Современный зарубежный детектив-18". Компиляция. Книги 1-17

Margery Allingham

Death of a Ghost

© М. Ш. Чомахидзе-Доронина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

Глава 1 Сцена с действующими лицами

К счастью, лишь немногие могли бы сказать, что им довелось присутствовать при самом настоящем убийстве.

Убийство, совершенное любым человеком, обладающим хоть каплей предусмотрительности, в цивилизованном мире, как правило, является делом частного характера. Возможно, именно этим и объясняется удивительный интерес общественности к подробностям даже самых гнусных и безнравственных убийств, позволяя предположить, что именно тайна, а не само преступление привлекает внимание.

Поэтому в свете исключительной редкости такого события весьма досадно, что бригадный генерал сэр Уолтер Файви, блестящий рассказчик и человек, который, безусловно, оценил бы по достоинству столь странное стечение обстоятельств, покинул прием в Маленькой Венеции в двадцать минут седьмого, миновав в дверях своего старого знакомого Бернарда, епископа Моулдского, и пропустив, таким образом, необыкновенное убийство, произошедшее там менее чем через семь минут.

Как впоследствии заметил генерал, это было тем более неприятно, что епископ, специалист по более тонким разновидностям греха, нисколько не оценил свою удачу.

В двадцать минут седьмого предыдущего дня, то есть ровно за двадцать четыре часа до того, как генерал миновал епископа в дверях, в гостиной на втором этаже Маленькой Венеции горел свет, и сама Белль (та самая «Прекрасная возлюбленная», что изображена на картине, представленной в Лувре) сидела у камина и беседовала со своим давним знакомым мистером Кэмпионом, заглянувшим на чай.

Дом знаменитого человека, давно покинувшего сей бренный мир, при условии, что жилище сохранили в том состоянии, в котором он его оставил, почти неминуемо превращается в музей, если, конечно, не обрастает увядшими венками и потрепанными гирляндами заброшенного святилища. И в этом, пожалуй, лучше всего отражался характер Белль – Маленькая Венеция в 1930 году по-прежнему оставалась домом Джона Лафкадио, словно он все еще находился в своей студии в саду, пыхтя, ругаясь и потея над красками, прежде чем швырнуть их на очередную из своих неистовых картин, которые так завораживали и раздражали его изнеженных и благовоспитанных современников.

Хоть Белль Лафкадио уже не была той Белль с картин, она все еще оставалась очаровательной. Ей, по ее словам, никогда не приходилось страдать от чрезмерной красоты, и сейчас, в семьдесят лет без двух месяцев, полная, в морщинках, поразительно напоминающая портрет матери Рембрандта, она обладала ослепительной живой улыбкой и жизнерадостностью человека, который всегда пребывает в отличной физической форме.

В тот вечер на ней был один из тех накрахмаленных до хруста чепчиков из белого муслина, без которых лет пятьдесят назад не мыслили свою жизнь крестьянки Нормандии. Она носила его, прекрасно сознавая, что это противоречит современной моде, оригинально и убийственно привлекательно. Воротник ее черного платья был отделан скромным белым кружевом, а домашние туфельки украшены своеобразными пряжками ручной работы.

Комната, в которой сидела Белль, отличалась тем же несоответствием какой-либо одной эпохе или стилю. Обладающее яркой индивидуальностью помещение совершенно очевидно являлось частью уютного дома, местом хранения причудливых диковинок и удобных кресел.

Комната имела L-образную форму и занимала весь второй этаж старого дома на Риджентс-канале, и, хотя со времен войны в ней ничего не обновлялось, ей удалось избежать элегантной банальности Морриса[47] и кошмаров эдвардианских условностей. Белль любила похвастаться, что они с Джонни покупали лишь то, что им нравилось, и поэтому комнату украшали дамасские шторы глубокого венецианского красного оттенка, хотя и выцветшие, но все еще прекрасные; на полу красовался потертый шелковый персидский ковер, а гигантская резная панель над камином, занимавшая всю узкую часть комнаты и являвшаяся фрагментом заалтарной перегородки из фламандской церкви, со временем приобрела более мягкий оттенок в тон бежевым стенам, как и положено вещам, привыкшим к совместной жизни.

Как ни странно, карандашный портрет Режан работы Фантен-Латура, небрежный гипсовый слепок ноги, выполненный Роденом, и чучело белого медведя, подаренное Лафкадио Йенсеном после того, как художник написал его портрет в 1894 году, тоже уживались в полной гармонии, как и сотни других диковинок, набившихся в комнату. Да, им это вполне удавалось, и эффект был приятным и на удивление впечатляющим.

Напротив миссис Лафкадио сидел персонаж, которого меньше всего ожидаешь увидеть в такой комнате и в таком обществе. Это был высокий, худощавый и бледнолицый молодой человек с гладкими светлыми волосами и очками в роговой оправе. Его пиджачный костюм являлся своего рода шедевром, но в целом гость производил впечатление хорошо воспитанного, хотя и чуточку рассеянного человека. Он смотрел на хозяйку, немного прищурясь, положив локти на ручки кресла и сложив свои длинные руки на коленях.

Они были давними друзьями, и разговор, затихший на несколько мгновений, вновь возобновился, когда Белль подняла голову.

– Что ж, – сказала она с усмешкой, которой так славилась в девяностые годы, – только посмотрите на нас, дорогой мой, мы с вами две знаменитости. Разве это не забавно?

– Я не знаменитость! – горячо возразил ее собеседник. – Боже упаси. Оставляю это баловство неугомонным пожилым леди, которым оно доставляет столько удовольствия.

Карие глаза миссис Лафкадио, радужка которых начала понемногу тускнеть, улыбнулись остроумной шутке, понятной лишь посвященным.

– Джонни это нравилось, – заметила она. – Во времена непопулярности Гладстона, после дела Гордона[48], Джонни предложили написать портрет политика. Он отказался от заказа и отписался Салмону, своему агенту: «Я не вижу причин, чтобы сохранить лицо мистера Гладстона для потомков».

Кэмпион задумчиво посмотрел на нее.

– В это время года всегда появляется новая история о Лафкадио, – обронил он. – Это вы их придумываете?

– Нет. – Старушка скромно опустила взгляд на носовой платок в своей руке. – Но иногда я их приукрашиваю, самую малость. – Она внезапно насторожилась. – Альберт, вы ведь пришли не по делу, правда? Вы ведь не думаете, что картину собираются украсть?

– Искренне надеюсь, что нет, – ответил он в некоторой тревоге. – Если, конечно, этот ваш непревзойденный коммерсант Макс Фустиан не замышляет устроить сенсацию.

– Макс! – рассмеялась миссис Лафкадио. – О, дорогой мой, в предприимчивости ему точно не откажешь. Его первая книга о Джонни, изданная после того, как в Москве было утеряно собрание картин из частных коллекций, называлась «Искусство Джона Лафкадио глазами того, кто его знал». Вчера вышла его восьмая книга о Джонни. Она называется «Макс Фустиан: взгляд на искусство. Критический обзор работ Джона Лафкадио от ведущего критика Европы».

– И вы не возражаете? – поднял брови мистер Кэмпион.

– Возражаю? Конечно нет. Джонни был бы в восторге. Он нашел бы это весьма забавным. Кроме того, подумайте, какой комплимент. Макс добился немалой известности исключительно благодаря книгам о Джонни. Я довольно известна благодаря тому, что являюсь супругой Джонни. Бедная дорогая Беатриче считает себя знаменитостью просто потому, что она «муза» Джонни, а моя драгоценная Лиза, которую это волнует меньше, чем любого из нас, знаменита как «Клитемнестра»[49] и «Девушка у пруда». – Белль вздохнула. – Полагаю, это радует Джонни больше всего на свете. – Она виновато взглянула на своего гостя. – Мне всегда кажется, что он откуда-то наблюдает за нами, понимаете?

Мистер Кэмпион кивнул с серьезным видом.

– Что касается славы, то тут ваш муж обладал феноменальным талантом, – сказал он. – Удивительно, что она до сих пор не покидает его. Если позволите, с точки зрения вульгарной рекламы, его поразительное завещание – гениальный ход. Согласитесь, еще ни одному художнику в мире не удалось представить двенадцать новых картин через десять лет после своей смерти и убедить половину Лондона приходить и смотреть их одну за другой в течение двенадцати лет!

Белль задумалась над его словами.

– Наверное, вы правы, – согласилась она. – Но знаете, на самом деле Джонни относился к этому иначе. Я совершенно уверена, что его волновало только одно – пустить парфянскую стрелу в бедного Чарльза Танкерея. В каком-то смысле, – продолжила она, – это было своего рода пари. Джонни верил в свои картины и предвидел, что после его смерти их популярность сначала взлетит, а потом они совершенно выйдут из моды, – так и произошло. Но он понимал, что, поскольку картины действительно хороши, то рано или поздно их снова обязательно признают, и он полагал, что общественному мнению потребуется для этого как раз десять лет.

– Гениальная идея, – повторил молодой человек.

– А знаете, он написал об этом не в завещании, – поведала старушка, – а в письме. Разве вы его не видели? Оно у меня здесь, в ящике.

Она поднялась и с удивительным проворством поспешила к большому секретеру, инкрустированному серпентином, и, выдвигая один ящик за другим – в каждом царил полнейший кавардак, – наконец достала конверт, с которым победоносно вернулась к камину. Мистер Кэмпион благоговейно принял реликвию и расправил тонкий лист бумаги, исписанный красивым почерком Лафкадио.

– Он написал это письмо незадолго до смерти, – пояснила старушка, стоя рядом и заглядывая молодому человеку через плечо. – Он любил писать письма. Прочтите вслух. Оно меня ужасно смешит…

Мистер Кэмпион сложил письмо.

– Вы действительно увидели это письмо впервые, только когда вернулись с похорон? – спросил он.

– Что вы, конечно же нет, – ответила миссис Лафкадио, пряча конверт обратно в ящик секретера. – Я помогала ему его сочинить. Мы засели за письмо как-то вечером после того, как Чарльз Танкерей и Мейнеллсы отужинали у нас. Но все остальное сделал он сам. То есть я ни разу не видела упакованные картины, а это письмо мне прислали из банка вместе с остальными бумагами.

– И идет уже восьмой год, как демонстрируются картины, – констатировал Кэмпион.

– Да, – кивнула она, и впервые в ее выцветших карих глазах мелькнула грусть. – И конечно, многое мы не могли предвидеть. Бедный старик Салмон умер через три года после Джонни, и через некоторое время Макс принял от его душеприказчиков галерею на Бонд-стрит. А что касается Танкерея, то он пережил Джонни всего на восемнадцать месяцев.

– Что за человек был Танкерей? – с любопытством поинтересовался мистер Кэмпион.

Миссис Лафкадио сморщила нос.

– Умный человек, – сказала она. – И его работы продавались лучше всех в девяностые годы. Но у него напрочь отсутствовало чувство юмора. Добросовестный и болезненно сентиментальный в отношении детей. Я часто думаю, что работы Джонни не были замараны условностями того времени во многом потому, что он испытывал совершенно необоснованную неприязнь к детям. Не хотите ли спуститься и посмотреть картину? Все готово к завтрашнему торжеству.

Мистер Кэмпион встал. Белль взяла его под руку, и они стали спускаться по лестнице.

– Похоже на сказку Андерсена, помните? – шепнула она, взглянув на него с очаровательно доверительной улыбкой. – Мы – фарфоровые фигурки, которые оживают только раз в году. Завтра мы вновь насладимся прежней славой. Я буду хозяйкой приема, донна Беатриче внесет декоративную нотку, а Лиза станет слоняться с несчастным видом, как она всегда делает, бедняжка. А потом гости разойдутся, картина будет продана – возможно, на этот раз в Ливерпульскую галерею, дорогой мой, – и мы снова уснем на целый год. – Миссис Лафкадио вздохнула и устало ступила на кафельный пол холла.

С этого места они видели дверь со стеклянной панелью, ведущую в сад, где находилась роскошная студия, которую Джон Лафкадио построил в восемьдесят восьмом году.

Дверь была открыта, и было прекрасно видно знаменитое «кресло мастера», которое, как говорили, бросалось в глаза гостям, как только они переступали порог студии.

Белль подняла брови.

– Свет? – удивилась она и тут же добавила: – Ах, конечно, это Теннисон Поттер. Вы ведь его знаете, не так ли?

Мистер Кэмпион ответил не сразу.

– Я слышал о нем и видел на частных просмотрах, но не припомню, чтобы нас представляли друг другу, – наконец сказал он.

– В таком случае… – Она отвела его в сторонку и понизила голос, хотя едва ли их могли услышать. – Дорогой мой, у него тяжелый характер. Он живет в саду со своей женой – это такое милое дитя. Джонни разрешил им построить студию в саду много лет назад, когда мы только приехали сюда, – ему было жаль этого человека. Они так и сделали. Построили студию, я имею в виду, и с тех пор живут здесь. Он художник, гравер по красному песчанику. Поттер изобрел особый процесс обработки камня, который, замечу, так и не прижился – чего еще ожидать от этих грубых каменных блоков, – и это сгубило беднягу. – Она сделала паузу, чтобы перевести дух, а затем снова заговорила своим тихим голосом, который так и не утратил юношеской взволнованности: – Он устраивает небольшую выставку своих гравюр, как он их называет, – на самом деле это литографии, – в углу студии, как обычно. Максу это не по душе, но Джонни всегда позволял Поттеру устраивать выставку, когда появлялась такая возможность, так что я самым решительным образом вступилась за Теннисона.

– Не могу себе этого представить.

– Поверьте, так и было. – Глаза миссис Лафкадио задорно блеснули. – Я заявила Максу, чтобы он не жадничал и вел себя, как подобает воспитанному человеку. Время от времени приходится сбивать с него спесь.

Кэмпион рассмеялся:

– И как же он поступил? Бросился к вашим ногам в приступе бурного самобичевания?

– Но на него подействовало! – Миссис Лафкадио улыбнулась с оттенком невиннейшего ехидства. – Боюсь, Джонни сделал бы его жизнь невыносимой. Макс напоминает мне мою милую бабушку: она носила столько оборок и рюшей, что невозможно было понять, что за ними скрывалось. В детстве я гадала, живой ли она человек или вся состоит из фиолетовой бумазеи. Ну вот мы и пришли. Милая студия, не так ли?

Они прошли по узкой, продуваемой сквозняками мощеной дорожке между дверью в сад и студией и вошли в огромный зал, в котором Джон Лафкадио работал и до сих пор принимал гостей. Как и большинство подобных сооружений, снаружи студия была совершенно невзрачной, в основном из гофрированного железа, но внутри она отражала блистательную личность своего владельца.

Это было колоссальное просторное помещение с до блеска отполированным деревянным полом, стеклянной крышей и двумя гигантскими каминами, по одному с каждой стороны. Вдоль северной стены тянулась невысокая галерея с перилами, под которой стояли шкафы с декоративными резными панелями, имитирующими льняную драпировку, – их спасли из перестроенного в девяностые годы фермерского дома. Над галереей возвышалось пять широких окон, каждое высотой около двенадцати футов, через которые открывался великолепный вид на Риджентс-канал. В дальнем западном углу под галереей находились комната для моделей и уборная, к которым вел небольшой сводчатый коридор.

Каркас студии, всегда заметный в сооружениях подобного рода, был гораздо массивнее, чем это принято, и, по сути, спасал пространство от атмосферы недолговечности и ненадежности, присущей армейской казарме.

В тот момент, когда Белль и Кэмпион вошли, горела только одна из больших подвесных электрических ламп, так что углы студии оставались в тени. За каминной решеткой напротив двери огня не было, но большой старомодный очаг в другом камине горел, и после прохладного сада в студии оказалось тепло и уютно.

На почетном месте над резной каминной полкой вырисовывался из тени знаменитый портрет Лафкадио работы Сарджента. Больше натуральной величины, он обладал всей силой, правдивостью и достоинством лучших работ художника, но в нем чувствовалась неожиданная хулиганистость, и зрителю требовалось некоторое время, чтобы понять, что она присуща, скорее, натурщику, а не автору. На этом портрете Джон Лафкадио предстал выдающейся личностью. Не облагороженное красками ничтожество, а запечатленная индивидуальность человека, достигшего величия в свое время.

Бесспорно, как отмечали многие критики, он походил на старшего брата «Смеющегося кавалера»[51], вплоть до самодовольства. Лафкадио было пятьдесят, когда писался портрет, но в темно-рыжей шевелюре, зачесанной назад, почти отсутствовала седина, а контуры лица казались совсем молодыми. Он улыбался, его губы обнажали ослепительно-белые зубы, а усы были точь-в-точь как у «Кавалера». Его студийный белый льняной халат был расстегнут и свисал небрежными живописными складками, а быстрые темные глаза, хоть и смеялись, выражали высокомерие. Портрет, безусловно, был уже настолько всем известен, что описывать его дальше не имело смысла.

Белль послала мужу воздушный поцелуй. Она всегда так делала, и ее друзья и знакомые относили этот жест к претенциозности, сентиментальности или милой супружеской привязанности – в соответствии с их собственным душевным складом.

Что же касается картины, подготовленной для завтрашнего показа, то она стояла на мольберте слева от камина, спрятанная под покрывалом.

Не успел Кэмпион оглядеть все это, как заметил, что они в студии не одни. В дальнем углу перед дюжиной или около того беленых рамок, расположенных на портьере, висевшей на панелях шкафов, высилась худая мужская фигура без пиджака.

Почувствовав, что на него смотрят, мужчина обернулся, и молодому человеку бросились в глаза тонкое красное меланхоличное лицо с огромным носом и влажные светлые глаза, слишком близко посаженные.

– Мистер Поттер, – обратилась к нему Белль, – вот и мистер Кэмпион. Вы знакомы, не так ли? Я привела его взглянуть на картину.

Мистер Поттер вложил свою тонкую холодную ладонь в руку Кэмпиона.

– В этом году она хороша, очень хороша, – произнес он глухим, невыразимо печальным голосом. – И все же… Не знаю, «хороша», пожалуй, не совсем подходящее слово. Сильна, возможно, исключительна, знаменательна… Даже не знаю, что выбрать. Все же, думаю, хороша. Искусству нелегко угодить. Всю прошлую неделю я занимался тем, что развешивал свои работы. Это очень тяжелый труд. Одна работа убивает другую, знаете ли. – Он бросил отчаянный взгляд в угол, откуда вышел.

Белль тихонько кашлянула.

– Это тот самый мистер Кэмпион, понимаете, мистер Поттер?

Мужчина поднял голову, и его глаза на мгновение оживились.

– Неужели тот… В самом деле? Не может быть! – воскликнул он и снова пожал руку Кэмпиона.

Однако его интерес тут же угас, и он бросил очередной страдальческий взгляд в сторону угла.

Кэмпион услышал рядом с собой легкий вздох миссис Лафкадио.

– Покажите свои оттиски мистеру Кэмпиону, – предложила она. – Он особенный гость, и мы должны провести его за кулисы.

– О, пустяки, сущие пустяки, – мучительно произнес мистер Поттер, но живо повернулся и повел их к своим работам.

При первом же взгляде на его коллекцию Кэмпион проникся унынием мистера Поттера.

Красный песчаник не поддается литографии, и весьма печально, что мистер Поттер, которому рисование на любой поверхности, очевидно, доставляло неимоверные трудности, выбрал столь неподатливый материал. Кроме того, в оттисках присутствовало удручающее однообразие, большинство из них представляло собой довольно неточные и сомнительные ботанические этюды.

Мистер Поттер указал на одну небольшую гравюру, изображавшую чашу с нарциссами и перевернутый винный бокал.

– Герцог Кейтнесский купил оттиск этой работы, один раз, – сообщил он. – Это было на второй год, как мы стали проводить посмертные выставки Лафкадио. Тысяча девятьсот двадцать третий год. Сейчас одна тысяча девятьсот тридцатый: получается, семь лет назад. И больше она не продавалась. С тех пор я каждый год выставляю один экземпляр, но продажи совсем никакие.

– Интересный материал вы выбрали, – заметил Кэмпион, чувствуя, что обязан что-то сказать.

– Мне он нравится, – просто отозвался мистер Поттер. – Нравится. Правда, работать с ним нелегко, – продолжил он, хлопнув в свои тонкие ладони, словно играл на тарелках. – Камни такие тяжелые. Трудно делать оттиски, понимаете ли, и опускать их в кислоту, и доставать обратно – та еще морока. Вон тот камень весил тридцать семь фунтов, и это еще пушинка по сравнению с другими. Я так устаю… Что ж, пойдемте посмотрим на картину Лафкадио. Она очень хороша; возможно, чуть-чуть ярковата по тону, но очень хороша.

Они повернулись и направились туда, где Белль, сняв покрывало с картины, возилась с устройством освещения вокруг рамы.

– Это идея Макса, – сказала она, освобождая себя от проводов. – Люди засиживаются допоздна, и становится очень темно. А вот и она.

Все глаза тут же обратились на картину. Это было большое полотно, изображавшее суд над Жанной д'Арк. Передний план занимали темные спины судей, а между их багряными рукавами виднелась девушка.

– Это моя жена, – неожиданно разоткровенничался мистер Поттер. – Он часто рисовал ее, знаете ли. Прекрасная работа, не находите? Какая концентрация цвета! Это типично для Лафкадио. И огромное количество краски. Я часто говорил ему в шутку, конечно: «Счастье, что вы сами изготавливаете свою краску, Джон, иначе она была бы вам не по карману». Видите синий оттенок на ее шарфе? Это особый синий цвет Лафкадио. Никто еще не разгадал его секрет. Секрет багряного цвета пришлось раскрыть, чтобы оплатить налог на наследство. Балморал и Хаксли раскошелились на него. Теперь каждый дурак может купить тюбик за несколько шиллингов.

Белль рассмеялась:

– Вы с Линдой ругаетесь на всех, кто владеет секретом красок Джонни. В конце концов, мир получил его картины, почему бы ему не получить и его краски? Тогда у них будет и образец, и материал, а если они не смогут повторить его успех, то тем больше чести для художника.

– А вспомните Колумбово яйцо, – парировал мистер Поттер. – Все смогли поставить его вертикально после того, как он объяснил им, что нужно разбить яйцо с одного конца. Секрет прост, понимаете, но Колумб догадался первым.

Белль усмехнулась:

– Альберт, как одному из самых востребованных детективов нашего времени, удалось ли вам разгадать истинный смысл Колумбова секрета?

Мистер Кэмпион покачал головой.

– Яйцо, конечно же, было вареным, – заключила Белль и направилась к выходу, смеясь так, что дрожали белые оборки ее чепчика.

Мистер Поттер посмотрел ей вслед.

– Она не меняется, – заметил он. – Совсем не меняется. – Он снова повернулся к картине. – Я прикрою ее. Лафкадио был одним из тех людей, прислуживать которым всегда доставляет большое удовольствие. Он был великим человеком, великим художником. Я с ним ладил. В отличие от некоторых. Помню, как он сказал мне: «Поттер, в твоей gluteus maximus[52] больше здравомыслия, чем в голове старика Чарльза Танкерея и его проклятого комитета по искусству, вместе взятых». Танкерей был популярнее в обществе, чем Лафкадио, как вы знаете, но Джон был выдающейся личностью. Теперь все это видят. Его работы хороши, очень хороши. Чуть ярковаты по тону, чуть ярковаты… Но очень, очень хороши.

Он все еще бормотал эту волшебную формулу, когда Кэмпион покинул его и нагнал Белль в дверях. Женщина снова взяла его под руку, и они вошли в дом.

– Бедный Теннисон Поттер, – проговорила она. – Он такой унылый. Лишь одно хуже художника, который не умеет рисовать и думает, что умеет, – это художник, который не умеет рисовать и знает, что не умеет. Такое никому не приносит счастья. Но Джонни он нравился. Думаю, все дело в камнях, которые использует Поттер. Джонни гордился своей силой. Он с удовольствием ворочал ими.

Когда они вошли в холл, ее слова были внезапно прерваны видением, возникшим на верхней площадке лестницы и облаченным, как поначалу решил Кэмпион, в маскарадный костюм.

– Белль! – проверещал трагический женский голос. – Я прошу вас вмешаться. Лиза… О, вы не одни?

Видение спустилось по ступеням, и Кэмпион смог разглядеть его. Он узнал донну Беатриче, даму, которая вызвала определенный ажиотаж в артистических кругах в 1900 году.

Тогда, в возрасте тридцати лет, она обладала той возвышенной красотой, которая, по-видимому, была характерна для того времени, и она вошла в общество избранных лиц, окружавших Лафкадио, вдова со скромным доходом и безграничной способностью сидеть, не шелохнувшись, и выглядеть мило. Лафкадио, который мог мириться с чем угодно, лишь бы это было по-настоящему красиво, приходил в восторг от нее, и молодую женщину стали называть «его музой» те романтические пустоголовые люди, чуждые всякой недоброжелательности и в то же время неспособные понимать факты.

С донной Беатриче было связано две легенды. Согласно первой, в те дни, когда все только и говорили что о прекрасной райской птичке, гордо расхаживающей по студии, она обратилась к миссис Лафкадио и своим милым беззаботным голоском произнесла: «Белль, дорогая, вы, должно быть, неподражаемая личность. Когда мужчина велик, как Мастер, ни одна женщина не в силах заполнить его жизнь. Давайте разделим его, дорогая, и будем вместе трудиться во имя бессмертного Искусства».

И Белль, пухленькая и улыбающаяся, похлопала ее по красивому плечу и прошептала в очаровательное ушко: «Конечно, дорогая, конечно. Но давайте сохраним это в тайне от Джонни».

Другая легенда гласила, что Лафкадио никогда не позволял ей говорить в его присутствии, вернее, убедил не говорить с помощью простой уловки: он сказал, что ее красота достигает своего апогея, когда ее лицо абсолютно неподвижно.

На самом же деле она была англичанкой, совершенно не претендующей на звание донны или имя Беатриче, которое она произносила на итальянский манер, с «е» на конце. Лишь немногие знали ее настоящее имя – этот секрет она ревностно оберегала. Но если при жизни Лафкадио она довольствовалась тем, что оставалась прекрасной, но бессловесной, то после его смерти в ней проявилась неожиданная сила характера, и она ясно дала понять, что не намерена отказываться от славы Мастера, в сиянии которой жила так долго. Никто не знал, какими доводами она убедила Белль разрешить ей поселиться в доме, но, во всяком случае, ей это удалось, и теперь она занимала две комнаты на третьем этаже, где предавалась своему увлечению – изготовлению «художественных» ювелирных украшений – и практиковала различные виды полурелигиозного мистицизма, к которому с недавних пор пристрастилась.

Сейчас на ней было длинное флорентийское платье из парчи цвета увядшей розы, сильно напоминавшее Берн-Джонса, но скроенное в духе модерна, так что истинный характер платья терялся, и оно превратилось в странное невзрачное одеяние, скрывавшее ее тощую фигуру от горла до щиколоток. В завершение туалета она накинула на плечи длинный серебристо-розовый шарф, и его концы развевались за спиной с неряшливым изяществом, словно у нимфы с обложки «Панча».

Ее прическа была явно из 1900-х. Жесткие золотистые пряди потускнели, и среди них появились широкие серебряные полосы, но прическа все еще была как у гибсоновской девушки, совершенно неуместная в обществе, которое еще не доросло до того, чтобы считаться романтичным.

Диссонанс вносил черный шнур, тянущийся из-под волос к аппарату на груди, так как ее слух, никогда не отличавшийся остротой, с годами ухудшился, и теперь она была практически глуха, за исключением тех случаев, когда вооружалась этим устройством, оскорбительным для ее тщеславия. Вокруг ее шеи красовалась кованая серебряная цепочка собственного изготовления, свисавшая до колен под тяжестью эмалевого креста в стиле барокко.

Она отличалась горячностью чувств, вызывавшей смутную неловкость у окружающих, сильно напоминая Кэмпиону высушенную розу, чуть побуревшую по краям и едва ли имевшую хоть какую-то сентиментальную ценность.

– Мистер Кэмпион?

При этих словах он почувствовал решительное пожатие на удивление твердой костлявой руки.

– Вы, конечно же, пришли взглянуть на картину? – Голос донны Беатриче был мягким и нарочито трепещущим. – Я пришла в ужасное волнение, когда увидела ее снова после стольких лет. Я помню, как лежала на шезлонге в студии, пока Мастер писал ее.

Она опустила глаза при упоминании своего кумира, и у Кэмпиона возникло неприятное ощущение, что она вот-вот перекрестится.

– Он любил, чтобы я была рядом, когда он работал, знаете ли. Теперь я понимаю, что в те дни у меня всегда была синяя аура, и это его вдохновляло. Я думаю, что цвет очень важен, вы согласны? Конечно, он сказал мне, что это нужно хранить в секрете – даже от Белль. Но Белль никогда не возражала. Дорогая Белль. – Она улыбнулась ей c нежностью, граничащей с превосходством. – Знаете, я обсуждала Белль с доктором Хильдой Байман, мистиком. Она сказала, что Белль, похоже, древняя душа, то есть, как вы понимаете, она уже много раз воплощалась на Земле.

Кэмпион ощутил смущение, которое мистические откровения донны Беатриче неизменно вызывали у ее более рассудительных знакомых. Избалованное тщеславие и культ непомерного эгоизма вызывали у него отвращение.

– Я очень рада, – рассмеялась Белль. – Древняя добрая душа, как я надеюсь. Точно старая королева Коул[53]. Линда еще не приходила? Она ушла к Томми Дакру, – добавила миссис Лафкадио, обращаясь к Кэмпиону. – Вчера он вернулся из Флоренции после трех лет работы над фресками. Трагично, не правда ли? Раньше студенты расписывали своды соборов, а теперь – потолки кинотеатров.

Лицо донны Беатриче, все еще не утратившее своей красоты, приняло капризно-презрительное выражение.

– Мне ничего не известно о Линде, – проворчала она. – Меня беспокоит Лиза. Поэтому я и хотела с вами поговорить. Эта особа решительно отказывается надевать завтра платье Клитемнестры. Я велела припустить в нем швы. Должна же она хоть немного считаться с обстоятельствами! А без этого платья она похожа на простую итальянскую кухарку. В конечном итоге все мы становимся отражением собственных мыслей… Белль, чему вы смеетесь?

Миссис Лафкадио сжала руку мистера Кэмпиона.

– Бедная Лиза, – сказала она и снова захихикала.

На скулах донны Беатриче выступили два ярких красных пятна.

– Право, Белль, я и не ожидала, что вы оцените сакральность этого события, но, по крайней мере, не усложняйте мою задачу, – изрекла она. – Завтра мы должны послужить Мастеру. Мы обязаны сохранить его имя в памяти потомков, сохранить пламя его искусства неугасимым.

– И поэтому бедной Лизе придется втиснуться в облегающее пурпурное платье и покинуть свою любимую кухню. Вам не кажется, что это слишком сурово? Будьте осторожны, Беатриче. Лиза по материнской линии происходит из рода Борджиа. Как бы вы не обнаружили мышьяк в вашем минестроне, если будете надоедать ей.

– Белль, как вам не стыдно! Да еще в присутствии детектива. – Два красных пятна на щеках донны Беатриче стали еще ярче. – К тому же, хотя мистеру Кэмпиону об этом известно, я думала, мы договорились держать в секрете положение Лизы. Это так ужасно, – продолжила она, – что любимая модель Мастера опустилась до положения кухарки в его доме.

Белль смутилась, но неловкая минута была прервана звоном колокольчика на парадной двери и почти мгновенным появлением самой Лизы в дверях кухни.

Лиза Капелла, обнаруженная Лафкадио на склонах в окрестностях Веккьи однажды утром 1884 года, была привезена им в Англию, где она занимала должность главной модели до тех пор, пока ее красота не увяла, и тогда она взялась за домашнее хозяйство вместо Белль, к которой была глубоко привязана. Теперь, в возрасте шестидесяти пяти лет, она выглядела намного старше – довольно страшная старуха с морщинистым коричневым лицом, быстрыми, темными, злыми глазами и ослепительно-белыми волосами, гладко зачесанными назад. Одета Лиза была во все черное, и безжизненные, словно намертво впившиеся в нее складки, замуровывавшие ее с ног до головы, оживляли лишь золотая цепочка и брошь.

Бросив на Беатриче угрюмый злобный взгляд, она поспешила мимо нее, бесшумно ступая в войлочных тапочках по цветной плитке, и распахнула входную дверь.

Поток прохладного, чуть промозглого воздуха с канала ворвался в холл навстречу им, и мгновенно новое действующее лицо заполнило собой все пространство, столь живо и ощутимо, словно это был запах, а не человек.

Макс Фустиан[54] вторгся в дом без нахальства и шума, но с неотвратимостью судьбы и той осознанной властью, с какой успешный актер – и антрепренер в одном лице – появляется в первом акте новой пьесы. С порога раздался его голос, глубокий, тягучий, невообразимо манерный.

– Лиза, сегодня вечером вы выглядите умопомрачительно зловеще. Когда Геката откроет адские врата, она будет выглядеть именно так. А, дорогая Белль! Мы готовы? И донна Беатриче! И сыщик! Мое почтение всем.

Он вышел из тени и с нежностью положил свою очень белую руку на плечо Белль, а другую руку распростер так, словно хотел заключить в объятия мистера Кэмпиона, донну Беатриче и незаметно ретировавшуюся Лизу.

Принимая во внимание внешность Макса Фустиана, поразительно, что его личность, при всей своей экзотичности и фантастичности, никогда не казалась до нелепости смешной. Он был небольшого роста, темноволосый, бледный, с посиневшими брылами и большим носом. Его глаза, яркие и гипнотизирующие, выглядывали из глубоких глазниц, настолько темных, что казались нарисованными. Волосы без капли бриолина являли собой традиционную для того времени копну, достаточно обширную, чтобы походить на парик. Одежда на нем отличалась той же смесью тщательности и экстравагантности. Его двубортное черное пальто было небрежно распахнуто, а мягкий черный галстук ниспадал из-под белого шелкового воротничка.

Он бросил свою широкополую черную шляпу и пальто на сундук в холле и теперь стоял перед ними, сияя улыбкой, с приветственным жестом, как человек, осознающий, что появился эффектно. Ему уже исполнилось сорок, но выглядел он моложе и ценил свою удачу.

– Все ли готово? – Ленивая вялость в его голосе оказывала усыпляющее воздействие, и не успели они опомниться, как он снова привел их в студию.

Поттер ушел, и в зале было темно. Макс включил свет и огляделся быстрым, всевидящим взглядом фокусника, проверяющего свой реквизит.

– Дорогая Белль, – нахмурив лоб, обратился он к хозяйке, – почему вы настаиваете на этих тошнотворных литографиях? Вы превращаете торжественное событие в церковный базар. – Макс презрительно указал на злосчастную выставку мистера Поттера. – Ларек с поделками.

– Правда, Белль, я думаю, он прав. – В низком певучем голосе донны Беатриче прозвучали жалобные нотки. – Здесь будет мой маленький столик с украшениями Гильдии, и мне кажется, этого вполне достаточно. В самом деле, чужие картины в Его студии – это же святотатство! Пойдут негативные вибрации.

Вспоминая тот вечер в свете последующих событий, Кэмпион часто ругал себя за отсутствие объективности. Оглядываясь назад после трагедии, он не верил, что мог провести столько времени в самом сердце спящего вулкана и не услышать рокота грядущего извержения. Но в тот вечер он не заметил ничего, кроме того, что лежало на самой поверхности.

Макс не обратил ни малейшего внимания на старания своей союзницы и продолжал вопросительно смотреть на миссис Лафкадио.

Белль покачала головой, точно он был непослушной собачонкой, и оглядела студию.

– Паркет выглядит очень красиво, вы не находите? – заметила она. – Фред Ренни выскоблил его, а Лиза отполировала.

Макс пожал плечами, словно по его телу прошла судорога, но, выразив свой протест, милостиво уступил. В следующее мгновение он снова стал самим собой, и Кэмпион, наблюдая за ним, понял, как этому человеку удалось вкрасться в доверие и стать антрепренером Лафкадио.

Фустиан прошелся по комнате и, откинув покрывало с картины, отпрянул, зачарованный.

– Иногда красота подобна голове горгоны. Душа превращается в камень, когда созерцаешь ее, – изрек он.

Голос его был поразительно непринужденным, и этот контраст придавал экстравагантной фразе страстную искренность, которая изумила всех, включая, похоже, самого говорившего. К удивлению мистера Кэмпиона, маленькие темные глазки Макса Фустиана вдруг наполнились слезами.

– Должно быть, все мы вибрируем зеленым цветом, когда думаем об этой картине, – пробормотала донна Беатриче с обескураживающим идиотизмом. – Прекрасным яблочно-зеленым цветом, цветом земли. Думаю, без покрывала нам не обойтись.

Макс Фустиан тихонько рассмеялся.

– Зеленый – цвет денег, не так ли? – подмигнул он. – Плесните на картину зеленого цвета, и она будет продаваться. Что ж, свою часть работы я выполнил. Завтра здесь соберутся все: военные, поэты, жирные мэры, приобретающие картины для своих городов, интеллигенция, дипломаты – приедут послы, как я слышал сегодня вечером, – и, конечно, церковь. – Он вскинул руку. – Церковь, толстобрюхая, в пурпурном одеянии.

– Епископ всегда приезжает, – мягко пояснила Белль. – Добрая душа, он посещал нас еще до того, как появились картины.

– Пресса, – продолжил Макс, – и критики, мои коллеги.

– Надеюсь, вы посадите их на цепь, как собак, – бросила Белль, теряя терпение. – Напомните мне положить шиллинг в счетчик, иначе после шести весь зал погрузится во мрак. Зря мы установили счетчик для того дрянного танцевального кружка во время войны.

– Белль, вы обещали никогда больше не упоминать об этом. – Донна Беатриче шумно перевела дыхание. – Это было едва ли не кощунством.

Белль фыркнула самым решительным образом.

– Капитал, оставленный Джонни, почти исчерпался, мы сидели без гроша в кармане, и деньги были очень кстати, – отрезала она. – Если бы я не поставила счетчик, мы никогда не смогли бы так быстро оплатить счета за электричество. А теперь… – Она осеклась на полуслове. – О, Линда! Дорогая моя, как ты бледна!

Они тут же обернулись и увидели внучку Джона Лафкадио, которая шла к ним. Дочь единственного сына Белль, погибшего в битве при Галлиполи в 1916 году, была, по словам донны Беатриче, «типичным Овном».

При дальнейшем рассмотрении оказалось, что это определение означает нечто нелицеприятное – дочь Солнца, юная душа, занимающая весьма скромное положение в астрологическом космосе. На непросветленный взгляд, она была крепко сложенной, темпераментной молодой женщиной двадцати пяти лет, имевшей заметное сходство со своим дедом.

Такая же, как он, темно-рыжая, с широким ртом и высокими скулами, она была красива лишь по самым современным меркам, а ее беспокойный буйный нрав проявлялся в каждом движении. Они с Белль понимали друг друга, и между ними существовала сильнейшая привязанность. Остальные немного побаивались ее, за исключением, пожалуй, мистера Кэмпиона, у которого было немало странных друзей.

Сейчас ее бледность почти пугала, а глаза под густыми бровями пылали не иначе как яростью. Она кивнула в сторону Кэмпиона и бросила ледяной, едва ли учтивый взгляд на Макса и донну Беатриче.

– Томас в холле, – объявила она. – Он только что пришел и принес несколько фотографий своих работ для библиотеки Пуччини. Они очень красивы. Полагаю, вы так не считаете, Макс?

Вызов был необоснованным, и в старых глазах Белль мелькнула тревога, как когда-то давно в дни закрытых просмотров.

– У Дакра есть все задатки великого человека. – Макс улыбнулся. – Но ему следует придерживаться одной техники. В темпере ему вполне удается выразить себя. Временами он напоминает мне Ангелику Кауфман.

– Панно для библиотеки выполнены темперой.

– О? Правда? Я видел фотографию фрагмента с фигурой и подумал, что это рекламный плакат для минеральной воды. – В голосе Макса виртуозно прозвучало невозмутимое ехидство. – Я видел и модель. Он привез ее с собой из Италии. В подражание Лафкадио, я полагаю.

Девушка обернулась к нему, инстинктивно принимая столь любимую современниками неестественно угловатую позу, выставив вперед одно бедро. Ее бледность усилилась. Было очевидно, что взрыв неминуем.

– Где же он, кстати? – вмешавшись, спросила Белль. – Я не видела его уже три года, а ведь мы с ним давно знакомы. Помню, как он пришел к нам маленьким мальчиком, такой чопорный, такой серьезный. Он высказал Джонни все, что думал об одной из картин, а Джонни положил его на колено и отшлепал за дерзость, чем ужасно рассердил мать Томми. Но потом Джонни все же переделал картину.

Донна Беатриче тихонько засмеялась из вежливости при упоминании о столь постыдном поведении Джона Лафкадио. И тут в комнату вошла его жертва.

Томас Дакр – человек с большими способностями, тридцати семи лет от роду, непризнанный и одержимый собственными недостатками, – напоминал потрепанную, измученную заботами копию Аполлона Бельведерского с очками в роговой оправе. Он принадлежал к той огромной армии молодых людей, у которых война отняла пять важнейших лет жизни и которые горько возмущались этим фактом, совершенно не осознавая его. Его врожденное неверие в себя усугубляла тяжелая форма военного невроза, который сделал его способным на любые жертвы ради приобретения земных благ.

Когда незадолго до его отъезда в Италию он и Линда объявили о помолвке, все были немало удивлены, но предполагалось, что эти две несчастные души обрели взаимное утешение в сострадании, которое и дарили друг другу.

Он подошел к Белль, встретившую его с тем восторгом, в котором состояла половина ее очарования.

– Дорогой мой, как я рада вас видеть! Я слышала, вы достигли успехов. Вы привезли фотографии? Джонни всегда предсказывал, что вы станете великим человеком.

Он покраснел от удовольствия: Белль была весьма убедительна. Но, тут же устыдившись своей реакции, пожал плечами и заговорил неприветливо:

– Я всего лишь декоратор в кинотеатре. Спросите Макса. У него нюх на коммерческую выгоду, не так ли?

Но Белль была тут как тут.

– Расскажите мне подробнее, – попросила она, взяв Дакра под руку. – Вы остановились в старой студии в Сан-Джиминьяно? Жива ли еще бедная старушка Теодора? Правда, она чудовищно готовит? Знаете, Джонни заставил одного из ее детей съесть весь омлет, который она однажды подала нам на ужин. И конечно, вредной бабенке пришлось весь следующий день выхаживать бедного кроху.

Столь нетрадиционный взгляд на личность великого человека был принят вполне благосклонно, но Макс не хотел надолго уступать первенство на сцене. С озорным блеском в своих маленьких темных глазках он взглянул на девушку, которая закурила сигарету и рассматривала картину своего деда критическим, но беспристрастным взглядом коллеги по ремеслу, и снова повернулся к Дакру.

– Как милая Роза-Роза нашла Лондон? – поинтересовался он. – Такое романтическое имя, мадам: Роза-Роза.

– Ваша новая модель? – спросила Белль, все еще сосредоточенно глядя на молодого человека.

– Да, из семьи Розини, – отозвался он. – Вы их помните? Незаконнорожденная, и, кажется, от немца. Очень современная по фигуре. Тевтонская кровь придает ей потрясающую уплощенность. Я пользуюсь ее услугами уже почти год. У нее уродливые ноги.

Белль, которая выслушала это несколько техническое описание с полным пониманием дела, глубокомысленно покивала своим белым чепчиком.

– У всех Розини короткие, толстые ножки. Помните Лукрецию? Тридцать лет назад она вызвала большую шумиху. Девушка утверждала, что ведет свой род от модели дель Сарто, но она очень быстро уставала и отказывалась работать.

– Должно быть, вы сочли итальянку очень полезной, – проговорил Макс, манерно растягивая слова и снова взглянув на Линду, – раз уж привезли ее домой, несмотря на необходимость получения официального разрешения и прочее.

Дакр посмотрел на него с ленивым удивлением.

– Конечно, девица очень полезна, – сухо отозвался он. – В этом мире нет ничего сложнее, чем найти послушную и невзбалмошную модель. Эта девица сидит неподвижно, как скала.

– Какое необычное пополнение в квартирке на Друри-лейн. Как отреагировал уважаемый д'Арфи на прелести сей дамы? – Макс, казалось, нарочно сыпал оскорблениями и снова бросил косой взгляд на Линду.

Внезапно та осознала, что происходит.

– Роза-Роза – самое прекрасное создание, какое я когда-либо видела, – произнесла она с угрожающим спокойствием. – У нее фигура цыганки Огастеса Джона и лицо дьявольского исчадья. И Мэтт, и Том в восторге от каждого ее слова. А вы – мерзкая маленькая подлая дворняжка – только и знаете, что козни строить. – Решительными шагами подойдя к Максу, Линда влепила ему оглушительную пощечину тыльной стороной ладони, оставив красное пятно на его желтушной щеке.

Нападение было столь неожиданным и неуместным и так окончательно и бесповоротно выдало ее отношение к Фустиану, что изумленная тишина в зале висела до тех пор, пока девушка не скрылась за дверью.

Тогда и только тогда Кэмпион уловил нечто опасное в этой странной, похожей на репетицию пантомиме, исполненной с торжественным почтением к причудам покойного.

Макс угрюмо рассмеялся и, повернувшись спиной к собравшимся, стал укутывать картину покрывалом. Дакр посмотрел вслед невесте, наморщив лоб от ярости. Донна Беатриче провозгласила: «Овен, Овен…» – с возвышенным самодовольством, знакомым лишь тем, кто счастливо убежден, что этот знак не такой, как все, а Белль, чьи губы скривились в гримасе сострадания, а выцветшие карие глаза блестели от слез, пробормотала неодобрительно:

– Родная моя… Ох, родная моя…

Глава 2 Воскресный показ

В блистательные дни девяностых годов, когда искусство и Королевская академия художеств в общественном сознании были синонимами, по воскресеньям, накануне подачи работ на конкурс, устраивался вернисаж. В каждой студии королевства проводилась торжественная выставка работ, предназначенных для удовольствия отборочного комитета. Поскольку зачастую это был первый и последний раз, когда картины где-либо выставлялись, подобные собрания служили полезной цели, и, хотя потреблялось немало чая и хереса, на них обсуждались многие технические секреты мастерства.

Угасание этого приятного обычая ознаменовало конец целой эпохи, и поэтому следует отдать должное организаторским способностям Макса Фустиана, раз он сумел превратить ежегодную традицию в студии Лафкадио в небольшое светское мероприятие и придумать для него маленькую церемонию, знаменующую начало сезона.

Для прессы же это стало благословением, первыми фанфарами перед главным событием сезона – открытием летней выставки Королевской академии художеств. Лафкадио, всегда опережавший свое время, все еще был слишком современным для читателей «Констант ридер» и «Патерфамилиас», и элемент неожиданности, связанный с ежегодным показом картины и ее последующим приобретением каким-нибудь общественным деятелем или филантропом, делал эту выставку одной из беспроигрышных тем для газетных заголовков, сравнимых разве что с прибытием в Патни кембриджской команды по гребле или списком награждений по случаю дня рождения монарха.

Итак, в воскресный мартовский день 1930 года пыльные окна пыльных желтых домов на Своллоу-Кресент блеснули былым величием, когда в них отразился торжественный парад автомобилей, припаркованных у широкой каменной балюстрады канала.

Повседневная невзрачность Маленькой Венеции сменилась притягательным богемным шармом, когда в дверях появился и стал встречать гостей Фред Ренни, неподражаемо самодовольный в своем кожаном фартуке и малиновой рубашке без пиджака.

Этот человек был еще одним обитателем удивительного сада Лафкадио. Спасенный художником в детстве с зараженного лихорадкой судна на канале, он был взят в дом в качестве смешивателя красок. Свое несколько поверхностное образование юноша получил от самого Лафкадио и с тех пор преданно служил великому мастеру, растирая краски и экспериментируя с новыми растворителями в подражание славным традициям прошлых веков. Старый каретный сарай в конце сада превратили в маленькую лабораторию, в комнатушке над которой и жил Фред Ренни.

Когда Лафкадио умер, Фред, отвергнув предложения нескольких фирм по производству красок, остался с Лизой – они и составили прислугу Маленькой Венеции.

Даже военная служба не сломила его. Женское общество он находил исключительно на судах канала, так что его привязанности носили временный характер. Он жил тихо и скромно и, вероятно, наслаждался этими ежегодными церемониями больше, чем кто-либо, кроме самого Макса Фустиана.

Его костюм придумала донна Беатриче, поскольку живописные лохмотья, которые Фред носил в студии Лафкадио, вряд ли подходили для торжественных мероприятий.

Что до остальных деталей портрета, это был невысокий жилистый мужчина с густыми темными волосами, быстрыми глазами и руками, вечно испачканными и изъеденными кислотой.

Поприветствовав мистера Кэмпиона как друга, Фред Ренни почтительно шепнул:

– Сегодня собралось очень много народу, сэр. Полагаю, гораздо больше, чем в прошлом году.

Кэмпион прошел по широкому коридору и направился было в студию, как вдруг в темном углу у подвальной лестницы кто-то схватил его за руку.

– Мистер Кэмпион. Минутку, сэр.

Это была Лиза. Лиза, раздраженная, в неудобном блестящем пурпурном платье, слишком заметно припущенном по бокам. В полумраке, заметив, как сверкнули ее темные глаза, Кэмпион на мгновенье увидел ее такой, какой она, должно быть, предстала перед Лафкадио в то давнее утро на склонах Веккьи. Но в следующий миг она снова стала старой морщинистой итальянкой.

– Поднимитесь к мисс Линде? – Иностранный акцент превратил эту просьбу в вопрос. – Миссис Поттер с ней, в ее комнате. Миссис Лафкадио велела мне дождаться вас и попросить уговорить Линду спуститься. Не хватает людей, чтобы приветствовать гостей. Донна Беатриче не может покинуть свой столик с украшениями.

Последние слова были произнесены с неописуемым презрением. Мнение Лизы о донне Беатриче не укладывалось ни в какие мыслимые рамки и тем более не могло быть выражено печатным словом.

Мистер Кэмпион, чья роль всеобщего дядюшки обязывала его выполнять множество необычных поручений, согласился без раздумий и, сказав Лизе пару слов, поспешил подняться на шесть лестничных пролетов на четвертый этаж, где в одной из крошечных мансард под крышей Линда устроила свою мастерскую.

В комнате без ковров и занавесок на окнах остро пахло масляной краской, и обычная атрибутика рабочей студии, в отличие от выставочного зала, была разбросана по полу. Линда Лафкадио, оперевшись локтями на подоконник одного из окон, смотрела на канал.

Миссис Поттер стояла в центре неприбранной комнаты. Маленькая, неряшливо одетая, с короткими седыми волосами, она обладала умелыми руками и энергичной практичностью, сразу же причислявшей ее к тем расторопным служанкам, мастерицам на все руки, которые способны выполнить любое мелкое поручение – от поиска литографий фирмы «Карриер и Айвз» до сопровождения группы светских барышень-студенток в поездке по Европе. Она была искусной вышивальщицей, знатоком переплетного дела и обеспечивала и себя, и, как поговаривали, своего мужа тем, что давала уроки рисования в модных дневных школах и имела несколько частных учеников.

Она с подозрением взглянула на Кэмпиона, и тот поспешил представиться.

– Я знаю, вы хотите, чтобы я вышла к гостям, – сказала она, прежде чем он успел объяснить, зачем пришел. – Я нужна Белль. Я была моделью для этой картины, знаете ли, страшно сказать, сколько лет назад. Что ж, я оставлю вас наедине с Линдой. Попробуйте уговорить ее спуститься. В конце концов, мы же не хотим испортить сегодняшний день, правда? Мы так благодарны вам, мистер Кэмпион.

Она ушла, оставив Кэмпиона с ощущением, будто с ним разговаривала школьная учительница.

Поскольку Линда не шелохнулась, мистер Кэмпион стал искать, куда бы присесть. Переложив груду тряпок для масляных красок, пепельницу, банку с клеем и небольшой гипсовый слепок, он расстелил носовой платок на сиденье единственного стула и устроился поудобнее. Некоторое время Кэмпион сидел с невинным видом, хоть и чувствовал, что он здесь совершенно не к месту. В попытке обратить на себя внимание хозяйки комнаты он достал из нагрудного кармана бумажник и извлек оттуда газетную вырезку. Поправив очки, принялся читать вслух:

– «МЕРТВАЯ РУКА ВНОВЬ ЗАГОВОРИЛА. Сегодня в старом и всеми забытом уголке нашего замечательного Лондона призрак великого мастера, которого некоторые считают величайшим художником нашего времени, принимает сливки общества в восьмой раз в рамках двенадцатилетней программы. Послы, прелаты, светские дамы… – все они будут наперебой обсуждать новую картину Джона Лафкадио, которая пришла к нам сквозь бездну лет. Вы смущаетесь, встретив герцогиню? Возможно, вам выпала честь общаться с аристократами, или вы занимаете более скромное положение, но, в каком бы кругу вы ни вращались, вы должны быть готовы в любой момент к самым суровым социальным испытаниям. К примеру, что вы скажете, если с вами заговорит королевская особа? Вы будете стоять, проглотив язык, или разразитесь истерическим смехом, тем самым навсегда упустив уникальную возможность, которая больше никогда не повторится…» О, прошу прощения, не та колонка. Здесь речь идет о бесплатном буклете. Сейчас найду; на чем мы остановились? «Заглянув в один из отелей на Стрэнде, я обнаружил леди Гарни, искренне смеющуюся над приключениями своего мужа на Востоке…»

Фигура у окна по-прежнему не двигалась. Кэмпион с отвращением отбросил газетную вырезку.

– И больше ни слова о показе, – усмехнулся он. – Может быть, мне спеть?

После этого наступило долгое молчание, затем Линда развернулась и подошла к нему. Кэмпион был поражен ее видом. Вчерашняя бледность исчезла, и лицо раскраснелось от гнева. В глазах горел опасный огонь, губы были плотно сжаты, а все тело девушки казалось оцепеневшим и неестественным.

– А, это вы… – бросила она. – Зачем вы здесь?

Не дожидаясь ответа, Линда пересекла комнату и, взяв шпатель, принялась счищать кусочки краски с почти законченного холста на мольберте. Приблизив лицо к самому шпателю, она не обращала внимания на ущерб, который наносит картине.

Кэмпион, распознав симптомы, вскочил на ноги и схватил ее за плечи.

– Не глупите, – резко проговорил он. – И ради всего святого, не делайте из себя посмешище.

Неожиданная решительность натиска возымела желаемый эффект. Ее руки безвольно упали.

– Что случилось? – мягко спросил он. – Томми?

Она кивнула, и на мгновение ее взгляд стал откровенно злым и презрительным.

Мистер Кэмпион снова сел:

– Все так серьезно?

– Не было бы серьезно, если бы я не была такой дурой! – выпалила девушка с яростью, и ее отчаяние бросалось в глаза. – Вы ее не видели, – проговорила она после паузы, – не так ли?

– Кого? Модель? – Мистер Кэмпион почувствовал, что коснулся самой сути.

Ее следующее слова поразили его.

– Бессмысленное вмешательство людей, которые даже не понимают фактов, вот что доводит меня до истерики, – сказала она. – Клэр Поттер последние полчаса пыталась объяснить мне, что, по ее мнению, моделей едва ли можно считать людьми и, если мужчина привез такую модель из Италии, это вовсе не означает, что он в нее влюблен. Как будто это имеет значение! Если бы Томми влюбился в Розу-Розу, ситуация была бы очень простой, и я не мечтала бы убить его так, как сейчас.

Подойдя к шкафу и порывшись в его беспорядочном содержимом, Линда вернулась с альбомом для набросков.

– Взгляните.

Кэмпион перелистал страницы, и его поверхностный интерес внезапно обострился. Он выпрямился на стуле и поправил очки:

– Послушайте, они прекрасны. Где вы их взяли?

Она выхватила альбом из его рук.

– Томми нарисовал. Незадолго до отъезда. А сейчас он занимается тем, что стыдно было бы поставить даже на обложку журнала. Вы, похоже, не знали, что он привез сюда эту девицу, чтобы делать упаковки для патентованных лекарств. Разве вы не понимаете? Он закопал свой талант в землю. С его стороны было полнейшим безумием отказаться от масла и перейти на темперу. Теперь это просто самоубийство – заниматься подобными вещами.

Мистер Кэмпион, на которого наброски произвели сильное впечатление, понял ее точку зрения, однако не почувствовал той дрожи негодования, которую испытывала Линда. В конце концов, в нашем холодном мире если в сердце человека и угасло пламя высокого искусства, то коммерческую жилку не следует порицать. Он так и сказал.

Она воззрилась на него, пылая:

– Совершенно верно. И я ничего не имею против коммерции. Но она ставит человека в другую плоскость. Он не вправе ожидать от окружающих тех же жертв. Если бы он не привез сюда Розу-Розу, то всех этих неприятностей, вероятно, удалось бы избежать, – во всяком случае, я не страдала бы так жестоко.

– Если позволите, – тихо произнес Кэмпион, – я не вполне понимаю, какое отношение к этому имеет Роза-Роза.

– Вы удивительно несообразительны, – усмехнулась девушка. – Он женился на ней, конечно же. А как, по-вашему, он смог привезти ее в Англию? Именно на это Макс и намекал вчера вечером. Вот почему я его ударила. Как я сказала, если бы Томми был в нее влюблен, все было бы не так ужасно.

Мистер Кэмпион представил масштабы ее горя.

– Понимаю, – сказал он едва слышно.

Она подошла к нему, на мгновение став похожей на вспыльчивого неряшливого ребенка.

– Неужели вам не ясно, что, если бы он продолжал заниматься искусством, все это не имело бы никакого значения? Я бы не оскорбилась вчера, когда он намекнул, что нам втроем следует поселиться вместе. Привезти эту девицу в Англию на постоянное жительство – достаточная причина для женитьбы, но если она нужна ему просто для коммерческой работы, то оно того не стоит. О, я молюсь, чтобы он умер!

Кэмпион решил, что невозможно не сочувствовать ей, даже если ее точка зрения не совпадала с его собственной. Одно было ясно: ее обида не мнимая.

– Не говорите об этом Белль, – торопливо попросила Линда. – Она будет в ярости, и ничего хорошего из этого не выйдет. Бабка очень старомодна.

– Как и я, – откликнулся Кэмпион, после чего последовала долгая пауза. – Послушайте, мне лучше спуститься, – проговорил он наконец. – Не знаю, что можно посоветовать в этом неприятном деле, но, если я могу чем-то помочь, только скажите – я готов.

Она рассеянно кивнула, и Кэмпион подумал, что девушка вернется к окну, но не успел он дойти до первой лестничной площадки, как она догнала его, и дальше они стали спускаться вместе. Тем временем непрерывный поток приезжающих гостей почти иссяк, и теперь к нему примешался второй поток – уезжающих гостей. Мистер Кэмпион и Линда были вынуждены задержаться на лестнице из-за двух пожилых джентльменов, которые беседовали, заняв нижнюю ступеньку.

Заметив молодых людей, терпеливо ожидавших у них за спиной, двое знакомых торопливо пожали друг другу руки, и бригадный генерал сэр Уолтер Файви поспешил к выходу, а Бернард, епископ Моулдский, направился через холл в студию.

Глава 3 Убийство на приеме

Вечерний туман, поднимавшийся с канала, стал заметно гуще, как заметил Кэмпион, шагая за епископом по мощеной дорожке по направлению к студии, окна которой горели яркими огнями. Лиза задернула высокие шторы, чтобы отгородиться от меланхоличного желтого неба, и благодатное тепло и аромат духов многолюдной студии радовали после мрачного сада.

Прием медленно близился к завершению. Большинство гостей уехало, но просторная студия все еще гудела оживленными голосами и вежливым смехом.

У Макса были все основания поздравить себя. Собрание получилось самым блестящим в своем роде. Посол и его спутники продолжали кружить возле картины, которая доминировала, а среди более мелкой светской и артистической публики тоже было немало выдающихся личностей.

Никто не посмел бы усомниться, что этот показ стал настоящим событием. Удивительно, что сам Лафкадио не присутствовал здесь, расхаживая по залу, приветствуя своих друзей, ошеломительный и ростом, и великолепием.

Но если для Макса это было триумфом, то и для Белль тоже. Она стояла в центре студии, встречая гостей, в своем черном бархатном платье, как всегда строгом и простом, и в крестьянском чепчике из накрахмаленной органди, украшенном валансьенским кружевом.

Епископ подошел к ней с распростертыми объятиями. Они были старыми приятелями.

– Моя дорогая леди, – сказал он, и его знаменитый голос гудел, точно орган в его собственном соборе, несмотря на все попытки говорить тише. – Моя дорогая леди, какой успех! Какой фурор!

Кэмпион обвел взглядом студию. Было очевидно, что он не сможет приблизиться к Белль в течение некоторого времени. Молодой человек заметил донну Беатриче – пугающее видение в зеленом и золотом, – рассказывающую о психомантии недоумевающему пожилому джентльмену, в котором Кэмпион узнал ученого с мировым именем. На заднем плане, незаметный и всеми покинутый, стоял меланхоличный мистер Поттер, чей взгляд постоянно обращался к унылой коллекции оттисков на портьере.

Кэмпион услышал, как Линда перевела дыхание, и, обернувшись, увидел, что она смотрит в другой конец зала. Проследив за ее взглядом, он увидел Томми Дакра, прислонившегося к столу – практически усевшегося на его край, – на котором были представлены ювелирные украшения, изготовленные протеже донны Беатриче – Гильдией женщин, работающих с драгоценными металлами. Одет Томми был небрежно, однако его костюм вполне соответствовал общепринятым представлениям о том, что должны носить художники.

Возле него находилась девушка, столь поразительная, даже пугающая своей внешностью, что Кэмпион сразу же угадал в ней причину яростного негодования в сердце Линды, которой так не хватало сдержанности.

Как ни странно, но Роза-Роза весьма мало походила на итальянку. У нее была несуразная угловатая фигура с удивительно развитой мускулатурой, проступавшей сквозь тонкую ткань серого платья. Курчавые пшеничные волосы, разделенные посередине пробором, обрамляли ее лицо, красивое, но причудливое. Темные скорбные глаза, дугообразные брови флорентийской мадонны, длинный и острый нос… Тонкие и изящно изогнутые губы завершали облик. Как и все прирожденные модели, она двигалась очень мало и то лишь для того, чтобы сменить одну позу на другую, удерживая каждую с удивительной выразительностью.

Сейчас Роза-Роза слушала Дакра, который, откинув голову назад, что-то говорил ей по-итальянски, засунув руки глубоко в карманы и зажав под мышкой черную шляпу.

Она подалась вперед, чуть приподняв подбородок, перенеся вес тела на одну ногу и с руками, свисающими вдоль тела. Словно застывшее движение, безупречное в своем роде, но совершенно неожиданное и шокирующее.

Она походила, подумал Кэмпион, не столько на человеческое существо, сколько на образец декоративного искусства.

Линда направилась через зал к ним, и Кэмпион последовал за ней. При виде невесты улыбка Дакра исчезла, но он не выглядел смущенным, и Кэмпион, как полный профан в этом вопросе, в очередной раз удивился причудам артистического темперамента.

Его представили Розе-Розе, и, разговаривая с ней, он начал понимать, почему Линда в ярости. Роза-Роза обладала еще одной особенностью идеальной модели: она была невообразимо глупа. Ее приучили не думать, чтобы движение мысли не разрушило выражение лица, которое она удерживала. Поэтому на протяжении большей части своей жизни ее ум оставался совершенно пустым.

– Я привела мистера Кэмпиона полюбоваться украшениями, – известила Линда.

Дакр соскочил со стола и лениво обернулся, чтобы взглянуть на представленные образцы.

– Я присматриваю за ними по просьбе донны Беатриче, – объяснил он. – Ей захотелось поболтать с друзьями. Не знаю, может, она боится, что кто-нибудь украдет это барахло – клептоманы и тому подобные. Отвратительные вещицы, не так ли?

Они стояли, разглядывая творения рук трудолюбивых женщин, и их охватила подавленность, вызванная созерцанием бесполезных и уродливых предметов.

– Современный дизайн, если подходить к нему, руководствуясь менталитетом тысяча восемьсот девяностых годов, превращается в нечто ужасное, правда? – Дакр кивнул на пару колец из эмалированного серебра, предназначенных для столовых салфеток.

– Симпатишные. – Роза-Роза ткнула пальцем в пару сережек из ляпис-лазури.

– Не трогай! – Дакр оттолкнул ее, словно нетерпеливого ребенка.

Она воззрилась на него совершенно пустым взглядом и вновь приняла позу, означающую почтительную покорность.

Мистер Кэмпион почувствовал, как Линда рядом с ним задрожала. Ситуация была крайне неприятной.

– Что вы думаете о pièce-de-résistance?[55] – спросила девушка, указав на ножницы с тонкими голубыми лезвиями длиной около девяти дюймов и ручками, столь щедро инкрустированными крупным кораллом и сердоликом, что пользоваться ими было бы просто невозможно.

– Безделушки, – раздался голос позади них. – Всего лишь глупые безделушки. – Макс на мгновение задержался позади Кэмпиона. – Вам следовало бы смотреть на картину, друг мой. Боюсь, ее увезут из страны. Больше пока ничего не могу сказать, понимаете? Но, по секрету: сумма фантастическая!

Он поспешил вернуться к гостям, а стоящие с удовлетворением увидели, как его подкараулила и перехватила донна Беатриче.

– Напыщенный мерзкий прихлебатель, – бросил Дакр, глядя ему вслед.

Роза-Роза сопроводила его слова на редкость вульгарным жестом, который привел всех в полнейшее изумление. Дакр, покраснев, сделал ей резкое замечание на ее родном языке. Однако модель вовсе не пала духом, а всего лишь смутилась и сделала шаг назад.

Линда все еще разглядывала ножницы.

– Какая напрасная трата стали, – сказала она, – но лезвия прекрасны.

И снова молодой человек в очках в роговой оправе уловил угрозу, витавшую в воздухе. В тоне девушки ничего такого не было, в этом он был уверен, но без всякой видимой причины на него накатила волна тревоги. Мистер Кэмпион не был склонен к экстрасенсорным переживаниям, поэтому подобное ощущение вызвало у него лишь раздражение, и он поспешно выбросил его из головы. Но предчувствие уже зародилось, и оно было невероятно сильным.

В этот момент от подобных мыслей его отвлек Дакр.

– Макс попал в западню! – рассмеялся тот. – Смотрите.

Сцена, на которую он указал, была действительно забавной. Донна Беатриче оживленно беседовала с Максом Фустианом. Зная ее, Кэмпион содрогнулся при мысли о предмете разговора. Было очевидно, что ее жертва не может сбежать.

– Она рассказывает ему о том случае в турецкой бане, когда ее сравнили с «Венерой Рокеби», – с презрительной усмешкой проговорила Линда, внимательно наблюдавшая за ними. – На этом история, в общем-то, и заканчивается, но разглагольствовать старушка может часами. Стоит ей заговорить на любимую тему, ее уже не остановишь. А сегодня Макс даже нагрубить ей как следует не в состоянии, потому что она, как всегда по торжественным случаям, сняла свой слуховой аппарат и теперь глуха, как пробка, да и умом не блещет.

– Пожалуй, я схожу в туалет, – с непосредственностью ребенка выдала Роза-Роза – и ушла, оставив всех в некотором замешательстве.

Мистер Кэмпион заметил Белль, на минуту оставшуюся посреди комнаты в полном одиночестве, и воспользовался случаем, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение.

– О, дорогой мой, – проворковала пожилая леди, беря его под руку и произнося слова с тем неповторимым очарованием, которое заставляло каждого гостя поверить, что он и только он один – истинная причина сегодняшнего торжества, – я так рада, что вы пришли! Только посмотрите, какая толчея! Я так устала… Правда, Джонни был бы в восторге? Вон он там, наверху, улыбается во весь рот. – Она кивнула на портрет кисти Сарджента. – Надеюсь, он не мучает Чарльза Танкерея, подглядывая за нами в какую-нибудь небесную щелочку.

Миссис Лафкадио перевела дыхание и, тяжело опираясь на руку Кэмпиона, с тревогой обвела взглядом посетителей.

– На галерее подают виски с содовой, – шепнула она. – Кажется, Макс устроил там коктейль-бар. Мне не следует такое одобрять. Но я сама не знаю, одобряю или нет. Не могу избавиться от ощущения, что джин – это слишком вульгарно. Так было в дни нашей юности. Но теперь, когда джин, так сказать, попал в высшее общество, полагаю – всё в порядке. Взгляните на милого старого епископа, – продолжила Белль практически без паузы. – Вон он стоит. Такой душка, не правда ли? Никому не говорите, но на подошвы его штиблет сапожник ставит слишком тонкие набойки. Я знаю, потому что однажды он пришел к нам на ужин с такими промокшими ногами, что я заставила его разуться. Он сидел перед моим камином, укрыв колени одеялом. Мы говорили о грехах, как я помню.

– Джон Лафкадио должен быть безмерно благодарен вам, – произнес мистер Кэмпион. – Собралось в высшей степени блестящее общество.

Вздохнув, она чуть слышно промурлыкала что-то одобрительное, и ее выцветшие карие глаза заблестели.

– Это замечательно! Я снова чувствую себя на тридцать пять. Весь свет собрался здесь, и все восхищаются Джонни. Все идет гладко – сплошные любезности, приподнятое настроение, комплименты…

Как только последнее слово слетело с ее губ, над их головами раздался слабый гул, и все лампы в студии погасли, оставив блестящее общество в кромешной тьме, если не считать слабого отблеска от каминов. Белль невольно сжала руку мистера Кэмпиона.

– Шиллинг для счетчика! – хрипло воскликнула она. – О Альберт, я совсем забыла про него!

Внезапно наступившая темнота произвела именно тот эффект, какой обычно бывает в подобных чрезвычайных ситуациях: возникла вполне объяснимая пауза в разговорах, раздалось испуганное хихиканье какой-то глупенькой дамочки; где-то зашептались, а где-то споткнулись. Затем учтивость вновь взяла верх, и разговоры возобновились, только чуть тише, чем прежде.

Кэмпион пошарил в карманах.

– У меня есть один, – сказал он. – Предоставьте это мне.

Осторожно, ощупью он стал прокладывать себе дорогу. У большинства людей хватило ума оставаться на месте, но некоторые, казалось, бесцельно бродили по залу.

Кэмпион не без труда добрался до маленькой дверки под галереей, где вынужден был ненадолго задержаться, потому что мистер Поттер, который устал стоять рядом со своими «литографиями», поставил для себя стул, прислонив его спинкой к двери.

Пока Кэмпион устранял возникшее на пути препятствие, он краем глаза заметил суматоху в дальнем конце зала возле стола с ювелирными украшениями. Однако он не придал этому значения и поспешил в холодный забетонированный коридор, где с помощью зажигалки отыскал счетчик и вставил шиллинг.

Вернувшись в зал, вновь ярко освещенный, Кэмпион снова обратил внимание на сутолоку возле стола, и на мгновение ему пришла в голову сумасбродная мысль, что произошло ограбление. В следующую секунду он понял, что дело в чьем-то обмороке. Несколько человек окружили фигуру, скрючившуюся на полу возле стола. Остальные гости усердно не обращали внимания на происходящее, и в мгновенье ока уже выстроилась длинная очередь, чтобы попрощаться с Белль.

Макс, слегка взволнованный инцидентом, но прекрасно державший себя в руках, помогал старушке, а донна Беатриче пробиралась к двери, чтобы пожать руки своим знакомым после того, как они откланяются Белль.

Лиза и Фред Ренни были среди тех, кто стоял возле стола, и, когда Кэмпион взглянул на них, он увидел, как Ренни наклонился и поднял кого-то на руки, а затем через маленькую дверь, из которой недавно вышел Кэмпион, понес его в комнату для моделей. Молодой человек, решив, что его помощь не понадобится, присоединился к очереди.

Церемония прощания с хозяйкой тянулась бесконечно долго, и очередь двигалась очень медленно. Прошло, должно быть, не менее семи минут, прежде чем Кэмпион продвинулся в очереди футов на шесть или около того. Рассеянно оглядывая зал, он вдруг поймал на себе пристальный взгляд Лизы, которая, похоже, пыталась привлечь его внимание силой мысли. Встретившись с ним глазами, она тут же отчаянно поманила его к себе.

Покинув очередь, Кэмпион поспешил на молчаливый зов. Лиза, вцепившись костлявыми пальцами в его руку, повела молодого человека к маленькой двери под галереей. Как только они отошли подальше от остальных гостей, он вопросительно посмотрел на нее и поразился ее виду: глаза маленькой женщины в облегающем пурпурном платье были круглыми от страха, а на желтом лице застыла маска ужаса.

– Это молодой мистер Дакр… – едва шевеля губами проговорила она. – Он мертв. А ножницы… Ох, мистер Кэмпион, ножницы… – Лиза шагнула к нему, и молодой человек обнял дрожащую старушку за плечи.

Глава 4 «Это не я!»

Непрерывный поток уезжающих гостей медленно покидал студию. Ощущение глубокой подавленности охватило собравшихся, хотя большинство даже не подозревало, что произошло нечто необычное, и уж тем более, что один из гостей лежит теперь мертвый в маленькой комнатке для моделей под охраной озадаченного врача и окруженный испуганными домочадцами.

Ощущалась, скорее, холодная негостеприимность, чем ужас, словно свет так и не обрел прежнего блеска, а торжество принесло лишь разочарование.

Тем не менее все, кроме обитателей дома и мистера Кэмпиона, вероятно, покинули бы студию, так и не узнав о трагедии, если бы не Роза-Роза, которая внезапно выскочила из маленькой дверки под галереей, вопя во весь голос. Крик, который она подняла, привлек всеобщее внимание, а ее внешний вид довершил дело.

Работа моделью сделала лицо Розы-Розы выразительным, и теперь оно представляла собой картину столь беспредельного ужаса, что игнорировать это было невозможно. Ее желтые волосы, завитые, точно у ангела Боттичелли, обрамляли лицо, словно у застывшего изваяния; глаза, вылезавшие из орбит, превратились в черные бездны страха, а широкий рот на мертвенно-бледном фоне сложился в отливавшую синевой букву «О».

– Santa Maria! Madri di Dio! È morto! Cosa posso fare? Il mio marito è morto – ucciso![56]

На этом пронзительный итальянский закончился, и она начала визжать по-английски:

– Убит! Убит! Прямо в сердце! Его закололи ножницами!

Фустиану понадобилось всего три секунды, чтобы пересечь зал и схватить девушку за руки. За это же время потрясенная тишина среди гостей переросла в нарастающее ощущение паники.

Макс быстрым шепотом заговорил с Розой-Розой на ее родном языке. Она начала шумно всхлипывать, издавая громкие судорожные звуки, словно затравленный зверь, доведя и без того взвинченные нервы собравшихся до предела.

Несколько самых стойких человек, прошедших суровую школу хороших манер, не изменили своим правилам и, тихо переговариваясь между собой, делали вид, что не замечают происходящего, и в то же время как можно незаметнее продвигались к выходу.

Но большинство гостей напрочь позабыли о приличиях – они молча стояли и разинув рты наблюдали за девушкой и Максом, пока тот решительно вел ее обратно, к двери под галереей.

Через мгновение все они стали свидетелями необычного зрелища: из маленького бетонированного коридора выбежал присутствовавший на приеме сэр Гордон Вудторп – лечащий врач титулованных особ. Его обычно аккуратно уложенные белые волосы были взъерошены, два пунцовых пятна горели на шее, при этом он лихорадочно облизывал губы – нервная привычка, сохранившаяся с детства.

Доктор устремился к Белль, стоявшей на своем месте у двери, неподражаемо галантной и невозмутимой в столь пугающий момент. Он шепнул ей несколько слов, и даже самые стойкие из гостей с тревогой посмотрели в их сторону.

После первых мгновений сэр Гордон, похоже, принялся спорить со старушкой, предлагая, казалось, снять с ее плеч какую-то обязанность, но она вежливо отказалась. Взяв его под руку, миссис Лафкадио тяжело облокотилась на нее и возвысила голос, все еще чистый и мягкий, несмотря на возраст и эмоции.

– Леди и джентльмены, – начала она, и тут же ее голос дрогнул; она молча стояла и смотрела на них, и ее старческие губы едва заметно дрожали.

Тотчас воцарилась тишина. Момент был драматический, и те гости, которые поспешно отмахнулись от вспышки Розы-Розы, сочтя ее прискорбным, истеричным или пьяным инцидентом, внезапно были вынуждены встретиться лицом к лицу с тем смутным страхом, который тайно охватил всех присутствующих.

– Дорогие мои, – жалобно продолжила Белль, – произошло нечто ужасное. Случилось… что ж… случилось несчастье.

Она даже не пыталась унять дрожь в голосе, и неосознанный выбор ласкового обращения сделал ее объявление особенно внушительным, а просьбу – глубоко личной. Она все еще тяжело опиралась на руку доктора, и все слушали ее затаив дыхание, с замиранием сердца и слабым чувством тошноты, которое всегда возникает перед тем, как узнаешь самое страшное.

– Молодой человек, который был с нами несколько минут назад, теперь мертв. Он умер здесь, когда погас свет. Сэр Гордон считает, что… что никому не следует покидать зал до приезда полиции.

Она призывно обвела взглядом гостей, словно умоляя их войти в положение. Удивительно, какое поразительное впечатление производила эта пухленькая старушка в высоком белом чепце и длинном черном платье.

– Конечно, я не могу приказать вам остаться, если вы хотите уйти, – продолжила она. – Это было бы абсурдно. В сложившихся обстоятельствах я могу только просить вас. Больше мне нечего вам сказать. Это все, что мне известно.

Она закончила, и сэр Гордон, прекрасно осознавая свою ответственность и положение, в котором он находился как защитник Белль, проводил ее к креслу в дальнем конце зала.

Другая пожилая женщина, леди Брейн, давняя подруга Белль, поспешила к ней, и сэр Гордон, забыв откланяться, со вздохом облегчения направился к двери под галереей, мастерски избегая взглядов знакомых, которые могли бы его задержать.

Убийство в Маленькой Венеции отличалось рядом любопытных особенностей. Не последнюю роль в этом сыграли уровень и разнообразие интеллектуальных способностей людей, принявших на себя первый удар.

В Англии в среднем происходит около ста пятидесяти убийств в год. Большинство из них носит примитивный и гнусный характер, и коллективная умственная сила тех, кто участвует в их раскрытии, как правило, оставляет желать лучшего.

Но здесь, в Маленькой Венеции, в момент совершения преступления собрались люди в той или иной степени примечательные, большинство из которых было представителями успешных профессиональных слоев общества. Как только стало известно о трагедии и все свыклись с потрясением, реакция последовала вполне обыденная – в том смысле, что мужская половина собравшихся составила группу важных персон с серьезными лицами и внушительными голосами, стремящихся держаться вместе и защищать своих женщин, в то время как дамы держались в стороне и с естественной для их пола скрытностью шептались, разбившись на маленькие группки, опустив глаза и понизив голос.

Как только выяснилось, что жертвой трагедии стал молодой человек, почти никому не известный даже в лицо, начали проявляться особенности данного конкретного собрания.

В девяносто девяти случаях из ста слушатели Белль восприняли, скорее, эмоциональное содержание ее слов, а не их буквальное значение; то есть они поняли, что произошло убийство, причем загадочное и в непосредственной близости от них, и, за исключением двух-трех редких и несколько неестественных субъектов, каждый мужчина и каждая женщина стали рассматривать это дело так, будто оно касалось лично их. Одни пришли в ужас от мысли, что огласки не избежать и это может навредить их репутации, другие стыдливо радовались – и вот уже все закрутилось, завертелось, и на сцене разыгралось пятьдесят маленьких сценок.

Крепкий смуглолицый и довольно глупый молодой помощник посла, чьи глаза заблестели, когда Белль говорила, а мозг имел привычку быстро просчитывать возможности любой ситуации, позволил себе подумать о том, что если бы убедить какого-нибудь глупого полицейского забыться на мгновение и задать его превосходительству непочтительный вопрос, то получилось бы неплохое оскорбленьице, и тогда предотвратить неприятный инцидент удалось бы исключительно благодаря находчивости и такту самого помощника его превосходительства.

Тем временем на другом конце комнаты сидел военный, чей скромный лоск и острый ум сделали его бесценным человеком в министерстве иностранных дел; он наблюдал за помощником посла и размышлял о том, что как можно скорее следует устроить телефонный звонок в контору, а тем временем необходимо использовать все мыслимые средства, чтобы вывести посла и его помощника из дома, пока какой-нибудь дурак-полицейский не успел заявиться сюда. Поэтому он стал незаметно продвигаться к выходу.

В дальнем конце узкого забетонированного коридора, стоя под тем самым счетчиком, в который он так беззаботно опустил шиллинг всего пятнадцать минут назад, медлил мистер Кэмпион. Справа от него находилась дверь в комнату для моделей, из которой он только что вышел, и воспоминание об увиденном внутри нее все еще стояло перед глазами: душное и пыльное помещение, туалетный столик, грязный и обшарпанный, будто из магазина подержанных товаров, диван с зеленым покрывалом и… лежащее на нем тело.

Мистер Кэмпион, несмотря на свой обширный опыт по борьбе с преступлениями, не был настолько бессердечен, чтобы зрелище внезапной смерти молодого человека не тронуло его. Но при этом он не мог не учитывать и свое собственное положение. Лишь немногие что-либо знали о мистере Кэмпионе.

Прежде всего, это было ненастоящее его имя. Большинство друзей и знакомых смутно догадывались, что он младший сын некой известной личности, который выбрал опасное призвание неофициального следователя и всеобщего дядюшки, сперва как хобби, а затем – как карьеру. Его успехи были многочисленны, но по самым веским причинам он держался в тени и избегал публичности, как чумы.

Некоторые утверждали, что на самом деле он – член многочисленной армии тайных агентов Скотленд-Ярда, чья работа проходит исключительно за кулисами, но сам мистер Кэмпион решительно отрицал бы это. Однако факт оставался фактом: у него было много знакомых в Скотленд-Ярде.

Итак, он попал в затруднительное положение, находясь в доме друзей. Очевидно, что его долг – сделать все возможное, чтобы помочь им. Он достаточно знал английские законы и английское правосудие, чтобы понять: в случае убийства следствие будет неумолимым, а наказание неотвратимым.

У Кэмпиона не было никаких сомнений относительно виновника преступления. Он до сих пор помнил лицо Линды, когда она отвернулась от окна и направилась к нему. Временное помешательство, безусловно. Тем не менее ситуация непростая.

Он быстро прикинул шансы на недостаточность доказательств. Ручки длинных ножниц с узкими лезвиями и никому не нужным вычурным орнаментом все еще торчали из серого джемпера Дакра. Сэр Гордон Вудторп был достаточно благоразумен, чтобы не пытаться извлечь орудие убийства до прибытия медицинского эксперта, однако шансы найти на нем отпечатки пальцев невелики.

Кэмпион с тревогой думал о Линде. Она была как раз такой необузданной эмоциональной личностью, которая легко поддается внезапному порыву. Удивительно, что она дождалась темноты. Конечно, даже если бы все сложилось наилучшим образом и дело прекратили из-за отсутствия улик, ее пришлось бы отправить в лечебницу для душевнобольных.

Кэмпион провел рукой по влажному и холодному лбу. Боже, что за ужасное происшествие! Бедная Белль. Бедная Линда. Бедный, несчастный, несносный мерзавец, лежащий мертвым в соседней комнате. А еще эта модель, которая, вероятно, была в него влюблена. Лиза успокаивала ее, сурово вещая на родном языке, и слезы ярко блестели на ее увядших щеках.

Мистер Кэмпион взял себя в руки. Необходимо немедленно что-то предпринять, пока какой-нибудь бестолковый бобби не усложнит ситуацию. Он вспомнил, что телефон находится на лестничной площадке, а дверь слева ведет в сад. Инспектор Станислаус Оутс – вот кто необходим, самый проницательный и в то же время самый доброжелательный сотрудник Скотленд-Ярда. Сегодня воскресный вечер, поэтому он наверняка будет дома. На бегу Кэмпион вспомнил номер: Норвуд, 4380.

В студии атмосфера становилась невыносимой. В большом зале временами повисала тишина. У нескольких человек начиналась истерика. Никто не жаловался открыто, в основном из уважения к Белль, которая с удивительной стойкостью и всегдашним здравомыслием оставалась на своем месте, зная, что только ее присутствие предотвращает открытое возмущение.

Мистер Кэмпион вошел так незаметно, что на его появление никто не обратил внимания, и ему удалось в течение нескольких мгновений украдкой поговорить с Белль.

– Я связался с инспектором Оутсом из Скотленд-Ярда, – шепнул он. – Всё в порядке. Он сказал, что сейчас же приедет, а пока нет смысла держать здесь толпу. В конце концов, все пришли по приглашению, и тот, кто особенно торопился сбежать после того… ну… после того как снова включили свет, мог легко это сделать. Я сам видел, как ушли двадцать или тридцать человек.

Кэмпион не смотрел на нее, пока говорил. Он не мог заставить себя встретиться взглядом с ее теплыми карими глазами, наполненными слезами.

– Я скажу им, – взяв его за руку и поднявшись, сказала миссис Лафкадио.

Она двинулась к двери, такая отважная и такая одинокая, и остановилась под портретом своего улыбающегося супруга.

Постепенно воцарилась тишина, и все взгляды вопросительно обратились к ней. Она открыла рот, чтобы заговорить, но слова ускользнули от нее, и, шагнув к двери и распахнув ее, Белль в ожидании встала, держась за ручку.

Возобновился ровный поток гостей, продвигавшийся чуть быстрее, чем раньше.

Старушка стояла прямо, машинально пожимая руки и слабо кивая на слова сочувствия и сожаления, произносимые едва различимым шепотом, и выглядела именно такой, какой и была, – удивительно галантной старой дамой.

Мистер Кэмпион поборол желание остаться рядом с ней. У него были другие дела. Он исчез за дверью под галереей, выскользнул в сад через черный ход и, нырнув в кухонную дверь, избежал столкновения с разъезжавшимися гостями.

Догадавшись, что здесь должна быть черная лестница, Кэмпион нашел ее и поднялся на площадку перед студией Линды, не встретив ни души. Встав под дверью, он прислушался. Внутри было тихо.

Кэмпион был не дурак. Линда в тот вечер находилась в неуравновешенном, нервном состоянии, и он не питал иллюзий относительно ее вероятного душевного настроя в данный момент. Он был готов к встрече с сумасшедшей.

Постучав и не получив ответа, Кэмпион тихонько открыл дверь и шагнул в темноту.

– Линда, – позвал он шепотом.

Ответа не последовало, и он нащупал за дверью выключатель. Когда комната осветилась, он понял, что, кроме него, здесь никого нет. Он уже собирался уйти, когда дверь на другом конце комнаты отворилась, и из нее вышла девушка. Она была все еще бледна, но выглядела удивительно спокойной.

Увидев Кэмпиона, она приложила палец к губам и прошептала:

– Тише. Роза-Роза здесь, спит в моей спальне. Я дала ей большую дозу брома. Она еще долго не проснется.

Мистер Кэмпион был готов к худшему, но от этих слов его бросило в дрожь.

– Боже правый, Линда! Что вы наделали?!

Слова вырвались сами по себе, и он бросился мимо девушки в маленькую спальню.

Роза-Роза с красным, опухшим от слез лицом лежала на кровати и спала вполне естественно. Кэмпион подошел к ней, внимательно осмотрел ее лицо и проверил пульс. Когда он наконец выпрямился и обернулся, Линда стояла в дверях и смотрела на него с озадаченным выражением лица, сменившимся недоумением.

Когда он вышел в маленькую студию, девушка последовала за ним и коснулась его руки.

– Что вы имели в виду? – спросила она, тяжело дыша.

Кэмпион взглянул на нее с тревогой в глазах.

– Что вы имели в виду? – настойчиво повторила она.

Он провел рукой по лбу:

– Сам не знаю, Линда.

Она ухватилась за дверцу шкафа, чтобы удержать равновесие:

– Альберт, вы же не думаете, что это я убила Томми, правда?!

Он не ответил, и она отшатнулась от него с глазами, округлившимися от ужаса:

– Альберт, вы же не считаете меня сумасшедшей?!

Когда он промолчал и на этот раз, она зажала рукой рот, словно подавляя крик.

– Что же мне делать?.. – через секунду хрипло выдавила она. – Что мне делать?

Внезапно шагнув вперед, она схватила его за плечи:

– Я любила Томми; по крайней мере, мне так казалось. И я злилась на него. Но не настолько, не до безумия. Когда погас свет, я стояла с другой стороны стола. Я слышала, как кто-то двигался в темноте, и слышала, как он упал, хотя, конечно, не поняла, что произошло. О Альберт, вы же верите мне, правда? Скажите, что верите мне!

Кэмпион смотрел на нее сверху вниз. Голова шла кругом. Он никак не ожидал и не был готов к такому повороту событий. Заглянув девушке в лицо и увидев отчаянную мольбу в ее глазах, Кэмпион искренне произнес:

– Я верю, дорогая. Да поможет мне Бог! Я верю.

Глава 5 Инспектор Оутс

Инспектор Оутс сидел за столом в библиотеке Маленькой Венеции с блокнотом для записей и мрачным выражением, застывшем на его холодном, усталом лице. Он провел три мучительных часа. Возможно, есть детективы в Скотленд-Ярде, которым нравится поздними воскресными вечерами выпытывать секреты у невольных свидетелей преступления и безошибочно указывать на наиболее вероятного подозреваемого, но Станислаус Оутс не принадлежал к их числу. Он находил все это весьма утомительным, тягостным и, по всей видимости, предвещающим множество неприятностей.

Последний свидетель как раз направлялся к нему из гостиной, где собралась семья, и мистеру Оутсу не терпелось увидеться с ним. Когда дверь библиотеки открылась, и констебль, просунув голову, доложил, что мистер Кэмпион уже здесь и ждет встречи, инспектор отложил блокнот и с интересом поднял взгляд.

Альберт Кэмпион вошел в комнату со своим всегдашним рассеянным и приветливым видом. Если в его глазах и был намек на беспокойство, то его скрывали очки.

Инспектор строго взглянул на него, и Кэмпиону вспомнилась очень похожая сцена в кабинете школьного директора много лет назад. Было то же дурное предчувствие, такое же ощущение надвигающейся беды.

– Итак, как вы умудрились впутаться в данное дело? – спросил Оутс, используя совершенно ту же интонацию, что и старина Багги, и практически те же слова. – У вас, похоже, нюх на преступления. Сядьте, пожалуйста.

Тот факт, что Кэмпион и инспектор Оутс были давними и близкими друзьями, никак не влиял на их профессиональные отношения. Первые две-три минуты беседа носила подчеркнуто официальный характер, и тревога Кэмпиона усилилась.

– Оутс, вы ведете себя так, словно все уже кончено, не считая ареста, – сказал он. – Я правильно вас понял?

– Боюсь, что да. – Инспектор пожал плечами. – Все ясно как день, вы не находите? Конечно, для вас ситуация затруднительная, поскольку вы – друг семьи и все такое. Тем не менее, – добавил он уже бодрее, – нужно собрать улики. Не думаю, что мы располагаем неоспоримыми доказательствами для обвинительного приговора. Никто же не видел, как она это сделала.

Мистер Кэмпион вздрогнул. Внезапное подтверждение опасений, каким бы ожидаемым оно ни было, всегда вызывает потрясение.

– Станислаус, – проговорил он, откинувшись на спинку стула и серьезно посмотрев на инспектора, – ты заблуждаешься.

Инспектор взглянул на него недоверчиво.

– Мы знакомы столько лет! – воскликнул он. – Мы знакомы столько лет, и ты намеренно пытаешься помешать мне выполнить мой… как его там…

– Долг, – услужливо подсказал Кэмпион. – Нет. Ты знаешь меня достаточно хорошо, – продолжил он, – и, как я надеюсь, понимаешь, что в подобных делах голос совести не играет для меня никакой роли. Совесть здесь ни при чем. Если бы я считал, что Линда Лафкадио убила своего жениха, и думал, что можно достичь какой-либо пользы, пустив тебе пыль в глаза, я сделал бы это, если б мог.

Инспектор хмыкнул.

– Ну что ж, значит играем в открытую, – произнес он благодушно. – Как ты узнал, что я считаю виновной именно ее?

– Ну, это самая простая теория, – ответил Кэмпион. – Не хочу тебя обидеть, Станислаус, но ты всегда берешь самый простой след.

– Ты меня не обидел, – отозвался инспектор, возмущенно вскинув голову. – Но поскольку тебе ранее посчастливилось столкнуться с несколькими по-настоящему интересными случаями, ты ожидаешь, что каждый раз ситуация будет повторяться.

Однако слова мистера Кэмпиона все же вызвали у инспектора беспокойство. В последнем деле, над которым они работали вместе, фантастическая теория Кэмпиона подтвердилась, и Оутс, человек суеверный, несмотря на свое призвание, стал видеть в друге чуть ли не колдуна, который одним своим присутствием превращает самые простые дела в мучительные лабиринты неожиданных событий.

– Послушай, – сказал он, полностью отбросив тон школьного директора и стремясь убедить собеседника, – темпераментная, слегка неуравновешенная девушка встречает своего жениха с поезда. Она обнаруживает, что он привез с собой красивую молодую итальянку, а затем узнает, что они женаты. Этот мерзавец без зазрения совести предлагает невесте устроить ménage-à-trois[57], отчего та, как и положено, отказывается. Молодой человек приходит на прием. Она, обезумевшая от ревности, случайно оказывается рядом с ним, когда гаснет свет. Эти проклятые ножницы сами просятся в руку. Что за мерзкое оружие, Кэмпион! Ты хоть видел их? Они вскрыли ему сердце, и смерть, конечно же, наступила мгновенно. Дай-ка подумать, на чем я остановился? Ах да. Итак, она увидела оружие, увидела возможность. Она просто потеряла голову, и вот вам результат. Что может быть проще, что может быть очевиднее? Это же элементарно. Во Франции, знаешь ли, ей бы это сошло с рук. Ее признали бы безумной, полагаю.

Мистер Кэмпион пристально посмотрел на друга.

– Ты же знаешь, что тебе никогда не удастся добиться обвинительного приговора по этому делу, – заметил он. – Отсутствуют даже косвенные улики. У тебя есть предположительный мотив, но не более того.

Инспектор взглянул на него с неудовольствием:

– Я же сказал, что улик недостаточно. Я ведь так и сказал, правда?

Мистер Кэмпион наклонился вперед.

– Если на минутку забыть про девушку, какими фактами располагает полиция? – спросил он. – Вы нашли отпечатки пальцев на ножницах? Могла ли женщина осилить такой удар? Не кажется ли тебе, что убийца продумал все блестяще – нанести один-единственный удар в темноте и вогнать ножницы прямо в сердце жертвы?

Станислаус Оутс поднялся на ноги.

– Ты что, собираешься выступить на стороне защиты… – начал он.

– Я оказываю вам бесценную услугу, мой дорогой пилер[58]. Зачем хвататься за невыгодную теорию только потому, что она первой пришла в голову? Или тебе известен похожий случай? Вы нашли отпечатки пальцев?

– Ты видел ножницы? – задал встречный вопрос инспектор и, когда мистер Кэмпион кивнул, пожал плечами. – Ну что ж, значит, ты и сам знаешь ответ. Конечно, никаких отпечатков там не было. Я в жизни не видал более бестолковой штуковины. Напрасная трата хорошей стали.

Мистера Кэмпиона внутренне передернуло. Он уже слышал подобную фразу, и в памяти живо всплыла сцена, когда они с Линдой стояли, разговаривая с Дакром и его удивительной супругой. На мгновение его вера в Линду поколебалась, но, когда он вспомнил эпизод в ее маленькой студии всего несколько часов назад, все сомнения рассеялись.

– Итак, с этим разобрались, – веселым тоном проговорил он. – А как насчет удара? Могла ли его нанести женщина?

– Я уже все обсудил с сэром Гордоном Вудторпом и стариной Бенсоном, нашим человеком. – Инспектор снова помрачнел. – Это был феноменальный удар, Кэмпион. Как его нанесли в темноте, ума не приложу. Практически единственное ножевое ранение, которое может убить человека мгновенно – то есть раньше, чем тот успеет издать хоть какой-то звук. Ножницы вошли в тело прямо под грудиной и вверх, проткнув сердце. Они достаточно широкие и массивные, чтобы сразу разрушить внутренние органы. Не знаю, как это можно было сделать намеренно. Вряд ли убийца мог рассчитывать, что все получится именно так. Оба доктора признались, что даже они не смогли бы с полной уверенностью повторить такой удар. Полагаю, художники хорошо разбираются в анатомии, но даже в этом случае убийце дьявольски повезло.

– Ты уверен, что это могла сделать женщина? – снова спросил молодой человек.

– Как тебе сказать… – Инспектор развел руками. – Моя мать не смогла бы и, думаю, твоя тоже. Но эти современные девицы мускулистые, как мальчишки. Удар был сильный – я это признаю, – но с ударом копыта не сравнится. И знаешь что, Кэмпион, – понизил он голос, – в этой семье бывали случаи безумия, не так ли?

– Безумия? Конечно нет. Я никогда не слышал ничего подобного. Ты на ложном пути, Станислаус.

Инспектор на мгновение задумался, прежде чем продолжить. Он сел за стол и погладил усы против направления роста волос – привычка, раздражавшая всех.

– А эта женщина, которая живет в доме, она тетка или кто? – Он сверился со своими записями. – Вот, пожалуйста: Харриет Пиккеринг, она же донна Беатриче. Я понял, что не отвяжусь от нее полночи, если захочу добиться даже самых простых фактов, поэтому оставил ее на потом. Что ж, она классический истероидный тип, в этом нет никаких сомнений. Я бы сказал, практически на грани помешательства. Ты наверняка знаешь, кого я имею в виду: она носит слуховой аппарат, – добавил он запальчиво, уловив отсутствующее выражение на лице Кэмпиона. – Я не смог с ней справиться, поэтому передал ее врачам. Старуха несла какую-то чепуху о том, что видит сияние вокруг моей головы. И вокруг головы жертвы. Что-то про индиго и низменные эмоции. Она, похоже, была в маскарадном костюме. Может, она и не душевнобольная, но… точно не совсем compos mentis[59], бедняжка. Об этом, помимо всего прочего, я и хотел тебя расспросить. Кто она и что здесь делает?

Мистер Кэмпион постарался вкратце рассказать инспектору о карьере донны Беатриче, насколько сам ее знал, и во время его рассказа глаза Оутса чуть не вылезли из орбит, а свои многострадальные усы он едва не содрал с лица.

– Надо же! – удивленно воскликнул он. – Муза Лафкадио?! Я и не подозревал, что маэстро был таким человеком.

– Он и не был, – отозвался Кэмпион. – Уверен, он всегда обращался с этой дамой в высшей степени благопристойно.

– Ну что ж, значит она действительно безумна, – сказал инспектор тут же. – Все домочадцы определенно странные. Кухарка, например, раньше бывшая моделью, и те чудаковатые люди, которые живут в сарае в саду. Богема – одно слово, но у этого дома респектабельная репутация. Думаю, ты согласишься, что здесь все же попахивает безумством. Причем повсюду, если хочешь знать мое мнение.

– А как насчет миссис Лафкадио? – рискнул поинтересоваться Кэмпион.

– Она не в счет, – улыбнулся инспектор. – Это настоящая леди и производит крайне симпатичное впечатление. Я посоветовал ей прилечь. Боюсь, она пережила сильнейший шок. Прошу тебя, сходи и подготовь ее к тому, что дальше будет только тяжелее. Думаю, нам придется задержать ее внучку.

– Полиция совершит глупейшую ошибку, если сделает это, наравне с тем случаем, когда вы чуть не арестовали дядю Уильяма в Кембридже.

Инспектор с минуту помолчал.

– Если тебе так хочется избавиться от усов, почему бы не сбрить их? – усмехнулся Кэмпион.

Рассмеявшись, мистер Оутс опустил руку.

– Что ж, – сказал он, – в конце концов, главное – неуклонно следовать процедуре. Этот Ренни кажется толковым малым. Он предоставит мне список гостей. Мы возьмем показания у каждого из них, и, кто знает, может, что-то и выяснится. Но боюсь, что на этот раз сомнений нет: у девушки имелся мотив, и у нее была возможность. Я знаю, что это нельзя считать неопровержимым доказательством, но точно – девять пунктов из десяти. Не мог бы ты пойти к старушке, Кэмпион, пока я повидаюсь с Ренни? И кстати, ты-то сам ничего не видел? Твоих показаний у меня нет. Где ты был, когда это случилось?

– В коридоре, опускал шиллинг в счетчик.

– Ну конечно! – с горечью воскликнул инспектор. – Единственный профессионал среди гостей покинул комнату в самый неподходящий момент. – Видишь ли, этот счетчик – еще один вопрос, который не дает мне покоя, – поделился он, когда провожал Кэмпиона до двери. – Невозможно подстроить так, чтобы свет погас именно в тот момент. Все указывает на импульсивный, безумный поступок, который по чистой случайности имел успех. Ты же эксперт по психическим расстройствам, вот и поищи их – наверняка где-нибудь да найдешь.

– Если полиция задержит девушку, вы никогда не докажете ее вину, – сказал Кэмпион, взявшись за ручку двери.

– В этом-то и проблема, – откликнулся инспектор. – Без убедительных доказательств мы не сможем добиться обвинительного приговора, но весь мир поверит, что она виновна.

– Именно этого я и боюсь, – бросил Кэмпион, выходя.

Глава 6 Благородный жест

Мистер Кэмпион медленно поднимался по лестнице в гостиную, размышляя о том, что ситуация безвыходная. Он с ужасом готовился к встрече с семьей. Белль, как он знал, ждет от него утешения, а в сложившихся обстоятельствах он мало что мог ей предложить.

Леденящее ощущение беды охватило весь дом. В зале царила прохладная, но в то же время душная атмосфера.

Их следует предупредить о намерениях инспектора – это он понимал, и оставался вопрос о безумии. Чем дольше он обдумывал свою задачу, тем меньше она его привлекала.

Кэмпион толкнул дверь и вошел в гостиную. Здесь собрались все, кроме Линды и Розы-Розы. Белль сидела в своем обычном кресле у камина, как и накануне вечером, когда она с таким удовольствием беседовала с Кэмпионом. Сейчас Миссис Лафкадио была очень серьезна, но на ее лице не наблюдалось и следа слабости. Сложив руки на коленях, она неотрывно смотрела на огонь, и ее поджатые губы выражали сожаление.

Лиза тихонько плакала, примостившись на низком стуле рядом с Белль. По крайней мере, казалось, что она плачет, потому что время от времени женщина подносила к своим маленьким черным глазам большой белый платок.

По другую сторону камина донна Беатриче, единственная из всех собравшихся, кто переоделся, сидела, закутавшись в шаль из черного жоржета, с серебряным шатленом на поясе и большим серебряным крестом на шее.

Макс Фустиан нетерпеливо расхаживал по комнате. Как и донна Беатриче, он быстро разглядел возможности драматической ситуации и, хотя не собирался извлекать из трагедии личную выгоду, определенную удовлетворенность все же испытывал. В худшем случае это означало, что на маленькой сцене, в которую он превратил свою жизнь, происходит нечто скрытое от глаз. Перед ним стоял и другой насущный вопрос: благоприятно или неблагоприятно повлияет этот скандал на репутацию Лафкадио?

При появлении Кэмпиона Макс бросил на него небрежный взгляд и обескураженно развел руками. Если бы он сказал: «Какая нестерпимая мука, не так ли? Но несчастья случаются», он не смог бы выразить свою мысль яснее.

Приветствие донны Беатриче было более впечатляющим, и Кэмпион с внезапным удовольствием вспомнил, что ее настоящее имя – Харриет Пиккеринг.

– Ваша аура, – произнесла она, поднявшись с кресла. – Ваша аура… Вы словно пламя, ворвавшееся в комнату. Безудержное космическое пламя.

Лиза в знак протеста прошептала что-то на своем языке, и Белль протянула руку, чтобы успокоить ее.

Донна Беатриче снова опустилась в кресло.

– В этом доме чудовищные вибрации, – продолжила она. – Воздух кишит злыми духами, которые так и лезут друг за другом. Я чувствую, как они давят на меня, терзают меня. Тебе-то хорошо, Лиза. Они обходят тебя стороной. Но я слышу высший разум, и я знаю, что все мы в опасности. Это злодеяние запустило миллионы вибраций. Мы должны крепиться. Я обязана проявить исключительное мужество.

Белль нехотя оторвала взгляд от огня и пристально посмотрела на донну Беатриче.

– Харриет, – сказала она, – хватит манипулировать ситуацией.

Это было первое недоброжелательное замечание, которое кто-либо из них слышал от нее, поэтому упрек оказался весьма действенным. По губам Макса скользнула мимолетная улыбка, Лиза перестала хныкать, а сама донна Беатриче издала неопределенный звук, словно испуганная курица. Затем с неподражаемым чувством собственного достоинства она вновь взяла себя в руки.

– Белль, дорогая, вам следует прилечь. Это ужасное происшествие всех нас выбило из колеи. Мне вполне по силам его выдержать, потому что я – древняя душа и, вероятно, уже много раз проходила подобные испытания в других воплощениях.

Белль, прекрасно понимая, что хроническое помешательство не лечится, пропустила ее слова мимо ушей и протянула руку Кэмпиону:

– Присаживайтесь, дорогой мой. Скажите, кого они собираются арестовывать?

Кэмпион внимательно посмотрел на миссис Лафкадио. Ее проницательность всегда его удивляла. Он заметил, что все не отводят от него глаз, ожидая новостей. Ему было ясно: он – их единственный друг, единственная связь с этим устрашающим органом правосудия – полицией.

Мистер Кэмпион в свое время столкнулся со множеством опасностей и прошел невредимым через большое количество смертельных угроз, но сейчас ему было до отчаяния не по себе.

– Послушайте, Белль, – прочистив горло, сказал он, все еще держа ее за руку, – это довольно щекотливый вопрос, но не знаете ли вы кого-нибудь из числа гостей… – Он помедлил. – Или домочадцев, кто подвержен неконтролируемым приступам ярости? Я имею в виду, случались ли в прошлом инциденты с применением насилия? Не словесного насилия, как вы понимаете, а… Кто-нибудь когда-нибудь совершал действия, которые можно было бы назвать опасными для жизни?

Он сам не знал, какого ответа ожидал, но данный вопрос привел к совершенно поразительным последствиям. Возле самого его уха раздался вопль, в котором смешались и мука, и ужас. Лиза с посеревшим лицом поднялась с места и, шатаясь, почти не глядя, вышла из комнаты. Порыв прохладного воздуха ворвался внутрь, когда дверь распахнулась настежь, и легкий щелчок от закрывшейся защелки тоскливым эхом нарушил кратковременную тишину.

– Похоже, Лиза тоже внимает высшему разуму, – пробурчал Макс, раздраженный ее столь бестактным поступком, в то время как донна Беатриче резко перевела дыхание, а Белль стиснула руку мистера Кэмпиона.

Донна Беатриче пожала плечами:

– Наконец-то все тайное становится явным. Увидев ножницы, я сразу поняла, что в них есть что-то необычное. Я почувствовала отвращение, когда прикоснулась к ним. Как же я не догадалась… Как же я не догадалась!

Кэмпион взглянул на Белль. Его глаза за стеклами очков светились проницательностью.

– Думаю, вы должны мне рассказать, – властным тоном произнес он. – В чем дело?

Было заметно, что Белль явно не горит желанием отвечать, но зато донна Беатриче проявила откровенно немилосердное рвение.

– Много лет назад, – начала она, – Лиза совершила ничем не обоснованное нападение на меня в студии. У нее как раз случился приступ неуправляемой ярости.

– Беатриче! – Белль сделала предупреждающий жест рукой.

– Ох, глупости! Такие вещи нельзя скрывать. Мистер Кэмпион просил сказать ему правду, и он ее получит. В конце концов, это справедливо по отношению к нам. Когда имеешь дело с молодой, неуравновешенной душой, нужно уметь защитить себя.

Кэмпион терпеливо слушал, и даже Макс перестал ходить взад-вперед и теперь стоял за креслом Белль, наблюдая за самодовольным выражением на безмятежном лице донны Беатриче. Прекрасно зная свою аудиторию, она рассказывала историю с наигранным трепетом, который всех невыносимо раздражал.

– Это случилось, когда Мастер был еще жив. – При упоминании своего кумира она, как обычно, опустила глаза. – Лиза в силу возраста как раз начала терять свою красоту. Она призналась мне, что очень переживает по этому поводу, и я попыталась помочь ей, рассказав о красоте духа. Конечно, тогда я была неопытна и не распознала в ней юную душу, неспособную ничему научиться. Как бы то ни было, бедняжка потеряла самообладание и набросилась на меня. С тех пор мне приходилось не единожды напоминать ей об этом. В тот раз я не обратилась в полицию, потому что Мастер был против, но я никогда не забывала про случившееся. Пытаясь защитить лицо, я подняла руки, и у меня остались порезы глубиной в четверть дюйма на обоих предплечьях. Я и сейчас могу показать вам шрам на левой руке. Она хотела изуродовать меня, понимаете?

Кэмпион смотрел на нее в изумлении. Вряд ли она осознавала всю серьезность выдвинутого ею обвинения.

– Вот о чем она думала, когда выбежала из комнаты, – продолжила донна Беатриче. – Но ее можно понять, не так ли?

Белль с тревогой посмотрела на мистера Кэмпиона.

– Это произошло двадцать пять лет назад, – сказала она. – Целых двадцать пять лет назад. Я думала, все об этом забыли. Джонни тогда был очень расстроен, а бедная Лиза ужасно раскаивалась. Нужно ли сейчас снова об этом вспоминать?

Кэмпион взглянул на нее ободряюще.

– Не думаю, – пожал плечами он. – В конце концов, это к делу не относится, правда?

Донна Беатриче указала на него длинным белым пальцем.

– Я знаю, что нам следует быть милосердными, – изрекла она. – И я понимаю, что мы должны поступать правильно. Но кое-что Белль вам не сказала, кое-что очень важное, на мой взгляд. Видите ли, Лиза напала на меня с ножницами. Она держала их в руке.

– О Беатриче!.. – В голосе Белль прозвучал горький упрек. – Как вы могли!

На мистера Кэмпиона этот рассказ не произвел особого впечатления. Ему казалось, что в ситуации, которую описала донна Беатриче, он может представить практически любую женщину, побуждаемую желанием раз и навсегда прервать этот убийственно глупый голос с помощью любого предмета, подвернувшегося под руку.

– Ничего страшного. – Он решительно покачал головой. – Инспектор Оутс не очень-то интересуется Лизой.

– Конечно же нет, – согласилась донна Беатриче. – Как я понимаю, он вообще никем не интересуется. Совершенно очевидно, что бедный непутевый Дакр совершил самоубийство. Я сказала инспектору, что вчера вечером вокруг головы юноши витало мрачное тускло-коричневое сияние с примесью индиго. Почитайте, что все авторитеты говорят о тускло-коричневом сиянии и индиго. Думаю, инспектор не станет оспаривать авторитет таких людей, как Кунст и Хиггинс. Тускло-коричневый и индиго означают насилие, депрессию и понижение космического тона. Совершенно элементарный случай самоубийства. В конце концов, это единственный милосердный взгляд на ситуацию.

– Вы видели сияние? – резко спросил Макс, устремив на нее темный решительный взгляд. – Готовы ли вы поклясться в суде, что действительно хоть когда-либо видели разноцветные лучи света вокруг головы молодого Дакра?

Взгляд донны Беатриче дрогнул, но лишь на мгновение.

– Да! – возмущенно отрезала она. – Теперь я вижу сияние вокруг всех ваших голов. А в вашей ауре, Макс, слишком много темных оттенков.

Он продолжал смотреть на нее с мрачным раздражением, а затем, отвесив поклон, иронично произнес:

– Дорогая леди, вы неподражаемы.

И отвернулся с преувеличенным жестом отчаяния.

Но донна Беатриче была готова к подобному обращению.

– Хватит ломать комедию, Макс, – одернула его она.

Белль, казалось, не замечала этой перепалки. Взгляд ее усталых карих глаз словно устремился внутрь, а губы задумчиво шевелились.

– Дорогой мой, – внезапно повернулась она к Кэмпиону, – рано или поздно, но я ведь все равно узнаю. Кого они подозревают? Линду?

Мистер Кэмпион сжал ее руку, которая все еще лежала в его собственной.

– Это всего лишь безумная идея, за которую ухватился Станислаус, – неубедительно ответил он. – Поверьте, вам не о чем беспокоиться.

Белль кивнула, будто не слыша.

– Как же так… – пробормотала она с болью в голосе. – Как же так…

Неожиданное известие оказалось настолько шокирующим, что заставило Макса и донну Беатриче забыть о стычке.

– Линду?! – воскликнула муза Лафкадио. – О, какое злодейство! Какое безобразие! О Белль, мы должны немедленно что-то делать.

Макс, казавшийся менее экзальтированным и более человечным, чем когда-либо, обратился к Кэмпиону.

– Очередная ошибка Скотленд-Ярда? – с горечью вопросил он.

Раз уж пришлось окунуться в неприятности, мистер Кэмпион энергично взялся за дело.

– Что ж, как вы понимаете, мотив есть, – заявил он. – Это, конечно, нелепо, но то, что Дакр женился на Розе-Розе, навело инспектора на мысль… – Он умолк, не закончив фразу.

– Дакр женился на этой никчемной модели?! – вскричала донна Беатриче. – О, какой ужас! Бедная Линда! Я понимаю, что она чувствовала. Несчастная девочка! Видимо, мне стоит пойти к ней, как вы считаете?

И Макс, и Кэмпион, похоже, были движимы одной мыслью, поскольку оба разом вскочили, словно желая задержать сию добродетельную даму даже силой, если потребуется.

Суровое выражение исказило черты лица Белль.

– Не глупите, Харриет, – сказала она. – Мы должны взять себя в руки и подумать, как лучше поступить. Конечно, нет никаких сомнений в том, что бедное дитя невиновно, но не все знают ее так хорошо, как мы. Альберт, дорогой мой, что нам делать?

Донна Беатриче принялась рыдать. Ее театрально-выразительные всхлипывания – пожалуй, самый раздражающий звук в мире – сделали напряжение в комнате невыносимым. Белль дрожала. Кэмпион видел, как она с трудом сдерживает слезы и заставляет себя думать рационально.

Про Макса на время забыли, и, когда он заговорил, его преувеличенная манера растягивать слова заставила всех содрогнуться.

– Дорогие мои, – произнес он, – не тревожьтесь. Как я понимаю, это дело необходимо немедленно прояснить, и, если вы позволите мне воспользоваться телефоном, я думаю, все будет благополучно улажено.

Со своей привычной самоуверенной развязностью он подошел к аппарату, протянутому из холла, и, усевшись перед ним, набрал номер.

Они слушали его так, как люди всегда слушают телефонные разговоры, – понимая, что подслушивать нехорошо, но и удержаться невозможно.

– Здравствуйте, это вы, миссис Леви? Это Макс Фустиан. Могу я переговорить с Исидором?

Он сделал паузу и оглянулся на них с ободряющей улыбкой.

Кэмпион вспомнил, что Исидор Леви был предприимчивым коренастым джентльменом, который помогал Максу Фустиану вести дела на Бонд-стрит.

– Здравствуйте, это вы, мой дорогой мальчик? Послушайте, у меня мало времени. Вы должны послать мисс Фишер на выставку Пикассо. Она знает мои взгляды. Пусть напишет про меня статью на этой неделе. А теперь запоминайте… – Он продолжил, явно игнорируя приглушенный вопрос на другом конце провода. – Американец – вы знаете, кого я имею в виду, – вероятно, приедет завтра. Покажите ему только Дега. Понятно? Больше ничего. Только Дега. Вы поедете на распродажу в замке Лимингтон без меня. Наша максимальная цена – пятнадцать тысяч и ни пенни больше…

Он сделал паузу, выслушав ответ, а когда заговорил снова, тон его был настолько нарочито будничным и беззаботным, что Кэмпиону показалось, будто этот человек борется с сильнейшим волнением.

– Да, – сказал Макс Фустиан в телефонную трубку. – Да, меня не будет. Два-три дня, а может, и дольше… Что? Что-то важное? Да, в некотором роде. Наверное…

Он отнял трубку от уха и посмотрел на озадаченную группу у камина. Убедившись, что завладел их вниманием, он снова вернулся к аппарату. Его рука дрожала, а в маленьких темных глазках плясали огоньки.

– Друг мой, к чему столько расспросов? В таком случае я не знаю, когда вернусь… Я говорю, что мое возвращение проблематично… Да. Видите ли, я собираюсь переговорить с тем угрюмым полицейским, что сидит в столовой Лафкадио.

Он поднял голову и заговорил, обращаясь наполовину к сидящим в комнате, наполовину – к собеседнику на другом конце провода:

– Я собираюсь признаться в убийстве. Только и всего.

Глава 7 Признание

– Значит, вы убили покойного намеренно, мистер Фустиан? Что ж, полагаю, вы не откажетесь присесть и рассказать нам подробно и четко, как именно вы это сделали и почему.

Неторопливый голос инспектора прозвучал поразительно буднично в комнате, атмосфера которой все еще звенела и вибрировала от театрально-красноречивого заявления Макса. С каждой минутой ситуация становилась все более напряженной, более серьезной, что и отличало реальную жизнь от пьесы. Констебль, сидевший с одного конца длинного стола из красного дерева, аккуратно положив перед собой шлем, тяжело дышал, ожидая с карандашом наготове, когда можно будет начать записывать показания.

Кроме инспектора и Макса Фустиана, признавшегося в преступлении, в комнате также находился мистер Кэмпион, который, чуть наклонив свою светловолосую голову и спрятав руки глубоко в карманы, стоял, равнодушно прислонившись к книжному шкафу.

Плохо освещенная комната, к тому же плохо проветренная, вызывала у присутствующих раздражение. Макс был возбужден, если не сказать больше, – экзальтирован. На его бледных щеках выступили лихорадочные пятна, а глаза необычайно блестели.

– Я так понимаю, инспектор, вы хотите, чтобы я сделал официальное признание? Что ж, это вполне в порядке вещей. Меня зовут Макс Нейгельблатт Фустиан. Мне сорок лет…

– Это лишнее, мистер Фустиан, – терпеливый, безэмоциональный голос инспектора снова внес нотку приземленности в театральное представление, устроенное Максом. – Нам все это известно. Я не стану оформлять заявление, пока мы не соберем необходимые факты. Крайне важно отнестись к такому делу спокойно. Нельзя допускать ошибок, особенно в самом начале. Если правильно начать, потом все пойдет как по маслу. Не спешите, потому что Бейнбридж будет записывать. Думайте, прежде чем говорить. Все, что произойдет впоследствии, почти всегда зависит от того, что вы скажете в начале, и каждое слово, произнесенное сейчас, имеет больший вес, чем дюжина слов, произнесенных завтра утром. Итак, начните с того момента, когда вы решили убить этого джентльмена.

Макс с презрением смотрел на занудного, медлительного, но крайне серьезного полицейского. Благодарного зрителя из инспектора не получилось.

– Меня возмущает такое формальное отношение! – выпалил Фустиан. – Разве вы не видите, что я пытаюсь помочь вам? Если бы я не признался, вы до сих пор блуждали бы в потемках. Я решил убить молодого Дакра прошлой ночью. Я не знал, когда и как, но вчера вечером, узнав, что этот невыносимый идиот женился на Розе-Розе и оскорбил мисс Лафкадио, я решил, что с ним пора покончить. Мои мотивы были чисто альтруистическими. Я принадлежу к числу людей, наделенных, на беду или на счастье, характером, который побуждает меня всегда всем помогать. Если я вижу, что что-то нужно сделать, я это делаю.

Распинаясь, он расхаживал по комнате, бросая короткие запальчивые фразы с нескрываемой самовлюбленностью ребенка. Инспектор пристально наблюдал за ним, а констебль записывал, ни разу не подняв головы. Мистер Кэмпион, казалось, погрузился в раздумья.

– У меня не было времени тщательно обдумать план. Появилась возможность, и я ею воспользовался. Ножницы с самого начала восхитили меня. Когда погас свет, я понял: момент настал. Дальше было просто. Я бесшумно пересек комнату, схватил ножницы, нанес удар, а затем выдернул лезвие. Парень хрюкнул и повалился, как свинья. Я вытер ручку, бросил ножницы на тело и отошел. Проще простого. Думаю, больше я вам ничего не могу сказать. Хотите, я поеду с вами прямо сейчас? На углу есть стоянка такси. Возможно, мистер Кэмпион будет так любезен, что попросит Ренни сбегать за машиной.

Инспектор Оутс хмыкнул.

– Всему свое время, мистер Фустиан, – мягко проговорил он. – Позвольте нам действовать по своим порядкам, хорошо? У нас осталась к вам еще пара вопросов. Бейнбридж, прочтите, что сказал джентльмен о том, как нанес удар.

Констебль, растерявший без шлема всю свою внушительность и казавшийся очень молодым, прочистил горло и прочитал предложения без знаков препинания и выражения:

– «Я бесшумно пересек комнату схватил ножницы нанес удар, а затем выдернул лезвие парень клюкнул и повалился как свинья я вытер ручку бросил ножницы на тело и отошел».

– Так, – сказал инспектор. – Правильно – «хрюкнул». Бейнбридж, исправьте во втором предложении: «Хрюкнул и повалился, как свинья».

– Спасибо, сэр, – откликнулся констебль и внес исправление.

– Что ж, хорошо, – кивнул инспектор, – пока все в порядке. А теперь, мистер Фустиан, предположим, что вот это ножницы. Возьмите их, пожалуйста.

С подставки для письменных принадлежностей он взял длинную линейку с закругленными концами и с серьезным видом протянул мужчине.

– А вы, мистер Кэмпион, подойдите, пожалуйста, и сыграйте роль покойного. Как я понимаю, Дакр присел на край стола, где были выставлены ювелирные украшения, частично опираясь на него руками. Не могли бы вы занять соответствующее положение, мистер Кэмпион?

Кэмпион послушно вышел вперед и занял указанное место. Прошло несколько мгновений, прежде чем инспектор, подкорректировав позу, наконец отошел и вернулся к Максу.

– А теперь, мистер Фустиан, продемонстрируйте, пожалуйста, с помощью линейки, как именно вы нанесли удар.

– Но это же смешно… Просто невыносимо! – Голос Макса срывался на визг от раздражения. – Я признался. Я пришел к вам с повинной. Чего вы еще хотите?

– Всего лишь стандартная процедура, сэр. Нужно все сделать правильно. Впоследствии это избавит нас от многих проблем. А теперь просто повторите все точно так же, как вы сделали в темной студии. Вы подошли к нему. Будем считать, что схватили ножницы…

Макс буравил Кэмпиона горящими глазами. Он дрожал от возбуждения и гнева, и на мгновение показалось, что он вот-вот потеряет голову и прибегнет к физическому насилию. Однако, взяв себя в руки, он лишь надменно пожал плечами.

– Ну что ж… – На его лице появилась фирменная кривая ухмылка. – Если хотите играть в игры, почему бы и нет? Смотрите внимательно, и я покажу вам, как было совершено убийство.

Схватив линейку, он занес руку над головой и опустил ее в дюйме от жилета Кэмпиона.

– Вот так. Совершенно просто. Прямо через ребра – и в сердце. Очень красивый удар, правда? Я им весьма доволен.

Инспектор уклончиво кивнул.

– Еще раз, пожалуйста, – попросил он.

Макс подчинился, и к нему вернулась прежняя презрительная веселость.

– Я поднял руку вот таким образом и опустил ее со всей силы.

– Вы почувствовали какое-нибудь сопротивление? – неожиданно спросил мистер Оутс.

Макс вскинул брови:

– Хм… Я почувствовал небольшое сопротивление ткани жилета и, кажется, задел кость. Но на самом деле все произошло так быстро… Боюсь, я не обладаю вашим прозаичным умом, инспектор.

– Охотно верю, что нет, мистер Фустиан. – В тоне Оутса не было и тени скрытой колкости. – Что вы сделали потом – то есть после того, как почувствовали сопротивление кости?

– Потом я понял, что Дакр упал. Затем – так, дайте подумать… Затем я вытер ручку ножниц о свой носовой платок и бросил ножницы на тело. После отошел. Еще вопросы?

Оутс задумался.

– Нет, – сказал он наконец. – Нет, думаю, это все, мистер Фустиан. Может, вы присядете?

– Послушайте, так ли необходимы все эти проволочки? – протянул Макс жалобно. – В конце концов, мои нервы на пределе, инспектор, и я хотел бы поскорее все закончить.

– Как и все мы, мистер Фустиан, – мягко заметил Оутс. – Но ведь дело серьезное. За убийство полагается смертная казнь, не забывайте, и, как я уже говорил, мы не хотим допустить ошибок, особенно в начале. Бейнбридж, пожалуйста, передайте мне показания. Спасибо. Итак, вы в темноте пересекли комнату и взяли ножницы. Электричество отключилось по чистой случайности. Это стало неожиданностью для всех. В этом нет никаких сомнений. У нас есть свидетели, утверждающие, что вы разговаривали с мисс Харриет Пиккеринг, когда отключился свет, примерно на расстоянии пятнадцати футов от стола, на который облокотился покойный. У нас есть три отдельных показания, подтверждающих это. Согласно вашему рассказу, вы подошли к столу и схватили ножницы. Что ж, поверим вам на слово. Подождите минутку, сэр, – продолжил он, отмахнувшись от взволнованного возгласа Макса. – Затем вы сказали нам… – Мы были очень внимательны в этом вопросе, а вы все показали и подробно описали. – Что вы занесли руку над головой и опустили орудие убийства, заметив сопротивление жесткой ткани жилета покойного и небольшое сопротивление, которое, по вашему мнению, было вызвано тем, что лезвие скользнуло по кости. А это подводит нас к следующему вопросу. Удар, убивший Томаса Дакра, был направлен снизу вверх и нанесен с предельной точностью. Поскольку покойный был одет в шерстяной джемпер, а не жилет, одежда почти не создала сопротивления удару. Орудие убийства вошло в тело как раз под нижним ребром и прямо в сердце, вызвав почти мгновенную смерть.

Макс сидел на стуле очень прямо, бледный, не сводя блестящих глаз с инспектора. Оутс оставался чуть задумчив и предельно серьезен.

– Теперь вернемся к вашим показаниям, сэр. Вы говорите, что выдернули орудие убийства, вытерли ручку ножниц и бросили их на тело. Я спрашиваю об этом, потому что орудие убийства оставалось в теле Дакра до тех пор, пока его не извлек медэксперт. К тому же ручка не была вытерта. Думаю, это все, кроме вопроса о мотиве. У нас каждый год происходит немало убийств, большинство из которых совершается по очевидным причинам, некоторые – по очень веским причинам. Убийцы-альтруисты встречаются редко, и, конечно, я не могу сказать, какова вероятность того, что вы один из них, пока мы не получим заключение врача о вашем психическом состоянии. Но в данном случае я готов отказаться от проведения подобного обследования. Не думаю, что в этом есть необходимость, учитывая те несоответствия, о которых я уже упомянул.

Макс пристально смотрел на него.

– Правильно ли я понимаю, что вы отказываетесь принять мое признание? – спросил он ледяным тоном.

Прежде чем ответить, мистер Оутс сложил записи констебля и убрал их в блокнот. Затем он поднял взгляд. Его уставшие глаза смотрели с тем же добродушием, что и прежде.

– Да, мистер Фустиан, – кивнул он. – Больше и добавить нечего.

Макс ничего не сказал, и после некоторого молчания инспектор продолжил. Он говорил тихо, очень дружелюбно и неожиданно внушительно:

– А теперь послушайте, мистер Фустиан. Вы наверняка понимаете наше положение. Мы должны докопаться до истины. Без сомнения, вы сделали то, что сделали, из самых лучших побуждений. Вы подумали, что молодую леди собираются арестовать, и решили оказать ей услугу. Вам показалось, что мы допустили глупую ошибку, и вы были готовы пойти на все, лишь бы мы не причинили боль невинному человеку. Я ценю ваши побуждения и думаю, в каком-то смысле вы совершили очень хороший поступок, но вы должны понимать, что лишь зря тратите наше и свое собственное время и совсем не помогаете раскрыть преступление. Кстати, прежде чем вы уйдете, я хотел бы отметить еще одну деталь: в своих показаниях мисс Харриет Пиккеринг утверждает, что она разговаривала с вами все время, пока не было света, так что, как видите, ваш жест был с самого начала обречен на провал. Мне жаль, что все обернулось таким образом, но, думаю, вы не станете возражать. Доброго вечера.

После того как инспектор закончил, на пару мгновений воцарилось молчание, а затем Макс медленно поднялся и покинул комнату, не проронив ни слова. Они услышали, как его торопливые энергичные шаги постепенно затихают в коридоре.

Инспектор кивнул констеблю, и тот, подхватив свой шлем, вышел.

Мистер Кэмпион и его друг обменялись взглядами.

– Неудачное представление, – позволил себе высказаться молодой человек.

– Таких актеров пруд пруди, – хмыкнул инспектор. – Но мне они не нравятся. Я называю их показушниками, вот как. Что ж, мы вернулись к нашей изначальной проблеме. Никакой пользы из этого не будет. Я дам девушке двадцать четыре часа на случай, если обнаружится что-то новое. А сейчас, думаю, мне лучше отправиться в участок и составить отчет. Что может быть приятнее в воскресный день, правда?

Мистер Кэмпион закурил сигарету.

– Непостижимое дело, – сказал он. – Как ты говоришь, единственным человеком в мире, у которого могла быть хоть какая-то причина для убийства столь незначительной личности, как молодой Дакр, была Линда, но я уверяю, что она невиновна. Я готов поставить на это свой последний шиллинг. Конечно, – добавил он с надеждой, – все это может обернуться несчастным случаем. Ведь нельзя исключать вероятность того, что убить намеревались вовсе не Дакра. В конце концов, во всем этом деле присутствует элемент случайности; удар был нанесен в темноте и попал прямо в цель и прочее…

– Да, поразительно, – мрачно откликнулся инспектор. – Я сразу это понял, как только услышал телефонный звонок сегодня днем. – Он говорил решительно, как человек, верящий в предчувствия. Затем мистер Оутс хлопнул по бумагам, которые держал в руке. – Судя по свидетельским показаниям, можно подумать, что мы попали в психиатрическую лечебницу. Среди них всего две-три толковые истории. Например, эта женщина Поттер. Похоже, голову она не теряет. Но что касается ее мужа, такой невразумительной ерунды я еще не слышал. Знаешь, Альберт, я иногда удивляюсь, как такие люди вообще умудряются выжить. Бог свидетель, на жизнь вообще зарабатывать нелегко, даже если у тебя с головой полный порядок. Но эти парни не умирают. Видать, кто-то заботится о них.

Кэмпион пошел проводить инспектора до парадной двери, и, когда они пересекали холл, объект мрачных размышлений Оутса поспешил из столовой им навстречу. Красное несчастное лицо мистера Поттера имело еще более жалкое выражение, чем обычно, а в его глазах читался испуг.

– Постойте! – воскликнул он. – Слушайте, я хотел бы вернуться в свою студию. Не вижу смысла торчать здесь. Все так печально и нелепо, я понимаю… Но мы должны жить дальше. Ведь жизнь продолжается, правда? Я ничем не могу здесь помочь.

Он говорил, стоя на пороге столовой, не решаясь покинуть ее, и дважды во время своей короткой речи с опаской оглянулся через плечо в комнату. Он был столь явно встревожен и озабочен, что оба мужчины невольно проследили за его взглядом.

Перед ними предстало нечто совершенно неожиданное. На ковре у камина, внося удивительный диссонанс в картину, видневшуюся в обрамлении дверного проема, лежала пара ног, обутых в добротные коричневые туфли.

Инспектор проследовал в столовую, отмахнувшись от робких и бессильных возражений мистера Поттера.

– Хорошо, мистер Поттер, – сказал он. – Не вижу причин, почему бы вам не вернуться в вашу студию. Она ведь находится в саду неподалеку, не так ли?

– Да-да, именно так. – Мистер Поттер все еще вертелся перед полицейским, пытаясь заслонить собой, то, что пребывало на полу.

Однако его усилия оказались совершенно безуспешны, и Кэмпион, который последовал за Оутсом, обнаружил лежащую на спине с пунцовым лицом миссис Поттер. Ее всегда приглаженные волосы были растрепаны. Она тяжело дышала, глаза были закрыты.

Мистер Поттер, оставив попытки скрыть правду, обреченно пожал плечами, а затем, когда тишина стала гнетущей, пробормотал извиняющимся тоном:

– Это моя жена. Потрясение оказалось слишком тяжелым для нее, понимаете? Она очень глубоко все переживает. Иногда такое случается с этими… этими одаренными женщинами.

– Вам лучше уложить ее в постель, – небрежно посоветовал инспектор. – Справитесь?

– О, да, да. Какие пустяки. – Мистер Поттер уже провожал их к двери. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – откликнулся Оутс. – Ты идешь, Кэмпион?

Когда они спускались по ступенькам на улицу, инспектор, взглянув на друга, спросил:

– Ты это видел? Странно, правда? Интересно, что бы это значило?

На дружелюбном лице молодого человека появилось слегка озадаченное выражение.

– Я не подходил к ней близко, но мне показалось, что…

– Да она точно была пьяна! – воскликнул Оутс. – Разве ты не заметил графин на серванте? Чтобы так отключиться, она, должно быть, выпила не меньше стакана неразбавленного виски. Есть у некоторых такая привычка, знаешь ли, сродни наркотику. Но зачем, хотел бы я знать? Какие мысли ее терзают? О чем ей так хочется забыть? Очень странное дело, Кэмпион. Что ж, посмотрим, посмотрим…

Глава 8 Мелочи

Дело в Маленькой Венеции могло бы затянуться на этом этапе расследования, пока не превратилось бы в запретную тему в Скотленд-Ярде и опостылевший скандал в Бейсуотер, если бы не беседа, которую весьма влиятельный человек из министерства иностранных дел провел со своим отделом.

Поскольку дипломатический кодекс имел большое значение в те дни постоянных совещаний, министр внутренних дел принял меры, и пресса внезапно утратила всякий интерес к этому убийству. За поверхностным расследованием последовали скромные похороны, и останки Томаса Дакра упокоились на кладбище Уиллесден без дальнейшего внимания со стороны полиции.

Домочадцы Лафкадио вернулись к тихому, мирному существованию и, возможно, никогда бы и не вышли из своего уединения, если бы не ошеломительная, совершенно неожиданная трагедия, а именно – второе убийство.

В один из дней, когда прошло чуть больше трех недель после смерти Дакра и инспектор Оутс перестал с облегчением вздыхать по поводу вмешательства сильных мира сего, мистер Кэмпион сидел в своей квартире на Боттл-стрит, и тут в дверь позвонила Линда.

Она торопливо вошла, и Кэмпион окинул взглядом ее стройную молодую фигуру в облегающем пальто. Девушка выглядела современно и оригинально, и Кэмпион подумал, что Лафкадио с его бурным и мятежным нравом недаром приходится ей дедом. В ней чувствовались тот же легкий дух бунтарства, та же беззаботность, то же четкое осознание, что она – привилегированная особа.

Девушка была не одна. Ее спутником оказался молодой человек одних с ней лет. Он понравился Кэмпиону еще до того, как их представили.

Долговязый, но крепкого телосложения, широкоплечий и узкобедрый, с выцветшими волосами, крупным породистым носом и застенчивыми голубыми глазами, в которых плясали искорки, он был чем-то похож на Линду.

Казалось, парень был рад видеть Кэмпиона и с явным одобрением окинул комнату взглядом, словно дружелюбный ребенок.

– Это Мэтт д'Арфи, – представила Линда. – Раньше он жил в одной лачуге с Томми.

Кэмпион повернулся к гостю:

– О, так и есть. Если не ошибаюсь, я видел ваши карандашные рисунки.

– Вполне вероятно, – без гордости откликнулся д'Арфи. – Как-то надо жить. Однако мне нравится ваша квартира.

Он оставил Линду продолжать беседу, а сам пересек комнату, чтобы взглянуть на небольшой офорт Камерона над книжной полкой.

Линда со своей обычной прямотой сразу же перешла к теме, которая ее волновала.

– Послушайте, Альберт, – сказала она, – это касается Томми. Творится нечто очень подозрительное.

Кэмпион строго взглянул на нее, его бледные глаза за очками внезапно стали серьезными.

– До сих пор? – уточнил он и добавил: – Или что-нибудь новое?

– Мне кажется, да. – В тоне Линды прозвучали нотки прежней строптивости. – Конечно, вы можете поднять меня на смех, но от фактов никуда не денешься. Вот почему я привела с собой Мэтта. Вы только посмотрите на него: он не из тех, кто склонен выдумывать.

Объект этого несколько сомнительного комплимента оглянулся через плечо и обворожительно улыбнулся, тут же вернувшись к офорту, которым он, очевидно, наслаждался.

– Моя дорогая девочка, – заговорил Кэмпион успокаивающе, – вы еще не рассказали о фактах. В чем дело?

– Честно говоря, фактов как таковых нет. Это и приводит меня в бешенство. – Ее большие серо-зеленые глаза над широкими скулами вдруг переполнились слезами беспомощности.

Кэмпион сел.

– Почему бы вам не рассказать обо всем мне, вашему покорному слуге? – предложил он.

– Я так и собираюсь сделать. Поэтому и пришла. Альберт, кто бы ни убил Томми, он не довольствуется тем, что украл у него жизнь. Он намерен стереть даже память о нем, вот так.

Мистер Кэмпион отличался мягким, добродушным характером и обладал бесконечным терпением. Постепенно он успокоил девушку и помог ей рассказать свою довольно любопытную историю.

– Первыми пропали те рисунки Томми, которые я показывала вам в день закрытого просмотра, – начала она. – Вы их помните. Они были в шкафу в моей студии. Около двенадцати или четырнадцати работ. Всего лишь наброски по большей части, но я хранила их, потому что они были хороши. Я хотела достать их на прошлой неделе – собиралась устроить небольшую выставку в память о Томми, ничего грандиозного, просто вывесить несколько его работ в какой-нибудь маленькой галерее. Я не хотела, чтобы о нем забыли, понимаете, потому что в нем… ну, в нем ведь было что-то, правда?

Ее голос, никогда не отличавшийся особой твердостью, был на грани срыва, но она сдержалась и продолжила:

– Прежде всего, я обнаружила, что эти рисунки исчезли. Я перевернула все вверх дном и, собственно говоря, поставила на уши весь дом, но они исчезли без следа. Пропали, точно их никогда и не было. А потом я не смогла найти галерею.

Она сделала паузу и серьезно посмотрела на Кэмпиона.

– Представляете, в Лондоне нет ни одной, даже крошечной галереи, которая согласилась бы выставить работы Томми. Ни за какие деньги. Как будто они живут в золотое время и гребут деньги лопатой. Это заговор, Альберт, жалкая, ничтожная, подлая попытка навсегда вытеснить Томми из общественного сознания.

Мистеру Кэмпиону стало не по себе.

– Моя дорогая девочка, – произнес он наконец, – не думаете ли вы, что с этим как-то связаны… печальные обстоятельства смерти молодого Дакра? Конечно же, мне известно, что наши славные галеристы не отличаются хорошим вкусом, но, возможно, они просто не хотят навлечь на себя обвинения в раздувании сенсации. Почему бы не оставить эту затею на год или около того, и пусть он вернется в мир без каких-либо неприятных ассоциаций.

– Может, вы и правы. – Девушка пожала плечами. – То же самое говорит эта подлая скотина Макс. И все же это лишь половина, лишь четверть того, что происходит. Видите ли, Альберт, исчезли не только рисунки, которые хранились у меня. Пропали все его работы, все, что он когда-либо написал. Кто-то ненавидит его так сильно, что хочет уничтожить его вещи.

Мэтт, закончив разглядывать стены, вернулся и встал возле Линды.

– Мне показалось довольно странным, что кому-то пришло в голову ограбить нашу лачугу, – заметил он. – Ведь у Томми ничего не было. Ничего, кроме красок и сменной рубашки. Мои вещи не тронули. Слава богу, – добавил он благочестиво.

– Кража со взломом? – поинтересовался Кэмпион.

– Боже правый, да! Разве Линда не сказала вам? Я думал, мы за этим и пришли. – Мистер д'Арфи, казалось, был поражен. – Позавчера вечером, когда я был в «Фицрое», какой-то сумасшедший вломился в лачугу и забрал все вещи, принадлежавшие Томми: одежду, один или два старых холста, все его краски, кисти и прочий инвентарь. Довольно странно, не правда ли? В каком-то смысле я был рад избавиться от этого барахла – чужой хлам, знаете ли, – но мне показалось это странным, поэтому я рассказал Линде, и, поскольку все вещи бедняги исчезают, она решила, что нам лучше сообщить вам.

Мистер Кэмпион с интересом выслушал эту поразительную историю.

– Когда вы говорите, что все его вещи исчезают, что вы имеете в виду? – спросил он.

– Это я и имею в виду, – ответила Линда. – У Сигала на Дюк-стрит было несколько его рисунков, и сразу после его смерти их выставили на отдельном небольшом стенде, слева от двери. Вы же знаете, у них не так много места на витрине. Так вот, весь стенд украли, унесли в обеденный перерыв, когда улица опустела. Никто не видел, как это произошло. А потом вещи из его студии во Флоренции. Кто-то купил их в течение двадцати четырех часов после убийства. Я написала туда на прошлой неделе и вчера получила ответ.

С минуту поколебавшись, она смущенно продолжила:

– Он задолжал довольно много, и хозяева с радостью приняли любую сумму за оставленные им вещи. Похоже, они не знали, кто покупатель. Я телеграфировала им, чтобы узнать подробности, но ответа пока нет.

Мистер Кэмпион сидел на подлокотнике своего кресла, вытянув перед собой длинные худые ноги.

– Очень странно, – пробормотал он. – Насчет… ограбления лачуги. Вы говорите, что ничего, кроме вещей Дакра, не пропало?

– Вообще-то, они забрали мой старый халат, – подал голос д'Арфи, – но все остальное принадлежало ему. На самом деле это было не так уж сложно, – откровенно добавил он. – Дакр и так был аккуратным парнем, а он совсем недавно вернулся из поездки, поэтому бо́льшая часть его вещей была сложена в углу студии и даже не распакована. Я решил, что все это немного подозрительно, – продолжил он, явно произнося гораздо более длинную речь, чем имел обыкновение. – Зачем кому-то приходить в нашу лачугу? Зайти в нее, конечно, очень просто, но кому это могло понадобиться?

– Где находится ваша лачуга? – поинтересовался мистер Кэмпион.

– На Кристиан-стрит. Поворот с дальнего конца Шафтсбери-авеню, – быстро ответил д'Арфи. – Вонючая улица справа, напротив Театра Принцессы и параллельно Друри-лейн. Лачуга представляет собой две самые верхние комнаты над лавкой старьевщика. Вонь выветривается к тому времени, как поднимаешься наверх, или успеваешь привыкнуть к ней – так и не понял, что именно, – усмехнулся он. – Там неплохо. Водопровода и канализации нет, зато центр города и все такое. Конечно, любой может войти и вынести все мое имущество, но никто этого не делает. Кому это надо?

– Полагаю, в день вашего ограбления никто не видел, как посторонние поднимались наверх? Жители нижних этажей, например?

– Нет. Под нами живет миссис Стифф. Она цветочница на Пикадилли, и весь вечер ее не было дома. Лавка старьевщика закрывается в пять, а после восьми на улице кромешная тьма. В нашем районе не очень-то много уличных фонарей – дети их разбивают, – так что зайти мог кто угодно. Да все это не важно, но странно, правда?

Мистер Кэмпион задумался. Линда мрачно смотрела на него, а искрящиеся глаза д'Арфи уже переключились на литографию «Карриер и Айвз», которая пришлась ему по вкусу, и он подошел поближе, чтобы рассмотреть ее.

Кэмпион подбирал слова, чтобы задать деликатный вопрос.

– У Дакра осталась жена, – произнес он наконец. – Не могла ли она счесть его вещи своей собственностью?

– Жена? – Мэтт неохотно оторвался от оттиска. – О, Роза-Роза! Я забыл. Да, мы сразу подумали о ней. Я расспросил ее, но ей ничего не известно. На самом деле она пришла в ярость оттого, что его чемодан исчез. Очевидно, там была пара корсетов, которые он не разрешал ей носить, а она их просто обожала. Она очень недалекая, понимаете, но эти вещи были семейной реликвией, насколько я могу судить. Ты поняла ее, Линда?

– Роза-Роза не брала вещи Томми. – Девушка говорила с той спокойной убежденностью, которая гасит все споры.

Наступила пауза.

– Я не знаю, почему пришла к вам, Альберт! И не знаю, чего жду от вас! – внезапно выпалила она. – Но происходит что-то подозрительное, и я не понимаю что. – Ее сильные загорелые руки взметнулись в странном беспомощном жесте. – У меня не осталось ни одной вещи, которая принадлежала Томми, – ни обрывка рисунка, ни кисти…

Кэмпион, поднявшись на ноги, похлопал ее по плечу.

– Думаю, в этом я могу вам помочь, – произнес он с ноткой удовлетворения в голосе. – У меня в соседней комнате есть рисунок Дакра. Можете взять его, если хотите.

Он поспешно вышел и почти сразу же вернулся с большой плоской посылкой в коричневой оберточной бумаге, которую положил на стол.

– Боюсь, я должен признаться, что и сам грешу импульсивными покупками, – поведал он, разрезая бечевку. – На следующий день после… э… частного просмотра я позвонил Максу Фустиану в его офис и сказал ему, что видел несколько работ Дакра и был очень впечатлен. Полагаю, он съездил к Сигалу, потому что, когда я приехал к тому в галерею, он показал мне полдюжины картин. Я купил одну, а поскольку в тот день я уезжал в Париж, они оставили ее у себя и прислали мне только вчера. Я еще не открывал ее. Она мне очень нравится. Это голова мальчика, кажется испанца.

На последнем слове Кэмпион откинул коричневую бумагу и обнаружил внутри тонкий лист упаковочной фанеры.

– Вот и она, – произнес он, убирая фанеру и разворачивая ткань, – уже в паспарту и… – Его голос осекся.

Девушка испуганно вскрикнула, поскольку девственно чистое паспарту было пустым. Несколько раз осмотрев посылку, они окончательно убедились: от «Головы мальчика» Томаса Дакра не осталось и следа.

Глава 9 Искусство продаж

– Мой дорогой друг, это же феноменально! Абсолютно феноменально!

Макс Фустиан, расхаживая взад-вперед по роскошному ковру, устилавшему пол главного салона его изысканной маленькой галереи, высказал свое мнение, сопроводив его щедрой жестикуляцией.

Галерея Салмона на Бонд-стрит была заново отделана, когда Макс принял руководство, и теперь представляла собой достойную дань его вкусу и деловой хватке. За исключением нескольких картин, специально отобранных для экспозиции, ассортимент мистера Фустиана бережно хранился за кулисами, и простодушный посетитель мог подумать, что он нечаянно забрел в частный дом сказочно богатого человека, чей элегантно-утонченный вкус почти достиг высшей степени минимализма.

Звуконепроницаемые стены отсекали всякий уличный шум, и в приглушенной атмосфере, характерной для картинных галерей, соборов и банков, мелодичная тягучая речь Макса звучала не так фальшиво, как в гостиной миссис Лафкадио.

Мистер Кэмпион, опираясь на свою трость, с интересом наблюдал за Фустианом.

– В общем, я решил поставить вас в известность, – наконец произнес он виновато, поскольку ему казалось чуть ли не святотатством упоминать о столь вульгарной проблеме, как содержимое посылки в коричневой обертке, в такой возвышенной атмосфере.

– Мой дорогой Кэмпион, ну конечно… – Макс Фустиан был неподражаемо великодушен. – Я послал за человеком, который занимается у нас упаковкой. В паспарту не было рисунка, говорите? Феноменально! Но, знаете ли, в связи со смертью этого несчастного мальчика Томми происходят удивительные, непостижимые вещи. Расскажу вам, как я и сам попал в престранную ситуацию. Если вы видели Линду – бедное дитя! как она живописна в своем горе! – то знаете о рисунках Сигала. Честно говоря, до сегодняшнего утра я думал, что вы последний человек в Лондоне, а возможно, и во всем мире, у которого остался образчик работ Дакра.

С изяществом балетного танцора он подхватил стальную шкатулку с великолепной чеканкой – одинокий предмет на изысканном столе из орехового дерева, который, наряду с двумя стульями в стиле Уильяма и Мэри[60], разделял привилегированное положение единственной мебели в комнате.

Мистер Кэмпион отказался от предложенной египетской сигареты, которая выглядела подозрительно, даже неприятно и, вероятно, представляла огромную ценность.

– Значит, вы согласны с Линдой, что кто-то пытается уничтожить работы Дакра? – спросил он.

– Кто знает? – Макс поднял брови и развел длинными белыми руками. – Нет ничего невозможного, Кэмпион. Лично я не намерен беспокоиться об этом. У Дакра был талант, знаете ли, но у кого в наше время его нет? Он был одним из тысяч – тысяч! Одного таланта недостаточно, Кэмпион. Современному ценителю нужен гений. Бедный Дакр! Бедный, заурядный Дакр! Только смерть сделала его интересным.

Мистер Кэмпион усмехнулся.

– Эта особенность роднит его со многими художниками, – заметил он.

Маленькие яркие черные глаза собеседника на мгновение блеснули.

– Как тонко подмечено. Но, полагаю, мы должны быть благодарны Дакру за то, что хотя бы его смерть вызвала настоящий интерес. И то, что все его работы исчезают, очень романтично. Мой собственный опыт был весьма любопытен. Я не восхищался работами Дакра, знаете ли, но была одна вещица – всего лишь набросок руки – мелочь, не представляющая никакой ценности, но она пришлась мне по душе. Было что-то в линиях, что-то… как бы это сказать… просветленное, понимаете? Я придумал для нее совершенно очаровательное оформление. Мое новое изобретение – паспарту, вырезанное из камня. Это идеально подходит для некоторых карандашных рисунков. Серые тона сливаются. Я повесил картинку в столовой над моим чудесным стюартовским буфетом из некрашеного дерева.

Он задумался, сделав жест, который мистер Кэмпион воспринял как знак того, что рассказчик наслаждается чудесным образом, представший перед его мысленным взором.

– У меня была причуда, – продолжил Макс, совершенно не осознавая, что производит какое-либо впечатление, кроме того, которое хотел произвести, – ставить розу определенного цвета в оловянном кувшине чуть левее от картинки, а не строго под ней. Это составляло единую небольшую композицию, ломало шаблонные прямые линии и радовало меня. Как-то вечером, вернувшись в квартиру, я сразу понял, что там кто-то побывал. Кое-что изменилось, мелочи – стул не совсем на своем месте, подушка не на том конце дивана, – простые мелочи, которые невозможно не заметить. Хотя в целом никакого беспорядка не было, я сразу понял, что в доме кто-то побывал, и поспешил в свою спальню. Там повторилась та же история. Небольшие изменения. Как только я вошел в столовую, это сразу бросилось в глаза. Оловянный кувшин с розой стоял прямо под картинкой. Я поспешил туда и увидел пустую раму. Рисунок был извлечен весьма искусно. Не стану скрывать, Кэмпион, что поначалу я был склонен подозревать Линду, хотя как она могла попасть в мою квартиру, не знаю. Но, увидев ее и поговорив с ней, я, конечно же, понял, что ей ничего не известно и она так же озадачена, как и я. Все это абсурдно, не так ли?

– Рисунок исчез? – спросил мистер Кэмпион, словно его поразил внезапный приступ идиотизма.

– Без следа. – Макс помахал руками в воздухе. – Как по щелчку пальцев. Нелепо, не правда ли?

– Удивительно, – машинально подтвердил мистер Кэмпион.

Разговор был прерван появлением несколько напуганного подростка с землистым цветом лица, одетого в карикатуру на один из костюмов самого Макса.

– Это мистер Грин, который упаковывает наши картины, – объявил Фустиан с таким видом, будто представлял редкое, исключительное существо. – Вы слышали о наших затруднениях, мистер Грин?

Мальчик стоял ошарашенный.

– Я не понимаю, мистер Фустиан, – пробормотал он. – Когда я упаковывал картину, она была в полном порядке.

– Вы уверены, что она там была? – Макс пристально посмотрел на помощника своими блестящими глазами-бусинками.

– Там, сэр? Где, сэр?

– Я имею в виду, – мягко проговорил Макс, – я имею в виду, мой дорогой мистер Грин, уверены ли вы, что картина действительно находилась в паспарту, которое вы так тщательно упаковали и отправили мистеру Кэмпиону?

Бледные щеки мальчика вспыхнули.

– Ну естественно, сэр! Я же не идиот… То есть я уверен, что она там была, мистер Фустиан.

– Вот вам и ответ, Кэмпион. – Макс повернулся к гостю с жестом фокусника, срывающего черное покрывало.

Кэмпион обратился к мальчику:

– Что случилось с посылкой после того, как вы ее упаковали? Ее доставили сразу же?

– Нет, сэр. Я так понял, вы не хотели, чтобы ее доставляли сразу, поэтому она около недели пролежала на полке в комнате внизу, где мы пьем чай.

– В комнате, где вы пьете чай, мистер Грин? – холодно переспросил Макс.

Мальчик, которому Кэмпион не дал бы больше четырнадцати лет, болезненно поморщился.

– Ну, в комнате, где мы моем руки, сэр, – пробормотал он.

– В гардеробной для персонала?! – с возмущением воскликнул Макс. – Прекрасная картина мистера Кэмпиона пролежала на полке в гардеробной для персонала почти неделю? Мистер Грин, как вы могли совершить столь непростительную ошибку?!

– Ну, надо же было ее куда-то положить. – Несчастный мистер Грин был удручен такой несправедливой и в то же время совершенно необъяснимой ситуацией.

– Понятно, – сухо кивнул Макс. – В таком случае любой человек в любое время в течение недели мог забрать прекрасную картину мистера Кэмпиона. Можете идти, мистер Грин.

Мистер Грин с позором удалился, а Макс обернулся к мистеру Кэмпиону с жестом, полным сожаления.

– Работнички, – фыркнул он. – Что тут скажешь!

Мистер Кэмпион вежливо улыбнулся, но его бледные глаза за очками оставались задумчивы. На первый взгляд, это новое развитие событий в деле Маленькой Венеции казалось совершенно обескураживающим. Поначалу он был склонен подозревать Линду в расстроенном воображении. Затем ему пришла в голову мысль, что, возможно, существует некий заговор по завышению цен на картины Дакра. Но, хотя многие коллекционеры с удовольствием скупают все картины трагически погибших художников, мало кто решится совершить кражу со взломом и присвоить себе их старую одежду.

Кэмпион не мог не заметить, что в своем естественном окружении Макс смотрелся гораздо органичнее, чем в доме Лафкадио. Его несколько причудливая манера речи звучала в галерее менее вычурно.

Мистер Кэмпион, который был достаточно умен, чтобы изучать психологию людей, не считая себя при этом знатоком человеческой природы, взглянул на него с новым интересом. Инспектор Оутс, похоже, недооценил Макса.

Именно в этот момент его размышления прервал Исидор Леви: пухлый и умный помощник Фустиана торопливо зашел в комнату и шепнул Максу на ухо несколько слов.

Кэмпион заметил, как загорелись маленькие черные глазки Фустиана.

– Он приехал, говорите? – спросил тот. – Дайте мне минутку.

Мистер Кэмпион поспешил попрощаться. За последние несколько мгновений он почувствовал, что в галерее царит едва сдерживаемое волнение, предвкушение важного события.

– Я зайду позже, – сказал он. – Может быть, вы позвоните мне?

– Мой дорогой друг, не уходите. – Макс говорил с неподдельной искренностью. – У меня клиент. – Он понизил голос. – Сэр Эдгар Бервик. Да, тот самый политик. Он воображает себя экспертом по фламандскому искусству.

Мистер Фустиан взял Кэмпиона под руку и повел через комнату, продолжая негромко вещать.

– Ситуация довольно забавная. Он хочет сделать подарок своей местной художественной галерее, и я думаю, что у меня есть кое-что, что его заинтересует. Идемте, вы должны это услышать. Для вас это будет весьма поучительно. Я настаиваю. И кроме того, – добавил он с неожиданной наивностью, – публика вдохновляет меня. Вы ведь изучаете психологию, не так ли? Вот вам интересный экземпляр.

Когда вслед за Максом Кэмпион вошел в небольшой салон, составлявший второй выставочный зал галереи, то сразу же заметил, что действо уже началось. Высокое узкое помещение с верхним светом и обшивкой из некрашеной сосны было подготовлено для противоборства двух умов. Картина стояла в дальнем конце комнаты на мольберте, и единственное другое пятно чистого цвета создавала длинная бархатная портьера, изящными складками свисавшая над второй дверью. По счастливой случайности или по гениальному замыслу яркий синий цвет картины перекликался с портьерой. Эффект получился восхитительный.

Сэр Эдгар Бервик уже стоял перед картиной, склонив седую голову. Это был пожилой мужчина, крупный и невероятно величественный. Кожа его была розовой, а с лица не сходило воинственное выражение. В данный момент он выглядел внушительным и чрезвычайно глубокомысленным. И похоже, прекрасно осознавал этот факт.

Мистер Кэмпион, изображая интерес к экспозиции ранних германских гравюр, имел возможность наблюдать за встречей. Макс, на его взгляд, был великолепен. Он поприветствовал своего несколько напыщенного клиента с безупречным сочетанием почтения и радушия, а затем молча встал рядом с ним, разглядывая картину с чуть стыдливым удовлетворением, прекрасно осознавая, что смотрит на нее как эксперт, а не как обычный человек.

Сэр Эдгар так долго оставался в раздумьях, что прежде, чем беседа продолжилась, мистер Кэмпион успел разглядеть и саму картину, и всех присутствующих в галерее.

Он не разбирался в масле, но со своего места видел, что картина представляет собой фламандский интерьер в манере Яна Стена. Она изображала праздник по случаю крестин в приятной, чистой комнате, где разворачивалось множество маленьких комедий. Картина, похоже, была в хорошем состоянии, если не считать довольно серьезной трещины, пересекавшей один угол.

Наконец, когда мистер Кэмпион осмотрел всю галерею и снова вернулся к цветным гравюрам, сэр Эдгар зашевелился и повернулся к Максу.

– Любопытно, – произнес он. – Несомненно, любопытно.

Макс словно вынырнул из транса. Он нехотя оторвал взгляд от холста, и по его лицу скользнула едва уловимая загадочная улыбка.

– Да, – тихо сказал он. – Да.

После столь изящного, хоть и ни к чему не обязывающего вступительного гамбита снова наступила тишина. Сэр Эдгар опустился на корточки, не утратив при этом своего царственного величия, и через маленькое увеличительное стекло стал разглядывать текстуру краски в самой нижней части холста.

Вскоре он поднялся на ноги и коротко спросил:

– Разрешите извлечь ее из рамы?

– Конечно.

Макс поднял руку, и, словно по волшебству, появились два ассистента в суконных фартуках, одним из которых был вездесущий мистер Грин. Прекрасная старинная рама была снята, а картина, неожиданно растерявшая всю свою значительность, предстала совершенно обнаженной под маленьким увеличительным стеклом сэра Эдгара.

Затем последовал тщательный осмотр холста спереди и сзади, перемежаемый кряхтеньем и приглушенным обсуждением технических деталей между двумя участниками боя.

Вскоре картину вновь вставили в раму и водрузили на место, а оба мужчины заняли свои прежние позиции перед мольбертом: сэр Эдгар – еще больше порозовевший и слегка взъерошенный после физического напряжения, Макс – тише и загадочнее, чем когда-либо.

– Ни подписи, ни даты, – сказал любитель.

– Да, – кивнул Макс, – лишь внутренние доказательства.

– Конечно, – поспешно согласился его собеседник. – Конечно.

И снова наступило молчание.

– В каталоге работ Стена нет упоминания об этом крещении, – наконец высказался сэр Эдгар.

Макс пожал плечами.

– В противном случае подлинность картины не вызывала бы вопросов, – заметил он и позволил себе усмехнуться.

Сэр Эдгар рассмеялся в ответ:

– Вы правы. Безусловно, это тот период.

Макс кивнул.

– Мы можем судить только по картине, – сказал он, – и, конечно же, в голову закрадываются сомнения. Но есть едва уловимые детали, которые вы как эксперт должны распознать, сэр Эдгар: характерная крупнозернистая фактура холста, сидящая фигура на переднем плане. Кстати, очень похожа на самого Стена. Интересно, что в те времена так увлекались автопортретом. – Конечно, – добавил он, пожав плечами, – мне известно не больше вас. Как я уже говорил, картина попала ко мне в руки совершенно непримечательным образом. Я купил ее у Теобальда в январе. Заплатил за нее тысячу четыреста пятьдесят. Я приобрел ее после тщательно осмотра, как вы понимаете, опираясь на свое собственное суждение. Не могу сказать, подлинный ли это Стен. Не знаю. Склонен думать, что нет. В конце концов, такой удачи в наши дни не бывает. Во всяком случае, не со мной. Подписанный Стен был продан на тех же торгах за две тысячи семьсот фунтов, а А. Т. Джонсон, купивший его, вынудил меня поднять цену за эту картину до тысячи четырехсот пятидесяти. Но, конечно, – продолжил он с внезапным жестом, точно отбросив в сторону такую тривиальность, как деньги, – многое может сказать и сама картина. Вот эта маленькая группа, например. – Длинные пальцы Макса описали круг в воздухе. – Здесь царят радость и веселье. Это что-то неописуемое. Разве вы не заметили?

– О да. – Сэр Эдгар был явно впечатлен. – Заметил. На самом деле я склонен пойти дальше, чем вы, Фустиан. Вы всегда были слишком осторожны. Изображение ребенка, небольшой фрагмент драпировки… – все это наводит меня на мысль о Стене.

– Да, – небрежно бросил Макс. – Да. Или о его ученике.

– Ученике? – Сэр Эдгар обдумал эту вероятность и покачал головой. – Но, – продолжил он, чувствуя, что, возможно, зашел слишком далеко, – как вы говорите, мы не можем быть уверены.

– Вот именно, – кивнул Макс. – Вот именно. В первом каталоге есть упоминание о картине под названием «Первый день рождения». Если бы ребенок был постарше – но нет. Даже если предположить, что ранние биографы Стена не отличались особой точностью, я думаю, что появление новой находки с таким названием поставило бы под сомнение картину с тем же названием из венской коллекции.

Сэр Эдгар снова достал свое увеличительное стекло и долго задумчиво всматривался в ребенка.

– Ну что ж, Фустиан, я сообщу вам о своих планах, – произнес он. – Тысяча пятьсот, говорите? А пока я попрошу вас отложить ее для меня.

Макс заколебался, а затем с видом человека, принимающего решение, произнес слова, которые, как внезапно догадался мистер Кэмпион, должны были стать завершающим штрихом в этой дуэли намеков.

– Сэр Эдгар, – сказал он, – мне жаль разочаровывать вас, но я обдумал это дело, пока мы здесь стояли, и должен признаться – я не считаю, что это Стен. Похоже, я не смогу продать вам картину с какими-либо гарантиями. Она очаровательна, она похожа на Стена – очень похожа, но в отсутствие внешних доказательств я не думаю, что могу взять на себя подобную ответственность. Нет-нет. И поставим на этом точку. Я не думаю, что это Стен.

Блестящие, довольно жадные голубые глаза сэра Эдгара улыбнулись.

– Официально, – прошелестел он.

Губы Макса скривились в просительной гримасе.

– Нет, я даже этого не могу сказать, – отозвался он. – Боюсь, вы должны позволить мне выразиться совершенно недвусмысленно. Я не думаю, что это Стен. Но я продам его вам за тысячу пятьсот или верну в торговый зал с пометкой «зарезервировано».

Сэр Эдгар рассмеялся и, прежде чем убрать свое увеличительное стекло в карман, тщательно вытер его носовым платком.

– Вы осторожны, – подметил он. – Слишком осторожны, Фустиан. Вы просто обязаны баллотироваться в Парламент. Отложите ее для меня.

Мистер Кэмпион перешел в другой салон. Беседа, как он понял, подошла к концу.

Через несколько минут Макс присоединился к нему, тихо ликуя. Его маленькие черные глазки сияли от восторга, и, хотя он ни слова не сказал о прошедшей беседе, Кэмпион догадался, что она закончилась победой.

Они расстались с множеством извинений со стороны Макса и безрассудным обещанием, что «Голова мальчика» будет найдена, даже если ее придется достать из-под земли.

Мистер Кэмпион побрел по Бонд-стрит. На душе у него было неспокойно. Дело с рисунками Дакра было странным и раздражающим, но он понимал, что причину неприятного впечатления, терзающего его, следует искать не здесь. Скорее, его смущало то, что произошло за последние несколько минут; бессознательный разум уловил нечто примечательное и пытался обратить на это его внимание.

В бессильной досаде Кэмпион заставил себя подумать о чем-то другом.

Глава 10 Разгадка

Когда через три дня после визита в галерею Салмона мистер Кэмпион зашел навестить Белль, его интерес к убийству все еще оставался по большей части теоретическим.

У полиции в лице инспектора Оутса и его сержанта сложился свой, вполне определенный взгляд на это дело, который после прекращения расследования окончательно сформировался.

Кэмпион, напротив, каждый раз, когда видел Линду, убеждался в том, что она не имеет никакого отношения к убийству Дакра и ничего не скрывает.

Для него вопрос оставался открытым, и сейчас, поднимаясь по лестнице в гостиную, он чувствовал себя неуютно в этом старом доме. Точно приехал сюда впервые и заметил что-то жуткое, негостеприимное, словно сами стены отворачивались от него с ревнивой скрытностью.

Однако гостиная выглядела так же, как обычно. Затопили камин, спасаясь от весенней мерзлоты, и Белль сидела в своем низком кресле возле него, протянув к огню руки. Как только Кэмпион увидел ее, он впервые почувствовал злобу по отношению к убийце.

За несколько недель, прошедших с инцидента, Белль постарела. Никогда еще она не казалась такой осунувшейся и хрупкой. Муслин ее чепчика cник, как и уголки рта. Ее карие глаза совсем потухли, а в приветствии, хоть и теплом, чувствовалась дрожь.

В те первые минуты, пока хозяйка дома и ее гость сидели у очага и ждали, когда Лиза принесет чай, они старались не упоминать о трагедии, но не думать о ней было невозможно, и даже пышная бравада трофеев Джона Лафкадио, разбросанных по комнате, казалось, теряла свое волшебное очарование на фоне жестокой, гнусной реальности, сумевшей сокрушить эту неприступную твердыню.

Когда Лиза, чай и неизбежная донна Беатриче прибыли все вместе, приличия уже не позволяли дольше держать скелет в шкафу. И донна Беатриче извлекла его наружу с той напыщенной и самоправедной отвагой, с какой некоторые люди делятся самыми отвратительными подробностями своих недугов.

– Мистер Кэмпион, хорошо хоть вы не считаете нас прокаженными, – выдала она, вкладывая свою удивительно сильную руку в его ладонь. – Как только я вошла в гостиную, то сразу заметила мощную синюю ауру здесь, в углу, рядом с Белль, и сказала себе: «Прекрасно, хотя бы один друг у нас есть».

Кэмпион, забывший о ее радужном комплексе, растерялся.

– Не стоит благодарности, – пробормотал он невпопад и поднялся, чтобы помочь Лизе с чайным столиком. Старая итальянка улыбнулась ему из-под желтых век, задорно, с благодарностью, за которой тут же последовал самый выразительный взгляд, полный ненависти, устремленный на ничего не подозревающую «музу», усевшуюся напротив камина на стюартовский стул с высокой спинкой.

Донна Беатриче все еще драматизировала ситуацию, словно играла пьесу по сценарию Национального театра. Ее тяжелый черный бархат, серебряный крест с чеканкой и тонкий кружевной платок стали уже традиционными. Добрые карие глаза Белль устало задержались на ней.

– Никаких новостей, никаких событий. Тайна становится гнетущей, – с упоением заметила донна Беатриче, принимая чашку чая. – Скажите, мистер Кэмпион, действительно ли полиция прекратила дело, или они просто притаились, наблюдают и ждут, чтобы нанести решающий удар?

Мистер Кэмпион взглянул на Белль в поисках поддержки, которую она ему великодушно оказала.

– Я не желаю говорить об этом, Беатриче, если вы не возражаете, – сказала она жалобно. – Я старею и не хочу думать о неприятных вещах.

– Не стоит идти на поводу у своих слабостей, дорогая Белль, – с нарочитой мягкостью проворковала неугомонная «муза». – Но если вам угодно, мы сменим тему. Как вы считаете, мистер Кэмпион, тенденции современного искусства свидетельствуют о вырождении или склонности к примитивизму?

Полчаса спустя, когда Кэмпион размышлял, почему убийца, который все еще гуляет на свободе в Маленькой Венеции, до сих пор и пальцем не тронул донну Беатриче, приехал Макс.

Войдя, он, как обычно, поцеловал руку Белль, а после поклонился младшей леди, чуть ли не потрепал Лизу по подбородку и, казалось, несколько смутился, увидев Кэмпиона.

– Чаю, Лиза, – распорядился он. – Чаю, этого вульгарного бестолкового стимулятора, который мы пьем, чтобы более-менее сносно провести вечер. Принесите мне чаю.

С его приходом разговор перешел на более общие темы, и донну Беатриче оттеснили на второй план.

– Линда проводит много времени с молодым д'Арфи, – неожиданно заметил Макс. – Я встретил их вдвоем: они как раз уходили, когда я заглянул к вам после визита к Клэр Поттер.

– Он показался мне милым мальчиком, – поделилась Белль. – Напоминает бедного Уилла Фицсиммонса до того, как тот прославился.

– В этом вся Белль! – вмешалась в разговор донна Беатриче. – Боюсь, что я более привередливая. Потерять голову из-за друга своего убитого жениха – это уже патология, как мне кажется.

Взгляд миссис Лафкадио стал жестче.

– У моей внучки нет никаких патологий, и голову она не теряла, – заявила Белль с неожиданной решительностью, и Макс, открыв было рот, снова закрыл его, так и не произнеся ни слова.

Мистер Кэмпион заметил, что все больше интересуется Максом. Этот человек вовсе не пустой позер, и Кэмпион догадывался, как ему удалось занять нишу в современной литературе, не обладая при этом особым талантом. У него был коварный, проницательный ум, на удивление гибкий и изворотливый.

Глядя на него сейчас, изящно развалившегося на канапе, на его маленькое смуглое лицо с живыми глазами, обращенными к огню, Кэмпион нашел его самой поразительной личностью из всех известных ему доселе.

– Полагаю, продажа той картины – в высшей степени виртуозное действо – завершилась удачно? – поинтересовался он.

Макс лениво посмотрел в его сторону, но по его улыбке было видно, что он доволен.

– Превосходно, спасибо. Сделка прошла как по нотам.

Кэмпион повернулся к Белль.

– На днях я имел честь наблюдать, как Фустиан продавал картину старого мастера, – поделился он. – Невероятно захватывающее зрелище. Скажите, – добавил он, оглянувшись на беспечную фигуру на канапе, – вы действительно сомневались в подлинности картины?

– Нисколько, – ответил Макс, растягивая слова больше обычного. – Я совершенно уверен, что это не подлинник.

– Что за картина? – вскинула голову Белль.

– Ничего интересного, дорогая леди. – Максу, казалось, не терпелось закрыть эту тему. – Всего лишь жанровая сцена в манере Стена.

Однако его непринужденность не обманула старушку. Она подалась вперед, пристально глядя на него.

– Неужели «Крестины»?

Макс, сначала избегающий ее взгляда, вдруг рассмеялся и посмотрел ей прямо в глаза.

– Там действительно присутствовал ребенок, – признал он.

– И насыщенный синий цвет, и коленопреклоненная фигура на переднем плане? – упорствовала Белль.

Макс бросил взгляд на Кэмпиона.

– Признаюсь, виноват, – рассмеялся он.

Миссис Лафкадио откинулась в кресле, глаза ее стали круглыми и укоризненными, морщинистые щеки раскраснелись.

– Макс, это стыд и позор! – воскликнула она. – В самом деле, стыд и позор. Бедный старина Салмон перевернулся бы в гробу, если бы узнал, – наверняка именно этим он сейчас и занимается. В самом деле, дорогой мой, это непорядочно!

– Но, моя очаровательная миссис Лафкадио… – Макс все еще улыбался. – Вы не понимаете. Я никогда и не утверждал, что сцена крестин – подлинный Стен. Кэмпион подтвердит мои слова. Я совершенно недвусмысленно озвучил клиенту что, по моему мнению, это не Стен. Я продал картину, подчеркнув, что не могу дать никаких гарантий. Я сказал это в присутствии свидетелей, не так ли, Кэмпион?

Белль спасла мистера Кэмпиона от необходимости отвечать и продолжила в том же импульсивном тоне.

– Эта картина, как вам прекрасно известно, Макс, была написана старым Корнелиусом ван Пипьером, – сказала она. – Вы, конечно, помните его вдову? Она жила на Кромвель-роуд. Нам с Джонни было ужасно ее жаль. Прекрасно помню, как она умирала. Это было много лет назад, еще до рождения отца Линды.

Макс робко улыбнулся.

– Значит, картина действительно старая, – заключил он.

На мгновение глаза Белль затуманились, но затем она тоже улыбнулась.

– Я забываю, как стара. Да, конечно, бедная Эстер ван Пипьер жила задолго до вашего рождения. Но я помню эту картину. Их было с полдюжины, и Джонни заставил Салмона купить их все. Ван Пипьер был копиистом, но эта картина – оригинал в манере Стена. Сам Ван Пипьер никогда бы с ней не расстался, но, когда он умер и его вдова оказалась в бедственном положении, Джонни вынудил Салмона купить картины. Помню, бедняга очень сердился, что за оригинал пришлось заплатить столько же, сколько за копии. Копии, как вы понимаете, он мог продать собственно как копии, но одна картина неизвестного художника, выполненная в манере прославленного мастера, ничего не стоит. Тем не менее миссис ван Пипьер была очень рада деньгам. Помню, как она плакала, увидев их, бедняжка.

Макс продолжал улыбаться, теперь уже с озорством; его глаза искрились.

– Дорогая Белль, какой дар! – воскликнул он. – Вы прикасаетесь ко всему волшебной палочкой романтики. Перед глазами сразу встает картина, не правда ли, Кэмпион? Старая вдова-голландка плачет, поднося к глазам уголок фартука, в то время как мой благородный предшественник, облаченный в сюртук, в порыве душевной щедрости засовывает золотые гинеи в корсаж ее платья!

– Макс, вам все равно не отвертеться. – Белль сердито покачала головой. – Кроме того, старине Салмону и в голову не пришло бы засовывать гинеи в чье-то платье, хотя сюртук он действительно носил. А миссис ван Пипьер никогда не надевала фартук, но, даже если бы надевала и плакала в него, было бы немыслимо положить деньги ей в корсаж. Но дело не в этом. Сколько вы получили за картину?

Мистер Кэмпион отвернулся.

Макс закрыл глаза.

– Пятнадцать, – сказал он.

– Гиней? – спросила Белль, немного смягчившись.

– Сотен.

– Пятнадцать сотен?! О, Макс… Это же отвратительно! Я не потерплю вас в своем доме!

Донна Беатриче рассмеялась с явной ноткой зависти.

– А мне кажется, Макс молодец, – одобрила она.

– Не поощряйте его! – Белль была в ярости. – О, каким благом были бы эти деньги для Эстер! – добавила она невпопад. – У нее была такая хорошенькая дочь, но страдающая чахоткой, помнится мне.

– Ах, Белль… – Макс расхохотался. – Вы редкостное произведение искусства, вот вы кто! И вы несправедливы ко мне. Я заявил своему клиенту, что, по моему мнению, картина не принадлежит кисти Стена.

– Тогда почему же он заплатил за нее пятнадцать сотен фунтов?

– Потому, что этот человек напыщенный имбецил, который вообразил, что я могу ошибаться, – горделиво отрезал Макс.

– Полагаю, вы уточнили, что это современная картина? – продолжила Белль.

– Я ничего не уточнял. Говорил только он. Не так ли, Кэмпион? Он, безусловно, заметил, что картина написана на холсте эпохи Стена, и я с ним согласился. Но это и в самом деле так. У вашего друга ван Пипьера, похоже, был изрядный запас старых холстов. Очень полезно, кстати.

Муслиновый чепчик Белль затрепетал в теплом воздухе.

– Вы невероятно умны, Макс, – проговорила она, – но не благородны.

В ответ на такой вывод о его личности Макс поступил именно так, как и следовало от него ожидать. Он опустился перед ней на одно колено и разразился потоком слов:

– Позвольте мне объяснить, дорогая леди. Вы судите обо мне, не выслушав меня. Если бы вы видели того человека, вы бы согласились со мной. Вы заняли бы мою сторону. Вы сами убедили бы его, что это Стен, продали бы картину за три тысячи фунтов и потратил бы деньги на потомков Эстер ван Пипьер. И были бы правы.

Он вскинул руку и продолжил:

– Он стоял передо мной, раскормленный, самовлюбленный невежда с нелепым маленьким увеличительным стеклом – таким мог бы пользоваться детектив в фарсе, – ползал по моему полу, рассуждая о текстуре и пигментах, словно понимал значение этих слов. Зачем он это делал?

Вскочив на ноги, Макс зашагал по комнате, взвинчивая себя до пылкого красноречия; его глаза пылали праведным огнем:

– Ему вздумалось купить ценную картину по дешевке, чтобы преподнести ее в дар художественной галерее какого-нибудь скверного городишки, жителей которого, миллион голодающих жителей, он надеется представлять в парламенте. Этим показным подарком он намеревается произвести впечатление на малообразованных снобов из местного городского совета, в то время как дрожащие от голода и холода дети бедняков, которые платят налоги и пошлины, вообще не интересуются картинами. Им нужна еда. Знаете, что я собираюсь сделать с этими пятнадцатью сотнями фунтов, Белль? Я куплю автомобиль. Конкурент этого болвана в Парламенте владеет фабрикой, на которой работают сотни и тысячи людей. Я куплю одну из его машин, и деньги, которые мой клиент-идиот должен был потратить на бедных детей своего избирательного округа, в конце концов вернутся к ним, да еще и с картиной.

Он закончил свое выступление, выразительно вскинув руку.

Тишину, последовавшую за этим несколько неожиданным аргументом, нарушил совершенно нелепый и смехотворный возглас донны Беатриче:

– Правильно, Макс! Я полностью согласна с вами. Слишком многие воображают, что разбираются в искусстве.

Белль подняла брови.

– Мне кажется, – сказала она, – два минуса дали плюс, а вдобавок еще и очень дорогой автомобиль.

Молчал один только мистер Кэмпион. Он осмыслял только что услышанные факты и сопоставлял их с беседой, свидетелем которой оказался в галерее Салмона. Ему казалось, что он стоит на пороге весьма поразительного и важного открытия.

Вскоре они с Максом вместе покинули дом и направились по Кресент к стоянке такси на железнодорожном мосту. Шел дождь, и было необычно темно для этого времени года. Макс, казалось, находился в приподнятом настроении. Он весело и беспечно шагал рядом. Его огромная черная шляпа сидела под углом, а ее поля были настолько широки, что Кэмпион, возвышавшийся над ним, не мог разглядеть лица Макса под их тенью.

– Какая все-таки память у стариков! – заметил Макс. – И какое совпадение! Удивительно, не правда ли? Весьма поучительный вечер.

Кэмпион напряженно размышлял. Мысль, не дававшая ему покоя с тех пор, как он вышел из галереи Салмона и свернул на Бонд-стрит, внезапно обрела ясность, и, осознав ее смысл, он почувствовал, как непривычная дрожь пробежала по спине.

Вот что он подсознательно заметил в галерее Салмона – отдаленное, но безошибочное сходство между баснями, которыми Макс потчевал политика, и его признанием инспектору Оутсу.

Помимо очевидной разницы в эмоциональном тоне, совпадения были просто поразительные: мнимая искренность, экстравагантность, совершеннейшее бесстрашие, уверенная победа. Поскольку сегодня Кэмпион услышал другую сторону эпизода с продажей картины, одна мысль захватила и озадачила его. Что, если и у признания была другая сторона? Что, если оно тоже было проявлением высшей степени коварства?

Кэмпион взглянул на человека, шагающего рядом по пустынной лондонской улице, и испытал неприятное физическое ощущение, о котором так метко говорят «кровь стынет в жилах». Чем больше он думал об этом, тем яснее становилась картина. Инспектор слишком поспешно сбросил со счетов признание Макса. Это было признание истеричного и претенциозного эгоцентрика, каким Макс казался на первый взгляд и каким инспектор считал его до сих пор.

Мистер Кэмпион теперь знал больше, чем инспектор. Он знал, что Макс – вовсе не жалкий идиот; более того, по всей вероятности, он принадлежал к одним из тех странных, слегка извращенных умов, которые не просто выбирают рискованный путь, но и закрывают глаза не только на опасность, но и на правду. Как теперь понял Кэмпион, признание Макса вполне могло быть вдвойне изобретательной ложью, а если так, то за ним скрывается ужасающая правда.

В этот момент его отвлекло от размышлений такси, остановившееся рядом с ними, и заботливый вопрос Фустиана, не нужно ли подвезти.

Кэмпион, отказавшись, попрощался. Макс сел в машину и уехал. Мистер Кэмпион стоял под дождем, внезапно пораженный не иначе как самым настоящим откровением, и смотрел вслед такси, пока оно не скрылось из виду.

В такси Макс снял шляпу и, откинувшись на спинку сиденья, рассмеялся. Некоторое время он наслаждался собственной находчивостью, но вскоре нахмурился, и его блестящие черные глазки сузились.

Он думал о миссис Поттер.

Глава 11 Перед фактом

В четверг утром, в день своей смерти, миссис Поттер проснулась чуть раньше, чем обычно, потому что у нее было очень много дел.

Она встала с кровати, днем служившей диваном, и на минуту задумалась. Ее ночную рубашку, скопированную с рисунка фигуры, изображенной на греческой тарелке, дополняла чересчур теплая и уродливая кофта, закрывавшая шею и руки, которые льняные драпировки рубашки оставляли открытыми. Пепельные волосы Клэр Поттер были взъерошены, лицо – белое как мел, а на лбу пролегли тревожные морщины. Она плохо спала.

Мистер Поттер встал раньше и уже удалился в сарайчик с односкатной крышей за судомойкой, где шлифовал камни и печатал свои литографии. Его никто не побеспокоит, по крайней мере, еще час.

В студии гулял постоянный сквозняк и было не очень уютно, так что атмосфера нарочитой оригинальности производила довольно тоскливое впечатление. Бутылки кьянти и шабли с римским орнаментом в качестве декора напоминали не столько vie-de-bohème[61], сколько сцену для любительской постановки «Трильби», а романтические поделки и живописная нищета, столь прекрасные в юности, в зрелые годы просто-напросто удручали.

Клэр Поттер поспешно переоделась в рабочий халат. В тот день Уильям должен был ехать в Блейкингем, в школу в Челмсфорде, которая оказалась достаточно лояльной, чтобы нанять его в качестве приглашенного преподавателя изобразительных искусств. Ему нужно было «отбыть» вовремя.

В попытке отделаться от одной важной и пугающей мысли, которая преследовала ее и днем и ночью вот уже три недели, миссис Поттер заставила себя думать о предстоящих делах. В Комитет распространения следовало отослать билеты на выставку акварелей Римской гильдии. Затем оценить работы Клуба цыганского рисунка и на обратной стороне каждой из них наскоро набросать критические замечания, буквально по несколько слов: «Сочетание оттенков! Внимательнее!» или «Опять грязная заливка! Избегайте виридиана». Клэр Поттер относилась к этому весьма серьезно, и, поскольку ее услуги оплачивались, это делало ей честь и почти оправдывало затраченное время.

Когда кровать была застелена полосатым домотканым покрывалом, а подушки заправлены в свои дневные наволочки и сложены с одной стороны, чтобы придать комнате яркую нотку, миссис Поттер совершила свой утренний туалет у раковины в судомойне. Никогда не разделяя идеалы противников чистоты, она совершала омовение со всей тщательностью, в завершение присыпав лицо рисовой пудрой, которую упаковывала сама и иногда продавала в красивых, расписанных вручную коробочках.

Она двигалась ловко и методично – только так можно было выполнить дела вопреки всем бытовым неудобствам, хотя в то утро в ее телодвижениях не было и тени прежней бодрой расторопности.

Волна внезапного жара прокатилась по спине и голове, отчего кожу стало покалывать, а глаза покраснели и зачесались. Она так долго жила в мире маленьких проблем, что вторжение чего-то огромного почти не отразилось на ее сознании, но оказало на нее странное физическое воздействие.

Перед тем как приготовить завтрак, Клэр решила заняться кистями: вынула их из скипидара, тщательно промыла и тут же, заслышав шаги за дверью студии, так испугалась, что выронила кисти и опрокинула банку. Однако через пару мгновений разозлилась на себя, вспомнив, что это, скорее всего, Лиза или Фред Ренни пришли оставить газету «Морнинг пост», которая ежедневно доставлялась к парадной двери дома Лафкадио.

Прошло некоторое время, прежде чем она смогла заставить себя взглянуть на газету. Миссис Поттер была последним человеком в мире, который пошел бы на поводу у своих предчувствий, но беспокойство и ужас, медленно нараставшие в течение всей недели, стали этим утром нестерпимы. Словно она кожей ощущала дыхание приближающейся катастрофы.

Наконец, схватив газету, она пробежала глазами колонки новостей и, убедившись, что ни одно знакомое имя не попалось на глаза, с облегчением перевела дух, вслед за чем решительно вернулась к делам насущным.

Работы было невпроворот, а времени ничтожно мало. Как чудовищно устроена жизнь: ну почему по-настоящему творческая личность должна постоянно распыляться на повседневные заботы?!

Клэр вдруг подумала об Италии, о маленькой деревушке на холмах за Сан-Ремо, где можно поставить мольберт рядом с церковью и посидеть в тени, наслаждаясь чудесными переливами света. Все было так чисто, ясно, смело, и краски прямо из тюбиков.

Она повторила эти мысли вслух, словно находила в словах особое утешение. Если бы не Уильям, их ужасающая бедность и бесконечная житейская суета, она вернулась бы в ту деревушку.

Всего на мгновение, пока миссис Поттер расстилала домотканую скатерть на старом английском раздвижном столе, ее охватил порыв – уехать, немедленно уехать, бросить все и бежать без оглядки! Но, к сожалению, этот призыв инстинкта самосохранения был поспешно отвергнут. Она подумает об этом как-нибудь потом. Если нервы не выдержат, можно будет попробовать уехать осенью. А сегодня она должна поговорить с Фредом Ренни по поводу краски. И в половине четвертого на урок придет мисс Каннингем. День предстоял суматошный.

Бывали времена, когда миссис Поттер радовалась четвергам. Ей нравилось быть занятой, доставляло удовольствие чувство собственной значимости, которую придавала должность секретаря Римской гильдии, и было интересно указывать утонченной и богатой мисс Каннингем на те случаи, когда довольно устаревший вкус этой почтенной дамы подводил ее.

Но сегодня все казалось другим.

Мистер Поттер вернулся из сарая, как раз когда копченая селедка уже была на столе. Миссис Поттер взглянула на появившегося на пороге мужа так, словно увидела впервые, и тут же невольно осознала, что он ничем не поможет ей в ее ужасном положении. Она никогда не была о супруге высокого мнения, и, глядя на него в этом новом, холодном свете, она удивилась, как они вообще додумались пожениться. Несомненно, в те безмятежные дни тридцать лет назад в Сент-Айвсе она должна была понимать, что бремя, которое нес в своей душе юноша со скорбным лицом, вовсе не гениальность, а мрачная убежденность в ее отсутствии.

Все это было особенно печально, потому как мистера Поттера распирала радость. В своей затрапезной рубашке без воротника, старых холщовых брюках, мешковатых на коленях и седалище, в турецких тапочках без задника на босу ногу он буквально пребывал на седьмом небе от счастья. Уныние почти полностью исчезло с его лица, и чуть ли не с победоносным видом он помахал перед женой влажным листом японской бумаги.

– Клэр, дорогая, тот последний камень – просто прелесть! Боюсь, я немного испачкался. Чернила – ясное дело. Но ты только посмотри! На обычном камне такого эффекта не добиться. Песчаник – новый и ценный материал. Я всегда так говорил, и вот доказательство. – Он сдвинул в сторону тарелки и положил оттиск на скатерть, оставив на ней чернильный след от большого пальца.

Это пятно стало первой неприятностью мистера Поттера в то утро, и он поспешно прикрыл его рукой, украдкой взглянув на жену. К его облегчению, она смотрела не на него, а в окно, но с таким выражением лица, какого он никогда не замечал у нее раньше. Она выглядела почти испуганной, почти кроткой. По непонятной причине это его восхитило.

– Смотри. – Он потянул жену за рукав. – Хорош, правда? Я собирался назвать его «Фрагмент старого Бейсуотер», однако, думаю, лучше выбрать что-то более современное, раз уж вышло так удачно. Вот железнодорожный мост, видишь? Он прекрасно получился, правда? Обрати внимание, какие чудесные тени!

Она по-прежнему молчала, и он продолжил хвастаться оттиском:

– Я решил вставить его в рамку и повесить вон там, вместо гравюры Медичи. В конце концов, оригинал всегда лучше, чем репродукция.

– Ох, Уильям, не глупи. – Миссис Поттер сбросила оттиск на диван и снова поставила еду перед мужем. – Лучше поторапливайся с завтраком. У меня дел невпроворот.

– Осторожнее, дорогая. Он еще не высох. Такой красивый оттиск. У меня ушло на него все утро. – Отчаяние снова засквозило в голосе мистера Поттера, и, когда он, смиренно сев за стол, стал клевать свою рыбу, остывшую и неаппетитную, он выглядел старым, запущенным и довольно грязным.

Миссис Поттер ела с отрешенным видом, не задумываясь о том, хорош или плох завтрак. И снова испуганное выражение лица, придававшее ей кроткий вид, обмануло мужа, и, тайком бросив взгляд на оттиск, чтобы убедиться, что с ним все хорошо, мистер Поттер наклонился к жене.

– Ты здорова, Клэр? После того приема ты постоянно нервничаешь и сама не своя.

К его удивлению, она набросилась на него с совершенно неожиданной горячностью:

– Неправда! Я в полном порядке. Прием не имеет к этому никакого отношения. Поторопись. Тебе нужно успеть на Ливерпуль-стрит к десяти тридцати.

– Хорошо. – К мистеру Поттеру полностью вернулась мрачность. – Мне жаль, что я должен ехать сегодня, – сказал он. – Я бы хотел сделать еще пару оттисков. Миссис Лафкадио будет рада получить один, я уверен. Такой адский труд – преподавать, – продолжил он. – Трудно учить даже тех, кто хочет учиться, но эти мальчишки не проявляют никакого интереса, чем усложняют мою задачу.

Миссис Поттер ничего не ответила; маленькими глотками она пила кофе из кружки с фильтром, привезенной ими из Бельгии, и, очевидно, совсем не думала о муже.

Взгляд мистера Поттера снова украдкой вернулся к оттиску.

– Здесь он будет смотреться очень мило, – сказал он. – Свет хороший и интересный. Думаю, я вставлю его в рамку и повешу, если ты не возражаешь, дорогая.

– Я не хочу, чтобы он там висел, Уильям! – резко возразила его жена. – Я потратила много сил на эту комнату. Здесь я принимаю своих учеников, и для меня важно, чтобы она оставалась такой, какая есть.

Высказавшись в столь категоричной форме, миссис Поттер почувствовала облегчение. Более того, вопрос об оформлении комнаты был давним яблоком раздора между супругами, и она гордилась, что никогда не позволяла мужу подавлять ее личность. И ей ни разу не пришло в голову, что подобные действия совершенно излишни.

Обычно мистер Поттер сдавался без борьбы, но сегодня он был разгорячен своей победой над камнем и воодушевлен успехом.

– Но, дорогая, некоторым людям нравятся мои работы, – вкрадчиво забормотал он. – Возможно, кто-то зайдет, увидит литографию и захочет купить. Герцог Кейтнесский приобрел один оттиск, помнишь? Он ему понравился.

– Уильям, прекрати! Я этого не вынесу! – Тон миссис Поттер был таким истеричным и настолько ей не подходящим, что ее муж замолчал и взглянул на нее, в недоумении разинув рот.

Остаток завтрака прошел в тишине, а затем мистер Поттер побрел обратно в сарай, унося свой драгоценный оттиск и погрузившись в свое всегдашнее подавленное состояние.

Без четверти десять он отправился в школу, и, глядя на его неопрятную несчастную фигуру, выходящую из садовой калитки, его тонкие волосы, выбившиеся из-под шляпы, и коричневые бумажные свертки с рисунками, зажатые под мышкой, миссис Поттер прикинула, что не увидит его до семи часов вечера. Она равнодушно помахала ему рукой.

Если бы ей сказали, что она вообще больше никогда не увидит мужа, вряд ли ее прощание было бы более сердечным. С точки зрения жены, мистер Поттер был невыносимым человеком.

Билетами для выставки акварелей, цыганскими рисунками, а также кое-какими домашними делами миссис Поттер занималась до часу дня, то есть до того момента, как пришла пора отправиться к Фреду Ренни за свинцовыми белилами.

Та часть переоборудованного каретного сарая, где до сих пор готовились секретные краски Лафкадио, во многом напоминала лабораторию алхимика. Фред Ренни не был химиком и выполнял свою работу в причудливой упрощенной манере, которой научился у мастера.

В помещении царил неописуемый беспорядок, и вероятность того, что какой-нибудь вор сумеет похитить формулу красок, была смехотворно мала. Только Ренни прекрасно разбирался в содержимом захламленных столов и лавок, где яд, съестное и драгоценные краски чистого цвета хранились в небольших свертках из грязной коричневой бумаги. Ряды старых банок из-под варенья содержали ценные смеси, и повсюду стоял тяжелый запах растворителя.

Фред Ренни был за работой; он поднял голову и, увидев Клэр, усмехнулся. Ренни не любил эту женщину. Он считал ее не в меру любопытной и назойливой и подозревал, что она пытается купить у него краску дешевле себестоимости, что, в общем-то, вполне соответствовало правде. Он был неотесанным человеком, обладал примитивным чувством юмора, и миссис Поттер недолюбливала его за то, что он не проявлял к ней никакого почтения и обращался как с равной.

Прежде чем хозяин мастерской смог добраться до большого пресса в дальнем конце комнаты, где хранились готовые изделия, и достать свинцовые белила, ему пришлось передвинуть кое-какую мебель.

Как только он повернулся спиной, миссис Поттер подошла к его рабочему столу и принялась разглядывать разложенные на нем принадлежности – не потому, что ей это было особенно интересно, а потому, что у нее была привычка подглядывать за чужой работой. В самом деле, ее движения были машинальны, а мысли находились очень далеко, все еще поглощенные хранимой ею ошеломляющей тайной, поэтому она вздрогнула, придя в себя и обнаружив, что Фред Ренни протягивает ей большой коричневый бумажный пакет, полный белого порошка. За пакетом она увидела его злобно ухмыляющуюся физиономию кокни.

– Возьми щепотку, – ляпнул он.

– Что это? – спросила она, несколько опешив от такой фамильярности.

– Мышьяк. – Фред Ренни загоготал так, что его самого чуть не стошнило.

Он дал ей свинцовые белила, проявил твердость в их обычном споре о цене, а когда она ушла, поздравил себя с тем, что ему удалось осадить ее за излишнее любопытство.

У миссис Поттер почти не осталось времени на обед. Едва она вернулась от Ренни, позвонили из магазина на Черч-стрит, где продавались ее рисунки тушью, а затем она провела целый час, упаковывая, выставляя цену и отправляя заказ на вышитые столовые салфетки.

Когда она пришла домой и забрала у Ренни посылку с деревянными гравюрами от Салмона, оставалось всего пятнадцать минут до прихода мисс Каннингем. Наскоро приготовив себе чашку супа «Боврил», Клэр устроилась у окна в студии, чтобы подкрепиться. Впервые после завтрака у нее выдалась спокойная минутка, но даже сейчас женщина поймала себя на мысли, что теряет время.

Раньше миссис Поттер с удовольствием позволяла себе поразмышлять о разных приятных пустяках, но в последнее время она старалась не думать вообще. Всякий раз, когда она давала волю своим мыслям, они возвращались к той единственной теме, которая была для нее под запретом, к тому, о чем она не смела думать, к той невообразимой, неслыханной катастрофе, которая обрушилась на нее и по сравнению с которой все, что ее интересовало ранее, сделалось ничтожным.

С чувством облегчения Клэр услышала стук щеколды на садовой калитке и шаркающие шаги мисс Флоренс Каннингем по брусчатке. Убрав пустую чашку с глаз долой и нацепив свою бодрую профессиональную улыбку, миссис Поттер поднялась, чтобы встретить гостью.

Мисс Каннингем являлась прекрасной представительницей женщин определенного типа. Она была пухленькой, благовоспитанной дамой в возрасте и на удивление бездарной. Ее твидовое пальто и юбка, шелковая блузка и широкополая шляпа могли бы принадлежать любой провинциальной школьной учительнице. У нее имелись собственные деньги и неуемная страсть к рисованию акварелью.

Внешне она производила не лучшее впечатление. Ее голубые глаза были посажены чересчур близко к переносице, а рот так густо окружен кисетными морщинками, что казалось, будто ее губы стянуты ниткой. У нее имелась привычка раз в две недели приносить свои эскизы миссис Поттер для критики и совета. В данный момент этих эскизов у нее накопилась целая папка, поскольку мисс Каннингем только что вернулась из поездки по окрестностям Рая, где только и делала, что рисовала.

– Чудесная погода, – произнесла она слабым, чуть жеманным голосом. – Я рисовала без остановки. Там такие удивительные оттенки цветов. Нас собралось довольно много.

Миссис Поттер внезапно почувствовала себя настолько бессильной, чего с ней никогда не случалось в подобных ситуациях, что и хорошая погода, и живописность окрестностей Рая, и эскизы мисс Каннингем – все это, непонятно почему, показалось ей совершенно бессмысленным.

Гостья сняла коричневые лайковые перчатки и открыла свою папку с нетерпением ребенка, готовящего сюрприз.

Миссис Поттер почувствовала, как у нее стекленеют глаза, и, когда дюжина или около того зеленых пейзажей, уродливых в своем размытом однообразии, были разложены на столе, она с трудом заставила себя произнести правильные слова, вспомнить избитые фразы, приличествующие выражения удивления и похвалы, которых ждала ее визитерша и за которые в конечном итоге платила ей деньги.

Когда возбуждение от демонстрации своих рисунков несколько улеглось, в голубых глазах мисс Каннингем появилось весьма характерное выражение, говорящее о том, что дама готова откровенно посплетничать.

– Есть какие-нибудь новости? – спросила она, понизив голос и доверительно подавшись вперед. – В последний раз я приходила как раз после… того случая. Помните? Вы были очень расстроены, дорогая, и я пробыла у вас минут десять, не больше. Бедняжка, у вас действительно был очень болезненный вид… И сейчас вы выглядите ненамного лучше, – добавила она, оценивающе глядя на свою жертву. – Будучи в отъезде, я мало что слышала. Газетчики молчат, словно воды в рот набрали, вы согласны? Но моя подруга мисс Ричардс, чей брат работает в министерстве иностранных дел, говорит, что полиция закрыла дело. Это правда?

Миссис Поттер опустилась в кресло напротив мисс Каннингем, но не потому, что хотела поговорить, а потому, что не держали ноги. Она почувствовала, как лоб под челкой стал влажным, и гадала, как долго продлится эта ужасная реакция организма на мысли, в которых она не смела признаться даже себе.

Мисс Каннингем продолжила свои расспросы с жадным нетерпением человека, затронувшего деликатную тему.

– Значит, вы не слышали. Полиция так невнимательна, правда? Я всегда это знала. Должно быть, вам пришлось очень тяжело, – добавила она, явно пытаясь лестью склонить собеседницу к откровенности. – Вы ведь хорошо его знали, не так ли? Он был вашим учеником?

– Дакр? О нет! Нет, я никогда ничему его не учила.

Она могла бы добавить, что это было невозможно, но инстинкт подсказывал держать язык за зубами и ничего не говорить. Похоже, будто она стоит посреди потока машин и единственная надежда выжить – не шевелиться.

– В самом деле, следствие оказалось каким-то формальным, вам не кажется? – Сквозь лицемерную маску сочувствия на лице мисс Каннингем прорвалась почти довольная улыбка. – Жаль, что мне не довелось там присутствовать, и сообщения в газетах такие расплывчатые… Я хотела спросить вас кое о чем. Говорят, мистер Дакр был женат. Но мне всегда казалось, что он помолвлен с мисс Лафкадио. Но возможно, я ошибалась.

Миссис Поттер заставила себя заговорить:

– Когда-то они действительно были помолвлены, но все кончилось еще до того, как он уехал в Италию.

– О, я понимаю, – кивнув, мисс Каннингем поджала губы, словно созданные для того, чтобы их поджимать. – Но скажите, – внезапно продолжила она, и ее голубые глаза тревожно расширились, – его же убили, не так ли? О, простите меня за это слово, но его ведь зарезали. Я вижу, вы не хотите об этом говорить. Похоже, вам слишком тяжело. – В ее внимательных глазках блеснул по-настоящему дьявольский огонек.

Миссис Поттер подумала, не скатились ли бисеринки пота из-под челки. Болтливая старая сплетница, казалось, превратилась в злого духа, обладающего нечеловеческой проницательностью и умением выуживать правду любым способом.

– Это стало для меня большим потрясением, – попыталась слабо защититься миссис Поттер. – Но мне ничего не известно.

– Ну конечно же нет! – рассмеялась мисс Каннингем, немного уязвленная. – Конечно же нет, моя дорогая, иначе вы сейчас не сидели бы здесь, правда? Я просто поинтересовалась. Конечно, я слышала – или, по крайней мере, поняла из того, что разболтала мисс Ричардс, – это как-то связано с послом. Я не утверждаю, что это сделал он, вы же понимаете, но просто… он там присутствовал. Мисс Ричардс считает, – сказала она, понизив голос, – что это могли быть… ну, знаете, большевики. Не то чтобы намеренно, конечно, но для пропаганды, как это делают суфражистки. До нас доходят такие невообразимые слухи. Полагаю, – продолжила она в последней попытке добиться хоть какого-то вразумительного ответа от своей визави, которая оцепенела и онемела от беспредельного, всепоглощающего, отупляющего страха, – полагаю, у вас нет никаких догадок…

– Нет, – глухо подтвердила миссис Поттер. – Нет у меня никаких догадок.

Когда мисс Каннингем собрала свои рисунки и приготовилась уходить, и так немного задержавшись, она сделала последнее усилие.

– Бедная старенькая миссис Лафкадио! – воскликнула она. – Какое же это потрясение для нее! Просто ужасно, что дело бросили вот так, без ответов, и теперь никто никогда не узнает правду.

Миссис Поттер схватилась за ручку двери.

– Да, – произнесла она дрожащим голосом. – Никто не узнает правду. Это самое страшное.

– Вот и я о том же, – напоследок бросила мисс Каннингем.

Оставшись одна, миссис Поттер взглянула на часы. Была половина пятого. Уильям вернется не раньше семи, и до тех пор она свободна. Готовить ничего не нужно. Без четверти семь Белль спустится по садовой дорожке и пригласит их обоих на ужин: «Поскольку вы так заняты по четвергам, моя дорогая, я уверена, вы еще не успели ничего приготовить».

Белль делала это каждый четверг вот уже почти шесть лет. Приглашение каждый раз звучало спонтанно, но оно уже превратилось в традицию, и не было причин полагать, что этот день будет не похож на все остальные, если бы не ужасное предчувствие надвигающейся опасности, витавшее над Клэр.

Пока она стояла в нерешительности, ее взгляд блуждал по комнате и остановился на конкретном предмете, но она заставил себя отвернуться. Так нельзя. Она должна взять себя в руки и не думать.

Внезапно и сама комната, и ее содержимое приобрели поразительную четкость. Миссис Поттер увидела все будто впервые. Очевидность, что она в последний раз стоит и оглядывает свое жилище, полное жалких воспоминаний о прошлом, была, конечно, неведома Клэр, но факт есть факт: она явственно видела все, до мельчайших подробностей. Каждый предмет мебели, каждая картина, каждая драпировка – все четко вырисовывалось на общем фоне.

Пока миссис Поттер стояла и удивлялась этой странности, раздался телефонный звонок.

Глава 12 Что же нам делать?

Тело обнаружила Белль, милая, добрая старушка Белль в белом бретонском чепце, трепещущем на ветерке в саду, и в юбках, чуть приподнятых, чтобы не задеть покрытую росой траву, растущую по краям дорожки.

Она ненадолго задержалась на ступеньках перед дверью Поттеров, чтобы отломить засохший плод, оставшийся с осени на довольно разлапистом кусте шиповника, оплетавшем крыльцо. Затем, удивленная тем, что на стук никто не отвечает, она обошла дом и остановилась у открытой двери в судомойню.

– Клэр, дорогая! – позвала Белль. – Клэр, вы заняты? Можно мне войти?

Ее голос прошелестел в маленьком помещении и затих; тогда, выждав минутку, она вошла и заглянула в студию.

Клэр Поттер лежала на диване лицом вниз, одна рука безвольно свисала, а лицо, к счастью, было скрыто подушками. Ее миниатюрная фигура в рабочем халате так гармонично сливалась с домотканым покрывалом, что Белль не сразу заметила ее и с минуту стояла, оглядывая комнату, немного разочарованная отсутствием хозяйки.

Решив присесть и подождать, чтобы не тратить силы на второй визит, она вдруг заметила человека на диване, и все ее внимание сосредоточилось на нем, словно его контуры были очерчены толстыми черными линиями.

На мгновенье у нее перехватило дыхание, и тут же она пронзительно воскликнула:

– Клэр! Я не заметила вас, моя дорогая. Что с вами?

Тело Клэр Поттер, обмякшее и безжизненное, лежало, словно груда одежды. Белль подошла к ней, и ее морщинистое лицо окрасилось материнской тревогой.

– Вы нездоровы, дитя мое? Клэр! – Надавив на безвольное, податливое плечо, она попыталась разбудить горемычное существо в халате. – Ну же, дорогая. Ну же, Клэр. Просыпайтесь.

Под слабыми усилиями старушки тело слегка повернулось набок, и на мгновение обнажилось лицо мертвой миссис Поттер. Посиневшая кожа, вытаращенные глаза и страшный полуоткрытый рот – все это четко вырисовывалось на фоне пронзительно оранжевых подушек. Старческие пальцы Белль разжались, и чудовищное лицо снова исчезло в подушках.

Медленно, очень медленно миссис Лафкадио выпрямилась. Она была бледна, а кроткие карие глаза казались совершенно отрешенными. Несколько секунд Белль колебалась, а затем с удивительной живостью принялась за дело.

Окинув взглядом студию, она отметила, что все, похоже, на месте, и, осторожно ступая, из уважения к странному суеверию, что мертвые спят чутко и поэтому в их присутствии не следует шуметь, вернулась в судомойню.

Кинув взгляд в небольшое зеркало над раковиной, Белль была потрясена своим отражением: пошатывающаяся старуха с побелевшими губами и в съехавшем набок батистовом чепце… Она решительно остановилась, чтобы взять себя в руки.

Во что бы то ни стало, ради общего блага, нельзя допустить никакой суеты, никаких душераздирающих сцен. Больше никто не должен испытать шока от неожиданного взгляда на это чудовищное лицо. Бедная Клэр! Бедная, умная, рассудительная Клэр!

Через несколько мгновений, сочтя, что ей удалось принять более или менее естественный вид, она отважно продолжила выполнять свои тяжкие обязанности.

Из двери судомойни виднелась дорожка, ведущая к сараю Ренни.

– Фред, – тихо позвала Белль. – Фред, подойди на минутку.

Ей казалось, что ее голос звучит совершенно естественно, но мужчина вскочил со скамьи и с беспокойством на лице поспешил к ней.

– Что такое, мэм? Что-то случилось? – спросил он, подхватив ее под руку, чтобы поддержать.

Белль подняла на него глаза и с тревогой вспомнила среди нахлынувших на нее страхов и печалей, что впервые, когда она увидела его, он был оборванным, грязным ребенком лет пяти, рыдающим у нее на коленях и зовущим маму.

– Что стряслось, мэм? – настойчиво повторил он – Вам плохо?

Его забота о ней в такой момент рассердила старушку, и она тут же вернулась к поспешной деловитости.

– Зайди сюда, чтобы нас не было видно из дома, – велела она, возвращаясь в судомойню, и проследовала дальше, пока он озадаченно шел за ней. – Миссис Поттер в студии. Я только что обнаружила ее. Она мертва.

– Мертва?! – воскликнул он, раскрыв рот от удивления. – Вы уверены, мэм?

Белль вздрогнула и устыдилась своей реакции.

– Да, – ответила она просто. – Зайди, но не тревожь ее, бедняжку.

Когда Фред Ренни вернулся, его мрачное лицо было суровым, а лоб наморщенным.

– Вам лучше вернуться в дом, мэм, – сказал он. – Плохо, что вам пришлось это увидеть. Очень плохо. Вы должны прилечь и поднять ноги, – добавил он довольно беспомощно.

– Ренни, не глупи. – К Белль вернулся ее властный тон. – Нужно действовать. Бедняга Поттер вернется домой в семь, и мы не можем позволить ему зайти в студию. Прежде всего, необходимо вызвать врача.

– Верно, мэм. Мы должны об этом сообщить. Но не нужно пока рассказывать мисс Беатриче.

– Конечно нет, – согласилась Белль и невольно добавила: – Фред, я рада, что твоего хозяина нет в живых.

– Он бы сильно переживал, – кивнул мужчина со всей серьезностью и продолжил после паузы: – Лучше пригласить ее врача. Он живет на Кресент. Позвонить ему?

Белль колебалась:

– Нет, не думаю. Донна Беатриче может услышать вас, а я не хочу, чтобы домашние встревожились.

– У миссис Поттер есть свой телефон в студии.

– Да, но это не совсем уважительно – разговаривать по телефону в присутствии покойной. Кроме того, я думаю, что в комнате ничего нельзя трогать, даже самую малость.

– Нельзя трогать? – начал он и тут же осекся, когда значение ее слов дошло до его сознания. – Ну и ну, мэм, вы же не думаете, что она… то есть вы же не считаете, что ее смерть не была естественной и произошло еще одно… – Он оборвал себя, не желая произносить это слово.

– Я не знаю, что думать, – сказала Белль. – Тебе лучше сходить за врачом. Приведи его сюда.

– Но я не могу оставить вас одну, мэм.

– Ерунда! Делай, что тебе велено.

Но когда Ренни удалился, шагая с подозрительной беспечностью, пока не миновал садовую калитку, а затем бросился бежать так, что только пятки сверкали, как пресловутый гонец, несущий плохие вести, Белль подумала о мистере Кэмпионе.

Она прошла по садовой дорожке и тихонько позвала Лизу.

– Лиза, – обратилась миссис Лафкадио к кухарке, – я хочу, чтобы вы встали перед дверью миссис Поттер. Никого не впускайте, пока я не вернусь.

По телефону у себя в доме Белль старалась говорить уклончиво, но мистер Кэмпион, пребывавший в своей квартире на Боттл-стрит, услышал в ее словах отчаянный призыв о помощи.

– Альберт, это вы, дорогой мой? Я с таким трудом дозвонилась до вас. Я хотела спросить, не могли бы вы зайти ко мне? Да, сейчас. Немедленно. Нет-нет, все в порядке. Совершенно не о чем беспокоиться. Но я буду очень благодарна, если вы приедете как можно скорее. Альберт, послушайте: возьмите такси!

Именно последние два слова убедили Кэмпиона, что случилось несчастье. Подобно многим представителям своего поколения, Белль считала такси, как и телеграммы, экстренной мерой.

– Сейчас же приеду, – откликнулся он и услышал ее тихий вздох облегчения.

Когда Белль положила трубку, на лестничной площадке появилась донна Беатриче.

– С кем вы разговаривали? – спросила она с подозрением.

– С Кэмпионом, – не стала скрывать Белль. – Он приедет поговорить со мной.

Как ни странно, донна Беатриче удовлетворилась подобным ответом, и Белль снова спустилась по лестнице в сад.

Лиза сошла с крыльца при появлении хозяйки. Ее лицо совсем пожелтело, а блестящие черные глаза выглядели испуганными.

– Я зашла туда, – сказала она без преамбул.

– О Лиза!..

Старушки взглянули друг на друга.

– Как она умерла? – спросила старая итальянка.

– Я не знаю. Ждем врача.

– Я тоже подожду, – кивнула Лиза, и они обе остались сидеть в крошечной судомойне.

Доктор Феттс был тихим, добропорядочным молодым человеком с густой черной копной волос, который обладал способностью смотреть безучастно и при этом не производить впечатления глупца. За семь или восемь лет общей практики он еще не успел привыкнуть к удивительной беспечности, с которой родственники его пациентов благодарно перекладывали свои обязанности на его плечи, будто его медицинский диплом предполагал некое всемогущество, а также знание всех тайн мира.

И теперь, глядя на троих встревоженных людей в судомойне, в их испуганные глаза, доверчиво устремленные на него, он с сожалением гадал, кто же из прошлых поколений медиков породил это суеверие. К счастью, клиенты ничего не прочитали на его лице, кроме утешающей печати авторитета. Как-никак, он врач.

Мистер Феттс был немного знаком со всеми присутствующими, что облегчало задачу, и, когда Белль объяснила, что мистер Поттер еще в школе и вернется не раньше семи, доктор пошел взглянуть на труп миссис Поттер.

Лиза последовала за ним, не став слушать никаких возражений, и Белль с благодарностью сняла с себя эту неприятную обязанность. Ренни принес из сарая стул для хозяйки и стоял рядом с ней, словно часовой, пока длилось это жуткое испытание.

Из открытой двери судомойни виднелся красочный угол студии. Такая красочность создавалась Клэр намеренно с помощью нагромождения шалей, бутылок кьянти и рисунков маковых головок. Белль, будучи не в силах смотреть на все это, сидела, опустив голову, словно послушная маленькая девочка, непрерывно крутя обручальное кольцо и изо всех сил стараясь не разрыдаться.

Когда появился Кэмпион, она подняла взгляд, и молодой человек остановился, пораженный ее видом, а потом подошел и, поцеловав, взял ее руки в свои.

– Что произошло?

Она стала рассказывать мягким приглушенным голосом, который показался Кэмпиону старым и жалким, и, пока он слушал, леденящий ужас закрадывался в его сердце.

– Вы обнаружили ее первой?

– Да.

– Вы уверены, что она была мертва?

– О да… Да, дорогой мой. Совершенно мертва. Бедная, бедная Клэр, труженица наша! – Белль качнулась вперед, и Кэмпион подхватил ее. – Доктор захочет поговорить со мной, – проговорила она минуту спустя, отказавшись пойти к себе в дом. – Он попросил меня остаться.

Наконец доктор Феттс вышел в судомойню, был представлен Кэмпиону, чье имя оказалось ему знакомо, и стал задавать вопросы.

– Миссис Лафкадио, когда вы зашли в студию и обнаружили… эту даму, вы прикасались к чему-либо? – спросил он с едва уловимым шотландским акцентом.

– Нет, – без колебаний ответила старушка. – Ровным счетом ни к чему, кроме… нее. Я попыталась перевернуть ее, увидела лицо и… вышла сюда.

– Понятно. Вы, случаем, не открывали окна? Или, может быть, двери?

– Нет. – Белль была озадачена. – Нет, не открывала.

– Сколько времени прошло после того, как вы нашли миссис Поттер и этот парень пришел за мной?

– Пять минут… от силы десять.

– Правда?

Молодой доктор нахмурился и в конце концов отказался от окольных расспросов в пользу другого метода, больше отвечавшего его темпераменту.

– Буду с вами откровенен, миссис Лафкадио. Вы не почувствовали запаха газа, когда вошли?

Белль взглянула на него с недоумением:

– Газа? Вы же не думаете, доктор, что она… Я имею в виду…

– Значит, вы не заметили запаха газа в комнате, так?

– Нет. – Она покачала головой. – Нет. Я не заметила ничего хоть сколько-нибудь необычного. Окна, полагаю, были в том же виде, что и сейчас, но я не обратила на них особого внимания.

– Ну что ж… – Молодой врач вздохнул. – Сейчас половина седьмого. Наверное, мне лучше дождаться мистера Поттера.

Белль тронула его за рукав.

– Этот бедняга ничем не сможет вам помочь, – сказала она. – Он отсутствовал весь день, и к тому же такое потрясение сведет его с ума.

Доктор Феттс задумался. Он знал мистера Поттера и не питал никаких иллюзий относительно способностей этого джентльмена, будь то при нервном напряжении или без такового. Он также знал, что Поттеры живут, так сказать, под покровительством Лафкадио, и, сомневаясь, какое решение продиктовано этикетом, мудро выбрал более простое.

– Честно говоря, миссис Лафкадио, в данном случае я не могу выдать свидетельство о смерти, – заявил он. – Придется провести расследование.

Белль кивнула, не проронив ни слова.

Кэмпион взял ситуацию в свои руки, а Феттс, который слышал о нем и знал все сплетни, ходившие вокруг первой загадочной смерти в Маленькой Венеции, с облегчением вздохнул.

Белль уговорили вернуться в дом вместе с Лизой, которая обещала присмотреть за ней, а Кэмпион, оставив врача стеречь студию, где лежало тело, пошел в дом и позвонил инспектору Оутсу.

– Комната практически не тронута, – сказал он. – Я подумал, что вы, вероятно, сразу же захотите приехать. Да, врач уже здесь… Похоже, он не знает причину смерти… говорит о газе.

Обычно уставший голос Станислауса звучал бодро, почти взволнованно:

– Молодец, Кэмпион! Пусть до моего приезда все остаются на своих местах. Я так и знал, что произойдет нечто подобное. Девушка там?

Мистер Кэмпион провел рукой по лбу.

– Послушай, – сказал он, – я не хочу обсуждать случившееся по телефону.

– А тебе и не нужно, – отозвался Оутс, который, казалось, пришел в восторг от ужасной новости. – Буду через десять минут.

Он повесил трубку.

Глава 13 Полицейская работа

Хотя новость о том, что Линда уехала в Париж и находилась там уже несколько дней, проводя свое собственное расследование, поколебала убежденность инспектора в ее виновности во втором преступлении в Маленькой Венеции, полностью его подозрения ни в коей мере не развеялись. Для него это стало лишь небольшой помехой, а не поражением, и он воздерживался от официальных выводов до тех пор, пока не соберет факты и с триумфом не докажет свою версию.

Доктор Феттс повторил мнение о том, что смерть миссис Поттер наступила в результате асфиксии, и отказался говорить что-либо еще до вскрытия.

Белль удалилась в дом вместе с Лизой, а маленькую сиротливую студию оставили под надзором полиции.

Пока совершались все ужасные формальности, мистер Кэмпион молчаливо наблюдал, оставаясь при этом совершенно незаметным.

Вначале Оутс был весел – насколько это позволял его характер. Опыт подсказывал ему, что он имеет дело со случаем преднамеренного преступления, с которым почти всегда успешно справляется полицейская система. Убийство – а он уже решил, что это убийство, – будет расследовано самым тщательным образом, и инспектор Оутс считал, что без лишнего оптимизма можно рассчитывать на успех.

Однако по мере того как выяснялись все новые подробности, в его сознании зарождались слабые зачатки того недоумения и раздражения, которые начнут терзать его впоследствии. Он был вынужден согласиться с доктором, что у миссис Поттер наступило удушье без каких-либо признаков насилия, инородного тела в горле и, по-видимому, без применения газа. За те полчаса, что работали фотографы и эксперты по отпечаткам пальцев, дело зашло в тупик.

В оптимизм инспектора закралась нотка язвительности, а поскольку все обычные методы расследования оказались бесплодными, бодрая самонадеянность на его лице сменилась более жестким и менее уверенным выражением.

Фред Ренни был подвергнут тщательному перекрестному допросу как один из последних, кто видел миссис Поттер живой, но, кроме подробного и довольно точного рассказа о покупке свинцовых белил, они ничего не смогли от него добиться.

Пролить свет на это совершенно необъяснимое происшествие удалось лишь тогда, когда констебль Даунинг в штатском, оставленный караулить у входа в студию, увидел, как Лиза, тайком выудив из зарослей пырея в цветнике чашку, из которой миссис Поттер пила свой полуденный «Боврил», пыталась эту чашку вымыть. Констебль победоносно доставил старую итальянку к инспектору вместе с подозрительным сосудом, уже практически чистым и совершенно непригодным в качестве улики.

Лиза застыла на пороге, и свет от висевших на потолке лампочек падал ей на лицо. Она и стоявший рядом раскрасневшийся полицейский представляли собой поразительную, незабываемую картину. Ее блестящие черные глаза сверкали в окружении желтых морщин, избороздивших лицо, придавая ей непредсказуемо коварный вид, хотя, кроме безотчетной тревоги, она вряд ли что-либо испытывала.

Инспектор с недоверием оглядел ее траурную фигуру в черном одеянии. Однако, когда он заговорил, его тон был дружелюбным.

– Мы с мисс Капеллой знакомы, – сказал он. – Мы уже встречались несколько недель назад.

Лиза кивнула, и в ее черных глазах мелькнуло неопределенное выражение, которое можно было трактовать как ехидное злорадство, хотя на самом деле старушка просто узнала инспектора.

– Да, – подтвердила она. – После другого убийства.

– Убийства? – Оутс зацепился за это слово.

Но Лиза, казалось, и не заметила, что только что признала случившееся убийством. Она молча смотрела на инспектора, и за ее ошарашенным видом скрывались беспомощность и недоумение.

– Почему вы решили, что миссис Поттер была убита?

– Я видела ее лицо. Она умерла не своей смертью. Мертвые не выглядят так, когда умирают естественной смертью.

– Значит, вы видели ее лицо? – вздохнул инспектор. – Это было, когда вы пришли за чашкой, я полагаю? За этой чашкой? – указал он на довольно нелепую глиняную кружку, которую констебль Даунинг с невероятным самодовольством все еще держал в руках.

Но если мистер Оутс надеялся, что старушка сломается и устроит слезное признание, то Лиза его разочаровала.

– Да, когда я взяла чашку, – согласилась она, облизнув губы кончиком языка и нервно моргая.

– А! – Инспектор был почти смущен столь бесхитростным признанием. – Значит, вы не отрицаете, что забрали чашку из этой комнаты после смерти миссис Поттер и намеревались ее вымыть?

Победоносная нотка в его голосе, казалось, внезапно подсказала Лизе, что этот разговор – не пустая болтовня. Она крепко стиснула губы, а ее глаза стали тусклыми и совершенно пустыми.

Инспектор повторил свой вопрос.

– Я больше ничего не скажу! – вместо ответа отрезала Лиза, выразительно вскинув руки.

После нескольких безнадежных попыток переубедить ее Оутс обратился к Кэмпиону:

– Ты ее знаешь. Растолкуй ей, что в теперешней ситуации без подробных объяснений не обойтись.

Но стоило Лизе насторожиться, как ее стало невероятно трудно успокоить, и только спустя пятнадцать минут она начала подавать хоть какие-то признаки того, что вообще способна говорить. Наконец она неохотно уступила и выдавила из себя несколько нерешительных фраз:

– Я вошла в студию, когда миссис Лафкадио вернулась в дом, чтобы позвонить. Именно тогда я увидела лицо Клэр Поттер… Да, я увидела и чашку… Да, именно тогда я спрятала ее в цветнике.

– Зачем? – спросил инспектор.

– Затем что я не могла сразу идти в дом. Миссис Лафкадио велела мне ждать перед дверью студии. Я не хотела, чтобы кто-то еще заходил в студию.

– Почему?

– Потому что миссис Поттер была мертва.

Инспектор Оутс вздохнул.

– Почему вы забрали чашку, Лиза? – вмешался Кэмпион.

Старушка колебалась. Ее глаза снова ожили и теперь мучительно метались из стороны в сторону.

– Я увидела ее там, – вдруг указала она на низкий стеллаж под окном, на нижнюю полку которого Клэр поставила свою чашку, когда пришла мисс Каннингем, – и забрала, чтобы помыть.

– Но почему, Лиза? У вас должна была быть причина, чтобы сделать это в таких чрезвычайных обстоятельствах.

Старушка набросилась на него.

– Да, причина была! – заявила она с совершенно неожиданным пылом. – Я подумала, что, возможно, в чашке был яд, и она отравилась, и будут неприятности. Поэтому я вымыла чашку, чтобы в этом доме больше не было несчастий!

Инспектор глядел на нее с живейшим интересом, в то время как на лице констебля Даунинга изобразилось некое подобие изумления и веселья.

Мистер Кэмпион настойчиво, хоть и с беспокойством, продолжил:

– Вы должны объяснить.

– Я больше ничего не скажу.

– Но вы должны. Разве вы не понимаете? Если вы не объясните, этим джентльменам ничего не останется, как решить, что это вы подсыпали яд в чашку, если он там действительно был.

– Я?! – Лиза пришла в неописуемый ужас. – Зачем мне это?

– Это мы и хотим узнать, – перехватил инициативу инспектор Оутс.

И тут Лиза, опустившись на ближайший стул, безудержно разрыдалась. Ситуация сложилась крайне неловкая.

Задача добиться от нее правды, казалось, легла на плечи Кэмпиона, и он попробовал еще раз:

– Как вы думаете, Лиза, кто мог отравить миссис Поттер?

– Никто. Я вымыла чашку на всякий случай, вот и всё.

– Ну хватит, Лиза, это же неправда. Вы любили миссис Поттер…

– Нет, не любила. – Слезы текли ручьями. – Она была дурой. Властной женщиной. Законченной дурой.

– Ну что ж… – Мистер Кэмпион вытер лоб. – Скажем так: вы хорошо ее знали. Если кто-то… кто-то посторонний отравил ее, вы хотели бы, чтобы его поймали. Правда?

– Да, – нехотя кивнула она.

– Тогда вы должны сказать нам, кто, по вашему мнению, положил яд в чашку.

– Я не думала, что это сделал он… Не думала… Не думала… Я вымыла чашку только на всякий случай. Когда я увидела ее мертвой, я вспомнила, как он вошел в студию, и я подумала… – С новой силой разрыдавшись, она не смогла больше произнести ни слова.

Кэмпион и Оутс обменялись взглядами, и инспектор с облегчением фыркнул: наконец-то что-то вырисовывалось.

– Тише-тише. – Он похлопал ее по плечу. – Лучше скажите нам правду, хорошо? В таком деле бесполезно что-то скрывать. Кто сюда вошел?

Всхлипывания Лизы переросли в истерику:

– Я не знаю! Я никого не видела! Я не буду говорить…

– Возьмите себя в руки. – Оутс крепче сжал ее плечо и легонько потряс. – Давайте выкладывайте. Кто вошел в эту студию?

Властный голос возымел свое действие. Лиза стала бормотать сквозь слезы:

– Я ничего не знаю. Я только видела, как он вошел и снова вышел, а потом, когда я увидела ее мертвой, я подумала…

– Да-да, мы знаем, – нетерпеливо произнес инспектор. – Кто же это был?

Лиза подняла на него мокрые от слез глаза.

– Мистер… мистер Поттер, – простонала она. – Ее муж. Вот уже шесть лет он садится на поезд в пять тридцать из Челмсфорда, приезжает на Ливерпуль-стрит чуть раньше половины седьмого и возвращается домой к семи, и, когда сегодня я увидела, как он зашел в студию в пять и вышел через несколько минут, я догадалась, что дело неладно.

Инспектор, который записывал факты в маленький потрепанный блокнот, кивнул своему подчиненному:

– Свяжитесь со справочной службой, узнайте номер школы в Челмсфорде и спросите, не ушел ли мистер Поттер сегодня раньше обычного. Но, разумеется, не говорите, кто вы.

Пока поручение выполнялось, Лизу тщательно допросили относительно хронологии событий. Поначалу она угрюмо молчала и не желала помогать, но Оутс показал себя человеком в высшей степени тактичным и терпеливым, и вскоре ему почти удалось разговорить ее.

– На кухонных часах было без четверти пять, когда я увидела, что мисс Каннингем уходит, – медленно произнесла она. – Эти часы спешат на пятнадцать минут, значит была половина пятого. Потом я услышала, как снова открылась калитка, и, выглянув посмотреть, не пришел ли торговец рыбой, увидела мистера Поттера. Тогда было пять часов, потому что я посмотрела на часы. На мгновение я испугалась, понимаете, что уже семь часов и я перепутала время.

– То есть если часы показывали пять, то на самом деле было без четверти, поскольку часы спешили? – уточнил Оутс, записывая.

– Нет. Тогда было ровно пять, потому что, когда мисс Каннингем ушла, я догадалась, что уже половина пятого, поэтому я перевела часы. Именно тогда я могла перепутать время.

– Вполне, – сухо произнес Оутс и сделал поправку в записях. – Как долго мистер Поттер находился в студии?

– Не знаю. Я больше не смотрела на часы, но думаю, около десяти минут.

– Десять минут. Когда он вышел, вам показалось, что он торопился?

Лиза снова принялась плакать. Однако в конце концов она кивнула:

– Да. Именно так мне и показалось. Он шел крадучись, словно боялся, что его увидят. Вот почему я вымыла чашку.

Даунинг вернулся, сделав звонок, и теперь во всей его наружности чувствовалось учтиво сдерживаемое возбуждение.

– Мистера Поттера не было сегодня в Блейкингеме весь день, сэр. В десять часов утра они получили телеграмму о том, что он болен и останется дома.

Инспектор поморщился.

– Вот как… – произнес он медленно. – Вот как…

После его слов наступила тишина, и именно в этой тишине мистер Поттер открыл садовую калитку и, стараясь идти естественно, с беззаботной решимостью прошагал по дорожке и вошел в студию.

Он стоял в дверях, широко раскрыв глаза от удивления при виде такой толпы в своем доме, пока еще не различая конкретных лиц и не осознавая вероятную причину их присутствия.

Он выглядел именно таким, каким мистер Кэмпион запомнил его после первой встречи. Его худое красное лицо с огромным носом и водянистыми глазами сохраняло меланхоличное выражение, несмотря на удивление. Кроме того, он был поразительно неопрятен. Пучки волос выбивались из-под шляпы, наспех собранные бумаги грозили в беспорядке рухнуть к его ногам, а один длинный непослушный шнурок опасно волочился по полу.

И все же, как с нарастающим беспокойством заметил Кэмпион, в привычном выражении досады и разочарования, характерном для него, появилась новая нотка – высокая пронзительная нотка тревоги. Она становилась все более настойчивой по мере того, как он переводил взгляд с одного лица на другое: плачущая Лиза, глядевшая на него, словно собака, умолявшая о прощении, флегматичный доктор, взволнованный полицейский в штатском, Кэмпион и любопытный инспектор.

Они ждали, когда он сделает первый шаг, и, когда это произошло, это было настолько естественно, типично и характерно, но в то же время настолько чудовищно при сложившихся обстоятельствах, что все почувствовали неприятный холодок.

Мистер Поттер, вглядевшись в каждое лицо, посмотрел поверх голов в сторону судомойни.

– Клэр! – позвал он, – Клэр, у нас гости. – Затем обратился к потрясенной компании: – Простите, что вас никто не встретил. Неловко получилось… для вас и для всех. Полагаю, вы пришли к моей жене? Она выйдет через минуту… – сказал он, возвращаясь к привычному беспомощному бормотанию.

Полицейский в штатском сменил положение, и, как только он переместился, стала видна накрытая простыней фигура на кровати.

Мистер Поттер уставился на нее. Вся водянистая краснота его лица, казалось, хлынула в огромный нос, делая его гротескным и нелепым. Его маленькие глаза, расположенные близко к переносице, стали круглыми и беспомощными, как у испуганного ребенка.

Он устремился к жене через комнату, но Кэмпион схватил его за руку.

– Нет, – сказал он. – Нет, еще не время. Подождите.

Мистер Поттер повернулся к нему, и недоверие в его глазах усилилось настолько, что они словно остекленели.

– Это моя жена? – Вопрос был задан шепотом.

Кэмпион почувствовал удушливый ужас, как в кошмарном сне.

«Это моя жена?» – Мистер Поттер не повторил свой вопрос, но его слова все еще вибрировали в жалкой вычурной комнатушке.

Кэмпион кивнул.

Мистер Поттер взглянул на остальных. Лишь безудержные рыдания Лизы нарушали тишину.

– Клэр? – Изумление, недоверие и отчаяние были неразрывно смешаны в его голосе. – Клэр? – Он вырвался из рук Кэмпиона и бросился к дивану.

К их несказанному облегчению, он не стал отдергивать простыню, а, наклонившись, нащупал холодную руку через ткань.

– Мертва, – внезапно пробормотал он и отшатнулся. – Клэр мертва…

Он обошел комнату и встал спиной к ним. Они видели его высокую, неестественно сгорбленную фигуру в желтом свете.

– Мертва, – повторил он снова самым будничным тоном, который никто от него никогда не слышал.

Затем кипа бумаг и его потрепанная шляпа соскользнули на пол, и доктор Феттс бросился вперед, чтобы подхватить мистера Поттера, когда тот повалился навзничь.

– Это шок, – констатировал молодой врач, расстегивая мягкий воротник. – Это шок.

Глава 14 Дело запутывается

– Кажется, я никогда еще не была так расстроена. – Мисс Каннингем, раскрасневшаяся от волнения и тайного возмущения, вызванного тем, что трагедия произошла в столь непосредственной близости от нее, сделала это заявление так, словно сообщала секретную информацию чрезвычайной важности. – Действительно, никогда.

Инспектор Оутс сидел, подавшись вперед, на широком чиппендейловском стуле, наклонив голову на бок, как терьер у кроличьей норы. Мистер Кэмпион расположился чуть позади него. Инспектор сам не знал, почему он всегда приглашал этого бледного молодого человека сопровождать его в подобного рода заданиях, вопреки уставу и этикету, но факт оставался фактом: ни один допрос не обходился без мистера Кэмпиона.

Небольшая гостиная в пригороде, где они беседовали, отражала благородное происхождение и скромные, но вполне достаточные средства мисс Каннингем. Белые стены, начищенная до блеска медь, моррисовский ситец и добротная мебель говорили о хорошем вкусе, чопорности старой девы и полнейшей заурядности. Только ужасающие акварели в узких золоченых рамках несли в себе яркую индивидуальность.

– Конечно, миссис Поттер не была моей подругой, – продолжила говорить мисс Каннингем, и в ее глазах все явственнее читался инстинкт самосохранения. – Знаете, мы никогда не были близки, мы никогда не общались. Время от времени я брала у нее уроки, потому что она казалась мне очень способным человеком, к тому же меня привлекало ее прошлое. Джон Лафкадио все еще живет в этой маленькой колонии – точнее, жил, – добавила она с сомнением, словно даже этот выдающийся призрак вряд ли пережил последние потрясения.

Инспектор слушал молча и настороженно, и пристыженной мисс Каннингем ничего не оставалось, как, запинаясь, заключить:

– Так что вы должны понимать: я ее почти не знала… Бедняжка!

– Она не откровенничала с вами? – Оутс был немного разочарован.

– О нет…

На мгновение показалось, что мисс Каннингем на этом и закончит, но инспектор был вознагражден за ожидание.

– Сегодня днем ее поведение показалось мне очень подозрительным, – сказала она вдруг. – Но если бедняжке предстояло встретить свою смерть так скоро, то этому вряд ли стоит удивляться.

– Подозрительным? – переспросил Оутс, не обращая внимания на несколько сбивчивые умозаключения собеседницы.

Раз уж начала, мисс Каннингем решила довести дело до конца.

– Определенно подозрительным, – кивнула она. – Я сказала ей, что она выглядит неважно, и она почти рассердилась на меня. И вела себя странно.

Инспектор поднял голову. Кэмпиону даже показалось, что у него уши встали торчком.

– Когда вы говорите «странно», не показалось ли вам, что она была одурманена… я имею в виду, в состоянии интоксикации?

– Интоксикации? – Глаза мисс Каннингем расширились. – Неужели она была… Ах, если бы я только знала…

– О нет-нет. – Инспектор был очень терпелив. – Нет. Я лишь пытаюсь выяснить возможную причину смерти миссис Поттер. Врачи еще не вынесли свой вердикт, а поскольку вы, насколько нам известно, были последней, кто видел ее в живых, мы, естественно, хотели бы узнать, как она вам показалась.

– Я была последней? Да что вы говорите! О! – Минутный трепет мисс Каннингем от осознания собственной значимости был внезапно заглушен новой тревожной мыслью. – Расследование! Меня же не вызовут… Ох, инспектор, меня же не вызовут для дачи показаний? Я не в силах… Я не знала ее…

– Мы еще ни в чем не можем быть уверены, – слукавил Оутс. – А что, если вы расскажете мне все, что вам известно, прямо сейчас?

– Да-да, конечно. Все, что угодно.

Кэмпион счел смехотворный испуг мисс Каннингем едва ли не тошнотворным.

– Что ж, она вела себя подозрительно. Выражалась расплывчато. Была сама не своя. Я пыталась разговорить ее по поводу… той, другой неприятности… то есть преступления. Мне было жаль ее, и я подумала, что смогу утешить. – Мисс Каннингем виновато посмотрела на инспектора, но всемогущая, всевидящая сила, которой она наделяла полицию, никак не проявилась, и она поспешила продолжить: – Именно тогда она показалась мне странной. Она слышала, что я сказала – всего несколько наводящих, вполне любезных вопросов, но она совершенно никак не отреагировала. Я ушла от нее в половине пятого. Она даже к двери не подошла. Я вышла одна, но она была в порядке, потому что я услышала, как у нее зазвонил телефон.

Инспектор, снова впавший в меланхолию, поскольку решил, что ничего определенного он здесь не добьется, внезапно оживился.

– Вы услышали, как в половине пятого у нее зазвонил телефон? – переспросил он, доставая записную книжку.

При виде этого свидетельства официальности мисс Каннингем заметно разволновалась, но она повторила свои слова медленно, словно диктуя на конкурсе орфографии:

– Я услышала, как в половине пятого у нее зазвонил телефон, как раз когда я выходила из дома… И мне показалось, что она пошла ответить на звонок, но я не уверена. Конечно, я не стала подслушивать.

– Конечно, – согласился инспектор.

– Но я бы это сделала, – сказала мисс Каннингем так, словно совершала подвиг, – если бы знала, что произойдет.

Оутс, весьма озадаченный таким заявлением, молчал.

– Но ведь я не могла знать заранее, не так ли? – спросила мисс Каннингем. – Я только заметила, что она волнуется. А теперь, инспектор, мне не нужно будет давать показания, правда? Я действительно очень расстроена. В конце концов, хоть мы и не были подругами, я ходила к ней в течение нескольких лет, и только сегодня днем мы с ней обсуждали мои картины. Смерть – это так ужасно, – добавила она с удовлетворением человека, уверенного в собственной правоте.

– Да, – кивнул инспектор. – Да, это так.

Мистер Кэмпион и полицейский вместе шагали по серым площадям, где стояли равнодушные особняки, низведенные до положения многоквартирных домов, сдававшихся в аренду и тоскливо тянущихся от Мейда-Вейл до Бейсуотер.

Оутсу, похоже, не терпелось поговорить, что было весьма необычно, и Кэмпион с удовольствием выслушал его.

– Забавная она, эта старушка, – заметил инспектор. – Почему-то такие люди встречаются мне только в делах об убийствах. Во всех остальных случаях им удается выкрутиться. Мир полон немилосердных людей, – заявил он невпопад.

– Она сообщила нам две важные детали, – напомнил Кэмпион.

Оутс, кивнув, перечислил:

– Во-первых, миссис Поттер была обеспокоена до такой степени, что ее совершенно не интересовала эта старая карга, и, во-вторых, ей позвонили около половины пятого. Первое обстоятельство может ничего и не означать. Второе, возможно, станет для нас зацепкой и позволит продвинуться в этом деле. – Он повернулся к Кэмпиону. – Забавно, не так ли?

– Что именно?

– Да вся эта чертовщина. Два случая один за другим, вот так. Когда ты позвонил сегодня днем, я подумал, что мы разберемся с этим делом за час. Мания убийства у девушки. Потомки знаменитых людей часто бывают немного неуравновешенными. Но теперь, знаешь ли, я в этом не уверен.

Кэмпион воздержался от комментариев, и инспектор, чье серое лицо с проницательными добрыми глазами было серьезно и сосредоточено, продолжил:

– Как ты считаешь, эта женщина склонна преувеличивать или наоборот? Меня интересует, насколько сильно, по-твоему, была взволнована миссис Поттер?

– Самоубийство? – с сомнением взглянул на друга Кэмпион.

– Просто в голову пришло. Конечно, пока нет доказательств ни убийства, ни самоубийства. Нам даже неизвестна причина смерти. Ненавижу теоретические рассуждения. Это всегда так глупо. Тем не менее ничего нельзя исключать.

– Да, – сказал мистер Кэмпион, и в его глазах вдруг появилось глупое выражение, когда мысль, засевшая в глубине его сознания со дня трагедии, предстала перед ним во всей своей чудовищной абсурдности.

– Конечно, остается еще старина Поттер, – пробурчал инспектор, сердито хлопнув по ограде одного из домов сложенной вечерней газетой. Со стороны миссис Лафкадио очень мило, что она взяла его к себе в дом и уложила в постель. Он будет в состоянии поговорить с нами завтра утром. Не следует делать никаких выводов, пока мы не услышим, что он скажет.

– И Лиза, и школа не могут врать одновременно, – заметил мистер Кэмпион.

– Да, – кивнул Оутс. – Да, именно так. Я не упускаю это из виду. Он что-то задумал. – Инспектор остановился и внимательно взглянул на своего друга. – Если его первые слова, когда он вошел, не были игрой, – сказал он, – то я уйду в отставку.

Это обещание, как оказалось, так и не было выполнено, хотя в тот момент, по мнению полицейского, мистер Поттер все же «играл роль», причем блестяще.

Инспектор продолжил свои рассуждения:

– Эта итальянка Лиза – плохой свидетель, но честный, я бы сказал, хотя кто ее знает. Наверняка она права, когда говорит о яде. Если вскрытие ничего не покажет, остаются аналитики из министерства внутренних дел. Удивительные ребята, Кэмпион. Они готовы выступить в суде и определить содержание яда с точностью до миллионной доли грана. И часто оказываются правы.

– Яд… – Кэмпион с отвращением пожал плечами. – Скверный метод, и то в лучшем случае.

– Хм… – Инспектор посмотрел на него. – Нож и, возможно, отравление. Без итальянцев, похоже, не обошлось. Стоит поразмышлять над этим.

– Лиза? – Лицо мистера Кэмпиона выражало полное недоумение.

– Нет-нет, я ничего не утверждаю. Просто дал свободу мыслям. Иногда я нахожу это полезным. Остается еще жена Дакра – необыкновенная девица. Ты знаешь, кто она?

– Кто? Роза-Роза?

– Да. Она из семьи Розини, мой мальчик. Племянница или что-то в этом роде самого старика Гвидо. Сейчас она поселилась в их магазине на Саффрон-Хилл. Как тебе это нравится?

– Я не понимаю, как родство с бандитской группировкой делает ее причастной к смерти респектабельной дамы в Бейсуотер, – пожал плечами Кэмпион.

– Я тоже, – фыркнул инспектор. – Но эти сведения стоит иметь в виду.

Мистер Кэмпион открыл было рот, но, передумав говорить, вздохнул и молча пошел дальше.

– Ну, выкладывай, – сказал инспектор, не глядя на него.

– Это безумие. – Кэмпион покачал головой. – И все же…

– Рассказывай, не стесняйся. Все равно у нас получился разгул идиотизма. Мы здесь, вернее, я здесь, чтобы расследовать факты, а не предаваться праздным размышлениям, однако вот уже полчаса мы только и делаем, что строим догадки, как пара дилетантов. Так почему бы не пойти до конца? Что у тебя на уме?

Мистер Кэмпион задумался о Максе Фустиане и о тех мыслях, которые приходили ему в голову насчет этого человека.

– Нет, – сказал он наконец. – Пока это слишком неопределенно. Своего рода проблески идеи, которая возникла у меня в связи с убийством Дакра, но она никак не вяжется с этим новым делом.

– Мотив, – решительным тоном изрек Оутс. – Только так можно связать эти два дела. Найдешь мотив и найдешь убийцу – мужчина он или женщина.

– Значит, убийство и самоубийство? – предположил Кэмпион.

– Возможно. – Оутс пожал плечами. – Хотя вряд ли. Какой был мотив для убийства? Вот что я тебе скажу, – продолжил он, внезапно встряхнувшись, – если это отравление, то мы поймаем нашу пташку. Убийство Дакра было спонтанным… импульсивным. Это мог сделать кто угодно. Но здесь ситуация совершенно другая. Если это убийство, то преднамеренное и продуманное. Невозможно, чтобы в одной семье бесчинствовали два убийцы одновременно, поэтому, вероятнее всего, это один и тот же человек, и просто невозможно, чтобы он был жив.

Это была вторая ошибка инспектора.

Кэмпион промолчал, и Оутс зашагал быстрее.

– Мотив, – повторил он. – Только так мы доберемся до нее или до него, кто бы это ни был.

Они дошли до канала и свернули на Кресент. В свете уличных фонарей дома Маленькой Венеции, с их облицовкой, имитирующей камень, выглядели уныло и неприглядно. Великолепие воскресного показа исчезло, оставив меланхолию. Шторы, вопреки обыкновению, были опущены, а входная дверь заперта. Шикарный небольшой автомобиль, явно дорогой, лишь подчеркивал невзрачность дома, находящегося в беде.

– Чей? – поинтересовался инспектор, кивнув в сторону блестящей игрушки.

– Макса Фустиана, – задумчиво ответил Кэмпион.

Оутс коротко рассмеялся:

– Похоже, он снова решил в чем-то признаться.

– Да уж… интересно, – отозвался мистер Кэмпион.

Глава 15 Вот как все было

Мистер Кэмпион понял, что миссис Поттер убил Макс Фустиан, как только увидел его в тот вечер. Вывод был сделан не путем благородного метода спокойной логической дедукции и не в результате ослепительной вспышки блестящей интуиции, а благодаря представляющему собой нечто среднее между этими двумя методами предосудительному довольно беспорядочному процессу, с помощью которого обычно и узнают правду.

Когда Кэмпион увидел стоявшего на ковре у камина Белль человека со смуглым, бледным до синевы лицом, стреляющими торжествующими глазами и чуть сбившимся дыханием, он внимательно посмотрел на него и подумал: «Ясно, это сделал Макс». А потом: «Бог знает почему… и как».

Кроме них, в комнате присутствовала донна Беатриче. Инспектор беседовал с изможденным доктором Феттсом внизу, а Белль была в кухне, утешая терзаемую совестью Лизу.

Избранный апостол Высших Устремлений драматизировала эту новую трагедию, но без особого энтузиазма. Она утопала в глубоком кресле, сгорбившись, с бестолковым выражением холодных глаз.

– Клэр! – повторяла она себе. – Клэр! – И время от времени добавляла: – Такая рассудительная. Буквально последний человек, с которым это могло случиться.

Макс перехватил взгляд Кэмпиона и кивнул ему с царственной снисходительностью:

– Какая несказанная удача, что вы так скоро смогли прийти на помощь Белль, мой дорогой Кэмпион.

Певучая слащавость в его голосе прозвучала чуть более отчетливо для чуткого уха молодого человека.

– Когда я заехал к ней около часа назад, она сказала, что вы были очень добры, – продолжал Макс с тем же новым невыносимым превосходством. – Я хвалю себя за то, что прислушался к своему внутреннему побуждению и приехал сюда прямиком от Мейера. Нельзя пренебрегать такими предчувствиями.

Только сейчас Кэмпион заметил, что Макс явился в парадном костюме. Его наряд был пошит с удивительным мастерством, тонкое сукно блестело шелковистой элегантностью.

– От Мейера? – переспросил он.

– Частный просмотр пастелей герцогини Суэйн, – коротко пояснил Фустиан. – Изысканные, знаете ли. С подлинным чувством. Расходятся, как горячие пирожки.

Кэмпион сел и внимательно посмотрел на него. Впервые в жизни он почувствовал, что это дело ему не по зубам, и боялся выдать себя.

Макс был не просто уверен в своей победе – он ликовал. Триумф и, по всей видимости, удовлетворение светились под его благопристойной маской сочувствия и горести.

Кэмпион растерялся. «Ему все сошло с рук. Он знает, что ему ничего не грозит» – эта мысль, сперва не более чем смутное раздражение в его сознании, постепенно превратилась в уверенность.

– Ужасно, – продолжил разглагольствовать о трагедии Фустиан. – Ужасно. Таких незаменимых женщин еще поискать. Даже в голове не укладывается. – Он вздохнул с искренним сожалением.

Кэмпион поднял глаза и увидел, что Макс беззастенчиво рассматривает его. Отрицать это невозможно: Фустиан был хозяином положения.

– «Незаменимая»! – подхватила донна Беатриче, выпрямившись в кресле. – Вот какое слово я искала во всем этом ужасе. Клэр была незаменима.

– Бедный Поттер, – вяло заметил Кэмпион. – Боюсь, несчастье серьезно подорвало его силы. – Он запнулся, сразу почувствовав себя неловко.

Макс, слегка склонив голову набок, смотрел на него и улыбался. Его четко очерченный рот чуть скривился в явно снисходительной усмешке.

Возмущение, будучи, по сути, смесью потрясения, гнева, упрека и беспомощности, – пожалуй, самая неуправляемая, самая деморализующая из всех эмоций. Кэмпион с трудом взял себя в руки и сознательно попытался с истинной беспристрастностью взглянуть на стоявшего перед ним человека, но мысль, упорно засевшая в голове, подсказывала, что Макс ни капли не сомневается в себе и наверняка чувствует себя в полной безопасности.

Донна Беатриче скопировала улыбку Макса, но без вложенного в нее смысла, и результат получился довольно отвратительным.

Голоса на лестнице положили конец этому кошмару, и Кэмпион поднялся, когда вошли инспектор и миссис Лафкадио.

Маленькая дрожащая старушка оглядела комнату из-под белого чепца. «Прекрасная возлюбленная», которую Лафкадио обожал, защищал и на которую всегда мог положиться, была сломлена лавиной обрушившихся на нее бедствий. Кэмпион взглянул на Белль, и в его сердце поднялась неподдельная безжалостная ненависть, вернув ему хладнокровие и уверенность, на время его покинувшие. Миссис Лафкадио опиралась на руку инспектора, которого Кэмпион еще никогда не видел таким озабоченным.

– Присядьте, пожалуйста, мэм, – предложил мистер Оутс, используя старомодную форму обращения. – Не волнуйтесь. Предоставьте это нам. Мы обо всем позаботимся. – И, с облегчением заметив друга, обратился к нему: – Мне нужно заехать в мор… То есть необходимо уйти с доктором Феттсом. Он ждет меня. Оставляю миссис Лафкадио с тобой. До завтра. – И, небрежно кивнув Максу и не обратив никакого внимания на донну Беатриче, вышел.

Белль позволила усадить себя в кресло у камина. Макс не отходил от очага, и Кэмпион с потрясением заметил, что ему пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы сдержаться и не пнуть этого мелкого пижона, стоявшего на пути. Однако сейчас все внимание Кэмпиона было обращено на Белль.

– Альберт, – прошептала она, жестом приглашая его подойти ближе, – послушайте…

Он опустился рядом с ее креслом, и она положила свою маленькую пухлую ручку ему на плечо.

– Я беспокоюсь за Линду. Если этот ребенок приедет и… увидит все это, после первого потрясения… Вы понимаете, о чем я? Проследите, чтобы она осталась в Париже или чтобы ей сообщили о случившемся до того, как она вернется домой.

Он поднял руку и сжал ее ладонь на своем плече:

– Непременно. Вы слышали, что сказал инспектор? Предоставьте это нам.

Карие глаза Белль медленно затуманились, и по щекам покатились слезы.

– О дорогой мой, если бы я могла… Если бы я только могла…

– Что же вам мешает, Белль?

Кэмпион был серьезен, как никогда. Отсутствующее выражение исчезло с его лица, и он вдруг стал удивительно деятельным.

– Альберт… – Она крепче сжала его плечо. – Дорогой мой, ради всего святого, выясните правду и остановите безумие, обрушившиеся на нас.

– Я сделаю это, – тихо заверил он, посмотрев в ее влажные от слез глаза. – Обязательно. Обещаю вам, Белль.

Макс, похоже, не слышал этого разговора, а если и слышал, то не придал ему значения. Он отошел к угловому шкафу и рассматривал бесполезную дирижерскую палочку из слоновой кости, однажды подаренную Вагнером.

На следующее утро, когда пришел инспектор, Кэмпион все еще находился в доме, переночевав в маленькой спальне Линды.

Бодрый и готовый к работе Оутс присел на подоконник, подоткнув полы своего плаща.

– Дознание в суде назначено на двенадцать часов, – сообщил он. – Только свидетельские показания и отсрочка. Никому из нас нет нужды присутствовать там. Как только Феттс осмотрит Поттера, я начну того опрашивать. Не желаешь присоединиться?

Кэмпион выразил благодарность за предложение и справился о Белль.

– В постели, как я надеюсь, – ответил инспектор. – Я попросил Феттса настоять на этом. Тогда он сможет преспокойно заявить в суде, что ни она, ни Поттер не в состоянии давать показания. Нет смысла заставлять бедную старушку снова проходить через этот утомительный процесс. Кстати, что с тобой? Ты какой-то взвинченный.

Ночь не принесла Кэмпиону никакого решения. Он все еще не определился, как поступить, и понимал, что еще никогда не попадал в столь затруднительное положение. Ситуация, когда он был совершенно уверен в своих выводах и в то же время не располагал ни одним конкретным доказательством, была, к счастью, внове для него. Только одно не вызывало сомнений: время довериться инспектору еще не пришло.

– Со мной все в порядке, – ответил он. – Мысли не дают покоя, вот и все.

– Есть из-за чего беспокоиться, – мрачно заметил Оутс. – В отделе творится черт знает что. Приказано разобраться с этим делом как можно скорее. Что ж, мечтать не вредно. Где же этот треклятый эскулап?

В конце концов доктор Феттс позвонил и сказал, что вскрытие заняло у него всю ночь и так как он хочет успеть на дознание вовремя, то не успеет заехать в Маленькую Венецию. Однако его ассистент, доктор Деррик, рыжеволосый молодой человек с голубыми подозрительными глазами, приехал и подтвердил, что мистер Поттер выдержит допрос.

Кэмпион и инспектор прошли в выцветшую спальню для гостей, в которой останавливалось множество знаменитостей в те великолепные времена, когда имя Лафкадио гремело на весь мир.

Кэмпион был готов к мучительным переживаниям, и все же зрелище, которое представлял собой мистер Поттер, сидевший в большой итальянской кровати, подперев спину лоснящимися подушками, содержало в себе тот элемент неожиданного потрясения, который, по сути, лежит в основе всякого неловкого положения.

Естественная краснота его лица исчезла, оставив сеть мелких капилляров, из-за которых кожа стала похожа на кракелюр[62]. Его глаза сузились и стали еще бесцветнее, словно грозили исчезнуть совсем, а рот был жалостливо полуоткрыт. Он выглядел старым и оцепеневшим от страха.

Инспектор мрачно смотрел на него, и несколько секунд казалось, что человек в постели не замечает вторжения. Внезапно Поттер поднял голову.

– Предположение, что я убил свою жену, абсурдно, – без ярости и, похоже, без особых личных переживаний произнес он.

Оутс прочистил горло.

– Что навело вас на такую мысль, мистер Поттер? – начал он осторожно.

На мгновение потухшие, изможденные глаза с презрением уставились в посеревшее лицо полицейского.

– Я говорил с Лизой, – коротко ответил вдовец. – Нет смысла ходить вокруг да около. Нет времени на условности, манеры, притворство. В моей жизни и так слишком много притворства. Как и в жизни других людей. Все это никуда не годится. Сплошная гниль.

Инспектор искоса взглянул на Кэмпиона.

– Очень жаль, что мисс Капеллу пустили к вам, – сурово проговорил он. – У нее наверняка будут серьезные неприятности.

Если он надеялся этой угрозой вывести мужчину в постели из несговорчивого настроения, то его ждало разочарование. Мистер Поттер, некогда добрейший человек на свете, пожал плечами:

– Я тут ни при чем. Я вообще ни в чем не виноват. Я бы хотел, чтобы меня оставили в покое.

– Ну-ну, мистер Поттер… – Оутс перешел на примирительный тон. – Я понимаю, что вам, должно быть, очень тяжело сейчас разговаривать, но дело не терпит отлагательств. Мне необходимо задать вам несколько вопросов и получить объяснения. Стараясь помочь вам вчера, мисс Капелла навела нас на вопросы, которые необходимо прояснить, – вы понимаете меня?

Последние слова инспектор добавил, заметив, что мистер Поттер повернулся к окну и уставился на облака, скользящие по небу.

Оутс повторил вопрос, и фигура в постели зашевелилась. Мистер Поттер перевел взгляд на своих мучителей и с видимым усилием попытался сосредоточиться.

– Я один, – внезапно пробормотал он. – Я совершенно свободен. Я могу идти, куда хочу, и делать, что хочу. Лучше бы я умер.

После этих слов наступила полная тишина. У Кэмпиона перехватило дыхание, а глаза инспектора сузились. Это был жуткий момент. Оутс размышлял. Наконец он покачал головой и проговорил:

– Я должен знать, почему вчера утром вы послали директору Блейкингема телеграмму о том, что заболели и лежите в постели.

Прежде чем ответить, мистер Поттер целую минуту смотрел на инспектора невидящими глазами.

– У меня были более важные дела, – сказал он наконец, а затем мучительно, словно обдумывая совершенно новую для него мысль, добавил: – Все, что тогда было важно, потеряло смысл. Сейчас вообще ничего не имеет значения. Была какая-то пустяковая причина – литография, которой я был доволен. – Казалось, мистер Поттер вспоминает с некоторым изумлением. – Я хотел показать ее кое-кому. Совсем из ума выжил.

– Куда вы пошли? – задал вопрос Оутс.

– В студию Билла Феннера в Патни. Весь день мы разговаривали и рассматривали работы. Я прогуливал уроки, как ребенок. Как будто это имело значение…

– Когда вы вернулись? – спросил Оутс, мысленно отметив имя и район. – Тогда, когда вы увидели меня, – всех нас?

– Да-да, думаю, что так. – Воспоминания давались с явным трудом, и мистер Поттер на мгновение наморщил лоб, а затем его глаза внезапно расширились. Пристально посмотрев на инспектора, он произнес: – Нет, конечно. Это же было вчера. Я вернулся раньше, вот как все было. Я вспомнил.

– Вы вернулись раньше?

– Да. Около пяти часов. Разве это имеет значение?

Инспектор присел на край кровати.

– Постарайтесь вспомнить точно, сэр, – попросил он. – Я знаю, что это тяжело.

– Нет, – неожиданно отозвался мистер Поттер. – Нет, все очень ясно, хотя кажется, что было очень давно. – Он сидел, не шелохнувшись, и его лицо беспомощно скривилось. – Я увидел ее, но не знал… – выдавил он. – Моя бедная Клэр, я не знал…

– Вы увидели ее? – Тихий голос инспектора мягко заставил Поттера продолжить рассказ.

– Она, наверное, уже была мертва к тому времени, – прошептал он. – Когда я вошел в первый раз, то увидел, что она лежит на диване, стакан валялся у ее ног, но я не знал… Даже тогда… – Его голос осекся.

Глаза инспектора сверкнули.

– Стакан у ее ног? Мы не нашли никакого стакана.

– Я вымыл его и поставил обратно в буфет, – просто разъяснил мистер Поттер.

– Почему? – На лице инспектора появилось выражение, весьма похожее на замешательство.

– Опять притворство, – качнул головой мистер Поттер. – Еще одна мелочь, не имеющая никакого значения. Лицемерная привычка соблюдать приличия. Все это глупая мишура… Ни капли смысла в ней нет.

– Почему вы вымыли стакан? – настаивал инспектор.

– Это был четверг. А по четвергам без четверти семь миссис Лафкадио всегда спускается… спускалась… в студию, чтобы пригласить мою жену и меня на ужин. Я знал, что бесполезно пытаться разбудить бедную Клэр, но я подумал, что если миссис Лафкадио не увидит стакан, то причина состояния моей жены не будет столь очевидна. Поэтому я сполоснул его и поставил на место. Затем, поскольку ничего другого я сделать не мог, то поспешил выйти, надеясь, что меня никто не видел. Теперь я понимаю, как это глупо. Мои действия не имели никакого смысла.

Инспектор, который перед этим достал свой блокнот, сидел со странным выражением лица и карандашом, замершим в воздухе. Кэмпион уловил его мысль, и воспоминания о любопытной сцене в столовой после приема нахлынули на него.

Он увидел светлый интерьер, прямые коричневые ноги в удобной обуви, торчащие в раме дверного проема, и взволнованные попытки мистера Поттера помешать им с инспектором войти. Вся тайна, связанная с ранним появлением Поттера в студии, внезапно открылась.

Инспектор собрался с духом. Для представителя власти факты есть факты, и к ним следует относиться соответствующим образом.

– Когда вы увидели миссис Поттер, как она выглядела? Где она была?

– Она лежала на диване, уткнувшись лицом в подушки. – Мистер Поттер говорил задумчиво, словно его мысли были заняты гораздо более важными вопросами, далекими от тривиальных событий, о которых он рассказывал.

– Вы не удивились, обнаружив ее в таком виде?

Мистер Поттер с усилием поднял голову.

– Я не мог сказать вам об этом вчера, – произнес он, – потому что вчера это казалось серьезным делом, а сейчас оно кажется таким незначительным. У моей жены была привычка выпивать одним залпом столько алкоголя, что на некоторое время она теряла сознание. Думаю, он действовал на нее моментально. Своего рода наркотик, я полагаю. Если она слишком сильно расстраивалась… Я хочу сказать, если она чувствовала, что не в состоянии больше терпеть… она это делала. Я помню, как беспокоился за нее. Я был напуган и… прости меня, Господи… шокирован. Сейчас все это кажется таким смехотворным. Почему бы ей и не пить?

– Значит, когда вы увидели миссис Поттер, лежащую на диване, вы решили, что она… Вы решили, что случилось именно это, и не встревожились?

Оутс говорил с неожиданной мягкостью, и Кэмпиону пришло в голову, что он, должно быть, разделяет его собственное странное ощущение: мистер Поттер теперь живет в новом суровом мире, в котором очень мало знакомых ориентиров.

– Да, – кивнул мистер Поттер. – Я решил, что она пьяна.

– И вы убрали стакан, чтобы миссис Лафкадио не увидела его, не стала рассматривать и не догадалась, в чем дело?

Мужчина на кровати рассмеялся. Это был странный звук, напрочь лишенный мелодраматизма, но полный явной насмешки.

– Да. Бредовая мысль.

– Зачем вы помыли стакан?

– Я… – Мистер Поттер посмотрел на своего мучителя, и неожиданно его глаза наполнились слезами. – У нас была договоренность по поводу мелкой работы по дому. Каждый из нас мыл посуду и наводил порядок по мере необходимости. Я ополоснул стакан машинально и поставил его на полку. Я не мог убрать его в буфет грязным.

– Понятно, – быстро проговорил инспектор и занялся своим блокнотом. – Что ж, – сказал он наконец, – а где бутылка?

– Я не знаю.

– Ну же, мистер Поттер, где она обычно хранилась?

– Я не знаю. – Жертва инспектора имела вид человека, пришедшего в замешательство оттого, что говорит чистую правду о совершенно не интересующем его предмете. – Я так и не узнал. Раньше меня это беспокоило. Боже милостивый, сколько всего беспокоило меня раньше! Я сходил с ума. Я принимался искать бутылку, когда жены не было дома. Все было так прибрано и аккуратно – найти ее должно было быть легко. Но я так ничего и не находил. Но всякий раз, когда Клэр хотела выпить, я заставал ее в таком виде. Это продолжалось годами.

– Годами? – хором переспросили Кэмпион и инспектор, почувствовав, будто прикасаются к чужой тайне.

Образ злополучного, никчемного мужа, оберегающего свою талантливую жену в беспомощной, встревоженной манере, казался непристойным, печальным и не предназначенным для посторонних глаз.

– Сначала, конечно, не так сильно, но в последнее время довольно часто.

– Она делала это только тогда, когда бывала расстроена? – спросил мистер Оутс.

– О да. Клэр была очень сильной. Она никогда не позволяла пагубному пристрастию овладеть собой. Это случалось, только когда ей становилось слишком тяжко.

– Понятно. – Инспектор поднялся. – Спасибо за очень ценную информацию, мистер Поттер. Я постараюсь не беспокоить вас чаще, чем необходимо. Кстати, ваша жена когда-нибудь обращалась к врачу по поводу этой э-э-э… своей привычки?

– К врачу? – Мистер Поттер казался слегка удивленным. – Нет, вряд ли. Думаю, об этом знали только мы с ней, хотя остальные, наверное, догадывались, но она не придавала этому никакого значения. А я беспокоился.

– Что она пила? – поинтересовался Оутс. – Виски?

– Не знаю, я ни разу не видел. Я же сказал вам.

– Удивительно, – пожал плечами инспектор. – А где она покупала алкоголь?

– Не думаю, что она покупала. – Мистер Поттер сделал это неожиданное заявление с тем же отстраненным видом, какой не покидал его на протяжении всей беседы.

– Тогда где же она его брала? – Инспектор Оутс остановился на полпути к двери.

– Я же сказал вам, не знаю, – ответил мистер Поттер с терпеливым безразличием. – В последнее время, когда моя жена чувствовала подавленность, я находил ее в бессознательном состоянии, обычно со стаканом подле, но, хотя я искал повсюду, я так ни разу и не нашел ни одну бутылку. Однажды я обнаружил Клэр здесь, в столовой, – вы были там, я помню, – но это был единственный случай. За исключением его, это всегда происходило в нашей студии. Не думаю, что она покупала алкоголь, потому что это дорого, знаете ли, а наши средства были настолько ограничены, что она не смогла бы потратить даже несколько шиллингов без моего ведома. Мы были невообразимо бедны. И это тоже тревожило меня когда-то. Ох, боже милостивый, как я устал… – Он лег на спину и закрыл глаза.

Кэмпион и инспектор вышли. Молодой человек вытер лоб и расправил плечи, словно одежда стала ему тесна.

Инспектор вздохнул.

– Именно подобные случаи заставляют меня верить в необходимость смертной казни, – мрачно заявил он. – Мы поймаем этого негодяя, Кэмпион, и вздернем его.

Глава 16 Это случилось в воскресенье

– Никотин, – подчеркнул мистер Оутс, показывая копию аналитического отчета, – один из самых капризных ядов в мире, несомненно специально созданный Провидением для того, чтобы помешать полицейским в исполнении их обязанностей.

Кэмпион и инспектор находились в библиотеке в Маленькой Венеции. Было утро воскресенья, следующего за пятницей, когда они брали показания у мистера Поттера.

В сложившихся обстоятельствах мистеру Кэмпиону показалось, что химики из министерства внутренних дел проявили необычайную оперативность.

– Я думал, на такую работу у них уйдет недель шесть, – заметил он.

– Но не тогда, когда весь отдел стоит на ушах. – Инспектор говорил коротко. – Мы все хотим покончить с этим делом до того, как пресса начнет биться в истерике. К сожалению, до сих пор нам удалось только вызвать всеобщее возбуждение. Хотя в данном случае это идет нам на пользу. Этим бездельникам не мешает немного подсуетиться. Однако любопытная история, ты не находишь? Никотин, я имею в виду. Он входит в моду, а ведь еще несколько лет назад был известен только один случай применения никотина в преступных целях[63]. Слышал об этом?

– Краем уха, – кивнул Кэмпион. – Небольшая доза смертельна, не так ли?

– Десять-двадцать миллиграммов алкалоида делают свое дело за три-пять минут – парализуют дыхательную систему помимо всего прочего, – сурово отозвался Оутс. – Я видел его в лаборатории прошлой ночью – я всегда уделяю пристальное внимание подобным вещам. Ты не поверишь, сколько я знаю о мышьяке, – добавил он, казалось бы, невпопад. – Жаль, что преступники не ограничиваются мышьяком. Эти новомодные яды создают нам массу хлопот. В общем, никотин – бесцветная, летучая субстанция, которая желтеет, если не вставить пробку, а если держать его в открытом состоянии достаточно долго, он твердеет. Вот и все, что я узнал на эту тему от наших ребят.

Кэмпион изучал отчет.

– «Применяя метод Стаса-Отто к содержимому желудка, мы выделили 14,80 миллиграммов алкалоида Nicotiana Tabacum», – прочитал он. – Что ж, вывод недвусмысленный. Отследить источник будет просто, как только вы получите список возможных вариантов. Нельзя же купить эту мерзость в ближайшем баре, как я понимаю.

Инспектор с любопытством посмотрел на молодого человека, а когда заговорил, его голос звучал устало:

– Любой может купить коробку сигар.

– Коробку сигар? – Бледные глаза мистера Кэмпиона расширились. – Алкалоид легко извлечь?

– Насколько я могу судить, да. – Оутс был очень серьезен. – На самом деле я полагаю, что любой из нас, вооружившись минимальными знаниями и самыми обычными подручными средствами, мог бы причинить достаточно неприятностей с помощью одной коробки кубинских сигар и задать аналитикам работу на несколько месяцев. Так что, хотя мы и рассмотрим вопрос об источнике с привычной для нас тщательностью, я не надеюсь на существенные результаты в этом направлении. Мы имеем дело с хитроумным преступником, Кэмпион. Так интереснее, конечно, но, боюсь, что я скоро поседею.

Мистер Кэмпион, поколебавшись, открыл было рот, чтобы заговорить, но передумал, и Оутс ничего не заметил.

– Идем, – предложил инспектор. – Спустимся в эту чертову студию. Здесь нам все равно делать нечего. Похоже, с момента преступления я использую эту комнату как офис. Миссис Лафкадио не возражает. Благослови ее бог! Время от времени она даже присылает мне чашку чая.

Они прошли через холл и спустились по лестнице к двери, ведущей в сад. Вход в студию Поттера сторожил констебль в штатском, расположившийся на крошечном крыльце. Инспектор отпер дверь, и они вошли.

Лишенная трагического благородства, комната казалась меньше, чем когда Кэмпион увидел ее впервые. Было душно и отвратительно пахло сыростью, несмотря на то что помещение пустовало совсем недолго. Хотя нельзя сказать, что здесь царил беспорядок, книжные полки и приставные столики имели несколько взъерошенный вид, выдавая недавний обыск.

Оутс огляделся вокруг с легким раздражением.

– Вот так, – сказал он. – Ровным счетом ничего. Ни бутылки, ни фляжки в целом хозяйстве. Ни малейшего следа алкоголя.

– Может, она принесла его из дома в стакане? – предположил Кэмпион без особого энтузиазма, и инспектор пожал плечами.

– И сразу весь выпила? Что ж, возможно, но я так не думаю. Черт подери, откуда же она взяла никотин? Здесь нет ни флакона, ни склянки из-под таблеток, ничего, в чем можно было бы его хранить. Кроме того, кто-то должен был видеть, как она заходила в дом, например Лиза, чье окно выходит прямо на эту дверь.

Кэмпион рассеянно кивнул.

– Обыск был проведен основательно, я полагаю? – спросил он.

– Еще бы, я поручил это Ричардсону и мисс Питерс. Ты их знаешь, не так ли?

Кэмпион вспомнил плотного, ленивого на вид человека с изящными руками и проницательными, пытливыми глазами, и его неразлучную напарницу – миниатюрную, похожую на птицу женщину, чьи пальцы невероятно быстро и в то же время методично перебирали содержимое ящиков и шкафов. Легенда гласила, что они в родстве с ангелом-хранителем, которому поручено тщательно записывать все дела своих подопечных и от которого ничто никогда не ускользает.

– Значит, на этом все, – развел руками Кэмпион. – Здесь ничего нет.

– Мне это известно.

– Они не нашли ни алкоголя, ни яда?

– Яда! – выпалил инспектор. – Мой дорогой мальчик, в этом саду полным-полно яда. У Ренни, к примеру, около двух стоунов чистого белого мышьяка. В сарае за судомойней – полторы кварты раствора хлороводорода – голландской протравы. Поттер использует ее в своих литографиях. А еще мы нашли соляную кислоту на полке над раковиной, не говоря уже о небольшой аптечке с готовыми лекарствами, довольно опасными, на мой взгляд. Но ни малейшего следа того, что мы искали.

– Полагаю, именно выбор яда делает убийство столь очевидным? – медленно произнес Кэмпион. – Теперь сомнений не осталось.

– Точно, – подтвердил Оутс. – Если бы этот молодой врач не был таким честным или если бы у него не возникло подозрений из-за дела Дакра, то сто к одному – он решил бы, что причина смерти – сердечная недостаточность. И если подумать, в каком-то смысле был бы прав. В результате выдал бы свидетельство о смерти, и на этом все. Убийца умен, чертовски умен, но будем надеяться, что он перемудрил.

Кэмпион сел в кресло возле окна. Он был задумчив намного больше обыкновенного, и Оутс бросил на него быстрый взгляд. Однако он не стал ни о чем расспрашивать, а удовольствовался замечанием о том, что эксперты по отпечаткам пальцев не нашли ничего интересного.

– Отпечатки пальцев самой покойной были на телефоне, – заметил он. – Кстати, эта женщина, мисс Каннингем, упорно твердила о телефонном звонке, который она слышала, покидая дом в тот день, так что на всякий случай я отследил звонок. Это вряд ли можно назвать уликой. Телефонистки – народ ненадежный. Да и как они могут быть надежными? Но, очевидно, на этот номер звонили из городской телефонной будки примерно в то время. Сначала произошла какая-то заминка с соединением, и позвали начальницу. Она дозвонилась до абонента – вот как мне удалось отследить звонок. Я поговорил с обеими девушками, но они ничем не смогли мне помочь. Хотя уточнили время. Четыре тридцать одна. Это подтверждает слова Каннингем, но больше ничего не дает.

– Где находилась телефонная будка?

– Клиффорд-стрит… В чем дело? Это тебе о чем-то говорит?

Кэмпион сидел в кресле, выпрямившись, глядя перед собой. Затем снял очки.

– Послушай, Станислаус, – сказал он, – лучше, если я скажу: Макс Фустиан убил миссис Поттер.

Инспектор внимательно изучал друга секунд двадцать, не меньше.

– Ты так думаешь? – произнес он наконец.

– Я уверен.

– Есть доказательства?

– Ни одного.

Оутс швырнул окурок в пустой камин.

– И что в этом хорошего?

– Для меня это большое утешение, – ответил мистер Кэмпион.

Инспектор закурил еще одну сигарету.

– Выкладывай все как есть, – велел он. – Полагаю, это всего лишь предчувствие?

Кэмпион поднялся на ноги и, не беспокоясь, что его могут обвинить в расстроенном воображении, рассказал внимательно слушавшему его полицейскому обо всех мельчайших деталях и семенах подозрений, которые у него зародились. Когда он закончил, Оутс с сомнением потеребил усы.

– Ты мне нравишься, Кэмпион, – в конце концов усмехнулся он. – Мужества тебе точно не занимать. Я понимаю тебя, конечно, но, если можно так выразиться, это, скорее, тот случай, когда ангел спешит туда, куда даже глупцы страшатся ступить[64]. У тебя нет ни одного доказательства.

– Я знаю.

– Слишком мало оснований для конкретных подозрений.

Мистер Кэмпион остановился посередине комнаты:

– Это и приводит меня в бешенство, Оутс. И все же я уверен. Разве ты не понимаешь, что голые факты указывают на кого угодно, кроме него?

– Не знаю, чего ты еще хочешь, – хмуро отозвался инспектор. – Тем не менее я понимаю, к чему ты ведешь. Нет ничего более обманчивого, чем факты. Это сразу бросается в глаза на свидетельской трибуне, видит бог. Однако давай рассмотрим твои домыслы относительно первого убийства. Я соглашусь, что для умного человека признание Макса Фустиана было подозрительно нелепым, если он хотел, чтобы ему поверили. Но факты, мой мальчик, факты! А как же его алиби?

– Интересно… – Кэмпион хитро взглянул на друга. – Когда ты допрашивал донну Беатриче, ты спросил, о чем они говорили, когда погас свет?

Оутс нахмурился.

– Спросил и в награду за свои труды получил подробнейший отчет. Какая-то нелепая бесконечная история о сумасшедшем в турецкой бане, который принял мисс Беатриче за ожившую картину. Эта женщина чокнутая, Кэмпион.

– История была длинная? – поинтересовался молодой человек.

– Да.

– Донна Беатриче показалась тебе человеком, который позволит другим вставить хоть слово в разговор?

– Это бесполезно, Кэмпион, – покачал головой инспектор. – Если ты хочешь сказать, что, как только погас свет, Фустиан ускользнул, оставив женщину разговаривать с самой собой, а затем вернулся обратно и она ничего не заметила, ты зря тратишь свое и мое время.

– Почему?

– Потому что это невозможно. Подумай сам. Допустим, ты беседуешь со мной в темноте, разве ты не заметишь, рядом я или нет?

– А как я это узнаю?

– Ну, черт побери, дружище, ты услышишь хотя бы, как я дышу, переминаюсь с ноги на ногу, кашляю, например, или хмыкаю, пытаясь вставить слово. Если я отойду, даже незаметно, ты непременно услышишь. Конечно услышишь.

Кэмпион кивнул.

– Да, я услышу, – подтвердил он, смутившись. – Но она бы не услышала. Я только на днях вспомнил: она глуха, как пробка, без того устройства, которое носит на ухе, а на приеме она его сняла. Разве ты не понимаешь, она бы ничего не услышала, к тому же было очень темно.

Инспектор выпрямился в кресле:

– Сняла устройство? Зачем?

– Из тщеславия, я полагаю.

– Вот тебе раз! – Оутс откинулся на спинку кресла и с минуту молчал.

– Но ведь нет никаких веских доказательств, – сказал он наконец. – Нет дела – не с чем идти в суд, даже если бы мы возобновили следствие. Как я уже говорил, именно импульсивный, спонтанный характер первого убийства с самого начала обрек нас на сокрушительное поражение. Удача была на его стороне. А этот случай, слава богу, спланирован заранее. Наши шансы уравниваются.

– Значит, ты со мной согласен?

– Я? Боже правый, нет! Я придерживаюсь открытого взгляда на вещи. Я подозреваю всех и никого, пока не найду доказательства. – Оутс усмехнулся. – Стандартная процедура – вот самая надежная опора следствия. Еще какие-нибудь откровения в запасе имеются?

Кэмпион оставался серьезным.

– Никак не пойму мотив, – медленно произнес он. – В жизни Макса Фустиана юный Дакр и миссис Поттер наверняка были самыми незначительными персонажами.

– Возвращаясь к фактам, – мягко проговорил инспектор, – где был Фас… этот твой подозреваемый между четырьмя тридцатью и пятью часами в прошлый четверг?

– Об этом он не преминул сообщить мне сам, – отозвался Кэмпион. – Восторгался пастелями герцогини в художественной галерее Мейера. Старина Мейер в некотором смысле мой друг, и я заглянул к нему вчера. Он только и говорил, что о своем частном просмотре и рассказал мне все, что я хотел знать, без всяких наводящих вопросов. Так вот: Макс пришел в галерею примерно без двадцати пяти пять. Мейер обратил внимание на время, потому что было уже поздно. Он прождал его весь день. Выставка закрылась в половине седьмого, но Фустиан остался поболтать с Мейером почти до семи. Затем они решили пропустить по стаканчику. Мейер был очень рад, но, как мне кажется, немного удивлен столь щедрому вниманию известной персоны. Макс обычно не ведет себя так любезно.

– Мисс Каннингем ушла отсюда в четыре тридцать, – заметил инспектор. – Фустиан вошел к Мейеру без двадцати пяти минут пять и оставался там пару часов, к тому времени миссис Поттер была мертва, ее обнаружили, и мы уже прибыли. Следовательно, у него оставалось всего пять минут между четырьмя тридцатью и четырьмя тридцатью пятью, чтобы сделать свое дело. За это время ничего не успеешь, мой мальчик.

– Зато успеешь позвонить, – не сдавался Кэмпион.

– В каком смысле?

Кэмпион подался вперед в кресле, в которое он снова уселся.

– Когда мисс Каннингем ушла отсюда в четыре тридцать, она услышала телефонный звонок. Ты проследил этот звонок и обнаружил, что он был сделан из будки на Клиффорд-стрит. Макс вошел в галерею Мейера в четыре тридцать пять. Галерея Мейера находится на Клиффорд-стрит, а в двадцати ярдах от нее есть телефонная будка – единственная на той улице.

– Это не улика.

– Я знаю, что не улика, но это повод для подозрений. Десятки людей могли видеть его в той телефонной будке. Одет он был довольно броско, ты же помнишь. Кроме того, практически все в округе знают его в лицо. Думаю, не составит труда найти свидетелей.

– К чему это приведет? – Инспектор загорелся совершенно искренним интересом. – Предположим, нам удастся доказать, что телефонный звонок, который получила миссис Поттер, сделал именно он, – а это будет нелегко, кстати, – что потом? Он отравил ее по телефону? Ты опять начитался триллеров.

Бледный молодой человек в очках в роговой оправе оставался необычайно серьезным.

– Это чистой воды теория, – сказал он, – но на что угодно готов поспорить, что я прав. Послушай, из наших собственных наблюдений и от самого Поттера мы знаем, что, когда миссис Поттер сталкивалась с кризисом, у нее была привычка опрокидывать целый стакан чистого виски и отключаться. Как нам теперь известно, Поттер думал, что так произошло и в этот раз. Он сам сказал. Предположим, так оно и есть.

– Но в ее обычный напиток подмешали небольшое количество алкалоида никотина?

– Да.

– Об этом стоит поразмышлять, – осторожно согласился Оутс. – Она получила по телефону известие, которое вызвало у нее потрясение или нечто в этом роде, и звонивший надеялся, что она отреагирует привычным образом и смерть наступит в то время, когда у убийцы будет неопровержимое алиби. Неплохо, Кэмпион.

– Думаю, так оно и было. Только вдумайся. Все сработало как по маслу. Миссис Поттер должна была быть дома в четыре тридцать, потому что мисс Каннингем обычно уходит в четыре пятнадцать, но она всегда задерживается на десять минут или около того. Поттер в это время отсутствует – единственный день в неделю, когда его нет дома, – так что его жена могла принять яд и умереть в одиночестве. Конечно, он не мог надеяться, что Поттер вернется раньше и вымоет стакан, но он мог ожидать, что Феттс поставит диагноз «сердечная недостаточность» или «острое алкогольное отравление».

– Действительно, как по маслу, – кивнул инспектор. – И звучит правдоподобно. Но слишком много пробелов, и в любом случае – это чистая гипотеза. Как он ввел никотин в алкоголь и откуда знал, что она не выпьет его до того, как он позвонит?

Кэмпион задумался.

– Думаю, чтобы ответить на последний вопрос, следует предположить, что отравленный алкоголь находился у нее совсем недолго, – сказал он наконец. – Даже Макс, самый оптимистичный человек на свете, не стал бы рисковать и не позволил бы ей выпить яд слишком рано. Поэтому ответ на первый вопрос заключается в том, что он доставил яд сюда именно в четверг.

– Он приезжал сюда в четверг?

– Нет.

– Или в течение недели?

– Нет. Я все это признаю, но, в конце концов, она была скрытной женщиной. Возможно, посылку доставили по почте. Или он вполне мог передать ей бутылку в городе. Вариантов так много, что невозможно перечислить все. Вот почему я разделяю твое мнение, что наша единственная надежда – найти контейнер, в котором изначально хранился отравленный алкоголь.

Инспектор обвел взглядом маленькую комнату.

– Мы найдем его, – произнес он с внезапной решимостью. – Мы найдем его. А до тех пор я повременил бы с выводами. Но это зацепка, мой мальчик, это определенно зацепка. Идем. Мы сами обыщем это чертово место.

Кэмпиона удивила тщательность, которую проявил инспектор, хотя он и не отличался аккуратностью, присущей опытным полицейским, проводящим обыск. Каждый предмет мебели в тесной комнате был тщательно осмотрен, каждая расшатанная половица вырвана, каждый уголок, где можно было спрятать потайной шкаф, вскрыт.

Гостиная, судомойня и сарай – все по очереди подверглись изнурительному осмотру. Раз за разом Кэмпион сталкивался с маленькими домашними секретами семьи Поттеров, небольшими свидетельствами бережливости или неряшливости, которые он считал делом сугубо личным и подчеркивающим весь нестерпимый ужас трагедии. Каким бы неприятным характером ни обладала миссис Поттер, ее убийца уничтожил и дом, который без нее превратился в заброшенное нагромождение хлама.

Они отказались от любезного предложения Белль пообедать и работали до половины четвертого, пока не обыскали все. Разгоряченные, растрепанные и потерпевшие сокрушительное поражение, они выкурили по сигарете в перевернутой вверх дном студии.

– Мы зашли в тупик, – констатировал инспектор. – Но я рад, что сам в этом убедился. Теперь ты видишь, что Ричардсон и мисс Питерс были правы: здесь ничего нет.

Кэмпион нехотя согласился, и они все еще сидели молча, совершенно пав духом, пока в дверь не постучала Лиза.

– Миссис Лафкадио велела подать вам чай, – сказала она, ставя поднос на стол. – Раз вы не хотите зайти в дом, я принесла его сама.

Она осталась, чтобы разлить напиток по чашкам, и Кэмпион сразу заметил, как ее блестящие любопытные глаза оглядели сначала беспорядок в комнате, а затем и их самих.

От нечего делать он решил снова задать ей несколько вопросов.

– После смерти миссис Поттер и до моего приезда сюда никто не заходил, кроме вас, миссис Лафкадио и Фреда Ренни? – поинтересовался он.

– Я уже говорила вам, что нет, – ответила Лиза с некоторым достоинством. – И вам я тоже говорила, – добавила она, кивнув инспектору.

– Так и есть, мисс Капелла. – Он устало улыбнулся ей, возвращая свою чашку на поднос. – Причем много раз, к сожалению.

Кэмпион нахмурился.

– Кто-то наверняка приходил, – пробормотал он. – Кто-то наверняка приходил, – возможно, только к двери. Подумайте, Лиза. Кто-нибудь приходил что-то забрать в то время? Хоть что-нибудь?

– Я уже говорила вам, – сердито начала старушка. – Никто не приходил, кроме мальчика из картинной галереи.

Оба мужчины уставились на нее в изумлении. Рука инспектора застыла на полпути ко рту, сигарета свисала из его пальцев, а Кэмпион сидел, не шелохнувшись, с совершенно бесстрастным лицом. Лиза была решительно озадачена произведенным ею эффектом. На ее желтых щеках появились два ярких пятна.

– Ничего особенного, – буркнула она. – Он часто приходит в это время. Я дала ему доски, и он ушел. Конечно, я не позволила ему заглянуть в студию. Это было, когда миссис Лафкадио ушла звонить по телефону.

Инспектор взял себя в руки. Его суровый взгляд сосредоточился на лице женщины.

– Почему я узнаю об этом только сейчас? – спросил он. – Ладно, не важно. Когда именно пришел мальчик?

Темные глаза Лизы были испуганы.

– Миссис Лафкадио ушла звонить по телефону, – повторила она. – Я как раз вошла сюда и увидела миссис Поттер. Раздался стук. Я немного испугалась. Затем подошла к двери и обрадовалась, что это всего лишь мальчик. Я велела ему подождать. Закрыла дверь, чтобы он ничего не увидел. Затем достала доски. Они были завернуты в ткань, я отдала их ему, и он ушел. Вот и все.

– Хорошо, – успокаивающе сказал Оутс. – Хорошо. Что это были за доски?

– Деревянные доски, гравюры на дереве. – Лиза пришла в явное замешательство от невежества инспектора. Она начала говорить медленно и очень четко, как будто разговаривала с иностранцем, каковым он для нее и являлся. – Большие тяжелые прямоугольные деревяшки. Миссис Поттер чистила и печатала их для него.

– Для кого?

– Для мистера Макса. Я же вам говорю. Его посыльный пришел за досками. Я отдала их ему.

– Она отдала их ему. – Инспектор взглянул на Кэмпиона, и его рот скривился в некоем подобии улыбки.

Глава 17 Вопросы без ответов

– Себастьяно Квирини? Конечно, дорогой мой, у него были совершенно очаровательные гравюры. – С этими словами Белль подняла голову, и на мгновение ее глаза утратили то тусклое и усталое выражение, которого так боялся Кэмпион.

Они снова были в гостиной и, несмотря на теплую весну, сидели у огня, несущего покой и утешение, столь необходимые после второй трагедии.

Кэмпион и инспектор, посчитав, что мистера Поттера лучше не беспокоить без крайней необходимости, обратились к Белль за информацией.

– Полагаю, это своего рода секрет, – сказала она, – поэтому вы не должны никому рассказывать. Макс обнаружил около пятидесяти старинных деревянных гравюр Квирини в Париже, когда «Общество старинных искусств» распродавало с торгов свое имущество. Это была очень старая организация, знаете ли. Они торговали антиквариатом, а также картинами, и на их складе в центре города годами не наводили порядок. Когда начали все вывозить, перед тем как снести здание, обнаружили, как я полагаю, множество всякой всячины. В то время это стало настоящей сенсацией. Это было очень давно. Впрочем, неважно. Макс выбрал гравюры Квирини, все почерневшие и заляпанные чернилами, некоторые почти испорченные. Он отдал одну или две из них на чистку и выяснил, что это такое.

Оутс все еще выглядел озадаченным, и Кэмпион объяснил:

– Речь идет о цельных брусках самшита, на которых художник выгравировал картину. Они могут сильно отличаться по размеру и толщине. Для создания картины тонкий лист бумаги, а иногда и шелка, прижимали к покрытому чернилами изображению, высеченному на дереве. Миссис Поттер вытравливала старые чернила и делала новые оттиски. Я правильно понимаю, Белль?

Старушка кивнула.

– Клэр была очень умелой в таких делах, – сказала она с нежностью во взгляде. – Очень терпеливой и кропотливой. Деревянные гравюры несложно печатать, знаете ли, но это требует времени и большой аккуратности. Максу будет не хватать бедной Клэр.

Веки инспектора дрогнули.

– Она много для него делала, мэм?

– О да, много. – Белль покачала головой, вспоминая многочисленные занятия Клэр Поттер. – Она трудилась не покладая рук. В мире искусства существует масса мелких конфиденциальных поручений, – продолжила она, слабо улыбнувшись инспектору. – Мелочи, подобные этим, требующие исключительной добросовестности, а также мастерства. Видите ли, Макс хотел сразу подготовить все гравюры Квирини, чтобы устроить общую выставку и, возможно, запустить их в моду. От моды зависит очень многое. Глупо, конечно, но такова жизнь. Клэр почти закончила их. Она работала над ними два года.

– Два года?! – Инспектор был поражен.

– Да. Это долгая работа, знаете ли, а некоторые доски были в очень плохом состоянии. Она и многое другое делала.

Оутс взглянул на Кэмпиона:

– Значит, она не хранила их в студии?

– Все гравюры? – уточнила Белль. – Нет, конечно. Они были слишком громоздкими и слишком ценными. Макс присылал их ей – по одной или по две за раз. Его мальчик приносил одну партию и забирал другую. Я часто видела его – такой забавный парнишка, ведет себя совсем как взрослый. Я бы хотела, чтобы детям никогда не приходилось работать. Доски всегда были завернуты в зеленую ткань. А Клэр всегда ждала его с готовой партией, заранее упакованной. У нее были жесткие правила на этот счет. Никому не разрешалось прикасаться к гравюрам, кроме нее самой. Помню, однажды я была в студии, когда прибыла очередная партия, и предложила распаковать ее, но Клэр так рявкнула на меня! Бедная Клэр! Это было так не похоже на нее, что я сильно удивилась. Она была очень ответственной. Доски всегда лежали упакованные. Они обычно хранились на книжной полке, завернутые в ткань. Боюсь, Макс платил ей очень мало, но она никогда не жаловалась. – Белль вздохнула и опустила взгляд на свои пухлые маленькие руки. – Она всегда была очень добра ко мне, и к этому бедному, беспомощному, глупому человеку тоже. Теперь за ним некому присматривать. Клэр заботилась о нем. Какая потеря! Ужасная, бессмысленная потеря!

Они замолчали, и атмосферу разрядило появление Лизы с посланием от донны Беатриче. Эта сударыня, обнаружив, что ее на время затмили другие, более важные дела, немедленно слегла в постель, руководствуясь древним принципом, что если не удается привлечь внимание своими восхитительными качествами, то можно хотя бы доставить неприятности окружающим.

С некоторой досадой Лиза сообщила, что миссис Лафкадио зовет донна Беатриче.

– Она ничего не ест. Отказывается обедать, пока вы не придете. Может, оставить ее в покое до вечера?

– О нет, – сказала Белль, вставая. – Я приду. Бедняжка, – заметила она, извиняясь перед Кэмпионом, – у нее истерика. Как некрасиво с ее стороны. Она делает все, чтобы потерять наше расположение.

Старушка вышла, и Лиза последовала за ней. Кэмпион и инспектор остались одни.

– Миссис Поттер никому не позволяла распаковывать эти деревянные доски, делала все сама, – повторил Оутс, доставая свой блокнот. – Макс платил ей очень мало, но она никогда не жаловалась. Она много для него делала, работа была конфиденциальная. Что думаете?

– Я думаю, – медленно произнес Кэмпион, – более чем вероятно, что Макс имел обыкновение потворствовать и потакать злополучной слабости миссис Поттер в течение довольно длительного времени – месяцев, возможно даже лет. Недоплачивал ей, но все же удовлетворял ее нужды. Когда подвернулся случай, отравить ее было проще простого. Настолько легко, что он, вероятно, не смог устоять перед искушением.

– Похоже на то, – вздохнул Оутс. – А если так, то нам его никогда не поймать. Если труп жертвы сам защищает своего убийцу, ничего не поделаешь! Из парочки этих деревянных досок, обернутых в бумагу и сукно, получилась бы достаточно большая емкость, чтобы вместить, скажем, не меньше полпинты.

– О, вполне, надо полагать. Это гениально, Оутс!

– Чертовски гениально, – согласился инспектор. – Но это лишь догадки, Кэмпион, основанные на серьезных подозрениях, но все равно догадки. Ни одной уликой мы не располагаем. Я, конечно, поговорю с парнем. Кстати, это напомнило мне: Ренни упоминал, что, когда миссис Поттер не было дома в день преступления, он принял посылку от Салмона, завернутую в зеленое сукно и обвязанную лентой, и оставил на ее крыльце. Зачем мальчишка снова приходил вечером? Возможно, мне удастся что-нибудь выведать у парня, не беспокоя Фустиана, а это последнее, что следует делать в данных обстоятельствах. Идем, Кэмпион, займемся делом. Здесь мы пока что закончили.

Кэмпион снова увиделся с инспектором на следующий день, в полдень, в его прохладном кабинете в Скотленд-Ярде.

Оутс поднял глаза, когда молодой человек вошел, и приветствовал Кэмпиона с еще большим энтузиазмом, чем обычно.

– Я поговорил с мальчишкой, – сказал он, без преамбул переходя к делу. – Перехватил его в галерее еще до прихода остальных. Странный субъект, его зовут Грин.

– Кажется, я видел его в выставочном зале.

– Неужели? Ну, тогда знаешь, о ком идет речь. Забавный такой паренек. Не слишком доволен своей работой, как мне кажется. Но он этого не говорил. Кэмпион…

– Да?

– Думаю, ты прав.

– Правда? И что же ты выяснил?

Оутс перелистнул страницы потрепанного блокнота, в котором хранил свои записи.

– Мальчишка, конечно, подтверждает все остальные показания. Он доставлял и забирал посылки в зеленом сукне через нерегулярные промежутки времени. Обычно добирался до Бейсуотер к вечеру, потому что это последнее, что ему поручалось за день, а путь долгий. Посылок было две, между прочим, – то есть два сукна и две ленты, – так что одна посылка всегда дожидалась его, когда он доставлял другую.

– Он когда-нибудь видел, как их упаковывают в галерее? – спросил Кэмпион.

– Нет. Я специально поинтересовался. Он даже не знал, что в них содержится. Видимо, у Фустиана есть склонность создавать атмосферу таинственности у себя в конторе. Похоже, парень считает, что Макс – своего рода гений в мире искусства, великий финансист, дергающий за ниточки, зачинатель мод и прочее. Эти посылки Грин получал от Фустиана, который сам их упаковывал и говорил ему, что они очень ценные и с ними нужно обращаться крайне осторожно. Парень, видимо, считал себя привилегированным человеком, раз ему позволили прикасаться к подобным вещам. Такой простодушный мальчуган.

– Это все? – В голосе Кэмпиона звучало разочарование.

– Не совсем. Я, конечно, объяснил ему, что просто проверяю всех, кто появлялся в студии в течение дня – нужно же было что-то сказать ему, – и он сам признался, что для него очень необычно ходить в студию дважды в день и что это произошло из-за ошибки Фустиана. Очевидно, Грин пришел с одной посылкой в обед и забрал другую, которую оставили для него у Ренни. Это изменение обычного времени объяснялось тем, что в тот вечер он должен был встретить поезд в пять пятьдесят восемь на станции «Виктория», чтобы забрать оттиски из Парижа. Оттиски сделаны на шелке, поэтому их нужно было провести через таможню. Когда он вернулся в галерею после обеденного перерыва, Макс послал за ним и объяснил, что упаковал в посылку не то, что нужно, и поэтому, когда парень выполнит свое задание на станции Виктория, он должен отправиться прямо в студию и попросить вернуть посылку. Улавливаешь суть?

Кэмпион кивнул. Его глаза за стеклами очков были полузакрыты.

– Когда парень добрался до станции Виктория, оказалось, что оттиски не прибыли. Ему потребовалось некоторое время, чтобы выяснить это, – около двадцати минут, как он говорит. Затем он отправился в студию, прибыв туда около семи. Лиза отдала ему посылку, и он отнес ее обратно в галерею.

Инспектор сделал паузу и посмотрел на своего друга:

– Когда он пришел в галерею, Макс уже ждал его. Мальчик удивился, застав шефа, и еще больше удивился, когда тот, спросив, не видел ли он миссис Поттер, и получив ответ, что нет, но что Лиза передала ему то, что он хотел, Макс вручил ему пару шиллингов. Затем парень отправился домой, и больше он ничего не знает.

– Удивительно, – обронил Кэмпион.

– Любопытно, – вторил ему инспектор, продолжая сверяться со своими записями. – Кстати, есть еще одна мелочь: я спросил мальчишку, знает ли он, что было в посылках. Он ответил, что нет, но через некоторое время, когда мы сдружились, я заметил, что у него имеется что-то на уме, и вскоре он признался. Около трех недель назад он уронил одну из этих чертовых посылок, которую нес миссис Поттер, на ступенях в метро. Ему не хотелось открывать ее, чтобы проверить, не повредилась ли она, и, дрожа от страха, он понес ее дальше. Он сказал, что, вопреки ожиданиям, никаких неприятностей у него не возникло, но когда он передавал посылку, то заметил, что зеленая ткань была довольно влажной. Я надавил на него, но он сказал, что больше ничего не заметил.

Кэмпион выпрямился на стуле.

– Значит, мы были правы, – заключил он.

– Да, – кивнул Оутс. – Для нас с тобой загадка раскрыта, но мы никому не можем об этом сообщить. Как же это бесит!

– Недостаточно улик для ареста?

– Недостаточно?! Их вообще нет. – Инспектор поднялся на ноги и встал у окна, глядя на улицу. – Еще одна неразгаданная тайна, как пишут газеты, – заметил он. – За всю свою практику я помню только одно дело об убийстве, когда у полиции не было подозреваемого. У нас недостаточно оснований, даже чтобы вызвать его на допрос. Он обхитрил нас. Пока мы решали, была ли жертва отравлена или нет, он преспокойно отмывал бутылку в гардеробной своей галереи.

– Если бы только Поттер не вымыл стакан… – протянул Кэмпион.

Оутс задумался.

– Я в этом не уверен, – проговорил он наконец. – На первый взгляд, признаю, что это выглядит как вмешательство Провидения в пользу нашего противника, но так ли это на самом деле? Предположим, Поттер повел бы себя как любой здравомыслящий человек, обнаружив свою жену в подобном состоянии. Осмотрел бы ее, понял, что она мертва, послал за доктором и рассказал ему всю историю про злоупотребление виски. С вероятностью девяносто девять из ста врач диагностировал бы сердечную недостаточность и алкогольное отравление, и нам не пришлось бы в это вмешиваться. Именно загадки, которые обнаружились с самого начала, побудили нас заняться расследованием.

Мистер Кэмпион все еще обдумывал эти слова, когда Оутс снова заговорил:

– На него ничего нет. Ему все сошло с рук.

– И что ты собираешься делать? Бросить дело?

– Боже правый, нет! – Инспектор изобразил возмущение. – Я думал, ты лучше разбираешься в полицейских процедурах. Мы так и будем разнюхивать, как старый терьер, идущий по едва уловимому запаху. Будем отправлять друг другу резкие неодобрительные письма из отдела в отдел. Будем по секрету рассказывать друг другу факты и с каждой неделей переживать все меньше и меньше. Потом появится новое дело, мы все будем заняты по горло, и эта история уйдет на второй план.

Несчастное лицо молодого Дакра, когда он лежал в маленькой комнате для переодевания в студии Лафкадио; мистер Поттер, стоящий спиной к укрытому покрывалом телу его жены; Белль, сидящая в судомойне и теребящая свои пальцы, – все эти сцены пронеслись перед глазами мистера Кэмпиона, и он поднял голову.

– По крайней мере, ты можешь найти мотив, – с горечью произнес он. – Разве нельзя поймать его на этом?

– Мотива и сомнительных косвенных улик недостаточно, – мрачно отозвался инспектор, – тем более той бурды из догадок и подозрений, которую мы сварганили вместе с тобой. К тому же мотива может и не быть вовсе.

– Что ты имеешь в виду? – В этих словах Кэмпиона отразился страх, который он отчаянно отказывался признавать.

Инспектор пристально посмотрел ему в глаза:

– Ты знаешь, что я имею в виду. Ничего адекватного, никакого разумного мотива.

Мистер Кэмпион опустил взгляд и принялся рассматривать ковер.

– Ты намекаешь…

– Послушай, – перебил инспектор, – я признаю, что мысль тревожная, но ты не хуже меня знаешь, что, когда человек такого возраста и характера вдруг становится убийцей, это означает, что его чувство меры приказало долго жить. Чем он умнее, тем позже мы его поймаем.

– Значит, ты считаешь, что сейчас мы ничего не можем сделать? – произнес Кэмпион безжизненным тоном.

– Да, – сказал инспектор. – Да, мой мальчик, он сработал слишком аккуратно. Придется подождать.

– Подождать? Боже правый, чего?!

– Следующего раза, – ответил Оутс. – Он не остановится на этом. Они никогда не останавливаются. Вопрос в том, кто выведет его из терпения.

Глава 18 Опасное дело

Коронер был уважаемым человеком, а также здравомыслящим, с естественным отвращением к публичности.

Когда после отсрочки суд возобновился, за бедное маленькое тело миссис Поттер взялась дюжина заинтересованных, но занятых людей, которые, после того как все имеющиеся доказательства были представлены на их рассмотрение, вынесли вполне обоснованный, но не самый удовлетворительный вердикт, оставляющий вопрос открытым.

Они установили, что смерть наступила в результате отравления никотином, но недостаточно доказательств, чтобы определить, было ли отравление добровольным или нет.

Показания дрожащей мисс Каннингем относительно поведения ее знакомой в последний день жизни во многом развеяли сомнения присяжных, по крайней мере в глазах общественности, и, поскольку вряд ли обыватель находит что-то более скучным и удручающим, чем истории о самоубийстве, дело постепенно предали забвению.

Не успели первые статьи лечь на редакционный стол, как пресса, обладающая чуть ли не сверхъестественным нюхом на неубедительные истории, отправила это запутанное дело в самые последние колонки новостей. И как только стихли традиционные бурные возмущения относительно неэффективности полиции, власти наконец вздохнули с облегчением.

Только Кэмпион и инспектор осознавали реальное положение дел, и, когда шумиха стихла и в Маленькой Венеции вновь воцарился мнимый покой, молодой человек понял, что чувствует девица, глядя на сапоги грабителя под занавеской, в то время как соседи преспокойно расходятся по домам после поднятой ею ложной тревоги.

В течение следующих недель он буквально поселился в доме Лафкадио, заезжая под любым вразумительным предлогом. Белль всегда была рада его видеть, а донна Беатриче встречала с жадной любовью актрисы к своему зрителю. Мистер Поттер почти не покидал свою комнату – еще одно чудаковатое существо, живущее своей тайной жизнью. Доктор Феттс только разводил руками.

Однако оптимизм человека со здоровой психикой неистощим, и со временем даже Кэмпион начал смотреть на описываемые здесь события с той отстраненной точки зрения, которую так часто ошибочно принимают за истину.

Мирное течение повседневной жизни подхватило их, и вероятность того, что несчастье снова обрушится на семью Лафкадио, казалась столь же маловероятной, как в тот субботний вечер, когда они с Белль обсуждали прием, назначенный на утро. Поэтому, когда прозвучал резкий звук первой трубы, предвещавшей катастрофу, он произвел ошеломительное воздействие.

Макс Фустиан изложил свое невинное предложение наследникам Лафкадио со всей тщательностью и горячностью, с какой обычно относился к деловым вопросам.

Однажды утром он позвонил, назначил встречу на три часа, прибыл без четверти четыре и обратился к небольшой группе собравшихся, словно они присутствуют на заседании совета директоров.

Донна Беатриче, Лиза, Белль и беспокойная Линда слушали его в гостиной. Мистер Поттер, единственный домочадец, и д'Арфи, который почти стал членом семьи, были исключены по предложению самого Макса.

Старая комната с ее уютной обстановкой и потускневшими диковинками выглядела очень элегантно и мило в лучах послеполуденного солнца, льющихся из-за канала. Белль сидела в своем кресле у камина, Лиза – рядом с ней, а Линда устроилась на ковре, в то время как донна Беатриче заняла кушетку и приготовилась приятно провести время.

На сцену вышел Макс, и его маленькая, изящная фигура казалась выше из-за чувства собственной значимости. Яркую от природы внешность значительно подчеркивало его новое щегольское увлечение, а именно – разноцветный викторианский узорчатый жилет, совершенно неожиданный в данной обстановке. Это галантное облачение, без сомнения, представляло собой прекрасную вещицу. В нем элегантно сочетались оттенки лилового, старого золота и зеленого, а качество пошива было безупречным, чем и объяснялась его прекрасная сохранность. Однако на тщедушной фигуре Макса, под его мягким галстуком и в сочетании с его великолепно скроенным, хотя и несколько свободным весенним костюмом, от жилета так и несло вычурной претенциозностью, и даже Белль, которая по-детски обожала яркие вещи, с сомнением смотрела на всю эту пышность.

Линда, мрачно глядя на него из-под своих рыжевато-коричневых бровей, отметила, что за последний месяц или около того тщеславие и позерство Макса стали заметно сильнее. То и дело в его растянутой речи проскальзывали явные нотки блестяще имитируемого иностранного акцента, а его самодовольное пижонство весьма напоминало Вашингтона Ирвинга.

Глядя на его манерную позу в пыльном солнечном свете, она подумала, что все-таки удивительно, но он не выглядит до смешного нелепо. А еще она подумала, что дела обстоят хуже некуда. Всегдашняя сильная сторона Макса Фустиана, его страстная вера в собственное великолепие и харизма, навязывавшая эту иллюзию всем, кто встречался на его пути, лишь выросли вместе с другими эксцентричностями, причем настолько, что наэлектризованность, исходившая от него теперь, откровенно тяготила. Его вступительная реплика была как раз в духе этой новой сверхпретенциозности.

– Мои дорогие дамы, – произнес он, обращаясь к ним так, словно это совершенно чужие для него люди и он не знает их вот уже двадцать лет, – нам грозит беда. Священная память о Джоне Лафкадио, для сохранения которой я так много сделал, осквернена. Потребуется все мое влияние, все мое мастерство, чтобы вернуть ему былую славу. Для этого мне необходимо ваше содействие.

– Ах! – воскликнула донна Беатриче с восторженным идиотизмом.

Макс бросил в ее сторону покровительственный взгляд, одарив мимолетной улыбкой, и продолжил в той же высокопарной манере:

– Лафкадио был великим художником. Давайте не забывать об этом. Величайшим художником. Нельзя допускать, чтобы из-за несчастья, этого ничтожного пятна на репутации семьи, этой жалкой попытки опорочить память о нем поклонники забыли этого великого художника.

Лиза слушала, не отрывая от лица Макса своих быстрых темных глаз, с завороженным, хоть и не вполне понимающим взглядом.

Линда, напротив, проявляла признаки беспокойства и, возможно, заговорила бы, если бы не Белль, чья пухлая рука легла на плечо внучки, убеждая ту молчать.

Макс примостился на подлокотнике большого кресла, которое Лафкадио всегда считал, без малейших на то оснований, частью имущества Вольтера. Выцветшая малиновая обивка служила прекрасным фоном для эксцентричной фигуры Макса, одолжив ему капельку своего собственного роскошного великолепия.

Он продолжил вещать, откинув голову назад, и слова лениво слетали с его губ.

– Конечно, все вы понимаете, что невозможно дальше продолжать эту милую причуду с воскресными показами, – непринужденно произнес он. – Этой забавной затее, к сожалению, следует положить конец. Прекрасные работы Лафкадио никогда больше не появятся в той опороченной студии. Вы, вероятно, покинете дом, Белль. Имя Лафкадио следует уберечь от дурной славы. Это самое важное.

Белль выпрямилась в кресле и с легким изумлением смотрела на своего гостя. Отмахнувшись от ее невысказанного замечания, Макс продолжил с неподражаемой уверенностью.

– Я довольно долго размышлял над этим вопросом, – признался он, снисходительно улыбнувшись своим слушателям. – Поскольку именно на мне, бесспорно, лежит священная обязанность привлечь внимание общества к Лафкадио, я, естественно, считаю своим долгом сделать все возможное, чтобы спасти оставшиеся картины от осквернения этим жалким, гнусным скандалом.

– Согласна, – едва слышно провякала донна Беатриче.

Макс коротко кивнул в ту сторону комнаты, где она сидела. Он, похоже, наслаждался ситуацией.

Глядя на него, карие глаза Белль, казалось, становились все шире и темнее, но она не издала ни звука, и только мягкое нажатие ее руки на плечо Линды немного усилилось.

– Вот что я планирую, – сузил глаза Макс. – Мое имя слишком долго было связано с именем Джона Лафкадио, чтобы я мог позволить каким-то личным соображениям помешать мне прийти ему на помощь в такой момент.

Он отбросил невыносимое кривлянье, с которым произнес вступительную речь, однако его новая прозаичная нравоучительность была еще оскорбительнее.

– Итак, несмотря на значительные личные неудобства, этой осенью я отвезу оставшиеся четыре полотна Лафкадио в Нью-Йорк. – Он заявил об этом прямо и продолжил, не заботясь о том, согласны ли с ним слушатели. – Хотя времена сейчас тяжелые, я думаю, что с моим коммерческим талантом я могу рассчитывать на продажу одного или, возможно, даже двух полотен. Отголоски печальных событий, произошедших в этом доме, к тому времени там утихнут, если они вообще докатились так далеко. После Нью-Йорка я отвезу оставшиеся работы в Иокогаму и, возможно, вернусь в Эдинбург с тем, что останется. Я понимаю, конечно, что иду на риск, но я готов сделать это в качестве последней дани уважения человеку, в чьей гениальности я убедил весь свет.

Он сделал триумфальную паузу, взмахнув своими длинными руками.

Белль хранила полное молчание, но донна Беатриче наклонилась вперед, ее тонкое лицо раскраснелось, а ожерелье звякнуло.

– Дорогой Макс, – сказала она, и голос ее задрожал от стыдливой нежности, – сохраните его имя нетленным. Пусть пламя Мастера не угаснет.

Макс в ответ пожал ее тонкие пальцы и небрежно выпустил их.

– Единственная причина, по которой я потревожил вас, – заметил он, грациозно опускаясь в огромное кресло, – заключается в том, что вы, Белль, должны дать письменное согласие на разрыв условий нынешнего соглашения, прежде чем я смогу вывезти картины за границу. Бумаги у меня с собой. Вы подпишете их, а все остальное я беру на себя.

Донна Беатриче с шуршанием поднялась и грациозно подошла к серпентиновому секретеру в углу комнаты.

– Садитесь сюда, дорогая Белль, – пригласила она. – За его стол.

Миссис Лафкадио, казалось, не услышала ее, и Макс тихонько рассмеялся и подошел к ней.

– Дорогая Белль! Разве вы не собираетесь поблагодарить меня? Я не сделал бы столько ни для одного другого художника в мире.

Когда обычно сдержанные люди внезапно впадают в ярость, этот взрыв способен произвести гораздо более сильное впечатление, чем нервный срыв самого буйного человека на свете.

Белль Лафкадио поднялась и с достоинством выпрямила спину. Яркие пятна горели на ее морщинистых щеках.

– Ах ты, нелепый жалкий щенок! – воскликнула она. – Сядь!

Столь явное выражение презрения оказалось неожиданно действенным, и, хоть Макс и не послушался, он, по крайней мере, невольно отпрянул, нахмурив брови.

– Моя дорогая леди… – запротестовал он, но старушка уже разгорячилась, а Лиза и донна Беатриче, прекрасно помнившие, что случилось, когда Белль в последний раз вышла из себя двадцать лет назад, прикусили языки.

– Слушай меня внимательно, мой мальчик, – сказала она, и голос ее был таким же энергичным и звучным, каким был в тридцать лет. – Твое самомнение кружит тебе голову. Как правило, мы не касаемся этой темы, поскольку вежливость и доброта заграждают нам уста, но я вижу, что настало время поговорить начистоту. Ты занимаешь свое положение лишь потому, что тебе хватило ума вовремя уцепиться за Джонни и использовать его протекцию. Я восхищаюсь твоим умом и своевременным решением, но не забывай, что движущая сила принадлежит ему, а не тебе. Это ты сделаешь все возможное, чтобы спасти его картины?! Это на тебе лежит священная обязанность привлечь внимание общества к его имени?! Честное слово, Макс Фустиан, тебе давно пора надрать уши. Джонни оставил распоряжения по поводу своих картин. В течение восьми лет я выполняла эти распоряжения и оставшиеся четыре года, даст бог, буду делать то же самое. Если их никто не купит, если никто не придет на просмотры, это не имеет значения. Я знаю, чего хотел Джонни, и я это сделаю. А теперь уходи и не попадайся мне на глаза недель шесть, не меньше, иначе я заберу у тебя все его картины. Убирайся прочь.

Она продолжала стоять, дыша чуть быстрее, чем обычно, и румянец все еще пылал на ее щеках.

Макс уставился на нее в изумлении. Очевидно, он никогда не принимал в расчет ее сопротивление. Постепенно, однако, к нему вернулась невозмутимость.

– Моя дорогая Белль, – жестко начал он, – ваш возраст и тревожные события, которые вам довелось пережить, многое оправдывают, но…

– В самом деле! – воскликнула старая леди, и ее карие глаза прямо-таки вспыхнули. – Я никогда за всю свою жизнь не встречала такой чудовищной наглости. Замолчите, сэр! Я уже сказала вам «нет». Существующая договоренность остается в силе. Картины моего мужа останутся в этой стране.

– О, дорогая Белль, разве это разумно? Это сердитое красное облако в вашей ауре! Макс так умно ведет бизнес, вы же не думаете… – Вялый протест донны Беатриче резко оборвался, как только Белль взглянула на нее.

– Беатриче, дорогая, – миссис Лафкадио вежливо улыбнулась, – не могли бы вы на минутку пройти в другую комнату? Я вижу, это будет деловой разговор. Лиза, дитя мое, вы можете спуститься вниз. Принесите чаю через пятнадцать минут. Мистер Фустиан не останется.

– Яркий малиновый и индиго, – пробормотала донна Беатриче раздражающе. – Так опасно. Так вредно для Высшего Сознания!

Но она все равно ушла, прошелестев платьем, словно испуганная птица. Лиза последовала за ней, и, когда дверь за ними закрылась, Белль взглянула на свою внучку.

– Я хочу сделать то, что велел мне Джонни, Линда, – сказала она. – Мы с тобой – единственные, кого это касается. Что ты думаешь? Если мы потеряем немного денег, разве это так важно?

Девушка улыбнулась.

– Это ваши картины, родная моя, – откликнулась она. – Поступайте так, как считаете нужным. Вы знаете, что я думаю по этому поводу. Мне как-то все равно. Если вы не хотите, чтобы их увозили, значит так тому и быть, и нечего тут обсуждать.

– Тогда не при моей жизни, – сказала Белль. – Пока я жива, я буду делать то, о чем мы договорились много лет назад.

– Преступное безумие! – выпалил Макс. – Полнейшая глупость. Моя дорогая Белль, несмотря на то что вы вдова Лафкадио, вы не должны злоупотреблять своим положением. Эти картины принадлежат не вам, а всему миру. Как душеприказчик работ Лафкадио, я настаиваю: они должны быть проданы как можно скорее, и наша единственная надежда – другие великие столицы. Не позволяйте упрямой сентиментальности обесценить работу человека, которого вы, очевидно, никогда не уважали! – Он возвысил голос, и в гневе его движения утратили свое подчеркнутое изящество и стали до странности инфантильными.

Белль опустилась в кресло. Комната, которая все еще дышала присутствием неукротимого Лафкадио, казалось, обступила ее надежной стеной. Пожилая леди холодно взглянула на Макса. Ее гнев прошел и унес с собой все то неиссякаемое тепло и дружелюбие, которые и составляли неповторимую особенность ее личности. Перед ними была новая, незнакомая Белль – женщина, все еще достаточно сильная, чтобы непримиримо смотреть на то, что она не одобряет, все еще достаточно проницательная, чтобы разглядеть гнусную сущность лести, и все еще окруженная достаточным количеством друзей, чтобы иметь возможность выбирать.

– Макс, вам, должно быть, больше сорока, – неожиданно заметила она. – Мне больше семидесяти. Если мы оба были бы на тридцать лет моложе, – только так, мне кажется, можно было бы хоть в малейшей степени оправдать этот позорный спектакль, – я бы послала за Лизой, чтобы она посадила вас в такси и отправила восвояси. Вы не имеете права приходить в чужие дома и оскорблять людей. Во-первых, вы сами себя выставляете на посмешище. Во-вторых, это никому не нравится. Вы можете идти. Я хочу, чтобы последние четыре картины, которые оставил мой муж, вернулись сюда нераспечатанными в течение недели.

Он молча смотрел на нее.

– Вы действительно собираетесь совершить это колоссальное безрассудство?

– Глупый, напыщенный человечек, – рассмеялась Белль. – Немедленно уходите и пришлите картины обратно, и хватит вести себя так, будто я – наивная лицеистка.

Теперь Макс разозлился. Его лицо сильно побледнело, а на скулах зловеще заиграли желваки.

– Должен предупредить вас, что вы совершаете вопиющую ошибку. Забрать работы из наших рук – это серьезный шаг.

– Ну и бог с вами! – воскликнула Белль с раздражением. – Если бы Джонни был жив, мне и подумать страшно, что бы он с вами сотворил. Помню, однажды сюда приехал человек и вел себя примерно так же отвратительно, как вы сегодня, и Джонни вместе с Макниллом Уистлером сбросили его в канал. Если вы сейчас же не уйдете, я пошлю за Ренни и история повторится.

Макс отступил. Он был в гневе, и его маленькие глазки враждебно сверкали. На полпути к двери он остановился и оглянулся.

– Это ваш последний шанс, миссис Лафкадио! – резанул он. – Мне вывезти картины за границу?

– Нет.

– И ничто не изменит вашего решения?

– Только моя смерть, – ответила Белль Лафкадио. – Когда я умру, делайте, что вам заблагорассудится.

Эти слова были произнесены с особой решимостью, и мистер Кэмпион, приехавший с очередным визитом, услышал их во всей их многозначительности, когда поднимался по лестнице.

Он поспешил узнать, кому они предназначались, и столкнулся с Максом Фустианом, выскочившим из двери с перекошенным от безудержной ярости лицом.

Глава 19 Клубок распутывается

– Дорогой мой, мне кажется, я неудержимо старею.

Белль поправила свой муслиновый головной убор. Она стояла перед небольшим овальным зеркалом в раме с белыми дрезденскими цветами, висевшим над позолоченным консольным столиком между двух окон. В то время как она рассматривала свое отражение, за окном затихал рев стремительно уносящегося автомобиля Макса.

На самом деле сейчас миссис Лафкадио выглядела значительно моложе, чем в последнее время. Недавняя стычка пробудила в ней искру прежнего огня, и, когда она повернулась, чтобы кивнуть только что вошедшему Кэмпиону, ее мимолетная улыбка напомнила «Прекрасную возлюбленную» из Лувра.

После приветствия Белль вернулась к зеркалу.

– Мне нравятся эти чепчики, – заметила она. – В них я выгляжу такой опрятной, вы не находите? Престарелые женщины часто похожи на старое пальто, изъеденное молью, которое спрятали на лето в шкаф, позабыв хорошенько вычистить. Ох уж мне этот выскочка, дорогой мой! Он разговаривал со мной так, будто я страдаю старческим слабоумием и живу на пособие по бедности.

Мистер Кэмпион встревожился.

– Уверен, вы вели себя как настоящая леди, – позволил себе не согласиться он.

– Ничуть, – ответила Белль, чрезвычайно гордая собой. – Я избавилась от него, окончательно и бесповоротно. Мы с Джонни никогда не мирились с людьми, которые были нам действительно несимпатичны, и я не собираюсь отказываться от своей многолетней привычки. Я забираю оставшиеся картины Лафкадио из галереи мистера Фустиана. Я сказала ему, что он вывезет эти картины за границу только через мой труп.

– О боже, – только и смог вымолвить мистер Кэмпион.

Белль рассмеялась, но Линда, которая не проронила ни слова с тех пор, как ушел Макс, задумчиво посмотрела на молодого человека.

Старая леди уселась на свое прежнее место.

– Теперь мне хотелось бы чашечку чая, – сказала она. – Позвони в колокольчик, Линда, дитя мое.

Пять минут спустя, когда они сидели и попивали чай из знаменитых кракелюровых чашек, о которых упоминается в стольких мемуарах, предчувствие беды, которое вернулось к мистеру Кэмпиону, когда он поднимался по лестнице, окончательно овладело его мыслями.

Макс в гостиной, Макс на приеме или в галерее казался нелепым, наигранным позером, но был и другой Макс – доселе незнакомый им, и, судя по собранным о нем фактах, это был, безусловно, последний человек, которого стоило оскорблять вспыльчивой старушке.

В целом получилась не самая приятная трапеза. Белль была возбуждена и откровенно довольна собой. Линда хранила необъяснимое молчание. Донна Беатриче дулась в своей комнате, отказываясь выходить, а Лиза кружила вокруг чайного подноса, словно мрачный призрак, который нигде не находит покоя.

Однако присутствие Джона Лафкадио все еще ощущалось.

Если о нем и забыли из-за грозы, разразившейся над его домом, то стоило ей утихнуть, как Мастер вновь обрел свое прежнее величие.

Впервые в жизни мистер Кэмпион ощутил легкое раздражение из-за этого эпатажного, сумасбродного призрака. Его присутствие внушало чувство уверенности и защищенности, но, конечно же, мнимое. Во время душевных тревог и нравственных смятений память о Джоне Лафкадио, возможно, и служила надежной опорой для его семьи, но в случае физического нападения от нее не было никакого толку.

Появление Мэтта д'Арфи отвлекло от неприятных мыслей. Он просунул голову в дверь с мягким упреком на лице.

– Я прятался в твоей студии, – обратился он к Линде, – и не знал, что вы тут трапезничаете. Встреча закончилась?

– Дорогой мой, – сказала Белль, принимаясь суетиться, словно заботливая наседка, – сейчас же садитесь к нам. Линда, родная, ты плохо заботишься о нем.

Глядя на д'Арфи, мистер Кэмпион вновь почувствовал симпатию к этому наивному, дружелюбному парню, который воспринимал мир как причудливый праздник, на который он попал по ошибке.

Метт сел рядом с Линдой и принял чай, который протянула ему Лиза, словно ребенок или щенок, которого обделили вниманием, но вовремя вспомнили о нем.

Даже с его появлением Линда не стала разговорчивее. Она сидела, глядя в огонь, опираясь локтем на колено, и вечно испачканной рукой художника лениво играла своими жесткими, непослушными кудрями.

Внезапно она поднялась на ноги со словами:

– Когда закончишь, Мэтт, возвращайся в студию. Я хочу поговорить с тобой.

Взяв из коробки на столе сигарету, Линда закурила и ушла в свою комнату, кивнув и улыбнувшись Белль.

Д'Арфи оставался до тех пор, пока не закончил трапезу, не торопясь, но и не растягивая ее намеренно, а затем вежливо вернул Лизе чашку и тарелку, очаровательно улыбнулся миссис Лафкадио и поднялся на ноги.

– А теперь я должен пойти и поговорить с Линдой, – сказал он и вышел.

– Совсем как Уилл Фицсиммонс до того, как прославился, – обмолвилась, посмотрев ему вслед Белль. – Успех вернул этого человека с небес на землю. Он стал думать только о деньгах и в конце концов скончался от депрессии.

Кэмпион поморщился:

– Незавидная перспектива для д'Арфи!

Старушка покачала головой:

– Я так не думаю. Вы видели его работы?

– А Линде он нравится?

– Думаю, очень. – Белль, казалось, была довольна сложившейся ситуацией. – Они будут вести вполне счастливое, хоть и несколько хаотичное и неряшливое существование, а это, в конце концов, самое главное. Она была бы несчастна с бедным Дакром. Любовь так редко приносит счастье.

Мистер Кэмпион все еще размышлял над этой стороной трагедии, когда вновь появилась Линда. Она выглядела чуть более растрепанной, чем обычно, и в ее голосе прозвучала повелительная и целеустремленная нотка, которой Кэмпион раньше не замечал.

– Альберт, не могли бы вы подняться ко мне на минутку?

– Что-то случилось?

– Боже правый, нет! С чего вы взяли? Я просто хочу показать вам несколько рисунков.

Ее тон не слишком обнадеживал, хотя она и старалась говорить как можно спокойнее.

– Идите, дорогой, – кивнула Белль в ответ на немой вопрос Кэмпиона. – Я не пойду с вами. Я так устала от картин! Эта участь рано или поздно ждет всех жен художников.

Линда повела Кэмпиона в свою маленькую студию, туда, где он застал ее в день трагического приема. Там царил примерно такой же беспорядок, и, когда он вошел, воспоминания о миссис Поттер, бодрой и деловитой, ярко вспыхнули в его мозгу.

Мэтт д'Арфи сидел на подоконнике, сунув руки в карманы, и по выражению его ярко-синих глаз было понятно: он играет роль сведущего, но отстраненного наблюдателя.

Линда повернулась к д'Арфи.

– Думаю, нужно показать ему, – сказала она.

– Хорошо, – кивнул Мэтт.

– Ты считаешь, в этом есть смысл?

– Да, считаю. – Несмотря на свои слова, д'Арфи, казалось, ни в чем не был уверен.

Любопытство Кэмпиона разгорелось.

– В чем дело? – спросил он.

Линда подошла к своему знаменитому шкафу, в глубинах которого, как считалось в семье, хранилось все, что когда-либо терялось в доме, и достала посылку в коричневой оберточной бумаге. Она принесла ее к столу и, отодвинув в сторону разношерстную коллекцию кисточек, баночек с краской, бутылок с лаком, катушек с нитками и прочей мелочевки, принялась распаковывать.

Кэмпион заглянул ей через плечо.

Он увидел весьма точный карандашный набросок женской фигуры в поношенной блузке с корзиной в руках и любопытным, полуиспуганным, полувосторженным выражением лица. Помимо того факта, что моделью явно была миссис Поттер, он не увидел в картине ничего необычного, кроме того, что детали были прорисованы с удивительным мастерством.

Он поднял глаза и увидел, что Линда внимательно смотрит на него.

– Что-нибудь заметили? – поинтересовалась она.

– Нет, – пожал плечами мистер Кэмпион. – То есть ничего особенного. Что это? Набросок для масла?

Линда вздохнула:

– Подождите минутку.

Порывшись в шкафу и выудив старый номер журнала «Галерея», она принялась нетерпеливо перелистывать иллюстрированные страницы, пока не нашла нужный разворот.

Это была полностраничная репродукция картины маслом, изображавшая толпу вокруг Креста в современной одежде. На переднем плане была завершенная фигура с наброска.

Даже мистеру Кэмпиону, дилетанту в подобных вопросах, не потребовалось много времени, чтобы понять это.

Линда развернула журнал, давая Кэмпиону возможность прочесть описание на соседней странице:

Мы воспроизводим здесь седьмую картину Лафкадио, представленную в Лондоне в марте прошлого года. Эта работа, возможно, в некотором роде самая разочаровывающая из всей коллекции посмертных картин, оставленных Джоном Лафкадио, членом Королевской академии художеств, тем не менее она вполне соответствует уровню более поздних работ этого блестящего мастера. Она была приобретена Фондом Уорли для Истонской художественной галереи и музея.

– Теперь вы понимаете, что я имею в виду?

Мистер Кэмпион взял набросок.

– Это картина вашего деда? Я думал, все его вещи хранятся где-то отдельно.

– Так и есть, – кивнула Линда. – Садитесь. Когда я была в Риме в этот раз, то возвращалась обратно через Париж. Я уже говорила вам, что мне не удалось найти ни одной вещи Томми. Кто-то побывал там до меня и все обчистил. Но когда я пробыла в Париже несколько дней, мне пришло в голову, что он мог дать пару набросков старику д'Эпернону, который держит маленькое грязное кафе на Монпарнасе. Я наведалась к нему. Он также сдает жилье, и Томми снимал там комнату, когда приезжал из Рима.

Мистер Кэмпион кивнул, чтобы показать, что он по-прежнему внимательно слушает, и она поспешила продолжить:

– У д'Эпернона ничего не нашлось, но хозяева винного магазина напротив оказались более услужливыми и в конце концов разыскали вот это. Похоже, у них есть дочь, с которой Томми часто флиртовал. Он преподнес ей набросок в качестве прощального подарка. Я купила его и привезла домой. Теперь вы понимаете, к чему я клоню?

У мистера Кэмпиона возникло неприятное ощущение, что он глупейший человек на свете.

– Откуда он вообще взялся у Дакра? – спросил он. – Это вы ему дали?

Линда взяла журнал.

– Вы не очень сообразительны, – усмехнулась она. – Посмотрите сюда. Вот эта картина, седьмой посмертный экспонат дедушки, была торжественно распакована в галерее Салмона прямо перед воскресным показом в прошлом году. К ней не должны были прикасаться или срывать печать подлинника до этой даты. К тому времени Томми распрощался с девушкой из винного магазина и не видел ее уже более шести месяцев, а она благополучно вышла замуж и поселилась в Эксе со своим мужем – пекарем, кажется. Ее родители заверили меня, что этот набросок находится у них более восемнадцати месяцев.

– Так, – сказал мистер Кэмпион, у которого постепенно открывались глаза. – К чему все это ведет?

– Сейчас увидите, – мрачно пообещала Линда. – Посмотрите на бумагу, на которой сделан набросок. – Она подняла его к свету. – Видите водяной знак? Это Whatman Fashion Surface, шероховатая. Эту бумагу начали производить только семь лет назад. Помню, она появилась, когда я была студенткой.

– А это означает, – вставил д'Арфи с подоконника, – что рисунок сделал не папаша Лафкадио.

Кэмпион нахмурился:

– Вы уверены, что Дакр не мог увидеть картину вашего деда до того, как ее официально распаковали?

– И скопировать ее, это вы имеете в виду? Не думаю. Картины хранились в подвале у Салмона. Макс превратил их в настоящий фетиш. Он не позволял даже студентам смотреть на них, да и никому другому. О Альберт, неужели вы не понимаете главного?

Мистер Кэмпион кротко взглянул на нее сквозь огромные очки.

– Вы предполагаете, что картину написал Дакр? – медленно произнес он.

– Я не предполагаю. Я уверена!

Мистер Кэмпион медленно поднялся и встал у окна, глядя на канал. Его лицо было совершенно бесстрастным, и, казалось, он рассматривает что-то далеко в тумане на противоположном берегу.

– Если это правда, – сказал он наконец, – то это объясняет… Что ж, многое.

Линда метнула на него оценивающий взгляд и явно собиралась заговорить, но вдруг передумала и стала задумчиво водить пальцем по рисунку.

Мистер Кэмпион сбросил с себя оцепенение.

– Довольно опасное предположение, не так ли? – вопросил он, стараясь изобразить свою прежнюю беззаботность. – Я имею в виду, что не стоит рассказывать об этом повсюду. А то у вас могут возникнуть большие неприятности. В любом случае наверняка всему этому найдется совершенно невинное объяснение.

– Я так не думаю.

– Но откуда у вас такая уверенность? – возразил Кэмпион с намеренной резкостью. – На вашем месте я бы помалкивал.

Девушка холодно посмотрела на него, и он заметил, как часто во время стресса бросаются в глаза несущественные детали, например, что у нее совершенно зеленые глаза, за исключением крошечных карих пятнышек… Она действительно была поразительно похожа на самого Лафкадио.

– Я бы помалкивала, как последние две или три недели, если бы не решила, что настало время заговорить. Видите ли, Альберт, я уверена, как никто другой, что седьмая картина, которую Фонд Уорли приобрел в прошлом году, была написана Томми, и я готова поспорить, что если в подвалах Салмона еще остались картины Лафкадио, то по крайней мере три из них тоже написаны Томми.

– Моя дорогая девочка, вы не должны делать таких необоснованных предположений. – Мистер Кэмпион был потрясен.

Мэтт д'Арфи, который уже перестал прислушиваться к разговору и возился в углу с рисунками Линды, теперь вернулся к ним.

– Ты рассказала ему о Лизе? – поинтересовался он.

Мистер Кэмпион обернулся.

– Что вы скрываете? – нахмурился он. – Поверьте, сейчас очень опасный момент.

Линда подняла на него глаза:

– Значит, вы тоже догадались? Я догадалась, но только сегодня, и именно поэтому решила поговорить с вами. Мы же не хотим, чтобы Макс взялся за бабушку, не так ли?

Ее замечание было столь неожиданным и настолько перекликалось с его собственными мыслями, что на мгновение мистер Кэмпион потерял дар речи. Наконец он взял девушку за руку.

– Что вам известно об этом деле? – спросил он торопливо. – Что за история с Лизой? Эта женщина – словно фитиль от взрывчатки. Никогда не знаешь, где произойдет следующий взрыв.

– Лиза хорошая, – беззаботно ответила девушка. – Но она очень простая. Похоже, этого никто не понимает. Она мыслит не так, как обычные люди. У нее никогда не было подобной необходимости. Она была полнейшей деревенщиной, когда приехала сюда. Не думаю, что она знала больше сотни слов на каком-либо языке. Она не скрытничает намеренно, а просто не имеет представления, что важно, а что нет. Однажды вечером, когда я вернулась из Парижа, я привела ее сюда и заставила многое вспомнить. Она рассказала мне такие вещи, которые всё объясняют. Видите ли, дедушка оставил не двенадцать картин, а восемь. Лиза в курсе, потому что помогала ему запечатывать их.

Мистер Кэмпион снял очки и протер их. Главная загадка этой головоломки распутывалась прямо на глазах.

– Разговорить ее было очень тяжело, – продолжила девушка. – Пришлось задать миллион вопросов. Но, насколько я смогла понять, вот как было дело: за год до смерти дедушки, то есть в тысяча девятьсот одиннадцатом, бабушка тяжело заболела. У нее была ревматическая лихорадка, и когда она поправилась, то поехала погостить в Сан-Ремо к Джиллимоттам. Он был поэтом, а она рисовала. Эксцентричные люди, отважно ломающие общепринятые нормы, как мне кажется. Белль пробыла там около шести месяцев, и именно в это время дедушка упаковал картины и придумал весь свой план. Так что некоторые картины Белль видела, а некоторые – нет. Зато их видела миссис Поттер, потому что она, как обычно, крутилась под ногами. Старина Поттер куда-то уехал, преподавал, наверное, в Шотландии, а Лиза присматривала за домом. Дедушка держал свою затею в строжайшей тайне. Все списывали это на его возраст, хотя, конечно же, у старика была вполне разумная причина для секретности.

Она сделала паузу.

– Вы должны кое-что понять, – сказала она наконец. – Возможно, вам будет трудно поверить, но это совершенно логично и естественно – во всяком случае, для меня. А дело вот в чем: главная причина, по которой дедушка затеял это, заключалась в том, чтобы отомстить Чарльзу Танкерею. Он действительно ненавидел Танкерея и оставил картины, чтобы насолить ему. Он хотел оставить много работ. Он хотел создать такое впечатление, будто он еще долгое время будет пребывать в центре всеобщего внимания. У него осталось только восемь холстов, и он пометил их «тысяча девятьсот двадцать четыре», «тысяча девятьсот двадцать пять» и так далее. Но последние четыре ящика были пустышкой. Лиза говорит, что, насколько она помнит, в одном находился кухонный поднос, в другом – большая картонная вывеска с рекламой пива и так далее. В общем, самые будничные вещи. У викторианцев было своеобразное чувство юмора, знаете ли. Не думайте, что он сошел с ума. Таким уж он был, наш старичок, – шутом. Лиза рассказала мне все это с самым серьезным видом, – продолжила Линда. – Очевидно, она пообещала ему молчать и помогла заколотить ящики и не могла понять, что его так забавляет. Она сказала, что он был в великолепном настроении, когда они закончили, и заставил ее распить с ним целую бутылку лафита.

– Но ведь обман наверняка был раскрыт, – прищурился Кэмпион.

– Конечно, – без обиняков бросила Линда. Похоже, она в некоторой степени разделяла энтузиазм своего деда по поводу этой затеи. – Но дело не в этом. Разве вы не понимаете, Танкерей был моложе дедушки, и Лафкадио вообразил, что ненавистный соперник только и ждет его кончины, чтобы без всяких препятствий занять место Великого Старца в мире искусства. Дедушка хотел, чтобы Танкерей целых десять лет томился в ожидании, терзаясь осознанием того, что по истечении этого срока Лафкадио вернется и выкинет такой неслыханный трюк, который удержит его в центре всеобщего внимания не один год, а целых двенадцать. Тот факт, что у него было всего восемь холстов и не хватило ни сил, ни времени, чтобы написать больше – он занимался портретами вплоть до самой смерти, как вы знаете, – заставил его подсунуть четыре фальшивых ящика. Полагаю, он считал, что через восемнадцать лет старику Танкерею придет конец. Он переоценил, бедный мой душечка. Танкерей не дотянул даже до первой картины. Вам пока все понятно?

Мистер Кэмпион жестом показал, что да. Клубок быстро распутывался.

– Ну что ж, – сказала Линда, – остальное, конечно, догадки, но все сходится. Несколько лет назад кто-то из галереи Салмона – и я думаю, совершенно очевидно, кто именно, – все-таки заглянул в ящики и обнаружил обман. Понимаете, когда речь идет о подлинности картины, предвзятое мнение – половина успеха. Если подделка достаточно хороша, вы удивитесь, какие авторитетные специалисты могут на нее клюнуть. Все уже было готово. Все знали, что есть двенадцать картин Лафкадио, вот все и ожидали двенадцать картин Лафкадио. Даже если одна из них – вопиющая посредственность, кому придет в голову сомневаться, что ее написал Лафкадио? Какой бы она ни была, она стоит своей цены. Репутация Лафкадио безупречна. Одна подделка или даже четыре не смогут ей сильно навредить.

– Согласен, – кивнул мистер Кэмпион, увлеченно слушая эти откровения.

– Четыре года назад, перед тем как Томми отправился в Рим, он взял необычный отпуск. Мэтт расскажет вам об этом. Он просто-напросто исчез месяцев на десять. Никто не получал от него никаких вестей, никто не видел его. В то время он собирался стать художником-портретистом, во многом подражая Лафкадио. Вернувшись, он внезапно бросил масло и отправился в Рим изучать темперу.

– Он получил Римскую премию, не так ли? – спросил Кэмпион.

– Нет. Не получил. В том-то и дело. Он получил другую, Честерфилдскую премию, а Макс в тот год был судьей.

Мистер Кэмпион помолчал некоторое время, мысленно упорядочивая факты.

– Где была миссис Поттер, когда Дакр уехал в свой таинственный отпуск? – спросил он.

Линда одобрительно кивнула.

– Вы проницательнее, чем я думала, – проговорила она без тени грубости. – Как ни удивительно, этот период точно совпадает с тем временем, когда миссис Поттер единственный раз в жизни, насколько я могу судить, повезло. Она получила заказ на поиск древностей в Центральной Европе и покинула нас на десять месяцев. Я ни разу не слышала, чтобы она что-то привезла обратно. Предполагалось, что она все время будет путешествовать, и поэтому никто не писал ей, да и она не отвечала. Вы же знаете, какими бывают безалаберные люди вроде нас. Разумеется, она занималась поиском древностей по распоряжению Макса. Так что, как видите, ей были известны все его тайны, и это, вероятно, объясняет… в общем, это объясняет все.

– А как насчет последней картины? – спросил Кэмпион. – Жанны д'Арк.

– О, это подлинник! Очень умно со стороны Макса, не так ли, подсунуть подделку к остальным работам. Прошлогоднюю выставку изрядно раскритиковали, и вот в этом году снова появилась подлинная картина.

– Но послушайте, неужели эксперт не заметит разницу? – возразил Кэмпион, которому все еще не давали покоя технические вопросы. – Во-первых, есть краска. А во-вторых, если уж на то пошло, – гениальность Лафкадио. Это невозможно подделать.

– Вы рассуждаете как дилетант, – отрезала Линда. – Не стоит слишком надеяться на экспертов. Они всего лишь люди. Что касается остального, то миссис Поттер не составило труда заполучить краски Лафкадио. Она и так постоянно выпрашивала у Ренни небольшие тюбики то одного цвета, то другого. Вопрос о гениальности здесь ни при чем. Я уже говорила, что седьмая картина подверглась определенной критике, но никто и не думал сомневаться в ее подлинности. Она была недостаточно плоха для этого. На самом деле она была очень даже хороша. Дедушка вполне мог бы так нарисовать. Не каждый раз у него получались шедевры. Вопрос техники – самый сложный из всех. Ее необходимо было скопировать, конечно. И, думаю, Томми скопировал ее самым тщательным образом. Ему заплатили за это. Я уже говорила, что он и так подражал Лафкадио или, скажем, находился под его влиянием. А маслом он писал особенно хорошо. Действительно, было бы странно, если бы он этого не сделал. На самом деле я совершенно уверена, что он это сделал.

– Это объяснило бы… – начал Кэмпион.

– Это объясняет все! – перебила его девушка. – Помимо всего прочего, это объясняет, почему Томми вдруг отказался от масла. Это было частью сделки, понимаете? Если бы в будущем возник вопрос о подлинности, все первым делом бросились бы выяснять, кто нарисовал эти чертовы картины. И если в распоряжении Макса оказался бы компетентный художник, который работал в манере Лафкадио, то ответ напрашивался бы сам собой, не так ли? Поэтому Томми пришлось отказаться от масла. Я никогда не прощу этого Максу.

– Ему многое нелегко будет простить, – заметил мистер Кэмпион.

– Я знаю. – Краска бросилась в лицо Линды. – Я еще не во всем разобралась. Разгадка этого ужасного дела пришла мне в голову только тогда, когда Макс и Белль поругались сегодня днем. Именно поэтому я решила рассказать вам обо всем. Я не предполагала, что вы уже знаете. Нужно что-то предпринять, пока Макс не поймал Белль на слове. У него четыре картины, помните, – три подделки и одна настоящая. Он знает, что единственный шанс избавиться от них – а они стоят до десяти тысяч фунтов каждая, – вывезти их за границу и продать до того, как стихнет шумиха. Это прекрасная стратегия для продаж: «Продаем в строжайшей секретности из-за скандала», «Никому ни слова, зато вы получаете подлинник, дружище»…

Мистер Кэмпион взял себя в руки.

– Вы должны молчать, – сказал он. – Это главное. Если вы скажете хоть слово, он ускользнет от нас или случится нечто похуже.

– Положитесь на меня, – мрачно пообещала Линда.

– А д'Арфи?

Линда с нежностью посмотрела на очаровательного молодого человека в синем.

– Ему и в голову не придет болтать, – улыбнулась она. – Для этого он слишком ленив.

– Вовсе нет. Просто это не мое дело, вот и все, – с достоинством возразил мистер д'Арфи.

– Вы ведь что-нибудь предпримете, Альберт? – настаивала Линда. – Вы не видели лицо Макса, когда он уходил сегодня от Белль. А я видела. Он походил на безумца.

Но мистер Кэмпион тоже видел и составил собственное мнение.

Он отправился к инспектору.

Глава 20 Прелестный домик

– Вот как все обернулось, – произнес инспектор, поворошив огонь, который, несмотря на всю свою яркость, не прогонял холода из его мрачного маленького кабинета. – Вот так история. Теперь нам известно практически все. Но что мы можем сделать?

Инспектор еще никогда не видел мистера Кэмпиона таким взволнованным. Он сидел на стуле для посетителей, поставленном посередине потрепанного грязного квадратного ковра, его шляпа лежала на полу сбоку от него, а руки были сложены на рукоятке трости.

– Ты не можешь отступиться, Станислаус, – серьезно проговорил он. – Этот человек представляет собой угрозу, своего рода вредоносную бактерию, которая в любой момент может вызвать эпидемию.

– Мой дорогой друг, не думай, пожалуйста, будто мне безразлично. – Оутс потеребил свои короткие усы. – Мне небезразлично. Как и всем нам в участке. Мы проводим совещание за совещанием по этому делу. Твоя информация рисует удивительнейшую картину. Я не могу обещать, что мы немедленно перейдем к действиям, потому что во всей этой чертовщине нет ни одной конкретной улики. Мне не нужно тебе ничего объяснять, ты и сам все понимаешь не хуже меня. Ты же не любитель – в том смысле, что не новичок. Поставь себя на наше место.

Мистер Кэмпион молчал. В глубине души он знал, что придется удовлетвориться подобным ответом, но не мог избавиться от растущей убежденности в том, что дело не терпит отлагательств.

– Для всех заинтересованных сторон крайне нежелательно, чтобы сейчас разразился скандал вокруг картин Лафкадио, – сказал он наконец. – Но если это означает, что полиция посадит негодяя под замок, то лично я не стал бы колебаться.

– Боже правый! – Оутс был настроен побрюзжать. – Это первое, что пришло мне в голову, ты же сам понимаешь. Вот почему я так тщательно расспрашивал тебя о последних сведениях. Но, насколько я могу судить, единственное, что у тебя есть, хоть и слабо похожее на доказательство, – это набросок фигуры для картины на недавно изготовленной бумаге. И что это значит, по совести говоря? Ровным счетом ничего. Фустиану достаточно сказать, что он разрешил парню взглянуть на картины, признавшись в мелкой провинности, и все дело тут же рухнет. Этого недостаточно, Кэмпион. Никто так не жаждет его ареста, как я. На меня давят со всех сторон. Но одна ошибка – и мы потеряем его навсегда. Необходимо быть хитрее. Нужно выждать момент.

Мистер Кэмпион поднялся на ноги и, подойдя к окну, стал смотреть на двор внизу.

– Я чувствую, что дело срочное, – упрямо буркнул он.

– Согласен. – Инспектор встал рядом с ним. – Не можешь ли ты убедить старушку уехать куда-нибудь или разрешить этому хлыщу сделать так, как он хочет? А мы тем временем проследим за ним. Не переживай на этот счет. Если он хоть в чем-то нарушит закон – пусть даже правила дорожного движения, – мы его схватим. А если он предпримет серьезное покушение на кого-либо, мы на этот раз будем готовы и непременно его поймаем.

Мистер Оутс задумался, наморщив лоб, а потом продолжил:

– Если миссис Лафкадио все же удастся забрать у Фустиана те четыре коробки, уверен, что по крайней мере в трех из них окажется изначальный хлам, который упаковал старик. Но если вдруг Фустиан настолько глуп, что пошлет ей три поддельные картины и она обнаружит это – я имею в виду, опираясь на официальную экспертизу, а не только на свое личное мнение, – она, возможно, сумеет возбудить против него дело, хотя на каких основаниях, я пока затрудняюсь сказать. Ей придется обратиться к адвокатам. Однако, на мой взгляд, в данной ситуации это было бы опасно. Как я уже говорил, когда человек в таком возрасте вдруг решается на убийство, это означает, что его психика дала сбой, и бог знает, когда он остановится. Но тебе-то это прекрасно известно, и, возможно, именно поэтому ты и пришел ко мне сегодня.

– Да, – мрачно подтвердил Кэмпион. – Именно поэтому я и пришел.

Инспектор подошел к письменному столу и стоял некоторое время, рассеянно протыкая ручкой лист промокательной бумаги, прежде чем снова заговорить.

– Обдумав ситуацию, – сказал он, – я полагаю, что наша единственная стратегия на данный момент – картины. Остается несколько вопросов, на которые у нас пока нет ответов. Во-первых, почему Фустиан решил убить Дакра именно тогда, а не до того, как парень уехал в Рим? Я бы сказал, что тут пахнет шантажом. И во-вторых, почему миссис Поттер постигла та же печальная участь?

– Сомневаюсь, что мы это когда-нибудь узнаем, – откликнулся мистер Кэмпион. – Не думаю, что это важно. По-моему, совершенно очевидно, что она помогала Дакру, пока он выполнял поручения Макса, выступая в роли ассистента, модели и сторожа, как я полагаю. Но почему он избавился от нее – то ли она догадалась, что он убил Дакра, то ли она угрожала выдать всю эту аферу с картинами, – вряд ли мы узнаем. Лично я склоняюсь к первому варианту. – Кэмпион беспомощно посмотрел на своего друга. – Я в тупике, Станислаус, – пожаловался он. – Выслеживание преступника – не мое амплуа. Это работа полиции. Я вижу, что вы в затруднительном положении. И если этот негодяй снова решится на убийство, то вы его поймаете. Вам остается только наблюдать за ним, пока он не предпримет попытку и потерпит неудачу или добьется успеха. Но я нахожусь в несколько ином положении. Я хочу предотвратить очередное покушение.

– Тогда сосредоточься на картинах, – дал совет Станислаус Оутс. – Сосредоточься на Дакре. Кстати, это напомнило мне: я ведь собирался кое о чем сообщить тебе, но после твоего рассказа все начисто вылетело из головы. Про девицу Розини, забавную итальянку, на которой он женился. В самом начале расследования я попросил полицию округа Саффрон-Хилл следить за ее шайкой и сообщать мне, если произойдет что-то необычное. Никаких особых причин для этого не было, как ты понимаешь. Так уж у нас заведено. Мы предпочитаем следить за всеми, кто связан с делом об убийстве, пусть даже отдаленно. Собственно говоря, я совсем забыл об этом, но сегодня утром мне сообщили, что миссис Дакр, у которой, похоже, весьма странный круг друзей, имеет привычку уезжать на выходные в деревню с целой толпой народа. В отчете говорится: «Предполагаемый пункт назначения – домовладение, завещанное миссис Дакр ее супругом». Ничего примечательного в этом, конечно, нет, – продолжил он, – поэтому мне раньше и не докладывали, но в прошлые выходные, похоже, они устроили там потасовку, поскольку компания вернулась в Лондон в предрассветные часы воскресного утра в таком виде, будто побывала в ожесточенном сражении. Вот и вся информация, которой мы располагаем на данный момент. Конечно, это пустяк, но выглядит довольно странно, поэтому я и решил рассказать тебе. У Дакра была какая-нибудь собственность?

– Насколько мне известно, нет, – ответил Кэмпион. – И, думаю, мне следует заглянуть к Розе-Розе, – сказал он и поднял с пола шляпу. – Я полагаю, Станислаус, ты не возражаешь?

– Боже правый, конечно нет! Только будь осторожен и не болтай лишнего, но мне нет нужды напоминать тебе об этом. И не волнуйся, мальчик мой. За каждым шагом этого человека следят. Надеюсь, ради всех нас, что мерзавец не станет нападать на старушку, но, если он это сделает, мы его поймаем.

В дверях Кэмпион остановился:

– Станислаус, как ты думаешь, если бы полиция знала все, что знает сейчас, у вас был бы хотя бы один шанс из десяти тысяч спасти миссис Поттер?

Инспектор Оутс был честным человеком. Он пожал плечами:

– Скорее всего, нет. Но это в высшей степени оригинальное убийство.

– Похоже, оригинальность – отличительная черта мистера Макса Фустиана, – заметил Кэмпион и ушел расстроенный.

В шесть часов вечера он отправился на поиски Розы-Розы. По очевидным причинам он не хотел наведываться в магазин деликатесов ее дяди на Саффрон-Хилл, но ему в голову пришла очень неплохая мысль насчет того, где может находиться итальянка.

Кэмпион шагал по Шарлотт-стрит, рассчитывая найти ее в «Робеспьере», и как только он свернул в боковой вход этого самого необычного из всех лондонских пабов и миновал красные плюшевые портьеры, отделявшие внешний бар от святая святых, так сразу увидел ее, расположившуюся на одном из потертых кожаных диванов в углу у камина.

Здесь было немноголюдно. На высоких табуретах вокруг бара сидело едва ли с полдюжины человек, а стены, испещренные рисунками, и потолок в крапинках цветной бумаги еще не заволокло пеленой табачного дыма.

Самой большой компанией в зале была компания Розы-Розы. Она состояла из четверых молодых людей, среди которых Кэмпион узнал остролицего Дерека Фейра, карикатуриста, чьи язвительные, слегка непристойные рисунки время от времени появлялись в еженедельниках, претендующих на интеллектуальность и утонченный вкус. Остальных он не знал, хотя смутно припоминал, что видел женоподобного молодого человека с бакенбардами на сцене во время представления на одном из воскресных показов.

Толстый мужчина с острой бородкой и в настоящих роговых очках был незнаком Кэмпиону, как и молодой итальянец с подбитым глазом, сидевший слева от миссис Дакр и державший ее за руку. Роза-Роза не изменилась. Даже то, что ее голова была обрамлена увеличенной фотографией, запечатлевшей гуляющих детей Робеспьера, не нарушало причудливой современности ее удивительного облика.

На ней не было шляпы, ее странные неподвижные черты были совершенно бесстрастны, а пшеничные волосы торчали на макушке, словно завитки барельефа, какими их принято изображать.

Кэмпион размышлял, как представиться Розе-Розе, но его затруднение разрешилось само собой. Пока он в нерешительности стоял с кружкой пива в руке, девушка его узнала.

– Здрасте! Мы познакомились, когда убили моего мужа! Садитесь к нам! – Все это она проорала во все горло своим резким, высоким голосом, чем вызвала небольшой переполох в зале.

Люди, сидевшие у бара, обернулись и с любопытством посмотрели на нее, но пухленькая проворная женщина, обслуживавшая посетителей, и глазом не моргнула – очевидно, для нее не были новостью перипетии личной жизни Розы-Розы.

Полный молодой человек освободил для Кэмпиона место за столом. Роза-Роза, похоже, считала парня старым другом, и он устроился со своим пивом, втиснувшись справа от нее так, что ножки его стула почти упирались в камин.

После такого приветствия представлять Кэмпиона другим членам компании казалось излишним, и разговор продолжился с того места, на котором остановился.

– Мой дядя отвезет меня к своему адвокату, – поведала Роза-Роза, которая, похоже, рассказывала какую-то историю. – Когда мы пойдем в полицейский суд, мы поднимем там грандиозный шум! Я покажу этому вонючке!

– Что ты сделаешь, Роза-Роза? – с улыбкой спросил Фейр. В его тоне чувствовалось добродушное подшучивание, словно он подначивал ее устроить сцену.

– А вот что!

Молниеносно преобразившись, как с ней это бывало, Роза-Роза с удивительной живостью проделала трюк, который заключался в весьма наглядном и вульгарном жесте, выразительность которого особо подчеркивал яркий контраст с врожденной неподвижностью черт лица девушки.

Мистер Кэмпион был несколько ошарашен. Как оказалось, плохое знание английского языка ни в коей мере не мешало Розе-Розе выражать свои мысли с удивительной экспрессией.

– Ах ты, скверное создание! – рассмеялся Фейр. – Я мог бы весь день смотреть, как ты это делаешь.

– Продолжайте рассказ, – с усталой обреченностью попросил молодой человек с бакенбардами. – Полагаю, мы должны дослушать его до конца.

Роза-Роза показала ему длинный тонкий язычок и жестом подозвала бармена. Когда вопрос о дальнейших напитках и закусках был решен, итальянец легонько шлепнул ее ладонью.

– Это ведь твой коттедж, не так ли? – спросил он.

Роза-Роза поперхнулась напитком.

– Мой муж, которого убили, подарил его мне, – заявила она, как только откашлялась. – Перед тем как мы приехали из Италии, он сказал, что это мой дом. «Мы будем счастливы там» – вот его слова.

– Ты любила своего мужа, не так ли? – спросил Фейр, все еще улыбаясь, будто разговаривал с какой-то умной зверушкой.

И снова Роза-Роза продемонстрировала одну из своих поразительных перемен. Сникнув, она вся съежилась, тело обмякло, даже волосы, казалось, безжизненно повисли. Ее подавленность была не столько утрированной, сколько картинной, словно живое воплощение чувств. Широко раскинув руки и опустив подбородок на грудь, она застыла, будто окаменела.

– Я любила его… – раздался ее трагический шепот.

Зрелище было поразительное и, по мнению мистера Кэмпиона, довольно отталкивающее.

Фейр взглянула на него.

– Потрясающе, не правда ли? – подмигнул он. – Она каждый раз так делает. Продолжай, Роза-Роза. Мне пока ясно только одно: твой муж, которого ты любила, – он гротескно передразнил ее, – оставил тебе по завещанию коттедж. Ты съездила туда раз или два и устроила несколько отвратительных гулянок. Второй – или третий? – визит был прерван, как и следовало ожидать, возмущенными соседями, которые присматривали за домом по поручению его настоящего хозяина. Твой дядя – гнусный старый боров – нанял жулика-адвоката, и, когда ты доберешься до хозяина дома, этого несчастного бедолаги, ты сделаешь вот так… – повторив ее первый жест, он поднялся на ноги со словами: – Мне пора идти. Я встретил сегодня свою жену, и она сказала, что, возможно, вернется домой. Если она будет там, я приведу ее с собой.

– Размечтался, – усмехнулся молодой человек с бакенбардами, как только карикатурист скрылся из виду. – Он всегда так говорит, чтобы произвести впечатление. Или это искренне?

– Ева действительно вышла за него замуж, а затем бросила его, – апатично произнес толстяк с бородкой. – Не думаю, что от его мнения что-либо зависит. Итак, Роза-Роза, вы уже закончили или нас ждет продолжение этой идиллической истории с домом?

Миссис Дакр угрюмо посмотрела на него, а затем, улыбаясь, выдала ужасающее ругательство на диалекте, характерном для Саффрон-Хилл.

Толстяк с отвращением нахмурился.

– Чудовищно, – пробормотал он. – Мерзкая, дрянная девчонка. Скверная. Хозяин ресторана вышвырнет вас на улицу, если будете так говорить. Ваше затруднение яйца выеденного не стоит. Предъявите завещание и заявите права на свою собственность.

– Жирная тварь! – ядовито откликнулась Роза-Роза. Однако, заметив холодный взгляд дамы за барной стойкой, понизила голос. – Мой муж не успел оставить никакого завещания. Его убили.

– О боже, да все это уже слышали! – беззлобно воскликнул актер. – И все же если он не оставил завещания, то, скорее всего, это не ваш коттедж. Зачем беспокоиться? Переселяйтесь на вокзал Кингс-Кросс – гораздо ближе к центру и значительно чище.

На лице Розы-Розы изобразилось потрясение.

– Когда муж умирает, все, что принадлежало ему, переходит в собственность его жены, – изрекла она. – Это мой коттедж. Мы с мужем собирались жить там, но Томми убили.

– Здесь нечем гордиться, – высказался толстяк.

– А?

– Я говорю, небольшое достижение – быть замужем за человеком, которого убили, – не унимался молодой человек. – Если, конечно, это сделали не вы. Кстати, это сделали вы?

Роза-Роза рассказала о своем алиби, и это тоже, как показалось мистеру Кэмпиону, было частью спектакля, который эти бестолковые молодые люди заставляли ее устраивать всякий раз, когда виделись с ней. Однако его собственное любопытство по поводу коттеджа было основательно возбуждено, и он присоединился к расспросам.

– А где находится этот дом? – поинтересовался он.

– В Херонхоу. Когда я повидаюсь с адвокатом моего дяди, приезжайте на вечеринку.

– Даже не думайте, – предостерег стройный молодой человек из театра. – Это у черта на куличках, и соседи кидаются кирпичами. Взгляните на его глаз.

– Этот Херонхоу в Суссексе? – предположил Кэмпион.

Ему ответил итальянец:

– Нет, в Эссексе. Недалеко от Холстеда. Я возил туда Розу-Розу, свою кузину, с компанией наших друзей. Мы ездили несколько раз. Но в субботу, когда мы приехали, дом оказался закрыт, а набежавшие из деревни люди не пустили нас внутрь.

– Оригинально, – ободряюще произнес мистер Кэмпион.

– Еще бы, – кивнул юноша, и его лицо с синяком под глазом стало до смешного серьезным. – Они сказали, что хозяин в Лондоне. Мы замерзли, как вы понимаете, и успели изрядно нагрузиться, пока ехали. В результате немного подрались. Кое-кто из парней разбуянился, девчонки завизжали, и местные бросились на нас с палками и собаками. Мы протаранили их на машине. Сбили одного парня с ног. Не думаю, что тот пострадал. В общем, – он обаятельно улыбнулся, – мы не стали проверять. Сразу уехали. Возможно, они были правы. Может, дом и не ее. – Он рассмеялся. – Мы устроили там небольшой погром. Да, хорошие были вечеринки, – закончил он с ностальгией в голосе.

Роза-Роза, сидевшая между двумя мужчинами, слушала этот рассказ, наклонив голову вперед и каждой линией своего угловатого тела выражая интерес.

– Это мой коттедж! – с жаром воскликнула она. – Мой муж дал мне маленькую картинку этого дома, когда мы были в Италии.

– Снимок, – пояснил кузен. – На обратной стороне был указан адрес. Так мы и нашли это место. Дом был обставлен мебелью, но внутри – ни души, поэтому мы и вломились туда.

– Очень глупый поступок, если вы не знали, что дом действительно принадлежит вам, – заметил бородатый толстяк, которому вся эта история, похоже, наскучила до смерти.

Роза-Роза невозмутимо фыркнула.

– Вонючий жирдяй, – обругала она его чуть ли не весело. – Дом мой, потому что там остались вещи моего мужа. И повсюду его рисунки. Мой муж был великим художником. Если бы его не убили, мы были бы очень богаты. В день своей смерти он так и сказал мне. Мы собирались поехать в коттедж, и Томми должен был написать четыре картины – такие же, как остальные.

– Какие остальные? – не понял молодой человек с бакенбардами.

Роза-Роза пожала плечами:

– Не знаю. Так он мне сказал.

Мистер Кэмпион глубоко вздохнул.

– Вы уверены, что это картины вашего мужа – те, что в коттедже? – спросил он.

– О да, это картины моего мужа. Горы картин, высоченные такие. Два больших шкафа битком набиты.

«Херонхоу», – мистер Кэмпион не произнес это слово вслух, но оно намертво отпечаталось в его памяти.

– Желаю вам удачи, миссис Дакр, – сказал он. – Полагаю, вы не будете туда ездить какое-то время?

– Нет, пока она не увидится с адвокатом, – вмешался кузен. До этого он пожирал глазами рыжеволосую красотку, сидевшую в конце зала, но теперь снова переключил внимание на тему, которая, очевидно, была главным предметом обсуждений в семье Розини. – А потом мы вернемся и навестим этих деревенщин. Эх, славная была драка! С бутылками и прочим. На многие мили вокруг ни одного легавого. Когда мы разузнаем, что за сморчок утверждает, что дом принадлежит ему, драка будет еще похлеще.

Взглянув через блестящее окно на пасмурное небо, мистер Кэмпион поднялся на ноги. Сквозь противоречивые надежды и тревоги, осаждавшие его мысли, до него донесся мягкий, задумчивый, тягучий голос итальянца:

– Такой прелестный домик.

Глава 21 День за городом

Не столько перспектива совершить кражу со взломом беспокоила мистера Кэмпиона, когда он ехал на стареньком «бентли» по извилистым дорогам той части Эссекса, которая почти переходит в Суффолк, сколько отсутствие точного адреса дома, где должен был осуществиться его план.

Он нашел Херонхоу на карте, но, поскольку не знал ни названия коттеджа, ни его владельца, поиски обещали быть не из легких. Именно по этой причине Кэмпион решил приехать в светлое время суток, сдержав свой порыв отправиться в путь сразу же после того, как услышал рассказ Розы-Розы.

Кэмпион назначил свой отъезд из Лондона на шесть часов утра следующего дня, и было почти десять, когда он приехал в деревню, несколько раз сбившись с пути.

Небольшая аккуратная центральная улица, компактная и живописная, как декорация для музыкальной комедии, лежала свежая и яркая в лучах весеннего солнца. Воздух был прохладным, но искрящимся. Дул освежающий, бодрящий ветерок. Толстые, набухшие почки каштанов были влажными, холодными и сияющими. В общем, по мнению мистера Кэмпиона, это был вполне подходящий день для преступления.

Он остановился у «Белого льва», большой, беспорядочно раскинувшейся гостиницы, занимавшей изрядную часть южной стороны улицы, и сумел убедить хозяина впустить его хотя бы в холл.

Мистеру У. Падни, согласно табличке над дверью, было разрешено милостивым правительством продавать вино, спиртные напитки и табак, а также, по давнему обычаю, еду всем путникам, но в десять часов утра он, похоже, не желал сделать ничего из вышеперечисленного для бледного молодого человека с таким безнравственно щегольским автомобилем.

Мистеру Кэмпиону не понравился мистер Падни. Это был сухощавый, розовощекий, молодящийся человек с поразительным акцентом, который выдавал одновременно и его амбициозные устремления в данном направлении, и полное отсутствие слуха, с помощью которого можно было бы воплотить в жизнь эти устремления.

– Моя мамаша принесет вам что-нибудь поесть из кухни, – сказал наконец мистер Падни. – И вы можете посидеть в торговом зале.

Он проводил мистера Кэмпиона в помещение, расположенное справа от бара, которое иначе как комнатой ужасов назвать было невозможно. Здесь слабо пахло пивом и сильно – клеенкой. Художественное оформление, как ему и полагается, соответствовало атмосфере и достигало своего убийственного эффекта благодаря кружевным занавескам и огромным, увеличенным фотографиям эпизодов из жизни семейства Падни, в сочетании с дешевым красным деревом и витражным орнаментом.

Мистер Кэмпион пришел к выводу, что «Белый лев», коммерция и мистер Падни плохо сочетаются друг с другом. Поэтому, не теряя времени, он сразу перешел к делу.

– Много здесь бывает посетителей? – просто поинтересовался он, набросившись на тощий бекон и бледную яичницу, принесенные мамашей мистера Падни.

– Автомобилистов немного, – ответил хозяин с презрением. – Мы не очень любим, когда они загрязняют нашу прекрасную деревушку. Туристы любое место изгадят.

В свою защиту мистер Кэмпион рискнул сообщить, что едет в Ипсуич навестить отца.

– Папа – служитель церкви, – добавил он красивый штрих к своей выдумке.

– Да что вы говорите?! – Мистер Падни тут же проникся уважением. – Я думал, вы коммерсант. Вы меня простите, сэр, но к нам приезжает столько подозрительных личностей, которые только и знают, что командовать и развращать местных жителей.

Мистер Кэмпион любезно принял извинения, и мистер Падни разговорился.

– Летом у нас здесь велоклуб, – скромно поведал он. – И мамаша стряпает для них целый день. Это отличные ребята, не какие-нибудь там туристы. Очень чистоплотная публика. Никогда не оставят после себя даже бутылки.

– Прекрасно, – рассеянно буркнул мистер Кэмпион.

– Однажды у нас была группа пеших путешественников, – продолжил мистер Падни. – Очень образованные люди, все до одного. И конечно, зимой проходит охота. Все это мы очень даже любим, а вот обычных туристов из Лондона терпеть не можем. Деревенские мальчишки натравливают на них собак.

Мистеру Кэмпиону стало ясно, что Херонхоу – совершенно неподходящее место для увеселительных выездов Розы-Розы.

– Правда? А они хоть раз действительно спускали на кого-нибудь собак? – поинтересовался он.

Мистер Падни пристально посмотрел на него.

– В прошлую субботу вечером в Спендпенни имело место весьма неподобающее поведение, как я слышал, – сказал он наконец. – Настоящий дебош.

– Да что вы? Спендпенни – это коттедж?

– Скажете тоже, – произнес мистер Падни с неподражаемым презрением. – Грязная старая развалюха, жилище чернорабочего. Какие-то люди заявились туда и повели себя просто возмутительно – очень вульгарные личности. Смотрители из соседнего дома ничего не могли с ними поделать, поэтому в субботу они позвали жителей деревни, и, когда приехала эта компания, произошла драка.

– Где находится это ужасное место? – спросил мистер Кэмпион с неприкрытым интересом.

– На Поупс-лейн. Это съезд налево сразу за деревней. У дома никогда не было приличного названия. Когда-то там жил один художник.

Кэмпион поднял брови.

– Весьма оскорбительно для местных жителей, – сказал мистер Падни и мрачно добавил: – Ведь там, где есть художники, всегда есть и модели.

– Безусловно, – согласился мистер Кэмпион со знанием дела и, оплатив непомерный счет, уехал на своей машине, свернув на Поупс-лейн.

Коттедж Спендпенни, названный в честь бывшего расточительного владельца, находился почти в полумиле по извилистой дороге, по обеим сторонам которой возвышались целые стены из бузины и ясеня. Коттедж был как с открытки, с крышей, похожей на верблюжий горб, и дощатыми стенами, когда-то покрытыми смолой, но за тридцать лет непогоды приобретшими уютный зеленый оттенок, напоминавший сюртук сельского служащего.

Насколько мог судить мистер Кэмпион, подъезжая к коттеджу, других домов поблизости не было. Спендпенни располагался на краю зеленого луга. Клочок дикого сада перед дверью совсем побурел от засохших прошлогодних сорняков, но среди запустения виднелись многолетний первоцвет и редкие тюльпаны.

Кэмпион не сомневался, что именно этот коттедж он и искал. Небольшая деревянная калитка, выходящая на дорогу, была сломана, и свежие расколы желтели на фоне серо-зеленой краски. Более того, само место казалось заброшенным, хотя на маленьких квадратных окнах еще висели потрепанные занавески, а заросшая травой дорожка была основательно утоптана.

Одиночество, каким оно бывает только в глухой деревне, нахлынуло на Кэмпиона, стоило ему переступить через обломки калитки, поскольку, как и многие путешественники, привыкшие к гораздо более диким местам, он улавливал особую пустоту зеленых лугов и узеньких потаенных тропинок, – пустоту, отличную от холодной свежести девственной земли, пустоту заброшенности, необставленной комнаты или покинутого лагеря.

Немного постояв, он зашагал к дому, и его долговязая фигура отбрасывала крошечную тень в ярком холодном солнечном свете.

На полпути Кэмпион резко остановился. Дверь коттеджа с грохотом распахнулась. На мгновение мелькнула неясная фигура в тени, и кто-то вышел на каменные ступеньки крыльца.

– Мой дорогой друг! – воскликнул Макс Фустиан. – Какая восхитительная встреча!

Мысль, первой пришедшая в голову мистеру Кэмпиону, была типичной для него. Ему подумалось, что такая эмоция, как безмерное удивление, – редкость, но когда она все же приходит, то выметает из сознания все остальное. Однако сейчас явно не время для самоанализа. Макс шел навстречу.

Фустиан в твиде, с грязными руками и клочьями паутины в волосах, был во многих отношениях более гротескной фигурой, чем Фустиан в черной шляпе и модном жилете. Сельские умельцы производят множество тканей с роскошными, чтобы не сказать экзотичными узорами, и Макс в лилово-розовых бриджах с зеленым оттенком выглядел так, будто облачился в маскарадный костюм.

– Как мило, что вы заскочили, – разулыбался он. – Заходите. В доме до неприличия грязно, и, боюсь, совершенно нечего выпить, но стул, по крайней мере, найдется.

Мистеру Кэмпиону пришло в голову, что он должен что-то сказать.

– Вы хозяин? – спросил он чересчур прямо, учитывая то, что это были первые слова, которые он произнес.

– Какой-никакой, но да, – весело отозвался Макс, ведя Кэмпиона в главную комнату жилища – низкую, с кирпичным полом, скудно обставленную и невероятно пыльную. Почти вся мебель была сломана, и повсюду валялись горы пивных бутылок.

– Я подыскиваю для себя коттедж, – сказал Кэмпион без надежды и даже без особого намерения показаться убедительным. – В деревне сказали, что этот дом пустует, вот я и приехал.

– Ну разумеется, – обрадовался Макс. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Он был явно очень доволен собой, и у гостя сложилось впечатление, что его неожиданное появление ни в коей мере не помешало хозяину. Кэмпион вдруг ощутил всю тщетность своих усилий. Он смотрел на Фустиана и гадал, о чем тот сейчас думает.

Трудно было представить себе человека, менее похожего на распространенное представление об убийце спустя несколько недель после совершения преступления. Однако Кэмпион испытывал неприятное чувство, что, если он сейчас скажет: «Послушайте, Фустиан, ведь это вы убили Дакра и миссис Поттер, не так ли?» – Макс улыбнется и беззаботно ответит: «Да, вы совершенно правы. Но, мой дорогой друг, ничего не поделаешь. Лучше вам думать о чем-нибудь другом».

Ситуация была безвыходной.

Макс достал пачку желтых кипрских сигарет, а когда Кэмпион отказался, предпочитая свои, виргинские, с сожалением пожал плечами и закурил сам.

– Не знаю, подойдет ли вам это место, мой дорогой мальчик, – произнес он. – Слишком далеко от цивилизации и антисанитария чудовищная. Но вы, конечно же, можете осмотреться. Обыщите дом сверху донизу.

Кэмпион поднял глаза, не поворачивая головы, и на одно ошеломительное мгновение ему показалось, что Макс выдал себя, но вздорная улыбка исчезла с широких губ, и Макс снова стал самим собой, восторженным до неприличия.

– Я держу это место, чтобы сдавать его художникам, – сказал он. – Здесь так фантастически одиноко, что бедняги просто вынуждены работать. Позади дома расположена прачечная, в которой я устроил студию. Идемте. Здесь только одна комната внизу и кладовка. Не дом, а развалюха, Кэмпион, настоящая развалюха!

Он направился к лестнице, под которой был устроен чулан, и поднялся по неудобным ступенькам на второй этаж, где находились две маленькие комнатки; Кэмпион следовал за ним.

Здесь царил невообразимый беспорядок, и Макс содрогнулся.

– У меня были незваные гости, – пояснил он. – Я сдавал это место Дакру много лет назад, и эта чудовищная потаскушка, Роза-Роза Розини, похоже, вообразила, что дом принадлежал ему. В общем, я узнал от Рейвенов, добропорядочных местных жителей, которые присматривают за домом по моему поручению, что здесь кто-то был. Я приехал и выяснил, что «миссис Дакр явилась, чтобы вступить во владение собственностью». Похоже, она привезла с собой половину кларкенуэлльского[65] сброда. Впрочем, вы можете осмотреть комнаты.

Он повернулся, и они снова спустились вниз. Пройдя через крошечную судомойню, они оказались во дворе, заросшем сорняками, и вошли в студию.

Отличная старая прачечная была очень просто переоборудована. Теплый пол из розового кирпича, котлы и большой открытый камин остались, а яркое северное освещение и деревянный помост с одной стороны помещения были единственными изменениями, насколько мог судить Кэмпион.

По обе стороны от камина стояли два высоченных шкафа с полками – часть викторианских гигантских гардеробных, дверцы которых были распахнуты настежь; внутри было пусто.

– Очаровательно, не правда ли?

Протяжный голос, раздавшийся рядом с ним, отвлек внимание Кэмпиона от этих несуразных шкафов.

– Очень мило, – согласился Кэмпион.

– И совсем не холодно, – неожиданно вставил Макс. – Ни капельки не холодно. Взгляните на камин.

Мистер Кэмпион проследил взглядом за взмахом изящной руки и увидел крушение всех своих надежд.

Огромный камин старой конструкции состоял из квадратного отверстия, вырезанного в основании дымохода, и необъятной железной корзины для огня.

Весь камин был буквально завален трепещущим черно-серым бумажным пеплом, еще теплым, судя по слабому жару, поднимавшемуся из дымохода.

– Сожгли что-то? – поинтересовался Кэмпион.

Их взгляды встретились. Макс был откровенно счастлив.

– Все, – сказал он. А затем, понизив голос настолько, что заговорил сценическим шепотом, полусерьезно-полушутя добавил: – Все мои грехи, друг мой. Все мои грехи. Когда вы хотите вступить во владение домом? – продолжил он уже спокойнее. – Пять шиллингов в неделю. Вы платите Рейвенам. Цена вполне разумная, мой дорогой мальчик. Если займетесь живописью, я сдам его вам. Идемте, вы подбросите меня до коттеджа Рейвенов, это чуть дальше по дороге. Я оставил там свою машину и пришел сюда пешком через поля.

Мистер Кэмпион покорно подчинился.

На шоссе, ведущем в Лондон, новый спортивный автомобиль Макса оторвался от старенького «бентли» на скорости больше восьмидесяти, потому что мистер Кэмпион вел машину благоразумно, почти осторожно. Сидя за рулем, он думал.

Последняя надежда на улики, которые могли бы привести к аресту Фустиана, была уничтожена, возможно, менее чем за час до его приезда. Более того, он взялся арендовать дом, который был нужен ему как собаке пятая нога. Браво, Макс!

Однако вечером он получил записку от Фустиана, в которой тот делал, как показалось Кэмпиону, поразительно бесхитростное предложение. Он писал, что было бы неплохо как-нибудь выпить вместе по коктейлю.

Глава 22 Приглашение

– Я говорила Белль, мистер Кэмпион, я говорила ей много раз, что она должна уладить отношения с Высшим Сознанием, войти в гармонию с Космической Вселенной, и тогда ее аура вернется к своему естественному синему и розовому цвету и все будет в совершеннейшем порядке. – Донна Беатриче выдала это удивительное признание в собственном скудоумии и откинулась в высоком парчовом кресле перед окном в спальне Белль, улыбнувшись яркому солнечному свету, будто ставила себя наравне с ним как утешитель человеческого рода.

Миссис Лафкадио сидела в своей маленькой голландской кровати в хрустящем муслиновом чепчике на голове и накинутой на плечи шали. Покрывало было усеяно письмами. Кэмпион, расположившись в кресле, покачал головой, глядя на ее пылающие щеки и горящие глаза.

– Поспите немного, – посоветовал он. – Прогоните всех посетителей и откажитесь кого-либо принимать. Не вмешивайтесь в это дело. Забудьте о нем.

Белль сердито глянула на него, словно пухлый непослушный ребенок.

– И вы туда же, Альберт! – возмутилась она. – А я-то думала, что получу от вас хоть какую-то информацию. Старый доктор Пай уже приходил и говорил то же самое – глупый, напыщенный человечек! Мы всегда зовем его Пай-мальчик, и я чуть было не сказала это ему в лицо сегодня утром, но подумала, что вряд ли ему хватит чувства юмора, чтобы понять шутку, даже если бы он постарался. Я не хочу оставаться в постели. Меня не пугает температура. Мы никогда не переживали из-за нее, даже когда я была маленькой. Я хочу съездить в галерею и забрать картины. Я не позволю какому-то кривляке и дуралею, заслуживающему хорошей порки, обращаться со мной как с дряхлой слабоумной старухой, которая только и знает, что пускать слюни.

– Я не могу оставаться в комнате с такой аурой, – провещала донна Беатриче таким голосом, словно сейчас упадет в обморок. – Она давит на меня, душит.

Она вышла с непомерным чувством собственного достоинства, тяжело вздохнув перед тем, как закрыть за собой дверь.

– Ну и слава богу! – съязвила миссис Лафкадио. – Эта женщина не в себе.

– Почему вы не избавитесь от нее? – не без оснований поинтересовался Кэмпион.

– Навсегда?

– Да. Прогоните ее немедленно. Должно быть, очень утомительно жить с дамой, которой присущи… э-э-э… такие убеждения.

– О нет, я не могу. – На мгновение Белль вновь стала собой, выглянув из-под чепчика. – Она постарела, бедняжка моя. Такая у нее жизнь. Джонни внушил ей ложное представление о себе, и с тех пор она старается соответствовать ему, хоть и заблуждается на свой счет. Перед смертью он сказал: «Белль, дорогая, присмотри за этой нечастной бестолковой Беатриче. Когда-то она была так хороша». Нет, я не должна прогонять ее, но я рада, что она вышла из комнаты. А теперь, Альберт, скажите им, что я в полном порядке, подгоните свою машину, и мы поедем на Бонд-стрит и заберем холсты. Джонни не стал бы колебаться ни минуты.

– Нет, Белль, это невозможно. – Мистер Кэмпион смутился. – Послушайте, оставьте это адвокатам, а вам не мешает поспать. Иначе, сами понимаете, вы… погибнете.

– Ерунда! – фыркнула миссис Лафкадио. – Если бы Джонни был здесь, мы забрали бы картины, продали бы их, за сколько смогли, уехали бы на Капри и не вернулись, пока не потратили все деньги. Я лежала бы на солнышке и слушала, как он рассказывает свои истории, бессовестно приукрашивая их.

Она помолчала минуту-другую, а затем рассмеялась:

– Второе детство, дорогой мой. Я, конечно же, понимаю, что все изменилось и я совсем уже старая, но я забываю об этом, когда злюсь. Итак, Альберт, посоветуйте, что мне делать?

Белль откинулась на подушки, и румянец постепенно исчез с ее щек, так что лицо стало бледным и измученным.

– Я не могу оставить все на усмотрение адвокатов, – жалобно проговорила она далее, – потому что они говорят не вмешиваться. Понимаете, все так запуталось… Джонни не особенно беспокоился о юридической стороне дела, потому как думал, что мне придется иметь дело со стариком Салмоном, который был очень мил, а теперь юристы изучили документы и пришли к выводу, что мы с Максом оба несем равные обязательства. Он не может ничего сделать без меня, а я не могу ничего сделать без него. Как же это раздражает!

– Вы все еще очень сердитесь на Макса?

Миссис Лафкадио ответила не сразу – ее губы задумчиво шевелились, а глаза снова потемнели.

– Да, сержусь! – наконец воскликнула она. – Несомненно. Очень-очень сильно!

– И что вы намерены предпринять?

– Честно говоря, не знаю. Даже не представляю себе. Если он вывезет картины из страны, мне придется возбудить против него дело, как я полагаю, а это будет тянуться целую вечность и создаст массу хлопот.

– Значит, вы хотите, чтобы ничего не менялось? – спросил Кэмпион. – То есть вы беспокоитесь лишь о том, чтобы картины остались в Англии и выставлялись каждый год, как того хотел Лафкадио?

– Да, – решительно кивнула Белль. – Альберт, дорогой мой, проследите за этим. Поговорите с Максом. Убедите его сделать так, как я прошу. Я больше не хочу видеть его омерзительную физиономию, но я даю вам полномочия действовать от моего имени. Проследите, пожалуйста. Линда мне не помощница в этом. Она советует дать ему полную свободу действий.

В свете всего происходящего подобное поручение было весьма затруднительным, и мистер Кэмпион не мог этого не признать.

Среди великодушных людей широко распространено оптимистическое убеждение в том, что любому человеку достаточно хотя бы вскользь соприкоснуться с чужой бедой или опасностью, чтобы взвалить ее на свои плечи не только без колебаний, но и с радостью. Конечно, факт остается фактом, а именно: люди, которые говорят себе: «Этому человеку грозит вполне реальная опасность, но пусть лучше она обрушится на меня, а не на этого беспомощного горемыку», условно делятся на три группы.

Во-первых, родственники – удивительно, как кровные узы, над которыми мы так часто потешаемся, влияют на наши решения, – движимые чем-то средним между привязанностью и долгом, совершают невероятные подвиги самопожертвования.

Во-вторых, есть заблуждающиеся люди, – наполовину герои, наполовину доброхоты, сующие нос в чужие дела, которые бросаются в опасность так, словно это эликсир жизни.

И наконец, в-третьих, есть небольшая группа смертных, которыми движет отчасти жалость, отчасти – безоглядный ужас перед трагедией, разворачивающейся на их глазах, и которые действуют главным образом из желания довести дело до конца и закончить спектакль любой ценой.

Мистер Кэмпион принадлежал к последней категории.

– Хорошо, – медленно произнес он. – Хорошо. Я обо всем позабочусь.

– О дорогой мой! Я так благодарна вам. Значит, теперь я смогу спокойно лечь спать, зная, что все будет в порядке и картины останутся здесь, в Англии?

Кэмпион кивнул. Приняв решение, он почувствовал, что стал относиться к этому делу намного проще.

– Отдыхайте. – Он поднялся на ноги. – Я все улажу. Это может занять день или два, но вы не волнуйтесь.

– Конечно не буду.

Белль очень устала, но в ее глазах все еще блестела искра озорства.

– Все-таки он гнусное чудовище, правда? – произнесла она, словно упрашивая Кэмпиона согласиться.

– Мне кажется, это еще мягко сказано.

– Неужели! О, я так рада! Мне бы не хотелось думать, что я подняла шум из-за пустяка, особенно после стольких ужасных неприятностей в нашем доме.

Когда Кэмпион подошел к двери, она спросила его вдогонку:

– Вы читали вчера его показания по делу Стоддарта? Он был свидетелем-экспертом защиты, знаете ли.

Кэмпион читал дело – как и, похоже, весь Лондон, – но ей так хотелось рассказать, что он покорно выслушал ее.

– Прокурор сказал: «Мистер Фустиан, вас пригласила, как я понимаю, защита, чтобы вы поделились, если можно так выразиться, своим экспертным мнением», – раздался слабый голос из подушек. – И тогда эта кукла, а не человек улыбнулась и выдала: «Боюсь, вы недооцениваете меня, сэр Джеймс. Меня вызвали в качестве судьи». По-моему, он безумен, вы не находите?

– Вполне возможно, – рассеянно кивнул Кэмпион. – Вполне возможно. До свидания, Белль. Сладких снов.

Мистер Кэмпион некоторое время сидел перед телефоном в своей комнате на Боттл-стрит, раздумывая, прежде чем придвинуть аппарат к себе и позвонить Максу Фустиану.

Прошла целая неделя с тех пор, как он побывал в Спендпенни, и до сих пор не ответил на записку, которую получил по возвращении домой.

Как он и надеялся, Макс оказался в Галерее, и, назвав свое имя работнику и прождав значительное время, Кэмпион услышал знакомый голос, казавшийся по телефону еще более слащавым и тягучим.

– Мой дорогой Кэмпион! Как я рад вас слышать! Чем могу помочь?

Кэмпион передал сообщение Белль просто и без преамбул.

На другом конце провода царило молчание, пока он не закончил. Затем до него донесся мягкий, нарочитый смех.

– Мой дорогой друг, – промурлыкал Макс Фустиан, – зачем вы ввязываетесь в это дрянное дело? Пусть эксперты разбираются, как вы считаете?

– Мое мнение не имеет никакого значения, – осторожно пояснил Кэмпион. – Главное, что миссис Лафкадио поручила мне сделать все возможное, чтобы картины не покинули страну.

– Такая очаровательная, безрассудная женщина, – вздохнул голос в трубке. – Полагаю, в своем новом качестве вы придерживаетесь той же бескомпромиссной позиции, что и она?

– Да, – ответил Кэмпион, добавив с излишней подчеркнутостью: – Только через мой труп.

– Что, простите?

– Я говорю, вы вывезете картины из Англии только через мой труп.

На долю секунду повисла пауза. Затем до него снова донесся тихий смех.

– Какое добросовестное отношение к делу, Кэмпион! Мы должны встретиться.

– Буду рад.

– Конечно. Что ж, мы увидимся на приеме Общества Челлини завтра. Там и обсудим детали.

– Общества Челлини? – переспросил Кэмпион.

– Ну конечно, фуршет в честь новой главы в творчестве леди дю Валлон. Эркхарт сделал иллюстрации, а издательство «Уайт харт-пресс» выпустило изысканную книгу. Неужели вы не получили приглашение? Я пришлю вам его незамедлительно. Буду там около шести тридцати.

– Отлично, – сказал Кэмпион и добавил с намеренной подчеркнутостью: – Кстати, Фустиан, не стоило беспокоиться о картине Дакра. Я имею в виду «Голову мальчика». У меня есть еще одна его работа.

– В самом деле? – В голосе Макса прозвучала явная настороженность.

Кэмпион же продолжил:

– Да. Очень интересная вещица. Этюд для большой картины маслом. А в углу сделан набросок всей композиции – толпа вокруг Креста. Я сразу узнал его.

– Мне бы тоже хотелось увидеть.

– Вы увидите, – беззаботно пообещал Кэмпион. – Обязательно увидите. До завтра.

Глава 23 Ночные похождения

Переговорив с инспектором Оутсом, Кэмпион отправился на Брук-стрит на прием.

Когда он пришел, вечер был в самом разгаре, и усталый слуга проводил его по мраморной лестнице с коваными перилами в просторный зал для приема гостей, отделанный зелеными панелями, с изысканным потолком и канделябрами в георгианском стиле, где и оставил, с облегчением скинув столь тяжкую обязанность с плеч.

Шум стоял невообразимый. Предположение о том, что искусство беседы угасло в наше время, можно назвать либо грубым искажением фактов, либо высокомерной критикой самого качества подобных бесед. Три четверти собравшихся, казалось, громко разговаривали, не столько в напряженной попытке привлечь внимание аудитории, сколько с превосходством людей, чья речь льется свободно и безудержно, поскольку они уверены, что все только и мечтают о том, чтобы их послушать.

Леди дю Валлон, энергичная маленькая женщина с острыми глазками и рыжими непослушными волосами, у которых был такой вид, словно их спутали проказники-эльфы, в своем нарядном платье цвета жженой охры прошелестела по залу, чтобы небрежно пожать Кэмпиону руку. Затем она двинулась дальше, бросив пару невнятных слов, которые вполне могли означать его имя или добродушное «позаботьтесь о нем», предназначенных мужчине, одиноко стоявшему поблизости. Тот не проронил ни слова, но, заметно оживившись, повел Кэмпиона через галдящую толчею к бару с коктейлями.

Мистер Кэмпион принял от хмурого бармена сухой мартини и огляделся в поисках Макса. Его проводник, выполнив свой долг, исчез, и, увидев его в следующий раз и снова у входа, Кэмпион подумал, что это, вероятно, хозяин приема.

Фустиан, похоже, еще не приехал, и Кэмпион, отыскивая глазами удобный уголок, где можно было расположиться, поскольку бурлящая толпа вокруг казалась слишком беспокойной для такой одинокой скалы, как он, вдруг увидел сэра Джервеза Пелли, эксперта Общества Челлини, стоявшего в нескольких футах за группой театральных знаменитостей.

Этот выдающийся человек выглядел немного задумчивым, но его глаза блеснули, когда он заметил знакомое лицо, и оба мужчины двинулись навстречу друг другу, с трудом пробираясь сквозь толпу.

– Положение незавидное, – пробормотал Пелли, подходя. – Смотрите. – Он полураскрыл ладонь, не поднимая руку высоко, чтобы не заметили другие, и Кэмпион увидел носовой платок, в который была кое-как завернута горсть липкого битого стекла. – Розетка с мороженым, – шепнул эксперт. – Не знаю, что с ней делать.

– Засуньте кому-нибудь в карман, – услужливо подсказал Кэмпион.

Сэр Джервез мрачно огляделся по сторонам:

– Похоже, поблизости только женщины.

В конце концов Кэмпион сам взял платок и вручил его бармену в обмен на пару коктейлей.

Выйдя из затруднения, Пелли снова стал собой: резким и вздорным.

– Понятия не имею, кто все эти люди, – сказал он, с невольной враждебностью глядя на очередную знаменитость, оказавшуюся поблизости. – Совсем не похоже на обычное собрание Общества Челлини. Все по-другому. Кстати, я хотел бы взглянуть на книгу, и я слышал, что внизу есть весьма достойные экспонаты. Составите мне компанию?

Кэмпион отказался, сославшись на то, что ждет Фустиана, и это сообщение, казалось, навсегда похоронило любые его притязания на дальнейший интерес со стороны сэра Джервеза.

Его снова оставили одного. Он заметил в толпе несколько знакомых лиц, но не стал из кожи вон лезть, чтобы заговорить с ними, поскольку все его мысли были сосредоточены на предстоящей беседе с Максом.

Вокруг мистера Кэмпиона продолжались возбужденные разговоры. Голос старого бригадного генерала Файви гремел на весь зал – он рассказывал свежий анекдот, посвященный, насколько можно было судить, его дерзкому побегу из Британского легиона; и маленький стишок: «Бог в свои любящие объятья заключает нас – вопреки убеждениям семейства Хаксли, Джулиана[66] и Олдоса»[67], передавался из уст в уста.

Никто, похоже, не упоминал о книге, и Кэмпион так и не узнал ее названия, но зато заметил по меньшей мере двух известных издателей и одного довольно печального на вид критика.

Неожиданно его взгляд наткнулся на Розу-Розу, висевшую на руке весьма прославленного художника, чьи высказывания пользовались не меньшей популярностью в прессе, чем его картины. Он выставлял девушку на всеобщее обозрение так, словно она экзотичное домашнее животное, – именно такое впечатление она и производила. Роза-Роза не заметила Кэмпиона и проплыла мимо, большеглазая и несуразная в своем ярком наряде.

Поток энергии, безудержного веселья и харизмы, носившийся по залу, несколько угнетал Кэмпиона, как и всегда на подобных мероприятиях, и от нечего делать он принялся размышлять, как долго стены, потолок и потрепанные ковры будут дрожать после того, как все разойдутся.

Макса он ждал примерно в том же настроении, что и человек, ожидающий поезда, который унесет его в неизвестном направлении: с сомнением и нетерпением. В коктейли добавлено слишком много джина, решил Кэмпион и подумал, что подобную ошибку часто совершают непрофессиональные бармены, по-видимому, из страха показаться чересчур экономными.

Было уже довольно поздно, и, хотя несколько человек собрались уходить, прибывающих было гораздо больше, и толпа росла на глазах.

Наконец явился Макс, задержавшись в дверях, чтобы переговорить со слугой и войти в зал одному, а не посреди вереницы гостей.

На мгновение он замер на пороге в обрамлении высокого дверного проема с его великолепной лепниной и рельефным карнизом.

Несколько человек повернулись, чтобы взглянуть на вновь прибывшего, и на секунду в той части зала воцарилось некое подобие тишины. Если это и не было безмолвием восхищенного или почтительного признания, то, по крайней мере, свидетельствовало о мимолетном интересе и любопытстве, – ведь Макс представлял собой живописное зрелище. Кэмпион, занявший место у дальнего окна, откуда можно было наблюдать за дверью, хорошо это видел.

На Фустиане были не по сезону легкая серая пиджачная пара и новый ослепительный жилет. Пошитый из клетчатого шелка, к счастью чуть выцветшего, но, безусловно, все еще довольно яркого и нарядного, жилет был застегнут на стройной фигуре мистера Фустиана ониксовыми пуговицами. Благодаря смуглому лицу, длинным волосам и изящности движений Макс не походил на обыкновенного прощелыгу, однако внешность значительно добавляла ему экстравагантности.

Хозяйка узнала его и поспешила навстречу, а Макс, наслаждаясь вызванной им маленькой сенсацией, воспользовался ею по максимуму. Они, похоже, вовсе не скрывали содержания своей беседы, и Кэмпион прислушался, как и большинство гостей, оказавшихся неподалеку.

Леди дю Валлон не показалась ему глупой при первом знакомстве, и сейчас, когда она подошла к Максу, протянув ему руку, у Кэмпиона не было причин менять свое мнение. Только сведущие люди, казалось, воспринимали Макса всерьез.

– Как чудесно, что вы пришли! – воскликнула она, без тени смущения позволив ему поцеловать ей руку.

– Какие пустяки, моя дорогая Эрика. – Макс смущенно отмахнулся от ее благодарности и добавил с видом человека, объявляющего о восхитительном сюрпризе: – Я прочитал вашу книгу!

Выражение лица дамы стало подобающе скромным и застенчиво-радостным.

– Правда? О, мистер Фустиан, это слишком любезно с вашей стороны! Я никак не ожидала. Надеюсь, вы не слишком разочарованы.

– Вовсе нет. – Тягучий говор Макса настолько усилился, что стал почти неразборчивым. – Я нашел ее вполне приличной. Даже более того – достойной. Поздравляю вас. Еще немного, и вы станете вторым Вазари. Не сомневаюсь в этом.

– Вазари? Историк искусств? Что ж… Вы так думаете? – На мгновение в блестящих серых глазах леди дю Валлон мелькнула тень вежливого недоумения.

– Совершенно уверен, – торжественно произнес Макс.

Тщеславие этого человека никогда не было столь очевидно, и кое-кто из гостей, решив, что Макс намеренно преувеличивает, громко рассмеялся, но тут же смутился, – вокруг никто даже не улыбнулся.

Леди дю Валлон, прекрасно сознавая, что она написала всего лишь монографию о золотых дел мастерах как обрамление для пятидесяти или шестидесяти ксилографий, которые ей хотелось включить в книгу, явно чувствовала себя не в своей тарелке, но она была женщиной смелой и решительной.

– Я всегда видела в этой роли вас, мистер Фустиан, – взяла она, что называется, быка за рога. – Я имею в виду в роли Вазари.

– Меня? О нет, дорогая леди. Только не Вазари. – Макс улыбнулся.

В своем клетчатом жилете он был похож, как показалось Кэмпиону, на обезьянку шарманщика.

– Скорее, я вижу себя покровителем искусств – скажем, Медичи. Лоренцо Медичи. – Фустиан рассмеялся, и смущенная аудитория с радостью присоединилась к его смеху, а затем вернулась к своим гораздо более приземленным и увлекательным разговорам.

– Однако же этому негоднику все сходит с рук, – пробурчал старый Файви, проходя мимо Кэмпиона. – Не могу этого понять. Что-то тут нечисто.

Макс все еще оживленно беседовал с хозяйкой, но уже тише и не так открыто, как раньше; затем к ним присоединился худой, застенчивый молодой человек. Это был Эркхарт, ксилограф, и Макс, очевидно, был очень занят.

Ожидая, когда он освободится, Кэмпион наблюдал за его маленькой экзотичной фигуркой и размышлял о нем.

Тщедушный, нелепо одетый, невыносимо тщеславный – или смехотворный, в зависимости от характера наблюдателя, – и все же в переполненном зале вряд ли нашелся бы человек, готовый намеренно оскорбить его. Более того, за последние три месяца он убил двоих: одного – импульсивно, в приступе безумной ненависти, а другую – хладнокровно, после тщательной подготовки. И оба преступления остались безнаказанными. Глядя на него теперь, это казалось совершенно невозможным.

Мистер Кэмпион задумался о сущности убийства. Главный сдерживающий фактор для убийства человека, размышлял он, следует искать, вероятно, в укоренившемся суеверном страхе перед ответственностью за то, что ты отнял жизнь у своего ближнего, но личность с таким непомерным самомнением, как Макс, несомненно, легко отметет подобные возражения, если сочтет убийство необходимым.

Чуть менее веским, а возможно, и столь же веским сдерживающим фактором является страх ареста, но и здесь достаточное самомнение и вера в свои силы легко сделают человека невосприимчивым и к этому второму страху.

Третья трудность, разумеется, заключается в практической стороне вопроса.

Касательно убийства Дакра мистер Кэмпион был склонен думать, что поразительная удача, сопутствовавшая преступнику, была одной из тех трагических случайностей, которые чреваты гораздо более серьезными последствиями, чем можно предположить на первый взгляд. Если новичок и нуждался в поощрении, размышлял он мрачно, то Макс получил его сполна. Спонтанный удар в темноте удался с фантастической легкостью, и в ходе последующих расследований даже тень подозрения ни разу не пала на убийцу.

А вот вторая задумка Фустиана, убийство миссис Поттер, была выполнена хитроумно, безжалостно и без единой помарки, но в деталях этого дела, как вдруг осознал Кэмпион, присутствовало не больше аккуратности и изобретательности, чем в сотне тонких коммерческих махинаций, которые Макс провернул за свою жизнь.

Собственно говоря, если преодолеть два главных возражения против убийства, то в дальнейшем потребуются лишь ловкость и осторожность, которыми Макс, по всеобщему признанию, мастерски владел.

Кэмпион нахмурился. Как вероятная третья жертва, он находил эту тему необычайно интересной. Тем временем к нему уже направлялся покинувший хозяйку Фустиан.

– Мой дорогой друг! – бурно приветствовал он Кэмпиона, еще не дойдя до него. – Мой дорогой друг, какая невозможная давка! Ни вздохнуть, ни развернуться, ни поговорить! Зачем мы только тратим время на сборища этих умников?!

Продираясь сквозь толпу, он говорил приветливо и достаточно громко, чтобы его слышали ближайшие соседи, которые, в зависимости от своего настроения, бросали на него либо возмущенные, либо презрительные, взгляды.

Мистер Кэмпион выпил еще один коктейль, а Макс потребовал херес и после небольшой задержки и хлопот получил его. Он был в прекрасном расположении духа, болтал и любезно кивал всем подряд, независимо от того, знал их или нет. У Кэмпиона сложилось впечатление, что Макса недолюбливают почти все. Казалось, его манерность дошла до чистого фарса, и кое-кто открыто над ним смеялся.

Стоя с бокалом в руке и откинув голову, Макс наблюдал за окружающими, комментируя их так, словно рассматривал в микроскоп. И тут к нему с огнем в глазах и журналом в руке подскочила рисовавшая спортсменов воинственная художница Би Берч.

Она и сама представляла собой колоритную фигуру в своем красно-коричневом шерстяном платье и вызывающей морской бескозырке, нахлобученной на мягкие седые волосы. Ходило немало слухов о ее словесных баталиях, а привычка высказывать все свои мысли без разбору приводила в ужас хозяек тех домов, где она появлялась.

– Фустиан, вы написали эту отвратительную статью, от которой так и несет упадническим снобизмом? – набросилась она на Макса, как самый настоящий боевой конь, сунув ему под нос раскрытый журнал.

Кэмпион, зажатый между баром и самим Максом, увидел, что речь идет о свежем номере «Лайф энд Леттерс», а статья озаглавлена «Вульгарное в живописи. Автор: Макс Фустиан». Более того, была напечатана и его фотография, очень мрачная и драматичная.

Казалось, за нелестными словами дамочки должна была неминуемо последовать неприглядная сцена, но Макс был невозмутим.

– Дорогая мисс Берч, – произнес он. – С превеликим удовольствием!

А затем, прежде чем все поняли, что он собирается сделать, поставил бокал и, достав из кармана своего кошмарного жилета огромный золотой карандаш, размашисто расписался под фотографией и с легким поклоном вернул журнал женщине.

Лишившись дара речи от возмущения, мисс Берч осталась стоять разинув рот, а Макс, подхватив Кэмпиона под руку, неторопливо, но решительно удалился.

– Мы должны обсудить наши дела за ужином. Я настаиваю, – сказал он, когда они вместе спускались по лестнице. – В таком бедламе совершенно невозможно разговаривать. Последнее время я не могу выпить и бокала хереса, чтобы вокруг меня не собралась толпа.

Кэмпион пристально взглянул на него, но, судя по всему, Макс говорил совершенно серьезно.

– Сначала заедем ко мне на квартиру, – продолжил он. – Между нами говоря, я хочу сменить жилет. Затем мы отправимся в «Саварини», где у меня заказан столик.

Мистер Кэмпион не стал возражать. Ему было интересно, как Макс планирует убить его. «Саварини», на первый взгляд, – довольно безопасное место.

Жилище Макса на Бейкер-стрит оказалось одним из роскошных апартаментов на верхнем этаже огромного здания.

Комната, в которую Макс его провел, извинившись за то, что отсутствует слуга, и мимоходом посетовав о проблеме с прислугой в целом, во многом перекликалась с аскетичной элегантностью галереи на Бонд-стрит, то есть тоже была почти пустой. Ее чудесные стены из некрашеной сосны украшала одна-единственная картина Матисса, расположенная над камином, а простой бледно-зеленый ковер отбрасывал совершенно призрачное отражение на слегка сводчатый потолок.

Кэмпион уселся в одно из двух кресел размером с автомобиль «Остин Севен», стоявших по обе стороны от камина, в то время как хозяин сдвинул несколько настенных панелей, открыв небольшой винный шкаф.

– Если не возражаете, мой дорогой друг, я глотну еще хереса, – сказал он, ловко перебирая пальцами напитки. – Но у меня есть отличный коктейль моего собственного изобретения. Вы непременно должны попробовать.

Мистер Кэмпион почувствовал себя глупо.

– Пожалуй, откажусь, если вы не возражаете, – пробормотал он. – Я и так пью весь вечер.

– В самом деле? О, но я уверен, что вы передумаете. Не бойтесь. Я знаю, какой бывает эта самодельная бурда, но уверяю вас, я эксперт. А рецепт вам не дам, даже не просите. Берегу его как зеницу ока.

На последнем слове Фустиан стряхнул из бутылки с травяным настоем несколько капель зеленого вещества, очень похожего на яд, в небольшой шейкер и плотно закрыл крышку.

– Вот и готово, – объявил он через минуту или около того, наполняя бокалы, себе – хересом.

Кэмпион, откинувшись в гаргантюэлевском кресле, удивлялся и самому себе, и хозяину. Вероятность того, что человек отравит гостя в собственной квартире, невелика, конечно, но в столь серьезном вопросе следовало учесть даже самые маловероятные возможности.

Макс продолжал говорить. Как показалось Кэмпиону, его протяжная манера была уже не так сильно заметна, а вялость сменилась бодростью.

– А теперь вишенка, – улыбнулся он. – Это единственный в мире коктейль, неотъемлемой частью которого является вишенка.

– Не люблю вишню, – слабо возразил Кэмпион.

– От этой вы будете в восторге, – проговорил Макс твердо и с такой интонацией, что гостю стало не по себе. – Такой вишни вы еще не пробовали и никогда не попробуете. – Из углубления в шкафу он достал вишневый хвостик с красной ягодкой на конце и осторожно опустил ее в бокал. – Готово, друг мой, – сказал он, вкладывая зелье в руку Кэмпиона. – Если позволите, я оставлю вас наслаждаться коктейлем, а сам пока сменю жилет на что-нибудь менее праздничное.

Кэмпион сидел, глядя в бокал, и его не покидало ощущение полной нереальности происходящего. Он упрекал себя за излишнюю нервозность, за то, что увидел двусмысленные намеки в невинных замечаниях. Тем не менее он не стал пить из бокала, который держал в руке, а, выудив хвостик с вишенкой, осторожно понюхал содержимое. На запах оно казалось совершенно нормальным, немного странным по цвету, возможно, но в остальном это был самый обыкновенный ароматизированный джин, который он пил весь вечер.

Кэмпион уже собирался вернуть вишню на место, как вдруг его внимание привлекла белая крапинка на ней. Он поставил бокал и стал осматривать ягоду. Ее секрет стал очевиден почти сразу. Полость, где должна была находиться косточка, заполняла серовато-белая паста, которая явно не выглядела полезной для здоровья.

Пристально рассматривая ее, Кэмпион испытал некоторое разочарование. Вся эта нелепая затея была невообразимо пошлой, топорной. Неужели это тот самый человек, который столь виртуозно провернул убийство миссис Поттер? Трудно поверить… Что же это за вещество и какие симптомы ожидает увидеть у него хозяин по возвращении?

Он вылил содержимое бокала в огонь, который тут же ярко вспыхнул. В основном это все же был спирт, подумал Кэмпион. Вишню он аккуратно положил в старый конверт, который достал из кармана, и спрятал в бумажник. Макс, как бы ни деградировали его методы, вряд ли надеялся, что гость умрет в квартире, решил он.

Кэмпион все еще размышлял над этим удивительно ребячливым нападением, когда ему пришло в голову, что, скорее всего, Макс и не подозревает о том, что про него все известно. Вероятно, он уже знает, что подлинность более поздних картин Лафкадио под подозрением, но, похоже, понятия не имеет, что его причастность к убийствам в доме великого художника раскрыта. В таком случае была ли нынешняя попытка столь уж инфантильной? Кэмпион содрогнулся при мысли о том, чего только он бездумно не проглатывал в домах своих знакомых.

Хитрость может проявиться позже, когда Макс, без сомнения, будет избавляться от тела. Или, возможно, это один из тех медленно действующих ядов или даже выращенная бактерия, хотя ее трудно было бы создать кому-либо, кроме врача. Было бы интересно посмотреть, что Макс собирался делать дальше.

А сейчас Фустиан, как и говорил ранее, намеривался вместе с Кэмпионом ехать в «Саварини» – с недавних пор излюбленное место состоятельной интеллигенции. Это стало ясно, как только он вернулся, переодевшись. Сменив не только жилет, но и весь костюм на комплект в более темных тонах, Макс выглядел очень довольным собой.

– Вам понравилось? – спросил он, поднимая бокал. – Похоже, не очень? – добавил он, пока гость раздумывал над ответом. – Вы не любите травяные настои? Лично я их люблю. Они придают напитку ту же пикантность, какую мелкие разочарования придают жизни; легкий намек на неудовлетворенность, которая и вдохновляет нас не опускать руки. Однако почти половина девятого. Я должен извиниться: вы наверняка умираете с голоду.

В «Саварини» было, как обычно, многолюдно, и за маленькими столиками под знаменитым потолком, расписанным дю Парком, сидели многие из тех, кто присутствовали на приеме Общества Челлини. Кэмпион узнал по меньшей мере дюжину человек, в том числе Фаркьюсона, наследника судоходной компании. Фаркьюсон пристально посмотрел на своего друга и еще пристальнее – на спутника своего друга и вопросительно поднял брови. В молодом Фаркьюсоне было много снобизма.

Сам Макс вошел, словно королевская особа. Следуя мимо переполненных столиков за Джозефом, величественным, словно первосвященник, метрдотелем со шрамом от сабли, Фустиан с важным видом кивал каждому повернувшемуся к нему лицу.

Очевидно, случай был особенный. Для Макса был зарезервирован стол в алькове у самого дальнего окна, и, когда они расположились на мягких диванчиках, им стал виден весь ресторан. Джозеф сам обслуживал их за трапезой, которая, судя по всему, была заказана заранее. Мистер Кэмпион решил, что, возможно, ему не грозит смерть во время ужина.

Макс заговорил, играя новую роль безупречного хозяина:

– Я предусмотрительно возложил выбор блюд на нашего уважаемого мэтра, мой дорогой Кэмпион. Сегодня мы попробуем кантонетти, а чтобы оценить его по достоинству, нужны правильные закуски. Нам предстоит ужин для гурманов, подходящая прелюдия к обсуждению картин Лафкадио.

Кэмпион выразил готовность попробовать все, что Джозеф поставит перед ними, и спросил о кантонетти. Это название было ему смутно знакомо, но он никак не мог вспомнить откуда.

– Кантонетти? – Макс, казалось, не верил своим ушам. – Мой дорогой Кэмпион, это же величайшее гастрономическое открытие эпохи. Единственное достойное вино, которое наше поколение подарило цивилизованному миру. Конечно, в Румынии, на его родине, оно было известно на протяжении многих поколений, но катастрофические последствия старомодных методов транспортировки чудовищно портили его. Появление аэроплана в корне изменило ситуацию.

Он подозвал Джозефа, который, как с огорчением заметил Кэмпион, беззастенчиво ожидал поблизости.

– Кантонетти уже доставили?

– Да, в полной сохранности, мистер Фустиан, на личном самолете месье Саварини.

– И его держали при шестидесяти пяти?

– Ровно при шестидесяти пяти градусах, мистер Фустиан.

Макс кивнул в знак благосклонного одобрения.

– Несите, – кивнул он. – Мы будем пить его под омлет.

Джозеф бросился выполнять поручение, словно один из его собственных официантов, а мистер Кэмпион все пытался вспомнить. Среди обрывков информации на задворках его сознания нашлось и слово «кантонетти». Это красное вино, насколько он знал, принадлежало известной семье, и с ним было связано что-то необычное, какая-то история, довольно смешная. Он сдался. Что бы это ни было, он напрочь все забыл.

Подали ужин, и мистер Кэмпион решил про себя, что вишня в его кармане содержала отраву замедленного действия, возможно, бактерию, вызывающую ботулизм, или один из грибных ядов. В омлете были грибы, что еще больше укрепило его в этой мысли. Несомненно, так и есть: один из грибных ядов. На редкость изобретательно и крайне неприятно. И кстати, какая бестактность по отношению к бедному старику Саварини.

Он задумчиво смотрел на Макса, когда официант поставил перед ним тарелку с аппетитным золотисто-черным блюдом.

– Надеюсь, вы любите белые грибы? – спросил Макс с интересом, явно выходящим за рамки обычной вежливости.

– Очень даже, – решил подыграть Кэмпион, и Макс, похоже, остался доволен.

Они как раз приступили к омлету, когда небольшая процессия прошествовала через зал к их столу.

Джозеф шел первым, представительный и сосредоточенный, с остекленевшим взглядом и великолепной осанкой. За ним, забавно подражая ему, вышагивал юноша с подносом в руках, на котором стояли два красивых бокала. Высотой в десять дюймов, они имели форму лилий с длинными тонкими ножками и изогнутыми лепестками. Замыкал процессию сомелье «Саварини», статный и торжественный на вид, с широкой плоской корзиной, выстланной виноградными листьями. В корзине покоилась бутылка.

Мистер Кэмпион, скромнейший из людей, был слегка смущен столь публичным выражением почтения к его желудку.

Джозеф устроил из откупоривания бутылки целое действо. Бутылка была, прямо скажем, огромной, с запыленными боками, завернутая в салфетку размером с простыню; вероятно, она казалась достаточно претенциозной даже для Макса.

– Вы готовы, мистер Фустиан? – спросил метрдотель, улыбаясь, и налил немного густого темно-красного напитка в бокал Макса, а затем наполнил бокал его гостя до краев.

– Мы весь вечер тренировались, – радостно отозвался Макс. – Не так ли, Кэмпион?

Если четыре-пять коктейлей можно считать тренировкой, то мистер Кэмпион был согласен, что так оно и есть. Он кивнул, и Макс поднял свой, теперь уже полный бокал.

– Ваше здоровье, мой дорогой Кэмпион, – произнес он.

Кэмпион мысленно усмехнулся: учитывая сложившиеся обстоятельства, он счел этот тост явно неуместным.

Они наслаждались ароматом, смаковали и пили, а Джозеф все еще стоял перед ними, придавая моменту должную торжественность.

Вино оказалось изумительным. Кэмпион был поражен. Столь тщательная подготовка, как он опасался, вполне могла привести к легкому разочарованию, но этот винтаж не только оправдывал любые хлопоты, но и заслуживал их.

Кантонетти было тяжелее вин Бордо, более глубокого цвета и мягче, но без тяжести бургундского, и, хотя оно значительно отличалось от этих вин, в нем не было чрезмерной эксцентричности, которая нарушала бы вкусовую палитру.

Мистер Кэмпион, знавший толк в крепких винах Испании и экзотических винах Востока, оказался не в состоянии придумать, с чем его сравнить. Это стало самым настоящим открытием, и он отдал Максу должное.

– Сказочное вино, не правда ли? – Фустиан откинулся на спинку диванчика, в его маленьких темных глазах блеснуло чистое блаженство. – Секрет в том, чтобы пить его. Не потягивать, как токайское, а пить, как божественный напиток, каким оно и является.

Этот совет показался мистеру Кэмпиону столь прекрасным, что он последовал ему незамедлительно, решив, что грибной яд начнет действовать не раньше, чем через два-три часа.

Кантонетти восхитительно дополняла вырезка турнедо, а затем необычное пикантное блюдо из желез ягненка и куриной печени, и только к концу третьего бокала, когда Джозеф велел подать простое овсяное печенье и маленький круглый красный сыр с Дунайской равнины, Кэмпион заметил нечто странное. Первым признаком того, что с ним творится неладное, стал момент, когда Макс упомянул Лафкадио, а Кэмпион с огромным трудом вспомнил, кто это.

Он взял себя в руки. Кантонетти, очевидно, гораздо крепче своих французских собратьев. Рассердившись на себя, Кэмпион взглянул на Макса, который выпил значительно больше. Мистер Фустиан был, очевидно, совершенно трезв и смотрел на мир с благодушной снисходительностью человека, который поужинал не только с умом, но и с удовольствием.

Когда Кэмпион запнулся на слове, с трудом выговорив его, тревога охватила ту часть его мозга, которая последней поддается алкогольному опьянению или анестезии. Ему пришла в голову совершенно дикая мысль: а не подмешали ли ему в ресторане наркотик, но одного взгляда на Джозефа было достаточно, чтобы успокоиться. Этот образец достоинства никогда не стал бы попустительствовать тому, что повредило бы престижу любимого бизнеса, в котором, по слухам, он имел немалую долю.

Кроме того, с негодованием решил Кэмпион, его вовсе не напичкали наркотиками: он был просто-напросто пьян и, более того, стремительно погружался все глубже и глубже в это незавидное состояние.

Кантонетти… Он уставился на бутылку. Что-то о кантонетти припомнилось ему. Но снова исчезло. Что-то… что-то даже забавное. Кэмпион опрокинул пустой бокал с лилиями и рассмеялся, увидев маленькие осколки тончайшего стекла, застрявшие в сыре. Он указал на эту потешную сцену Максу, который тоже рассмеялся, снисходительно и с вежливым добродушием.

Однако Кэмпион тут же устыдился своего поведения и, разозлившись, что разбил бокал, накрыл сыр салфеткой и попытался, сменив тему, поговорить о картинах. К своему стыду, он не смог вспомнить ни одного художника, кроме человека с непроизносимым именем, о котором Макс никогда не слышал.

После того как Кэмпион съел печенье, его разум на мгновение прояснился. Он вспомнил все: и коктейль, и вишенку в кармане, и все это чудовищное дело. Резко взглянув на Макса, он увидел, что тот пристально смотрит на него. Кэмпион похолодел. Наконец-то его осенило: снова высшая степень коварства. Старая уловка, столь характерная для Фустиана. Он хотел, чтобы его нелепую отравленную вишню обнаружили: он сделал на этом особый акцент и вышел из комнаты, чтобы ее обнаружили, и чтобы жертва – этот несчастный глупец – был сбит со следа и не заметил решающего удара.

Решающим ударом стало кантонетти. Кэмпион изо всех сил старался вспомнить. Весь ресторан расплывался перед глазами. Перед ним развернулось бескрайнее море безликих, галдящих призраков, и ему пришла в голову нелепая мысль, что для них он так же невидим, как и они для него. Но Макса он узнал. Тот был рядом и, кажется, собирался сделать что-то весьма гнусное. Кэмпион никак не мог вспомнить, что именно. Но необходимо ему помешать. Все это было очень печально и затруднительно.

Кэмпион съел еще одно печенье. Из пестрого тумана, окутавшего стол, мельком вынырнуло лицо Джозефа. Кэмпион рассмеялся при виде него, потому что тело у этого лица отсутствовало и оно выглядело ужасно озабоченным. Лицо что-то говорило Максу, и Кэмпиону хотелось бы услышать что, но это оказалось не так-то просто: метрдотель говорил слишком неразборчиво. Кэмпион уловил лишь одну или две фразы.

– Он не воспринял ваши слова всерьез, мистер Фустиан, – даже самая крепкая голова не выдержит, если…

Теперь что-то говорил Макс. Казалось, он извинялся.

– Конечно, я понятия не имел, он дал мне слово…

Мистер Кэмпион снова стал самим собой, но лишь на мгновение, поскольку абсорбирующая способность одного маленького печенья невелика.

Хотя его зрение все еще было ослаблено, разрозненные фразы, которые он услышал, обрели смысл и пробудили память.

Кантонетти… Старина Рэндалл когда-то рассказывал о кантонетти – самом потрясающем чуде в мире, если вы не брали в рот ни капли спиртного в течение двадцати четырех часов. Если же вы пили хоть что-то, особенно джин, остается вам только посочувствовать.

Кэмпиона прошиб пот. В глазах снова потемнело: если вы пили джин… Джин в сочетании с кантонетти – отрава? Вряд ли. Саварини не стал бы так рисковать.

Что за идиотская склонность к беспричинному смеху, будь она неладна! Нет – он вспомнил! – Рэндалл говорил, что от кантонетти пьянеешь, но как-то необычно. Кажется, Рэндалл сказал «феноменально пьянеешь» или «фантастически пьянеешь»? Что ж, сейчас Кэмпион как раз и был фантастически пьян, и Фустиан непременно что-то с ним сделает. Но что именно? Что же он собирался сделать? Макс собирался… Боже правый! Макс собирался убить его!

Он уставился на Макса. Гротескный и бесформенный, окутанный желтой дымкой, тот выглядел так нелепо, что мистер Кэмпион, забыв обо всем, расхохотался во все горло. Макс вторил ему, как и люди за занавесом из разноцветных огней. Все покатывались со смеху. Было очень весело.

Покидая ресторан, Кэмпион не шел, а летел, испытывая сильнейшее возбуждение. Его ноги не касались пола, но один раз он ударился коленом о спинку стула и опрокинул его. Никто не обратил внимания. Все были так счастливы, почти так же счастливы, как он сам. Все хихикали, кроме Джозефа. Лицо Джозефа было мрачным, потрясенным – и таким уморительным, парящим без тела.

Макс был рядом с ним, но он не летел. Макс шел довольно быстро, подпрыгивая и врезаясь в Кэмпиона, но он тоже был счастлив и совершенно не смущался.

Лишь однажды Кэмпион вспомнил, что именно собирался сделать Макс, и это случилось в тот момент, когда в фойе он вдруг увидел лицо молодого Фаркьюсона, чуть ли не вплотную со своим собственным. Испуганное выражение на знакомом лице отрезвило его, и он вцепился в его руку, словно в пресловутую соломинку, что было не так уж далеко от истины.

– Мне… мне грозит опасность, – серьезно сказал он, и лицо Фаркьюсона расплылось в улыбке.

– Я знаю, старина, – отозвался он. – Вам грозит опасность растянуться на полу, если вы не будете смотреть под ноги.

Потом снова появился Макс, бестолковый Макс в своей комичной одежде. Мистер Кэмпион разразился хохотом и полетел дальше.

На улице было чудесно. Мокрые тротуары блестели в свете стремительно уносящихся фонарей. Все узы, некогда роднившие мистера Кэмпиона с презренной земной юдолью, исчезли. Он стал бестелесным духом, а Макс – его проводником в мир смертных.

Конечно, не обошлось без забавных происшествий. Однажды Макс навалился на него, и Кэмпион упал прямо на островок безопасности посреди дороги, но подоспевший полицейский помог ему подняться и велел быть осторожнее. А затем швейцар у посольства сказал, что внутри ему все равно не понравится, потому что там все во фраках, и рассмеялся, когда Кэмпион предложил снять свой жилет.

Умопомрачительно смешным был момент, когда дворецкий его тети на Гросвенор-сквер сначала не узнал его, а когда узнал, бросился запирать дверь.

Постепенно ощущение блаженства стало исчезать. Кэмпион увидел, что стоит на своих ногах, причем не слишком твердо. Потом он заметил, что руки у него после падения на дороге грязные и что он потерял перчатки.

В то же время он стал все явственнее ощущать присутствие Макса. Ему показалось, что тот торопился. Да и говорил не так много, как раньше. Мистер Кэмпион почувствовал недоверие к Максу. В глубине его сознания мелькала слабая мысль, предупреждавшая его не симпатизировать ему. Было в этом человеке нечто весьма неприятное, но Кэмпион никак не мог вспомнить, что именно.

Теперь они шли по более темной части города. Здесь чудесные танцующие огни попадались уже гораздо реже. Но места были знакомые. Очень знакомые.

Макс заговорил:

– Почему бы нам не съездить к той девице в Уотфорд?

– Нет, – решительно отверг мистер Кэмпион.

– Тогда в Буши.

– В Буши, но не в Уотфорд, – невнятно пробормотал мистер Кэмпион, соглашаясь с предложением по непонятной причине, о которой у него не было никакого желания думать.

– Но как вы доберетесь до Буши? Вы хоть знаете, где это? – Голос Макса был другим, более убедительным.

Мистеру Кэмпиону показалось, что это вовсе и не голос человека, а скорее, подсказки его собственного разума.

– Нет, – глупо ответил он. – Нет, я ничего не знаю. – Эти слова, как показалось ему в тот момент, подводили итог страшной трагедии.

– Спросите, – снова произнес голос. – Спросите в клубе.

Это замечательное предложение, казалось, решило все затруднения мистера Кэмпиона. И тут, о чудо из чудес! – прямо перед ним возник клуб «Паффинс».

Пошатываясь, он добрался до ступенек и с большим трудом поднялся по ним. Макса уже не было рядом. Но в голове все еще вертелась мысль: как добраться до Буши? Как, черт возьми, добраться до Буши? Он спросил об этом у старика Чаттерса, сидевшего в своей будке с газетой на коленях. Но Чаттерс так и не понял, о чем его спрашивают, и, похоже, хотел, чтобы Кэмпион поскорее ушел, хотя и не сказал об этом прямо. «Паффинс» – отвратный клуб, решил Кэмпион. Отвратный, душный клуб.

Он снова вышел на улицу и свалился со ступенек, а Чаттерс подбежал и помог ему подняться, но этот дурень не знал, как добраться до Буши, и хотел вызвать такси и отправить Кэмпиона домой. Такси, однако, не оказалось поблизости, и мистер Кэмпион ускользнул от Чаттерса и побрел по дороге в темноту, и тогда Макс вдруг снова оказался рядом.

Кэмпиону он не нравился, о чем он не преминул ему сказать, и Макс вдруг очень заторопился. Он дал Кэмпиону выпить бренди из своей фляжки, что было очень любезно и великодушно с его стороны, и мистеру Кэмпиону показалось, что в душе Макс все же порядочный человек.

В спешке мистер Кэмпион думал только о том, чтобы не споткнуться, потому что ходить стало намного труднее, – тротуар уходил из-под ног, словно его подвесили на раскачивающиеся сваи.

Они вернулись на освещенную дорогу, но огни уже не так радовали его, поскольку их мельтешение теперь вызывало тошноту, а не ощущение головокружительного полета, как раньше. Кроме того, вокруг стало больше народа. Толпы, хлынувшие из театра, к превеликой досаде Кэмпиона, запрудили улицу, и вместе с неустойчивым тротуаром крайне затрудняли движение.

Внезапно он уловил знакомый запах – пары горячего отработанного воздуха, извергавшегося из метро. Огромная ярко освещенная пасть, казалось, поглотила толпу, а вместе с ней – его и Макса.

При входе на эскалатор какое-то внутреннее чувство предупредило Кэмпиона о надвигающейся опасности, и он замер, недовольно покачиваясь, но толпа подталкивала его вперед и поддерживала своими огромными боками на протяжении всего спуска, который походил на нисхождение в ад.

Затем толпа понесла его, ничего не соображающего, по крутому проходу к железной решетке, которая распахнулась перед людским потоком, словно ворота сдающегося города. Макс, идущий слева, держал Кэмпиона под руку, а крупный мужчина в шерстяном кепи прокладывал себе дорогу с другой стороны.

Толпа была так велика, что они пропустили первый поезд, с грохотом вырвавшийся из тоннеля. На самом деле Макс, повисший у Кэмпиона на руке, помешал тому влезть в вагон, и они вместе со всеми, кто находился поблизости, подошли к краю платформы, чтобы дождаться следующего.

Тем временем эскалатор доставил очередную группу возвращавшихся домой театралов, высадив их в узкий проход позади Кэмпиона, и всю длинную платформу заполнили утомленные люди, напиравшие друг на друга.

Перед выходами из поезда, на равных промежутках – там, где обычно останавливались двери вагонов, – были установлены короткие железные перила, сделанные специально для подобных случаев, – небольшие заграждения, чтобы выходящие пассажиры не были втиснуты обратно в поезд под напором входящей массы людей. Но Кэмпион и его проводник решили обойтись без этой защиты и стояли между двумя заграждениями на самом краю гранитной платформы. Перед ними зияло железнодорожное полотно с приподнятым контактным рельсом посередине и вогнутой стеной, увешанной плакатами.

У Кэмпиона кружилась голова. Вокруг все вертелось и качалось, как самолет в турбулентности. Невыносимый физический дискомфорт усиливался жарой и пыхтящей, шуршащей позади него толпой, похожей на огромного изможденного зверя.

Однако страдало не только его тело. Подсознание пыталось что-то сказать ему, о чем-то предупредить. Из-за этого он чувствовал обреченность и страх.

Макс слегка толкнул его локтем:

– Посмотрите на тот плакат. Видите его?

Кэмпион оторвал отяжелевший взгляд от путей под ногами и уставился перед собой.

Страховая фирма заказала художнику изобразить ряд сводчатых дверей, одна в другой, ведущих, казалось, в бесконечность. Надпись «Арки минувших лет» растянулась по всему рисунку, но даже буквы были нарисованы так, что усиливали иллюзию. Первая буква, А, была высотой по меньшей мере в несколько футов, а последняя, Т, едва различима. Изгиб стены усиливал удивительно манящий эффект, и пьяный мужчина неосознанно качнулся в сторону плаката.

– Можете сосчитать арки? – прошептал Макс и, скользнув Кэмпиону за спину, стал указывать рукой через его плечо.

Кэмпиону пришлось немного подвинуться вперед, чтобы освободить для него место, а там, где до этого стоял Макс, уже был другой пассажир, которого подталкивали сзади и который, казалось, двигался инстинктивно, поскольку не отрывал глаз от развернутой в руках вечерней газеты.

Считать арки. Считать арки. Считать арки. Мистер Кэмпион напряг все усилия. Одна, две, три, и еще три, и еще три, и четыре, и… Одна, и еще две, и три, и шесть… двенадцать, тринадцать, четырнадцать… Снова одна, одна и две… Он вытянул вперед руку, чтобы проще было считать.

Издалека донесся рев поезда.

Одна и две, и еще пять, и… Одна… Люди, стоявшие на платформе, смотрели на него, – некоторые смеялись, некоторые нервничали. Снова одна арка и две… Надо подойти поближе.

Поезд неумолимо приближался и грохотал уже совсем рядом.

Одна, две, еще три… Он почти там, в этих арках…

Кэмпион увидел поезд, ослепительный свет фар на кабине машиниста, понял весь злодейский замысел, высшую степень дьявольского коварства; увидел лица на свидетельской скамье – Фаркьюсона, полицейского, дворецкого, старого Чаттерса… «Он был, безусловно, пьян». «Он упал». «Он был не в себе». «Он пытался добраться до Буши».

Шатаясь, Кэмпион попятился назад и ощутил сопротивление, нет, больше чем сопротивление – давление. Макс толкал его. Кэмпион не удержался на ногах. Кто-то закричал…

Огромная сила ударила его в живот и рывком подхватила. Это была рука мужчины с газетой. Поезд пронесся мимо, словно чудовище, загудел и остановился. Позади началась суматоха. Макс. Макс и кричащая толпа. Макс в руках человека в шерстяном кепи.

Из-за всех своих душевных терзаний мистер Кэмпион ни разу не вспомнил о дневной беседе с инспектором и его предупреждении о полицейских в штатском, которые будут терпеливо следовать за Кэмпионом, как только он покинет Скотленд-Ярд.

Глава 24 Утром

– Миндальная паста, – сказал инспектор Оутс. – Вот что это, миндальная паста. Какой хитрый дьявол!

Инспектор стоял у письменного стола в гостиной на Боттл-стрит, протыкая пилкой для ногтей липкую вишню. Было больше двух часов пополудни следующего дня, и он провел в квартире уже с полчаса.

Мистер Кэмпион снова стал самим собой во всех отношениях, кроме одного: его от природы доброжелательный нрав изменился до неузнаваемости, и перед инспектором предстал страшно разгневанный человек.

– Теперь ты знаешь все, – изрек он. – Я рассказал тебе свою версию произошедшего, и у тебя, полагаю, есть отчеты твоих людей.

По лицу мистера Оутса пробежала легкая улыбка.

– Есть, – кивнул он. – Когда-нибудь ты их увидишь, но не сейчас. Они тебе не понравятся. На простом английском языке, каким пользуются наши констебли, из твоих ночных похождений получилось отличное чтиво, особенно вначале. Похоже, ты многое и сам упустил. Ты был пьян.

– Пьян, – с отвращением повторил мистер Кэмпион.

Инспектор не улыбнулся.

– Если ты когда-нибудь окажешься к смерти ближе, чем прошедшей ночью, то вполне сможешь стянуть у нее косу, – на полном серьезе заметил он. – Харрис говорит, что, когда он поймал тебя, поезд задел его рукав, и давление сзади было необычайно велико. На мгновенье, как он говорит, ему показалось, что он свалится с платформы вместе с тобой. Ох уж этот фрукт, Фустиан… – Станислаус покачал головой, не находя слов.

– Он обыграл меня, – коротко бросил мистер Кэмпион. – Обыграл, хотя все карты были у меня в руках. Я попался на это фальшивое отравление, попался на старый трюк высшей степени коварства. Меня осенило, только когда я был слишком пьян, чтобы хоть что-то предпринять, кроме как выставить себя полным дураком.

– Обыграл тебя? – переспросил инспектор. – Ты ведь жив, не так ли? И Харрис с Ричардсом были рядом, даже если ты про них забыл. Тебя вытащили практически из-под поезда, а Фустиан арестован. Тебе мало?

– Арестован, говоришь? – Мистер Кэмпион оживился. – По какому обвинению?

– Покушение на убийство. Для начала этого достаточно.

Кэмпион выпрямился на стуле.

– У меня все еще туман в голове, – пробормотал он, словно извиняясь. – Но, честно говоря, если смотреть на улики, я не понимаю, как вы решились на арест. Полагаю, дело сводится к тому, что мое слово будет против его слова. Тот факт, что за мной следовали двое полицейских в штатском, может свидетельствовать о том, что я весь день вынашивал этот план. Мне кажется, его адвокат легко составит против меня весьма убедительное дело за попытку подставить Фустиана. Он снова нас обыграл, Станислаус, разве ты не видишь?

– В любом случае ему предъявили обвинение, – не собирался отступать Оутс. – Сегодня утром он предстал перед мистером Мастерсом и теперь задержан. Я хочу, чтобы ты увиделся с ним.

– Но, черт побери! – Мистер Кэмпион был все еще вне себя. – Если ты не изложишь всю суть дела, а это невозможно, не будет ни одной причины, объясняющей, почему у меня возникла мысль, что он жаждет моей крови. Что касается свидетелей, которые подтвердили бы, что он действительно пытался меня столкнуть, то все мы знаем, как мало доверия к полицейским в подобных вопросах, а если говорить о независимых показаниях, то, я думаю, практически все люди на платформе толкали тех, кто стоял впереди.

Инспектор не стал комментировать этот тревожный аргумент. Он положил остатки вишни обратно в конверт и убрал его в карман.

– На всякий случай отдам на экспертизу, – сказал он. – Но думаю, нет никаких сомнений в том, что она не отравлена, хотя и не особенно полезна для здоровья. Ты зайдешь к нему? Он сейчас у нас, в Ярде.

– В Ярде? Почему?

– После того как его задержали, он хотел сделать заявление, и, принимая во внимание все обстоятельства, я решил, что лучше отвезти его туда.

Инспектор, похоже, намеренно что-то недоговаривал.

– Заявление! Боже правый, неужели он сделал заявление? – Кэмпион пришел в недоумение. – Какое заявление?

– Длинное.

– Послушай, Станислаус, ты хочешь сказать, что он признался?

– Не совсем. По крайней мере, я бы так не сказал.

Дурное настроение мистера Кэмпиона ухудшилось.

– Что с тобой творится сегодня? – поинтересовался он. – Ты скрытничаешь, как желторотый детектив в своем первом деле.

Добродушие не покинуло Оутса.

– Уже полдень, – заметил он. – Сходи к Фустиану.

Кэмпион позвонил, чтобы ему принесли шляпу и перчатки.

– Я не хочу его видеть, – буркнул он. – Может, это ребячество, но я так зол, что вряд ли смогу удержаться, чтобы не оторвать ему голову.

– Мы все же рискнем, – усмехнулся инспектор. – Идем.

Они вышли и десять минут спустя оказались в длинном, забетонированном коридоре с множеством невысоких тяжелых дверей, где столкнулись с маленьким торопящимся человеком с золотым пенсне на крючковатом носу. Он был бледен и испуган и, бросив взгляд на Кэмпиона, прошел бы мимо с сопровождающим его полицейским, если бы Оутс не остановил его и между ними не возник короткий диалог.

Это был адвокат Дж. К. Пендл. Кэмпион узнал его и почувствовал обреченность. У Макса имелась лазейка в законе, и, похоже, он ее уже нашел.

– Хорошо, мистер Пендл, – вполголоса сказал Оутс, заканчивая разговор. – Встретимся через десять минут в моем кабинете наверху.

Он вернулся к Кэмпиону. Не успели они дойти до двери, расположенной в конце коридора, перед которой на хлипком стуле, никак не соответствовавшем его комплекции, сидел крупный констебль без шлема, как из камеры вышли двое мужчин, беседующих оживленно, но приглушенно. Кэмпиону показалось, что он узнал одного из них, но никак не мог вспомнить его имя.

Оутс несколько минут беседовал с ними, и отошедший в сторонку Кэмпион услышал свое имя и фразу «ответственный за предъявление обвинения».

– Понятно. – Человек, чье имя Кэмпион забыл, взглянул на него с тем же полулюбопытным, полутаинственным выражением, которое присутствовало у мистера Пендла. Затем он понизил голос и продолжил говорить, в чем-то горячо убеждая инспектора.

– Хорошо, сэр, – четко произнес Оутс. – Я скоро буду. Значит, через десять минут в моем кабинете. Мистер Пендл уже там.

Кэмпион повернулся к инспектору, когда тот подошел.

– Знаешь, Станислаус, мне кажется, я все-таки не хочу его видеть, – сказал он. – Я все еще не владею собой в полной мере. Да и какая в том польза?

Инспектор, казалось, не слушал его. Он подал знак констеблю, который поднялся при их приближении, и дверь отперли.

Мистер Кэмпион все еще злился. Личная ненависть, практически незнакомая утонченным людям, обрушилась на него, заставив устыдиться собственных эмоций. Медленно он вошел в камеру к своему врагу.

Макс Фустиан был первым, кого увидел Кэмпион, первым и единственным. Благодаря своей природной наблюдательности плюс тренировкам, которые позволили развить это качество настолько, что целые сцены запечатлевались в его памяти в мельчайших подробностях, в этот раз Кэмпион увидел только одно – только один образ, вырванный из окружающей обстановки. Он так и не разглядел камеру. Тяжелая решетка на окне, двое мужчин в белых халатах, молча сидевших в тени, охранное освещение – все это осталось без внимания. Он их даже не заметил.

Существо, лишь отдаленно напоминавшее Макса, сидело, скорчившись, на полу, лукаво улыбалось слюнявыми губами и издавало тихие, невнятные, бессмысленные звуки с омерзительным заговорщическим видом.

Мистер Кэмпион замер на месте. Гнев покинул его, уступив место едва ли не животному ужасу, сугубо инстинктивному, первобытному страху перед всем, что нарушает естественный порядок жизни.

Инспектор взял Кэмпиона под руку и вывел в коридор.

– Прости, что не предупредил, – извинился он. – Ему стало хуже по сравнению с вчерашним вечером, когда я его видел. Его обнаружили в подобном состоянии сегодня утром, когда принесли в камеру еду. Ночью он вел себя буйно, и его заперли, чтобы остыл. Его доставили в магистрат только потому, что думали, он притворяется. Вчера, конечно, он был не так безнадежен, как сейчас, но довольно плох. Называл себя Лоренцо Медичи. Заявлял, что давно это знает.

Мистер Кэмпион молчал.

– Такие уж они, знаешь ли… – медленно продолжил инспектор. – Пока все идет гладко, живут припеваючи, но как только сталкиваются с тем, от чего невозможно отмахнуться, например с камерой в полицейском участке, повреждаются в уме, и – вот что мы имеем.

Мистер Кэмпион вытер лицо. Он вспомнил теперь, кто был тот человек в коридоре.

– Что будет дальше? – неуверенно спросил он.

– Лечебница, – коротко ответил Оутс. Он останется под стражей, пока не будет в состоянии предстать перед судом. Сейчас ждем «скорую». Он сделал заявление. У нас ушло все утро, чтобы записать его. Пять тысяч слов. Он признается во всем, и в покушении на твою жизнь, кстати, тоже, а также в подстрекательстве к убийству Джироламо Риарио, графа Романьи, но это было в пятнадцатом веке.

– Когда он поправится, ему предъявят обвинения? – спросил мистер Кэмпион.

Оутс покачал головой:

– Он не поправится. Старик Брейбридж заходил к нему. Он, конечно, был очень осторожен – все эти специалисты такие, – но он сказал: «Несомненно, подлинное помешательство». Фустиану будет становиться все хуже и хуже, и в конце концов он отправится на тот свет. Я знаю десятки таких случаев.

– Все произошло так быстро, – пробормотал Кэмпион. – Вчера…

– Вчера он был гением, – перебил инспектор, – а сегодня он сумасшедший. Кстати, разница небольшая, если вдуматься. К тому же это не так неожиданно, как тебе кажется. Его партнер, Исидор Леви, был у меня сегодня утром. Бедняга места себе не находил от тревоги. Он сказал нам, что уже долгое время Фустиан вел себя все более и более эксцентрично. Очевидно, раньше он забывал про свои жеманства наедине с близкими людьми, но в последнее время находился в подобном состоянии постоянно. Были и другие признаки. Не далее как вчера он отправился на прием в алом клетчатом жилете. Ну не безумец ли?

– Он был моим заклятым врагом. – Кэмпион глянул через плечо на закрытую дверь. – Но я не пожелал бы ему такой участи. – В выражении его глаз читалась неподдельная искренность.

Инспектор улыбнулся.

– Конечно, старина, – ласково произнес он. – Уверен, ты не поступил бы так.

Глава 25 Всего хорошего, Белль

Через несколько дней после того, как Макс Фустиан умер в тюремной больнице, а Кресент-парк покрылся пылью и осенней листвой, мистер Кэмпион отправился навестить миссис Лафкадио.

Они стояли в большой студии и смотрели на картину, которую доставили из галереи Салмона и водрузили над камином. На холсте был изображен прохладный темный интерьер с приглушенными фигурами и превосходным освещением.

Белль кивнула на полотно, и свет из окон галереи упал на ее белый чепец.

– Какая чудесная картина! – воскликнула она. – Джонни хотел, чтобы ее показали последней. Я прекрасно помню, как он написал ее в Испании. Мне она всегда нравилась.

– Как вы с ней поступите? – спросил Кэмпион. – Оставите у себя?

– Думаю, да. – Старая леди говорила с особой нежностью в голосе. – Эта выдумка Джонни с воскресными показами вызвала столько несчастий. Бедный Джонни! Его идеи всегда приводили к неприятностям. В следующем году мы с ним устроим просмотр в узком кругу, только с Лизой и донной Беатриче.

Мистер Кэмпион задумался. Ситуация была деликатной.

– Вы видели оставшиеся три коробки? – спросил он наконец.

– Нет, – покачала головой Белль. – Мистер Леви, мистер Пендл и инспектор Оутс рассказали мне о них, и я все поняла. Полагаю, картины до сих пор в галерее Салмона. – Старушка сделала паузу, ее выцветшие карие глаза были встревожены, а морщинистые губы поджаты. – Я слышала, что он умер! – внезапно выпалила она.

Кэмпион догадался, что Белль намеренно избегает имени Макса, и сам не стал упоминать его.

– Да, – подтвердил он. – Скверная история. Мне жаль, что вам пришлось о ней узнать.

Она, казалось, не слышала его и продолжила тихим голосом:

– Инспектор намекнул, что Томми Дакр пытался его шантажировать и он вышел из себя, ухватился за удобную возможность и убил бедного мальчика. Я не думаю, что Томми мог кого-то шантажировать. А вы? Он был таким милым большим ребенком.

Кэмпион пожал плечами.

– Вряд ли Дакр считал это шантажом, – осторожно произнес он. – Насколько мы можем судить по показаниям Розы-Розы и… признанию убийцы, Дакру заплатили за четыре картины, которые он написал, и он смог завершить обучение со стипендией. Он нуждался в деньгах и просто-напросто заявил, что собирается написать еще четыре картины по той же цене и в том же коттедже. Вот как это произошло. Если… если бы его убийце не подвернулся в тот момент удобный случай, этого никогда не случилось бы.

– А Клэр? – спросила Белль, и ее губы дрогнули. – Бедная Клэр, умница моя, чем же она провинилась?

– Миссис Поттер представляла для Фустиана более серьезную угрозу, – нахмурился Кэмпион. – Она знала все, понимаете? Была доверенным лицом в подделке картин и помогала Дакру, пока тот работал в коттедже. Она догадалась и, вероятно, дала Фустиану понять, что догадалась, в тот день, когда он пришел к вам и рассказал о продаже картины кисти Пипьера. Похоже, она окончательно потеряла присутствие духа и, когда он позвонил ей и сообщил о том, что полиция задает опасные вопросы, сделала именно то, на что он рассчитывал, и… умерла.

Белль сложила руки на маленькой кретоновой сумочке, которую держала, и некоторое время молчала.

– Бедный ее муж, – проговорила она наконец. – Бедный муж бедной Клэр. Он только начинает потихоньку снова проявлять интерес к своей работе. Мне кажется, у него стало даже лучше получаться, самую малость, но для него это уже кое-что. Но, Альберт, какое злодеяние, чудовищное злодеяние и такая бессмысленная потеря!

Она отвернулась от картины, но, прежде чем они вышли, задержалась перед другой. Портрет Лафкадио улыбался им сверху, старший брат «Смеющегося кавалера», как его называли. Кэмпион снова поразился сходству: та же бравада, то же осознанное великолепие, та же счастливая самоуверенность.

Ему пришла в голову одна мысль. Взглянув на миссис Лафкадио, Кэмпион увидел, что она тоже смотрит на него.

– Я знаю, о чем вы думаете, – заметила Белль.

– Не может быть! Я уверен, что не знаете.

– Знаю. – Старушка рассмеялась. – Вы думаете о седьмой картине, той, которую купил Истонский музей, не так ли? Никакие факты так и не были опубликованы в газетах, и вам интересно, что я собираюсь предпринять.

Молодой человек был ошеломлен. Именно эта мысль и пришла ему в голову.

Миссис Лафкадио открыла свою кретоновую сумку.

– Это секрет, – сказала она и протянула ему лист бумаги. Кэмпион с любопытством взглянул на него.

Перед его глазами предстала расписка от очень известного благотворительного фонда для художников о получении четырех тысяч двухсот фунтов семнадцати шиллингов и девяти пенсов.

Кэмпиона особенно заинтересовала дата.

– Документу почти два года, – удивленно произнес он. – О Белль, вы знали!

Миссис Лафкадио колебалась.

– Я знала, что Джонни не рисовал толпу вокруг креста, – наконец призналась она. – Так получилось, что я не видела картину перед показом, потому что пролежала в постели до позднего утра, а потом была слишком занята, чтобы рассмотреть ее внимательно. А когда все же увидела, она была уже продана и ее расхваливали направо и налево. Я не сразу поняла, что произошло. Мне и в голову не пришло подозревать Галерею.

Мистер Кэмпион все еще был озадачен.

– В таком случае кого же вы подозревали? – спросил он не без оснований.

Миссис Лафкадио взглянула на портрет кисти Сарджента.

– Джонни, – ответила она. – Моего старого негодника Джонни. Я думала, это постарался один из его учеников. Джонни бы от души посмеялся – так разыграть их, всех этих самодовольных, напыщенных людишек.

– И вы ничего не сказали?

– Нет. Я решила промолчать. Поэтому я отправила все до последнего пенни в благотворительный фонд и ввела правило, что в будущем буду смотреть картины первой, раньше остальных. Конечно, в этом году был представлен подлинник, и я подумала, что предыдущая картина была очередной шалостью Джонни, и постаралась забыть о ней.

– Как же вы догадались? – полюбопытствовал Кэмпион.

– Что седьмая картина подделка? – Карие глаза миссис Лафкадио задорно блеснули. – По ребенку на плече у мужской фигуры на переднем плане. Я никогда не разбиралась в технике живописи. Я не специалист. Но Джонни ни разу в жизни не рисовал ребенка на плече у взрослого. Это был один из его личных фетишей. Ему не нравилось даже смотреть на такое. Об этом есть упоминание в одном из его писем к Танкерею, опубликованном в той ужасной книге, которую все признали верхом безвкусицы. Он пишет там: «Ваша омерзительная привычка рисовать сентиментальных пожилых деревенщин, держащих на плече своих круглых, словно луковицы, и явно немытых отпрысков, вызывает у меня отвращение. Всякий раз, когда я вижу жирного ребенка, усевшегося таким образом, что его голова возвышается над головой отца, мне хочется скинуть его и хорошенько пнуть ботинком по той части анатомии, которая всегда так аккуратно, хоть и неэстетично прикрыта на ваших картинах».

– Понятно, – произнес мистер Кэмпион.

Больше он ничего не нашелся сказать на столь неопровержимое доказательство.

– Он был не очень добрым человеком, – заметила Белль.

– Кто? Танкерей?

– Нет, неугомонный старый Лафкадио, – ответила жена художника. – Но он любил нашего маленького Джона. Бедного маленького Джона.

Кэмпион никогда не слышал, чтобы Белль упоминала об отце Линды, и теперь она тоже не стала задерживаться на этой теме.

– Никогда никому не говорите о седьмой картине, хорошо? – попросила она. – В конце концов, какое это имеет значение? Боже правый, какое вообще значение имеют все эти картины?

Мистер Кэмпион поклялся.

Когда они шли по мощеной дорожке к дому, он спросил, посмотрев на нее сверху вниз:

– Ну что, теперь все в порядке?

Кивнув, она вздохнула:

– Да, дорогой мой. Да. И спасибо вам. Заглядывайте ко мне иногда. Мне будет одиноко без Линды.

– Без Линды?

– В понедельник они с Мэттом поженились в Саутгемптоне, – невозмутимо сообщила миссис Лафкадио. – А вчера я получила от них открытку. – Они решили, что отдельные каюты на корабле на Майорку, где они собираются рисовать, обойдутся гораздо дороже, чем специальная лицензия для супружеской пары, вот и поженились. Очень даже благоразумное решение.

Мистер Кэмпион стал прощаться. Белль подошла к двери вместе с ним и встала на ступеньку, пухленькая и улыбающаяся. Ее хрустящий чепчик колыхался на ветру. Когда он обернулся на углу, чтобы еще раз взглянуть на нее, она, по-прежнему оставаясь там же, помахала ему маленьким карманным платочком.

После того как он скрылся из виду, миссис Лафкадио вошла в дом и закрыла за собой дверь. Расправив загнувшийся коврик каблуком туфли с пряжкой, прошла через холл и остановилась у двери в кухню, заглянув внутрь.

– Беатриче и мистера Поттера сегодня не будет, так что мы с вами перекусим чем-нибудь простым, Лиза, – сказала она кухарке.

– Sí, sí,[68] – откликнулась та, не отрываясь от плиты. – Sí, sí.

Белль тихонько закрыла дверь и поднялась в гостиную. Желтое вечернее солнце струилось в комнату, оживляя краски на выцветших персидских коврах и лаская обивку вольтеровского кресла.

Пожилая дама подошла к бюро и, сняв маленький ключик с цепочки на шее, отперла узкий ящик под крышкой письменного стола. Он легко выдвинулся, и из его недр, обитых зеленой тканью, она извлекла небольшой холст без рамы. Затем села и положила маленькую картину на стол.

Это был автопортрет Джона Лафкадио, написанный в импрессионистской манере, нашедшей своих ценителей гораздо позже. На холсте было изображено то же лицо, которое так гордо улыбалось с портрета кисти Сарджента, но разница была колоссальная.

Знаменитая борода Джона Лафкадио здесь была лишь намечена, а линия подбородка, чуть срезанная, жестко подчеркнута. Губы улыбались, их чувственная полнота была утрирована. Струящиеся локоны казались жидковатыми, а высокие скулы изображены в карикатурном виде. Глаза смеялись, или, по крайней мере, один из них смеялся. Другой, совершенно гротескный, задорно подмигивал, и разглядеть его было невозможно. Это было жестоко и правдиво – лицо человека, который если и был наполовину гением, то на вторую половину оставался шутом.

Белль перевернула картину. На обороте размашистым почерком художника была написана одна-единственная фраза:

Твоя тайна, дорогая Белль.

Старушка снова взглянула на портрет. Затем, коснувшись своих губ указательным пальцем, прижала его к нарисованному рту мужа.

– О Джонни, – печально произнесла она. – Столько неприятностей, мой дорогой, столько неприятностей…