили кое-какие сведения. Грабеж с применением насилия. Кто-то ограбил пожилую леди, отнял у нее пенсию, она стала сопротивляться, он ее вырубил. Стало известно имя этого человека – Джо Блюэтт, он скрылся. Блюэтты и Ливерседжи состоят в родстве, это два старинных цыганских рода. Мы думаем, что Нейтан Ливерседж – это и есть Джо Блюэтт. Когда он приехал в Чемптон?

– Не помню точно. Вскоре после меня. Кажется, шесть или семь лет назад.

– Все сходится. Кроме того, есть его дедушка. Тоже та еще биография.

– Да, я кое-что слышал.

– А что именно ты слышал?

– Кажется, в молодости он участвовал в кулачных боях.

– Да, на ярмарках, а еще, возможно, в подпольных поединках на голых кулаках. А потом занялся выбиванием долгов. И ходят слухи – пока только слухи, – что он не только собирал с должников деньги.

Дэниел никак не отреагировал на эти слова. Нил заметил это и спросил:

– Как по-твоему, может ли быть такое, что Энтони и Нед узнали про прошлое Нейтана и Эджи их убил, чтобы защитить внука?

– Я думаю, вполне возможно, что Энтони и Нед узнали что-то о Нейтане. Но не думаю, что Эджи их убил.

– Почему?

– Как-то не сходится.

– Не сходится с твоими представлениями об этом деле?

– Да.

Нил, казалось, хотел было задать еще один вопрос, но передумал. Он немного помолчал, а потом сказал:

– Дэниел, мне кажется, что это не вся история.

– Никто никогда не знает всей истории.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Дэниел надеялся, что этого разговора удастся избежать, но увы.

– Мне нужно кое с кем поговорить, – сказал он. – Ты можешь немного подождать?

– Не валяй дурака.

– Ты доверяешь мне, Нил?

Нил посмотрел на него:

– Да. Но это не аргумент для следствия.

– Раз ты мне доверяешь, можем мы ненадолго отложить этот разговор? Мне нужно всего полчаса – полчаса погоды не сделают.

– Ты многого хочешь, Дэниел.

– Я знаю.

Детектив вздохнул.

– Хорошо. Даю тебе полчаса.

– Спасибо.

Дэниел оставил Нила у себя в кабинете. Он старался не греметь ключами, чтобы его не услышала мать, но собаки все равно услышали, а она пришла вслед за ними.

– Дэниел!

– Да, мам?

– Я уже слышала про Нормана. Весь Чемптон об этом говорит. Так что, он убийца?

– Пока что я не могу ничего тебе сказать.

– Если Норман Стейвли – убийца, я съем свою шляпу. Но давай лучше поедим твои любимые почки в хересе. Я послала Тео в лавку к Деннису.

Мысли о посмертной награде в виде почек в хересе, с детства любимой его еды, отогнали мысли об овсянке с чаем, которыми ему придется довольствоваться, если его затею расценят как воспрепятствование следствию.

– Давай чуть позже, хорошо?

– Давай. Брат твой все равно еще в пабе. – Она посмотрела в окно и увидела, что рядом с «Гольфом» припаркована еще одна машина. – А этот детектив до сих пор тут?

– Он у меня в кабинете. Я ненадолго. – Дэниел снял с крючка пальто.

Закрывая за собой парадную дверь, он услышал громкий голос Одри:

– Детектив-сержант, я слышала, вас можно поздравить!

32

К вечеру похолодало. Дэниел застегнул пальто и зашагал по тропе. Что, интересно, известно Эджи о делах Алекса и его внука? И сможет ли он вынести то, что рано или поздно узнает? Мужчина возлег с мужчиной. В той культуре, к которой принадлежит Эджи, это непростительный грех – и что ему до того, что мир вокруг изменился? Да, честно говоря, думал Дэниел, и Бернард вряд ли обрадуется, узнав, что Алекс спознался с цыганским мальчиком. А Энтони, вероятно, об этом знал. Возможно, потому что и сам был такой же? А вдруг, думал Дэниел, мы чего-то о нем не знали?

Ему не хотелось об этом думать. Вместо этого он стал вспоминать, как однажды, когда он зашел к Эджи, тот вдруг решил рассказать ему о своем прошлом, о том, что прежде оно его мало волновало – он же просто выполнял свою работу, – а с годами стало мучить. Он рассказал Дэниелу, как убил мужчину в одном городке на юге Италии. Подошел к нему сзади, взялся левой рукой ему за лоб, аккуратно запрокинул его голову назад и бритвой перерезал глотку – раздался свист и клокотание, и жизнь покинула должника. Вот только должник этот был не взрослым мужчиной, а мальчиком, подростком. Когда к Эджи приехал Нейтан, удивленное лицо жертвы все чаще стало являться ему в воспоминаниях, а во сне он порой видел, будто убивает не того мальчика, а Нейтана.

– Вы должны сообщить в полицию, – сказал Дэниел, но Эджи только рассмеялся:

– Нет уж. Я просто хотел облегчить совесть, а чтоб в мои дела лезли – этого мне не надо. Да и хоть это было давно, но не настолько, чтобы не касалось моих прежних клиентов.

– Тогда я не смогу отпустить вам грехи, как вы о том просите.

– Что ж, ректор, придется обойтись без отпущения грехов.

– Тогда зачем вы мне это рассказали?

Тропа кончилась, Дэниел ступил на подъездную дорогу, ведущую к господскому дому. Их разделяли ворота, напоминающие какое-то сложное произведение кулинарного искусства из кованого железа и позолоты; витые створки были украшены гербом де Флоресов и двумя рядами цветочных венков. Как же они все-таки любят на всем ставить свою печать, от экслибрисов до носовых платков с монограммами, подумал Дэниел. Если не герб, то цветочный венок уж точно изобразят. В сущности, это ведь ребус, наглядное изображение их фамилии (если произнести слово «цветок» на французском языке времен Нормандского завоевания).

Ворота держались на двух массивных столбах, увенчанных орлами, а справа на неказистом столбике, на высоте окна «лендровера», была установлена панель для набора кода. Дэниел наклонился, прищурился и набрал цифры: 1066. Зажужжал мотор, и ворота медленно отворились. Но Дэниел не двинулся по подъездной дороге к господскому дому, он остановился у северной привратницкой, где днем жил Алекс (ночевал он в южной привратницкой, где находились его спальня, ванная и туалет), подошел к двери и постучал.

Ему открыла Гонория.

– Здравствуй, Дэн. Он тут.

Алекс лежал на диване в своей гостиной-студии, напоминая то ли Айседору Дункан, то ли членов группы «Сьюзи и Банши» [342]. На животе у него стояла тарелка с чем-то подозрительно похожим на сморщенные мужские яички.

– Алекс, вы в порядке?

– Нет.

– Мне нужно с вами поговорить.

– О чем?

Дэниел повернулся к Гонории, которая вошла в комнату вслед за ним.

– Гонория, ты не могла бы оставить нас вдвоем?

– Не могла бы.

Вышло неловко.

– Мне нужно поговорить с Алексом об одном очень личном деле.

– У меня нет никаких секретов от сестры, – сказал Алекс. – Хотите вяленых помидоров? – Он протянул Дэниелу тарелку.

– Нет, спасибо. – Дэниел немного подумал. – Алекс, это дело касается еще одного человека, чью тайну я не вправе раскрывать.

Гонория сказала:

– Дэн, они любовники. А ты что, не знал?

Дэниел не сразу нашелся, что ответить.

– Да, я предполагал, что это все как-то связано с сексом. Поэтому я и пришел с вами поговорить, Алекс. Я обещаю, что, насколько это возможно, буду хранить молчание, но идет следствие, и скоро об этом узнают.

– Ага, узнают, – сказал Алекс. – Вот именно.

– В этом нет ничего противозаконного, Алекс. – Дэниел наскоро прикинул в уме. – Вы оба совершеннолетние, а ошибки с каждым случаются.

– Ошибки?

– Да, я замечал, что часто люди относятся к таким вещам гораздо более снисходительно, чем мы от них ожидаем.

– Вот вы, Дэниел, что обычно подразумеваете под словом «ошибка»? Что вы трахаете цыганского парня?

– Ну, мне присущи другие слабости, но я вас уверяю…

– Дэниел, мы не ошибка. Мы любовники.

Гонория сказала с неожиданной жесткостью:

– Послушай, Дэниел, их отношениям уже много лет.

Алекс издал сдавленный смешок, и Дэниел опять подумал, что он смеется над ним. И вдруг он увидел, что Алекс не смеется, а плачет.

Гонория подошла к нему, взяла за руку, потом крепко обняла. Слезы ручьем хлынули из глаз Алекса, его трясло от рыданий.

– Мальчик мой, мальчик мой милый, – говорила Гонория.

Дэниел молчал. Ему было неловко, что он не смог вовремя разобраться, какие отношения связывали Алекса и Нейтана. Не запретная связь, не интрижка в лесу, а любовь.

Алекс перестал плакать, Гонория дала ему свой носовой платок. Он вытер глаза и сказал:

– Боже, ну и вид у меня, наверное. – Потом он повернулся к Дэниелу. – А вы что, думали, я с ним просто развлекаюсь?

– Нет, – сказал Дэниел. – Хотя… вообще-то да.

– Вы думали, он моя добыча, я пользуюсь его бесправием ради собственного удовольствия?

– Я не знал, что вы любите друг друга. Я просто видел, что вы что-то ото всех скрываете, как будто чего-то стыдитесь.

– Ничего мы не стыдимся, Дэн, это просто осторожность. Вы себе представляете, как на это отреагирует папа? А Эджи? Мне-то не светят свадебные колокола и тиара де Флоресов. Ему тоже. Ох, деревня, конечно, будет в полном восторге. Придется нам сбежать в Ситжес [343].

Интересно, где это, подумал Дэниел.

Алекс продолжал:

– Но вам-то откуда все это знать? И да, началось все и правда с секса в лесу, и да, это была моя идея… И да, мне вскружил голову цыганский мальчик… И так оно сперва и продолжалось, просто секс, а потом я вдруг понял, что это уже не просто секс.

– Что изменилось?

Алекс пожал плечами и ответил:

– Я осознал, что он личность.

– Кто же вас застукал?

Алекс помолчал, потом сказал:

– Нед Твейт, в купальне. Мы лежали вместе и вдруг увидели в окне его лицо. Ну да, это же Нед – вечно с фотоаппаратом, с блокнотом, вечно ему все любопытно.

33

Нил стоял у окна в кабинете Дэниела и глядел на резко удлинившиеся тени на газоне и на парк, ухоженный, упорядоченный, продуманно-красивый. Но в самом ректорском доме все было с ног на голову. Нил повернулся к Дэниелу, который сидел на «диване слез» с неловким видом, словно сам пришел к священнику облегчить душу.

– Эджи сознался, – сказал Нил. – Он час назад пришел к нам в участок.

– Ох, нет, нет… Быть того не может.

Нил помолчал и вздохнул.

– Дэн, он сознался. Все налицо: и мотив, и возможность, и все остальное.

– Вот только это был не он.

– Алекс начал ходить к Нейтану. Нейтан уступил его ухаживаниям: возможно, боялся за свою работу, не хотел лишиться заработка, возможно, он тоже гей, а может, просто от скуки. Энтони их застукал, стал им угрожать, возможно, шантажировал. Эджи об этом узнал. У Эджи к тому же криминальное прошлое.

Дэниел пожал плечами.

– Нейтан рассказал Эджи про Энтони и про Алекса. Эджи почувствовал, что и его внук, и он сам – его репутация, лицо, честь семьи – все под угрозой. После Дня открытых дверей он увидел, что Энтони направляется в церковь…

– А как же Норман Стейвли?

– Эджи видел, как советник Стейвли вошел в церковь, а потом оттуда вышел. Это его еще сильнее встревожило. Возможно, Норман тоже знает про Нейтана? И тогда он решился. Он вошел в церковь, стал ругаться с Энтони. Угрожать ему. Не помогло. Выяснил то, что его интересовало. Энтони ничего не сказал Норману Стейвли – наверное, поэтому тот все еще жив. Что же до самого Энтони… Эджи нашел секатор, убил Энтони – профессионально, как мы и предполагали с самого начала, – и ушел.

– А что насчет Неда?

– Нед видел Алекса и Нейтана в купальне. Нейтан сказал об этом Эджи, ну и Эджи решил эту проблему. Он принес в участок фотоаппарат Неда…

– «Кэнон АЕ-1»?

– Да, «Кэнон АЕ-1». Пленки в нем нет, но фотоаппарат точно принадлежал Неду. На нем его имя. Написано на куске клейкой ленты.

– А что говорит Нейтан?

– Он молчит.

Дэниел взял со стола желтый механический карандаш – не потому, что собирался что-то написать, просто чувствовал потребность чем-то занять руки. Он заметил про себя, что это любимый карандаш Нила – «Пентел эс-пи» с толстым грифелем.

– Хватит, Дэн. Нам пора побеседовать по форме. Поедем со мной в участок.

Дэниел вздохнул:

– Да, конечно. Сейчас только скажу маме.

В кухне Одри обваливала в муке окровавленные почки. Ей нравилось это занятие: почки в муке напоминали ей чернослив, покрытый пушком.

Увидев сына, она приподняла бровь:

– Только не говори мне, что ты подозреваемый.

– Не совсем.

– И что же это означает?

– Скорее я помогаю следствию.

Одри вытерла руки о фартук.

– Тео сходил к Деннису за почками. Я сбегала в паб за бутылкой хереса. Чтобы приготовить, между прочим, твое любимое блюдо. А ну-ка дай я с ним поговорю.

– Лучше не надо, правда.

Но она уже стояла у двери. Космо и Хильда, как секунданты, следовали за ней.

– Детектив-сержант, я не понимаю, зачем вам понадобилось портить нам ужин. В конце концов, вы не маунти [344], а мой сын – не один из ваших подручных.

Нил ответил:

– Я должен допросить его по делу об убийстве, миссис Клемент.

Собаки посмотрели сначала на него, потом на Дэниела.

– Ну что, поехали? – сказал Дэниел. Таксы завиляли хвостами: всякий раз, когда кто-нибудь уходил, они надеялись, что их возьмут с собой.

Но увы. Дэниел закрыл дверь у них перед носом и успел заметить, что у матери на лице то же выражение, что у них на мордочках: смесь досады и тревоги.

– Я поведу машину, – сказал Нил.

Дэниел хотел было сесть на заднее сиденье.

– Ну что за глупости, Дэниел, – сказал Нил. Оба сели спереди и тут же ощутили неловкость оттого, что оказались так близко друг к другу на фоне возникшего в их отношениях froideur[345].

И тут на подъездной дорожке появился Тео.

– Привет, – сказал он и знаками попросил Дэниела опустить стекло. – Я не опоздал на ужин?

– Нет, но я ужинать не буду. Я еду в участок давать показания.

– А зачем так срочно? – спросил Тео. Он него пахло пивом и сигаретами.

Нил перегнулся через сиденье и сказал:

– В деле возникли новые обстоятельства.

– Вы про Нормана Стейвли? В пабе все о нем говорят. Так это он убийца?

– Нет, это не Норман, – сказал Дэниел. – Это другой человек.

– Надеюсь, не ты?

– Нет, конечно, не я.

– Тогда кто же?

Нил сказал:

– Простите, сэр, нам нужно спешить.

Но Тео не двинулся с места. Потом он спросил:

– Ну не Эджи ведь?

Дэниел и Нил ничего на это не ответили.

Тео рассмеялся:

– Что за чушь! Это точно не Эджи.

Тут настал черед Нила удивляться.

– Вы руки его видели? – спросил Тео.

Раздался телефонный звонок. Дэниел, к тому моменту уже съевший и спокойно переваривавший почки в ароматном хересе, взял трубку.

– Ты был прав. Это не он.

– Точно?

– Вне всяких сомнений. Он едва способен разжать пальцы – о том, чтобы он мог заколоть человека секатором, и речи быть не может. Но почему ты мне сразу не сказал?

Но Дэниел не мог выдать Нилу то, что Эджи поведал ему, признаваясь в своих грехах; не мог рассказать о том, что свою страшную работу тот бросил не из-за угрызений совести, а из-за артрита.

34

Дорогие мои, я так рад быть с вами сегодня, когда мы прощаемся с Недом, стоять среди вас в это темное время как ваш пастырь и вновь и вновь свидетельствовать о том, что мы живем в Свете Христовом, Свете, который тьма мира сего не может поглотить.

Неделя прошла с того знаменательного дня, когда наследник Чемптон-хауса, епископ Стоу и детектив из Браунстонбери один за другим посетили ректорский дом. Именно таким этот день остался в памяти Одри – а вовсе не как день, когда сержант уголовной полиции чуть не увез ее сына в участок, чтобы допросить в рамках следствия по делу об убийстве. Тот дурной час был позади, а в это утро все смотрели на алтарную часть церкви, где был в честь визита высокого иерарха установлен епископский трон (на самом деле некогда бывший креслом городского клерка [346] Браунстонбери).

Гарет, епископский капеллан, облаченный в сутану, стихарь и фиолетовую столу, с неловким видом стоял возле епископа, держа и по мере надобности подавая ему различные предметы: митру, посох, текст богослужения. Вообще-то епископ был гораздо менее привередлив насчет облачения, нежели его капеллан, но в этот раз Гарет буквально заставил его надеть каппу, которую Дэниел надевал на венчания, и такого же цвета митру, оставшуюся в церкви от прошлого настоятеля, чей двоюродный дед служил епископом Арктики. У этого деда, видимо, была необычайно большая голова: под митру всегда приходилось что-нибудь подкладывать, а потому ее было не слишком удобно надевать и снимать в определенные моменты службы.

Поскольку возглавлял службу епископ, а капеллан находился рядом, на местах для священников было тесновато, и Дэниел сидел по другую сторону алтаря, ближе к фамильной скамье де Флоресов. Бернард, Хью, Гонория и Алекс, по настоянию Бернарда всей семьей благочестиво пришедшие на похороны, сидели рядком в той же одежде, что и на похоронах Энтони всего десять дней тому назад. Из-за этого возникла некоторая путаница: непонятно было, кому отдать первенство, раз в церкви оказалось сразу две его светлости, епископ и попечитель, а кроме того, вдова и дочери покойного, которые, заплаканные, сидели в первом ряду. Дэниел вспомнил, как однажды совершал похоронную службу в Белгравии и там ожидалась одна дама из младших членов королевской семьи. Поскольку она представляла королеву, требовалось соблюсти сложный порядок рассадки, предписанный канцелярией лорда-камергера: члены семьи покойного должны были сесть на скамью не последними, а предпоследними, иначе это могло расцениваться как оскорбление величества. Дэниелу пришлось побегать между алтарем и входом в церковь, чтобы встретить семью покойного и усадить на места прежде, чем прибудет дама из королевской семьи. А когда эта дама наконец прибыла, он поначалу не узнал ее, перепутав с ее кузиной, и какое-то время – это был ужасно неловкий момент – они стояли друг напротив друга в притворе, и дама вежливо улыбалась ему, а он смотрел ей через плечо, не понимая, что это она.

Епископ, как вообще свойственно епископам, с большим удовольствием исполнял роль главного пастыря – отчасти потому, что в этот момент выглядел наиболее лестным для себя образом, отчасти потому, что прихожанам несложно было понравиться. Он был хорош в таких делах, любил толпы народа, обладал явной харизмой – и присущая ему манера обращения, которая за обедом или в кабинете могла бы показаться высокомерной, как нельзя лучше подходила для церкви, собора или палаты лордов. От него исходила уверенность, и приход с радостью откликался на это чувство уверенности, как цветы раскрываются навстречу солнечным лучам. Он был здесь чужаком, но чужаком, преисполненным благих намерений, и это обращало в приятное волнение ту тревогу, которая терзала прихожан с рокового дня – дня, когда Энтони убили на той самой скамье, где сегодня сидели неизменные Кэт и Дора в тех же позах и в тех же, что и всегда, воскресных платьях.

Они исполнили гимны, которые ассоциировались с йоркширским происхождением Неда: «Великий Бог» и «Господу слава»; в такие моменты Дэниелу всегда вспоминались песни болельщиков на матчах по регби [347]. Потом Катрина Гоше произнесла речь, особо отметив преданность Неда делу просвещения юного поколения, ту заботу, с которой он относился к деревенской школе, и ту ненавязчивую, тактичную поддержку, которую он оказывал Катрине, когда вышел на пенсию и она сменила его на посту директора.

– Нед был бесценным другом, всегда готовым дать совет – но только если у него просили совета. Он не жалел времени для других и щедро делился своими познаниями – и с нашей школой, когда мы решили узнать побольше о своей истории в военные годы, и со мной лично. Меня невероятно тронуло то, как искренне он старался помочь мне добыть сведения о родственниках Эрве. Его смерть лишь укрепила в нас желание «беспристрастно искать истину» – это было его любимое присловье и, по сути дела, девиз его жизни. – Она повернулась к Джейн и дочерям Неда. – Но прежде всего он, конечно, был предан своей семье, предан Джейн и девочкам, и мы всем сердцем скорбим вместе с ними об этой страшной утрате.

Затем Анджела прочла отрывок из Екклесиаста:

– Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать… – На слове «умирать» она едва заметно вздрогнула, но совладала с собой. – Время насаждать, и время вырывать посаженное. Время убивать, и время врачевать…

Будь воля Дэниела, он не выбрал бы этот отрывок, в котором на разные лады звучала одна мысль: все в нашей жизни и смерти – действие Божие. Все это звучало бы уместно у гроба девяностолетней прабабушки, но у гроба человека, погибшего такой нелепой, жестокой, безвременной смертью, казалось странным. Однако чтение шло, и библейские стихи убаюкивали своим параллелизмом:

– Время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать…

Боже, прошу Тебя, мысленно проговорил Дэниел и стал молиться об исцелении этой общины верных, о том, чтобы в нее вернулись мир и порядок, о справедливости для Неда и Энтони и о том неизвестном человеке или тех неизвестных людях, по чьей вине пришло в Чемптон это несчастье.

Анджела стала читать медленнее: она приближалась к концу отрывка:

– Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было – и Бог воззовет прошедшее[348].

Она вернулась на переднюю скамью и взяла Джейн за руку.

Дэниел поднялся со своего места, поклонился Кресту на алтаре, поклонился епископу и поднялся на кафедру. Он посмотрел на своих прихожан: на Джейн Твейт и ее дочерей на передней скамье, на сестер Шерман на задней, на де Флоресов на фамильной скамье, на прочих чемптонцев, сидящих привычными группками, – только кое-где их потеснили посторонние: детектив-сержант Ванлу, добросовестный полицейский, мистер Уильямс и его люди в черных пиджаках и с бесстрастными лицами.

– На прошлой неделе я виделся с епископом, – начал Дэниел и услышал, как позади него шелестит епископское облачение. – Мы говорили о том, что произошло здесь, в Чемптоне, в последние несколько недель, и я очень благодарен ему за совет, который он мне дал, и за то, что он согласился быть сегодня с нами. – Он слегка обернулся к епископу и слегка ему поклонился. – Мне особенно запомнилось – я думал об этом всю неделю – то, что епископ сказал мне об особенностях нашего восприятия. Вот эта мысль: иногда, чтобы увидеть очевидное, нужно сделать шаг назад. Порой мы так заняты тем, что у нас под носом, что не можем увидеть всей картины. И тогда надо отступить назад, осмотреться и постараться увидеть, как то, что нас заботит, встраивается в общий ландшафт.

Прихожане потихоньку начинали думать о чем-то постороннем, как это вообще свойственно прихожанам Церкви Англии во время проповеди.

– Всего пару недель назад мы с вами отмечали Пасху. На заре тьма Страстной Пятницы окончательно, бесповоротно рассеялась, и мы оказались во свете Воскресшего Христа. Подобно Марии и апостолам, которые пришли ко гробу помазать тело Господа, но не нашли Его и, дивясь, вернулись обратно, и мы должны учиться жить в мире, который с виду остался тем же, но на самом деле преобразился.

Один из носильщиков посмотрел на часы.

– Это чудо дарования жизни там, где мы ожидали смерти, предвозвещает история народа Божьего: вот израильтяне роптали в Мериве, жалуясь, тревожась, томясь от жажды, и вот Моисей ударил жезлом скалу, и оттуда хлынул поток воды, напоив всех. Конечно, говорить об этой воде живой и о жизни, что возможна и по смерти, особенно трудно в то время, когда всего очевиднее жестокая реальность нашей утраты.

Джейн Твейт заплакала. Дочери обняли ее крепче. Анджела смерила Дэниела взглядом.

– Мы знаем, что Нед отошел в тайну Божьей Вечности, как до него отошел туда Энтони и как все мы однажды отойдем, но на самом деле мы хотим, чтобы он снова вошел в эту церковь, как будто ничего не произошло. Что пользы в избитых истинах о том, что наши мертвые живы в каком-то месте, которое мы не можем ни увидеть, ни посетить? – Он обвел взглядом прихожан. – Мы должны… мы должны…

И тут он осекся. Точнее, просто замолчал и лишь глядел перед собой. Тянулось молчание. Через несколько секунд те, кто сидел, опустив взгляд, подняли глаза. Молчание все длилось. Один из носильщиков встал, думая, что служба окончена и пора выносить гроб. Молчание не прерывалось. Две секунды, двадцать секунд, полминуты… Те, кто вообще не следил за проповедью, подумали, что настоятель, наверное, объявил минуту молчания в память о Неде, а они все прослушали, и поспешили придать лицам скорбный и траурный вид. Прошло, казалось, уже две минуты. За спиной у Дэниела послышался шелест, потом шаги.

– Дэниел, с вами все в порядке? – прошептал ему на ухо капеллан.

Но Дэниел его не слышал. Он вспоминал тот момент у ручья в день похорон Энтони, когда колыхание веток ольхи так странно слилось с блеском воды и он ощутил на мгновение, как истончилась грань между этим миром и тем.

– Дэниел, что с вами?

И сейчас произошло то же самое. Он глядел на своих прихожан и видел то, что прежде было от него сокрыто. Он знал, почему произошли эти убийства. И он знал, кто их совершил. И из всей картины он вычленил только одну деталь – лицо детектива-сержанта Нила Ванлу.

35

Вслед за Бобом Эчерчем из церкви вышел епископ, за ним плечом к плечу последовали Дэниел и Гарет, за ними гроб, а замыкали шествие Джейн с дочерьми.

Когда они вышли во двор, епископ спросил:

– Дэниел, с вами все в порядке? Что случилось?

– Мне очень жаль, но я не смогу провести прощание.

– Ну, я тоже не смогу. Гарет, придется вам. Дэниел, может быть, вам сесть?

– Нет, мне нужно поговорить с детективом-сержантом, вот он, идет следом за моей матерью.

Одри, торопясь настолько, насколько это только было прилично на похоронах, обогнала Твейтов. Следом за ней шел Нил Ванлу.

– Дэниел, что стряслось? Ты выглядел так, как будто у тебя случился припадок.

– Нет, мам, не припадок. Озарение.

– Тебе нужно срочно чего-нибудь выпить. Может, чаю? Или виски?

– Вообще-то мне надо с тобой поговорить, – сказал он Нилу.

– Я так и подумал. Где тут можно уединиться?

– Пойдем в ректорский дом, так мы сможем оторваться от толпы. Мам, ты позаботишься о епископе?

Одри прищурилась:

– Да, конечно. Но что сказать Бернарду?

– Скажи, что я приду, как только смогу. И пусть до моего прихода не выпускает людей из дома.

К ним подошли Джейн с дочерьми.

– Дэниел, вы в порядке?

– Джейн, мне очень жаль, но я не смогу поехать с вами в крематорий. Капеллан епископа проведет прощание.

– Да, конечно. Но что с вами?

– Я скоро приду в себя. Увидимся в главном доме.

Не дожидаясь дальнейших расспросов и желая опередить толпу прихожан, повалившую из церкви, они с Нилом обходным путем отправились в ректорский дом.

Они уселись за кухонным столом. Собаки пришли в восторг, увидев Нила, но на удивление быстро утихли – Дэниел даже подумал, не обладает ли Нил тем же даром, что Данди по прозвищу Крокодил [349].

– Ты в порядке, Дэн? У тебя такой вид, что, кажется, тебе и правда не помешало бы выпить.

– Я знаю, кто убийца. И знаю мотив. И, наверное, надо срочно послать полицейских в дом Стеллы Харпер.

36

Бернард стоял посреди своего салона – он вновь предлагал публике шампанское и сэндвичи. Только на этот раз он думал не о том, во сколько обойдется ему подобное гостеприимство, а о раздражавшем его прелате в фиолетовой каппе, который не просто избегал его, но тем самым посягал на его законную роль хозяина. Епископ беседовал с Алексом, который трогал оканчивающиеся бахромой концы его шелкового пояса, повязанного наподобие каммербанда и несколько узковатого для обширной епископской талии. Одри Клемент велела Бернарду предлагать гостям больше вина и сэндвичей до тех пор, пока не придут Дэниел и Нил Ванлу, и, что самое досадное, куда-то подевались сестры Шерман, оставив подавать напитки миссис Шорли, которая обслуживала посетителей в манере миссис Дэнверс[350], и Гонорию, которая явно получала от этого удовольствие. Бернард не готов был в этом признаться, но какая-то часть его горячо протестовала против того, чтобы его дочь раздавала напитки наравне с экономкой: это угрожало столь дорогой ему иерархии. Анна Доллингер тоже кружила вокруг епископа, и чем дольше они с Алексом отвлекали его внимание, тем дольше Бернарду приходилось ждать, пока он как попечитель прихода сможет обсудить с прелатом пару насущных вопросов.

Хью беседовал с Катриной и Эрве Гоше, разговор шел о запутанных родословных и смешанных генах, что в Канаде было обычным делом: там у половины населения были в предках и французы, и шотландцы, и индейцы, и метисы – в процессе освоения фронтирной зоны народы с легкостью смешивались между собой.

Нейтан Ливерседж в лучшем своем воскресном костюме поедал сэндвичи. Он замялся, когда Николас Мельдрум спросил, не знает ли он, куда подевалась колония летучих мышей: этот, к неудобству землевладельца, охраняемый законом вид был обнаружен в старой конюшне, а потом куда-то таинственно испарился.

Дот и Норман Стейвли тоже были тут: они смиренно несли бремя Норманова позора, которое, к их удивлению, оказалось не столь уж и тяжелым. Одри пришлось подавить в себе разочарование, когда Дот как ни в чем не бывало подошла к ней и стала уговаривать пригласить Тео на Дни открытых садов [351] в качестве дополнительного развлечения – вдобавок к привычным джемам, чатни и мармеладу.

– Я спрошу у него, Дот, но сейчас он снимается в новом фильме, и я не знаю, будет ли у него время. – И, чтобы побыстрее завершить этот разговор, Одри добавила: – К слову сказать, я восхищаюсь вашей храбростью.

Весь Чемптон в сборе, жизнь кипит, подумал Бернард. Но общее настроение изменилось, когда из крематория вернулись Джейн с дочерьми. Джейн казалась уставшей; войдя в салон, она собралась с духом и взяла первый подвернувшийся ей под руку бокал шампанского. Анджела и Джиллиан, первая невозмутимая, вторая пришибленная, стояли по обе стороны от матери и выслушивали соболезнования, которые выражали им поочередно подходившие люди: как им жаль, как прекрасно Анджела прочла отрывок и как они любили…

Епископ, неосторожно сделавший пару шагов назад в надежде спастись от Анны Доллингер, угодил прямиком туда, где стоял Бернард.

– Епископ, как хорошо, что вы пришли!

Епископ обернулся к Бернарду.

– Можно вас на минутку?

– Конечно, Бернард. Мы как раз обсуждали ваши прекрасные планы насчет перестановки в церкви…

– Планы, планы, планы… Как раз о них я и хотел с вами поговорить. – И, взяв епископа под руку, он повел его прочь.

Однако не весь Чемптон был в сборе.

Алекс первый заметил, что над прудом поднимается тонкий столб дыма.

Нил тоже его заметил; они с Дэниелом в ректорском доме ждали патрульной машины.

– Откуда идет дым, Дэн?

День был безветренный, и столб дыма поднимался вертикально.

– Из парка. Наверное, жгут лиственницу. Николас говорил, что хочет расчистить место вокруг пруда.

– Нет, это какой-то другой дым.

Дэниел нахмурился и подумал: а как понять, какой дым тот, а какой другой? И тут его осенило:

– Нил, это горит купальня.

Тут на подъездную дорожку въехала патрульная машина, без сирены и без мигалок. Она прошуршала по гравию и остановилась у дома.

Нил бросился на улицу, а Дэниел из кухни услышал, как лают и скребутся собаки.

Он тоже вышел на улицу и подошел к патрульной машине. Нил, сыпля профессиональными терминами, разговаривал с двумя полицейскими в форме, а затем проводил их, хлопнув ладонью по крыше машины. Полицейские включили мигалку.

– Дэниел, нам нужно к купальне – можно взять «лендровер»?

Дэниел побежал за ключами. Собаки заливались неистовым лаем, приняв все эти передвижения за знак, что их скоро позовут гулять. Нил ждал у машины.

– Я поведу, – сказал он твердо. Дэниел протянул ему ключи, и мгновение спустя они со скрипом и скрежетом миновали подъездную дорожку и въехали в парк. – Пожарные уже едут. И ты был прав насчет миссис Харпер.

– О нет…

– Найдена мертвой в кресле, телевизор не выключен, шторы задернуты. И как никто не заметил?

– Здесь такая традиция: в день похорон занавешивать окна, пока едет катафалк. В знак уважения к покойному. Как она умерла?

– Мы пока не знаем точно. На ней был халат, рядом на столике – кружка, тарелка и вилка для торта. А на столе в кухне торт.

– С грецкими орехами?

– Да. Как ты догадался?

– Это был ее любимый торт.

Дым повалил сильнее, а когда они выехали из-за деревьев и повернули к пруду, Дэниел увидел не только дым, но и оранжевое пламя, полыхавшее в окнах купальни. Даже отсюда можно было слышать рев и треск; языки пламени отражались в пруду и, отдельными всполохами, в окнах господского дома за парком. Затем вдруг возникли другие, голубые, мигающие всполохи – это подъехала патрульная машина. На террасе главного дома виднелись маленькие фигурки, они стояли и смотрели на пожар. А когда «лендровер» подъехал ближе, Дэниел посмотрел в противоположную сторону и увидел на берегу пруда две другие фигуры, фигуры полицейских, а между ними третью, ростом едва им по плечо.

По силуэту Дэниел сразу узнал Дору Шерман. Он подбежал к ней:

– Дора, где ваша сестра?

Дора указала на купальню, теперь едва различимую среди охватившего ее оранжевого пламени. От купальни шел такой жар, что им всем пришлось отойти назад.

– Она там.

Дэниел подумал о жрецах Ваала, поглощенных Божественным огнем.

– Господи, смилуйся… – произнес он вслух.

– Она сбежала сразу после похорон. Наверное, увидела вас с ним. Вы ведь во время проповеди все поняли?

– Да.

– Я так и подумала. Ну, и она, наверное, тоже. Я все думала, когда вы догадаетесь. Что навело вас на мысль?

– Я увидел вас с ней, вы сидели там же, где и всегда, в тех же позах, что и всегда. Склонив голову набок, скрестив руки на коленях.

– Нас так учили в воскресной школе. Но при чем тут это?

– Я видел фреску. Одна из фигур на ней сидела в той самой позе. Я же каждое воскресенье вижу вас с Кэт на последней скамье. И на фреске та же поза. Я понял, что это кто-то из вас, а вы, Дора, мне рассказывали, как во время войны вы уехали в Норфолк, а Кэт осталась здесь. И тогда я все понял.

– Что понял? – спросил Нил.

– Что произошло с Кэт. Но, Дора, а вы сами знали?

– Разумеется, знала.

– Нет, я о другом. Вы знали о том, что она сделала?

Дора помолчала.

– Смотря что считать знанием. – Она бросила взгляд на Нила. – Прямо сейчас я ничего больше не буду говорить.

Раздался ужасный треск, и крыша купальни рухнула. В дымный воздух взметнулся столп кружащихся искр, а вода в пруду зашипела, когда в нее посыпались раскаленные добела бревна.

На террасе перед домом в полумиле от них стоял Алекс де Флорес и думал о Götterdämmerung[352], о Вальгалле, что, пылая, тонула в водах Рейна.

– Просто фантастика, – сказал он вслух, но слышала его только Гонория.

37

Бернард налил всем выпить. Дэниел, Нил, Алекс, Хью и Гонория сидели в библиотеке. В окно было видно, как на дальнем берегу пруда пожарные поливают водой то, что осталось от купальни. Бригада криминалистов уже обнаружила там тело. Они пришли к выводу, что это труп женщины ростом около пяти футов трех дюймов.

Дэниел с Нилом принесли в дом слабый запах гари – обычно так пахнет одежда после Ночи Гая Фокса. Все почувствовали этот запах и помрачнели.

Все, кроме Одри.

– Подумать только, Кэт Шерман! – воскликнула она. – Да как же могла женщина ее роста и в ее годы – она же была сущая птичка – убить двух мужчин вдвое больше ее, одного заколоть, другого забить до смерти?

– Просто она знала, как правильно это делать, – сказал Бернард.

– Да, – сказал Дэниел, – думаю, так и есть. Во время войны здесь был не только санаторий.

– Не только, – подтвердил Бернард. – Здесь был учебный центр УСО.

– УСО? – переспросила Гонория.

– Управление специальных операций, – пояснил Бернард. – Они набирали мужчин и женщин и забрасывали их во Францию, в тыл врага, где те должны были работать вместе с участниками Сопротивления. Они приезжали сюда – наверное, привыкнуть к французам и французской речи, поэтому офицеры французской разведки тут тоже жили. Одним из них как раз и был тот художник. А Кэт Шерман, которая служила у нас горничной или на кухне – не помню точно, – как раз в числе прочих слуг осталась следить за домом, когда сюда приехали французы. Ну и дальше, должно быть, все закрутилось.

– Надо же, роман! – сказала Одри. – Между судомойкой и бравым французским офицером.

– Да, думаю, у них и впрямь завязался роман, и в хаосе войны и переездов наша судомойка – кстати, кажется, она была все же не судомойкой, но речь не о том – перешла черту. Я сейчас не о черте между господами и слугами, между ними различие почти стерлось в годы войны, и не о черте между дозволенным и запретным – какие запреты, когда мир в огне? Я говорю о той черте, которая разделяет военных и гражданских. Этой черте французы, особенно творческие вроде тебя, Алекс, не придавали того значения, которое придаем ей мы.

Гонория была озадачена:

– Папочка, ты хочешь сказать, что Кэт Шерман работала на УСО?

– Нет, конечно. Хотя кто знает?

Тут в разговор вновь вступила Одри:

– А ей это было и незачем. Она была умная, сильная женщина – но вы, возможно, этого не замечали, ведь чего ждать от простой горничной? Да и никто из нас не замечал: для нас всех они с Дорой были всего лишь старыми девами, живущими в крохотном домике в забытом Богом месте. Но в годы войны множество женщин, от которых никто ничего не ожидал, творили настоящие чудеса.

– А в главном доме, – добавил Бернард, – в те годы обитало братство близких по духу людей – и не только братство, но и сестричество. Кэт была одной из них.

– Она не просто была одной из них, пап, – заметил Алекс. – Все-таки очень странно, что ее научили убивать людей.

– Я думаю, она была влюблена.

– И он тоже, – сказал Дэниел. – Потому он и изобразил ее на этой фреске в купальне.

– А кто она на этой фреске?

– Влюбленная женщина.

– Влюбленная на фреске – это Кэт Шерман?

– Да. Я не сразу это понял, потому что мне, как и вам, просто не пришло в голову, что художник мог захотеть ее нарисовать. Я не видел ее его глазами.

– Кажется, это становится лейтмотивом наших разговоров, – заметила Гонория.

Дэниел продолжал:

– Итак, посреди военной сумятицы между ними завязался роман. Все было зыбко, неопределенно, основания мира содрогнулись.

– А ее возлюбленный, этот художник, – сказал Бернард, – был в том самом самолете, который потерпел крушение у нас в парке. Она, наверное, слышала этот грохот. А может быть, даже видела все своими глазами? Нас-то в то время не было в имении. Я очень расстроился, когда узнал о его смерти, но в те годы погибало столько народу… Мы не скорбели ни о ком подолгу. Проехали, и живем дальше.

– Но он оставил в память о себе фреску в купальне, и об этой фреске никто не знал – вернее, знали очень немногие. И только когда я сделал шаг назад, замолчал тогда в церкви и присмотрелся, я понял, что на этой фреске изображена она. Та же фигура, тот же силуэт, та же поза. Она всегда сидела в церкви именно в этой позе, склонив голову набок именно под этим углом. Я заметил это потому, что она одна из немногих внимательно слушала мою проповедь.

Всем стало немного неловко – всем, кроме Бернарда: тот не понял намека.

– И тогда вы поняли, что у Кэт было бурное прошлое и что оно связано с французами. Связано самым интимным образом, – сказал он.

– И что она родила ребенка, – сказал Нил.

Бернард кивнул:

– Похоже на то. Я помню, что в 1943 году или около того она вдруг приехала к нам в Раднем и что Дора, которая приехала туда еще раньше с моей матушкой, принялась с нее пылинки сдувать.

– Значит, она и правда родила ребенка?

– Скорее всего. Мой папа и тогдашний ректор поступали в подобных случаях так: незамужних беременных служанок отсылали в Норфолк или в Аргайл, они там рожали, а потом ребенка отдавали на усыновление.

Одри кивнула.

– А потом ей пришлось вернуться, и в имении все всё про нее знали, но все помалкивали, и ей лишь оставалось горевать о смерти любовника, о котором она даже ни с кем не могла поговорить, и об утрате ребенка, о котором тоже никому не полагалось знать. В своей памяти, в сердце, в глубине своей души она похоронила их обоих. Как это все печально.

– Каноник Долбен упоминал, что… – начал было Дэниел, но Нил его перебил:

– Эрве Гоше?

– Думаю, да. На самом-то деле сын всегда был с ней рядом. Но вряд ли он знает, что Кэт – его мать.

– Была его матерью, – поправила его Гонория. – Но все это не объясняет, зачем ей понадобилось убивать Энтони и Неда.

– Кажется, я знаю, – сказал Дэниел. – Где Кэт и Дора всегда сидели в церкви?

– На задней скамье слева, – сказала Одри.

– На задней скамье. А почему?

– Потому что в Чемптоне все норовят сесть сзади, – сказал Алекс.

Дэниел покачал головой:

– Потому что там никто не заметит.

– Не заметит чего?

– Как она плачет. Ведь это стальная Кэт, в жизни ни слезинки не проронившая, всегда смотревшая реальности прямо в лицо. Разве могла такая женщина разделить с кем-то – да и просто обнаружить хоть перед кем-то – свое горе? Потому она и сидела на задней скамье, и это место закрепилось за ней, и одна лишь Дора видела, как по лицу ее, точно вода из скалы, текут слезы.

– Но что же ее спровоцировало? – спросил Бернард.

– Мои слова. Я объявил о готовящейся в церкви перестановке. Заднюю скамью, ее скамью, планировалось убрать – а мы же помним, сколько всего уже отняла у нее жизнь. Лишиться того малого, что у нее оставалось, своего места в церкви, места, где она могла свободно горевать, было для нее невыносимо. Даже подумать об этом было невозможно – и что-то в ней надломилось. А я ни о чем не подозревал.

Одри спросила:

– Но все равно зачем ей понадобилось убивать Энтони? Она зашла в церковь и увидела, что он молится на ее личной скамье, – так, что ли?

– Он не молился.

– Он стоял на коленях, даже подушку подложил. Что же еще он мог делать?

– Помните, о чем мы говорили, когда обсуждали возможность убрать задние скамьи? Если бы, как утверждали некоторые, эти скамьи оказались средневековыми, убрать их было бы не так просто. Но на днях мы с Бернардом просматривали бумаги, над которыми работал Энтони, – помните, Нил, вы их вернули, – и я нашел там журнал столярной мастерской 1880-х годов. Там была графа «мебель для церкви». Что еще в церкви делается из дерева, кроме скамей? Если наши скамьи изготовлены столяром, работавшим в имении в 1880-е годы, то на них должно быть его клеймо. Я думаю, этим и занимался Энтони в тот день – искал отметку столяра, чтобы понять, изготовлены ли скамьи в Викторианскую эпоху. Как и подобает добросовестному церковному старосте. Если бы выяснилось, что скамьи викторианские, их можно было бы со спокойной совестью убрать, и тогда Кэт лишилась бы своего места.

Одри все еще ничего не понимала:

– Но как же Кэт догадалась, что именно делает Энтони?

– В ту субботу был День открытых дверей. Энтони сидел у себя в кабинете, возле старой кухни. Кэт и Дора волонтерили, показывали посетителям, как жили раньше слуги, водили их на кухню и на чердак. Помню, как Кэт ворчала, что приходится все время взбираться и спускаться по лестницам. Алекс спугнул Энтони, и, уходя, он оставил журнал столярной мастерской открытым у себя на столе. Скорее всего, Кэт прочла эту запись и поняла ее смысл. И пошла в церковь, чтобы проверить, какого века скамьи. Как и Энтони. Боюсь, она решила, что не может позволить ему раскрыть эту тайну.

– И поэтому его убила. Боже милостивый!

– Да. Она взяла секатор, хоть это и не самое удобное орудие убийства. Но она умела убивать. Запрокинула ему голову назад и проткнула острием сонную артерию. Он, по всей видимости, почти моментально лишился чувств. А она, никем не замеченная, пошла домой. Разве что Дора заметила ее отсутствие.

– А зачем она убила Неда?

– Нед вторгся в ее прошлое. Он помогал Катрине Гоше готовить школьный проект к следующей годовщине начала Второй мировой войны. Они собирались воссоздать атмосферу Чемптона в те годы и выяснить, как тогда жили люди. Нед опрашивал тех, кто жил тут в военное время, особенно ему было интересно про членов «Свободной Франции». Он подкараулил старого Гилберта Дрейджа, когда тот закалял свои георгины, или что там у него растет. Гилберт, как оказалось, помнил французов и отозвался о них весьма нелестно – мол, это были наемные убийцы, головорезы, насильники, – а его соседка, Кэт Шерман, наверное, сидела у окна и все слышала. И мысль о том, что старина Гилберт мог ненароком выдать Неду ее секрет, оказалась для нее невыносимой.

– А совершив одно убийство, она не остановилась и перед вторым, – заключила Одри.

– Да, – сказал Дэниел. – Потому она и убила Неда. И еще из-за фрески. Его эта фреска заворожила, и он, по своему обыкновению, решил ее сфотографировать. Не знаю, случайно ли Кэт увидела, как он бродит возле купальни, или поджидала его там. Кстати, я думаю, она часто там бывала. Не бродяги же мыли за собой посуду. И тогда она взяла этот якорь… как, Нейтан говорил, он называется?

– Якорь-кошка.

– И, видимо, подкралась к нему сзади и ударила его этой кошкой, а потом спихнула его тело в пруд.

– Но она должна была вся перемазаться в крови, – сказал Алекс. – И когда протыкала Энтони сонную артерию, крови тоже должно было хлынуть море.

– Мы же помним, что она подошла к Энтони сзади, а кровь брызнула вперед. Что же до Неда… Рядом была купальня, она могла вымыть руки и застирать одежду. К тому же она всегда ходила в темном пальто и шляпе, а на них пятна крови вообще незаметны – да и все равно никто бы ее не увидел, а если бы и увидел, то не обратил бы внимания.

– Иногда убийство словно прорывает плотину, – сказал Нил, – и за ним следуют второе и третье…

– Слава Богу, у нас обошлось двумя, – сказала Гонория.

– Не обошлось, – сказал Дэниел. – Мне очень жаль, но недавно Стеллу Харпер обнаружили мертвой в ее доме.

Все удивленно вскрикнули.

– А я-то гадала, почему она не пришла на похороны, – сказала Одри.

Нил поспешил вставить:

– В данный момент мы не можем ничего утверждать.

– Все дело в скамьях! – воскликнул Тео. – Точно. Когда я был в гостях у сестер Шерман, Дора упомянула, что Стелла пошла на попятную и согласилась убрать скамьи. Кэт это потрясло – помню, мне ее реакция показалась странной. А вот, оказывается, в чем дело. Стелла же была главной защитницей скамей. А потом вдруг передумала.

– А почему, кстати? – спросил Дэниел. – Стелла никогда от своего не отступалась. Это ты вмешалась, мам?

Одри выпрямилась.

– Я с ней поговорила. Объяснила ей, что к чему. Она вняла доводам рассудка.

– Но разве это весомый повод ее убивать? – спросила Гонория.

– В глазах Кэт это было предательством, – сказал Бернард, – и этого предательства она вынести не могла. И вообще она была не из тех, кто легко забывает обиды.

– Торт с грецкими орехами, – вдруг сказала Одри.

– Торт с грецкими орехами?

– Когда я возвращалась вчера из паба, – она обвела взглядом присутствующих, – ну, после того как купила херес для соуса, а то епископ у нас последний выпил, – я увидела на пороге Стеллиного дома Кэт с жестянкой для торта в руках. Она пекла такие торты, а Стелла их обожала. Вот как она ее убила, да?

– Как я уже сказал, миссис Клемент, мы не можем пока ничего…

– Но как Кэт научилась разбираться в ядах? – спросил Тео.

– Ее отец служил у нас лесничим, – сказал Бернард. – У него в хозяйстве чего только не водилось: и мышьяк, и стрихнин. Вероятно, и у Эджи еще остались яды.

– И не забывайте: в годы войны в доме была лаборатория, – добавил Дэниел. – И производили там явно не питьевую соду или медный купорос. Правда, после войны все химикаты наверняка вывезли…

– Нет, – сказал Бернард. – Когда мы вернулись в Чемптон, дом выглядел так, будто военные просто сбежали под покровом ночи. Они оставили все как было.

Алекс кивнул:

– В одной из хозяйственных построек полно пробирок, конденсаторов и банок не пойми с чем. Я целую кучу извел на свой учебный проект.

– Наверное, она была в таком отчаянии, – сказала Гонория. – Ее незаживающую рану, ее тайну, ее позор могли обнаружить. Причем ее собственный сын. Боже, каково будет Эрве это все узнать?

– Не знаю. Может быть, именно поэтому она решила покончить с собой? Она не могла вынести мысли о том, что Эрве узнает, кто она такая и что сделала.

38

Церковь Святой Марии, прелестнейший цветок, шедевр английской перпендикулярной готики, в эти выходные особенно благоухала: в ней проходил цветочный фестиваль.

В преддверии фестиваля велись горячие споры о том, стоит ли вообще его проводить. Анна Доллингер считала, что его следует отменить «в знак уважения к Стелле Харпер, без которой фестиваль будет жалким зрелищем». Кто-то говорил, что странно устраивать фестиваль в то время, когда приход скорбит по четырем прихожанам – ибо тело, обнаруженное пожарными в купальне среди обгоревших бревен и закопченной гипсовой лепнины, и впрямь принадлежало Кэт Шерман.

Но Одри лучше всех уловила общее настроение, заявив, что и природа, и вера учат: жизнь продолжается, несмотря ни на что, и какой бы тяжелой ни была утрата, из земли пробиваются новые побеги, а с ними и новая надежда. «Как раз то, что нам всем сейчас нужно!» – подытожила она.

– Вот именно, – поддержал ее Норман Стейвли. Несмотря на запятнанную репутацию и напоминание о том, что своим успехом он обязан вовсе не таланту и добродетели, он переживал период внутреннего возрождения и в жизни, и в семейных отношениях. Дот улыбнулась ему.

Маргарет Портеус попыталась было им возразить – и тем самым утвердить в общине свой авторитет, ведь место Стеллы оставалось вакантным. Она предложила сменить тему фестиваля на что-нибудь более траурное. Возможно, подойдет «Память» – и композиции с лилиями и розмарином? Но Одри парировала, что «Последний рубеж» – тема, выбранная задолго до печальных событий последних недель, – как раз ассоциируется с теми, кто перешагнул последний рубеж, из-за которого не возвращаются.

Зеленых побегов, впрочем, на фестивале особо не было представлено; композиции больше напоминали застывшие взрывы. Одна из женских групп соорудила конструкцию из ослепительно-ярких цветов и назвала ее, по предложению миссис Брейнс, «Карнавал на мысе Канаверал».

Другие участники решили обратиться к теме небесного свода, и с наибольшим энтузиазмом к делу подошли Алекс и Гонория: они соорудили планеты из стеклянных шаров для суккулентов, украсили их цветами, подвесили на шестах и проволоке и пустили двигаться по орбитам над головами посетителей (после полива на людей капала вода).

«Eppur si muove» [353], – подумал Дэниел, хотя на самом деле инсталляция уже почти не вертелась: с той самой ночи, когда имение покинули Эджи и Нейтан, в деревне не осталось тех, кто мог бы привести в движение эту сложную конструкцию. Впрочем, иногда помогал Тео, в отличие от брата способный к ручному труду, – и он же помогал Алексу уврачевать первую в его жизни серьезную душевную рану. Дэниел укорял себя за то, что не смог вовремя понять, какие отношения связывали Нейтана и Алекса, и потому, в отличие от брата, не смог предложить молодой измученной душе утешение, опору и поддержку. Что ж, вот Тео и узнал на практике, что такое пастырское попечение, – может теперь использовать это в сериале «О духовном и телесном», или как он там называется.

«Eppur si muove», – вновь подумал Дэниел. Он сидел за органом в узкой галерее в западной части нефа, где некогда над головами прихожан нестройным хором пели музыканты. Теперь там стоял орган, блестя щегольскими трубами, а под трубами, на консоли, располагались три мануала, на которых Дэниел играл пьески английских композиторов XVIII века, хорошо звучащие на этом инструменте и не слишком сложные для исполнения. Время от времени он забавы ради вставлял в эти пьески мелодии из произведений, связанных с цветами, – всех, что приходили ему в голову, от «Жимолости и пчелы» [354] и «Красных роз для голубой леди» [355] до «Цветочного дуэта» из оперы «Лакме» [356] – услышав его, публика оживилась, поскольку он был знаком ей по рекламе «Британских авиалиний».

Капелла с гробницами де Флоресов была открыта, и Маргарет Портеус, на плечи которой легли обязанности и Энтони, и Неда, рассказывала посетителям историю лордов со снисходительным видом экскурсовода, которому приходится травить семейные байки, когда он мог бы столько всего поведать о Славной революции. Интересно, какие истории станут рассказывать потом о нынешних временах и о той тени, которая омрачила на краткий срок эпоху Бернарда? Впрочем, нынешнего лорда де Флореса не слишком волновало, что скажут потомки, зато весьма волновал вопрос оценки ущерба и получения страховых выплат – надо же было извлечь хоть какую-то выгоду из пожара в купальне. Именно об этом он и разговаривал с Николасом Мельдрумом у себя в библиотеке.

Джейн Твейт пришла в церковь вместе с Анджелой и Джиллиан. Дочери взяли за правило по очереди приезжать к ней каждые выходные, чтобы помочь привыкнуть к так жестоко обрушившемуся на нее вдовству. И вдруг Дэниел увидел супругов Гоше, осматривающих сделанную школьниками инсталляцию на тему освоения космоса, а рядом с ними – Дору Шерман, впервые появившуюся на публике после страшной кончины сестры. Несомненно, в других обстоятельствах об Эрве, столь неожиданно обретшем свою тетушку, говорили бы направо и налево – но слишком уж кровавые события стали причиной этого воссоединения.

Дэниел нахмурился. В церковь пришли и Твейты, и Дора, и до сих пор не было ясно, что она знала о замыслах и делах сестры. Вряд ли Анджела стерпит присутствие Доры, стерпит, что она пришла на публичное мероприятие как ни в чем не бывало, словно уже свершилось правосудие и восстановлен общественный мир. В это самое время Твейты завернули за угол, а Гоше с Дорой, двигавшиеся во встречном направлении, тоже повернули, и в итоге обе группы оказались друг напротив друга. Деваться было некуда. Дэниел не знал, заметил ли это кто-нибудь, кроме него. Неспешный людской поток скрывал от постороннего взгляда драматизм этой встречи: дочь жертвы лицом к лицу с сестрой убийцы.

Дэниелу вдруг пришло в голову, что сам он заметил эту встречу лишь потому, что смотрел сверху и издалека: только так из движущейся толпы можно было вычленить некий узор. И Нил Ванлу видит так же, подумал он: он смотрит под другим углом и из другой точки, но тоже замечает узоры, невидимые для тех, кто внутри ситуации. Однажды, вскоре после того знаменательного дня, освободившись от работы, он зашел к Дэниелу и попросил показать ему церковь. Как оказалось, он разбирался в церковной архитектуре гораздо лучше, чем Дэниел от него ожидал, и не перепутал бы нишу-шкаф с седилией, так что их экскурсия – как и беседа – затянулась. На закате они стояли на вершине башни и смотрели на ректорский дом и на главный дом за ним. В лучах заходящего солнца они вдруг смогли разглядеть в привычном ландшафте следы минувшего: полосы земли, где сеяли зерно в Средние века, контуры построек и земляных укреплений, куда более древних, чем род де Флоресов.

И вдруг Анджела кивнула Доре, Дора кивнула ей в ответ, Гоше двинулись направо, Твейты – в противоположную сторону. Когда они разошлись и вновь влились в неспешные потоки людей, Дэниел вернулся за орган, выключил один регистр, включил другой, и заиграл симпатичный волюнтарий Мориса Грина [357], умело вплетая в него мелодию арии Хозе с цветком из оперы «Кармен».

Благодарности

Я хочу поблагодарить Алана Сэмсона, Федерико Андорнино, Люсинду Макнил, Вирджинию Вулстенкрофт и всех в «Орионе».

Тима Бейтса и всех в PFD.

Обеденный клуб имени похорон Маргарет Тэтчер.

Капитул в Хайеме.

Преподобного Майкла Томпсона.

Преподобного каноника доктора Робина Уорда.

Графа и графиню Спенсер.

Баронессу профессора Сью Блэк.

Доктора Фрэнка Сальмона.

Советника Энди Коулза.

Эффективного Бакстера [358]

…и всех тех, кто разговаривает с викариями.

Переводчик благодарит за помощь в работе над переводом

Илью Гулакова,

преподобного Дэвида Инглдью,

кавалера Ордена Британской империи Найджела Нэша,

Тимура Рахимбердиева,

Татьяну Конину,

Ольгу Сухареву.