Современный зарубежный детектив-18". Компиляция. Книги 1-17

Сьюзи Уизертон тошнило от того, что все присутствующие в казино орали: «Тигры, вперед!» Команда Университета штата Луизиана выиграла Сахарный Кубок. Можно подумать, что-то невероятное. Они победили команду Иллинойса. Даже она, с ее больным коленом, могла бы победить команду Иллинойса. Если бы они играли против ее альма матер, у них вряд ли был бы повод орать так громко. Но Сьюзи понимала, что не следует кричать «Roll Tide»[416] в этой фиолетово-золотой толпе.

Она сунула пальцы в пластиковый стаканчик с монетами, стоящий у нее на коленях, опустила одну из них в прорезь автомата и дернула за рычаг, молясь о том, чтобы сегодня вечером вишенки выстроились в ряд. Она уже провела здесь несколько часов и ни черта не получила. На прошлой неделе удача снова была к ней немилостива. Во время четырехчасовой поездки из Хьюстона Сьюзи пообещала себе, что это в последний раз. Похоже, луизианские корабельные казино были не настолько щедры на выигрыш, как в рекламе. Но, по крайней мере, «Каджунская красавица» была надежно пришвартована. Благодаря луизианским хитростям Сьюзи не приходилось беспокоиться о морской болезни.

Она зажгла очередную сигарету и махнула рукой молодой официантке, которая с улыбкой приняла два ее предыдущих заказа на выпивку. Потом опустила в прорезь еще одну монету.

– Ну же, давай!

И автомат выдал. Зазвенели колокольчики. Ее автомат замигал огоньками и взвыл, словно сирена. Сьюзи подскочила, рассыпав монетки, и захлопала в ладоши.

– Кажется, вам сегодня везет, – произнес кто-то рядом с ней.

Может быть, эта поездка на суда-казино все же будет не последней для нее. Этот джекпот на некоторое время даст стабильность ей и ее дочерям, особенно учитывая, что вскоре на свет появится ребенок – ее первый внук или внучка.

Сьюзи забрала выигрыш и направилась к парковке, улыбаясь и нащупывая в кармане ключи от машины. Уже подойдя к автомобилю, она уронила их и наклонилась, чтобы поднять, и тут позади нее раздался голос:

– Позвольте, я помогу вам.

Сьюзи вздрогнула, когда в глаза ей ударила вспышка, сопровождаемая щелчком старого «Полароида». Ничего не видя и не понимая, она спросила:

– Вы что, фотографируете меня?

– Улыбочку!

Снова зажглась вспышка, и это было последним, что запомнила Сьюзи.

Глава 1

Моя рука почти касается ручки с внутренней стороны дверцы машины, однако отказывается открывать ее. Сквозь лобовое стекло я рассматриваю здание из бледного кирпича, в грязной витрине которого красуется объявление о распродаже кровяной колбасы. Оторванные уголки объявления хлопают на легком ветерке, а потрескавшиеся васильково-синие буквы чуть повыше гласят: «Продовольственный магазин Sa k and Save». За двадцать лет, конечно же, можно было заменить букву «c» в слове «sack», но, полагаю, никто этим не озаботился, потому что оно все равно читается точно так же. Я гадаю, сидит ли по-прежнему за кассой в магазине мистер Бендел. По-прежнему ли ощущается запах сигарет «Виргиния Слимс», намертво въевшийся в стены? По-прежнему ли дверь черного хода ведет в переулок, где так легко скрыться, украв что-либо в магазине?

Вчера, когда на мой телефон начали непрестанно поступать уведомления, эта поездка показалась мне неплохой идеей. Однако сейчас, ускользнув, словно вор, из высотного здания в Форт-Уэрте с дорожной сумкой, набитой узкими юбками и блузками, слишком официальными для этого сонного городка на берегу байу[417], я словно исчерпала свой порыв.

Жгучее послеполуденное солнце бьет сквозь лобовое стекло, и я прибавляю мощность кондиционера.

Мой взгляд падает на большой термос для кофе на соседнем сиденье и на притулившееся рядом с ним письмо на кремовой бумаге, с четко отпечатанными словами, свидетельствующими, что оно прибыло из юридической конторы «Ласэл, Ласэл и Лэндри». В груди у меня что-то трепещет. Я разглядывала это письмо в течение нескольких недель, с тех пор как мать передала мне его. Несколько раз выбрасывала его и снова доставала из мусорной корзины. Письмо извещало, что на чердаке старого дома моих двоюродных бабушек в Тенистом Утесе были найдены какие-то вещи моей матери. Вещи, которые мы, возможно, захотим забрать. Вещи, оставленные там много лет назад. Забытые. Намеренно.

А потом состоялось то злополучное телевизионное интервью, и я решила, что лучше откликнусь на это письмо, чем останусь в Форт-Уэрте. Я не хочу рисковать тем, что некий предмет, хранящийся на чердаке, попадет не в те руки.

Выключаю двигатель. Обязательно зайду в магазин. Я куплю всё необходимое на несколько дней. Не так уж много: кое-что для перекуса, побольше кофе «Коммьюнити», возможно, немного вина. И это всё. На самом деле далеко не всё. Только не здесь. Кто-нибудь наверняка вспомнит меня. Как только я войду внутрь, весь городок будет знать, что старшая дочь Кристаль Линн Уоттерс приехала снова. И пусть даже она шикарно одета и многого добилась в Техасе, но в Луизиане она по-прежнему грустная лохматая маленькая девочка, которая вечно пыталась вернуть то, что украла ее мать, и при этом сжимала руку своей младшей сестренки так, словно та могла куда-нибудь улететь. Люди в маленьких городках ничего не забывают. А еще они задают вопросы. Например, «Почему ты больше не навещаешь Брокен-Байу? Почему ты не приехала на похороны двоюродных бабушек? Почему ты так быстро покинула город в то последнее лето, когда была здесь?».

Я делаю глубокий вдох и открываю дверцу машины. Жар тысячи солнц обрушивается на меня. Здесь жарче, чем в Техасе. Несмотря на то что почва выглядит болезненно сухой, воздух пропитан влажностью. Для меня не было бы сюрпризом, если бы местные отрастили жабры, чтобы приспособиться к этому. Воздух пахнет солью с залива – моим прошлым. Несмотря на то что я всего лишь пересекла границу двух штатов, у меня возникает ощущение, будто для пребывания здесь мне нужен загранпаспорт.

Кожа под длинными рукавами блузки чешется. Пот стекает по спине. Возможно, изящный костюм с пиджаком – не самый лучший выбор для этой… затеи. Но такова одежда, к которой я привыкла. Полная противоположность майкам, расклешенным джинсам и ярким пластиковым браслетам, которые носила Кристаль Линн. Я видела, до чего может довести тебя подобный гардероб, и потому избрала противоположное.

Когда я захлопываю дверцу машины, мой мобильник звякает. Где-то посередине длинного моста через бассейн Атчафалайа я решила, что можно включить оповещения. Отчасти в наказание за мою глупость, отчасти ради мотивации продолжать путь.

Он звякает снова. И снова. Наконец я смотрю на экран. Новые уведомления. Сейчас в тренде: #1 развлечения, доктор Уилла Уоттерс, «Форт-Уэрт лайв». Неподдельно крутой хэштег. Звезда реалити-шоу из Далласа репостнула в «Твиттере» тот самый ролик и отметила меня, выставив этим хэштегом напоказ. Во рту у меня становится кисло. Но подобные комментарии достаточно скоро сойдут на нет. Однако от высказываний относительно моей эмоциональной стабильности у меня в желудке бурлит.

Бросив мобильник в свою объемистую сумку, я ковыляю на каблуках по искрошенному асфальту парковки. Я получила стипендию, полностью покрывшую стоимость моего обучения в Университете Бейлор, пять лет грызла гранит высшего образования, защитила диссертацию по методам интеграции детей с расстройствами аутистического спектра в нормальное школьное окружение. Я написала чертову книгу. Я веду успешный подкаст, бог тому свидетель. А теперь меня свели к «развлечению» и хэштегам в социальных сетях – в то время как я пытаюсь набраться храбрости и войти в магазин «Sack and Save».

Не успев открыть стеклянную дверь магазина, я останавливаюсь. Нечто стоящее в дальнем конце парковки приковывает мой взгляд. Мои пальцы соскальзывают с дверной ручки, пульс учащается. Белый новостной фургон, которому здесь совсем не место. «Это не ради тебя, – говорю я себе, вытирая потную ладонь о свой пиджак. – Сосредоточься. Зайти и выйти. Ничего особенного».

Как сказала бы Кристаль Линн, «не сдавайся, женщина».

Войдя в магазин, я опускаю голову пониже, беру тележку и направляюсь к ближайшему проходу между полками.

– О, неужели? Смотрите-ка, кого к нам занесло!

Прошло четыре секунды с того момента, как я вошла в дверь, и вот уже из-за кассового прилавка выходит женщина в джинсовом платье, широком, как палатка, с химической завивкой на седых волосах. Это прямо рекорд.

Быть может, мне не следовало останавливаться здесь, а вместо этого поехать прямиком в Тенистый Утес.

– Уилламина Перл! – продолжает женщина.

Слыша свое полное имя, я всегда испытываю отвращение. Мне придется прожить не менее девяноста лет, чтобы соответствовать ему.

Женщина заключает меня в мясистые объятия, потом отстраняется – как будто давно ждала меня и вот наконец я появилась. Я не шевелюсь.

– Я хотела сказать, теперь ты доктор Уилла. – Она широко улыбается, потом ее улыбка угасает. – Милая, я Джонетт. Джонетт Бендел. Мистер Бендел – мой папаша. Когда-то я была знакома с твоими тетушками.

Я пытаюсь вспомнить эту женщину, но не обнаруживаю в памяти ни одного подходящего образа.

– Конечно. – Я лгу и улыбаюсь. – Рада видеть вас.

– Ты ничуть не изменилась. Ну, не щитая моднячего наряда. – Она окидывает меня взглядом. – Ты, наверное, зажарилась в энтом костюмчике.

Я киваю и снова улыбаюсь. Пожалуй, вино мне сейчас нужнее, чем кофе. Несколько покупателей вьются вокруг нас, притворяясь, будто рассматривают банки с консервированными бобами и изучают рекламу кухонной плиты, но я знаю, что они подслушивают. Они всегда подслушивают.

– Ты не помнишь меня, верно? – добавляет Джонетт уже без улыбки.

Я сглатываю. Долгие часы за рулем вымотали меня физически и морально, и я не могу придумать подходящий ответ. Наконец я выдавливаю:

– Столько лет прошло.

– Верно, – соглашается она. Улыбка на ее лице сменяется раздраженной ухмылкой. Расфуфыренная городская оскорбила ее. Я ненамеренно продемонстрировала ей, что она не настолько важная персона, чтобы помнить ее.

– Как мама? – спрашивает она. Блеск в ее синих глазах говорит мне, что это намеренный укол. Ей можно поставить «лайк». Вопрос о моей маме – действительно лучший способ задеть меня.

– Хорошо, – отвечаю я. Потому что сказать: «За три месяца она упала четыре раза, сломала оба бедра и ключицу и страдает ХОБЛ[418], но при этом как-то ухитряется красть сигареты у медсестер в Техасском реабилитационном центре» – кажется мне несколько излишним. Список заболеваний, обнаруженных у мамы, куда больше подошел бы старухе за восемьдесят, а не женщине, которой не исполнилось и семидесяти лет. Но Кристаль Линн жгла свечу своей жизни с обоих концов с такой интенсивностью, что я не удивилась бы, если бы она не дожила до своих лет. Семидесятилетний возраст, похоже, станет для нее труднодостижимой целью.

– Неплохо, неплохо, – реагирует Джонетт на мой краткий ответ, потом добавляет: – И что же ты здесь поделываешь, ась?

Она слегка приподнимает правую бровь.

«Какую игру ты затеяла, Джонетт?»

– Я приехала в Брокен-Байу всего на несколько дней, развеяться и отдохнуть. – Эти слова звучат нелепо, я понимаю это, когда произношу их, но нелепость уже стала моей новой областью специализации.

Джонетт склоняет голову набок.

– Развеяться? Правда?

Я напрягаюсь. Джонетт пожимает плечами.

– Странное время для поездки сюда, но, думаю, тебе нужно время, чтобы развеяться после вчерашнего телеинтервью. Это было что-то с чем-то.

А, вот оно что.

Черт. Каким образом эта женщина в этом городке могла увидеть тот самый ролик? Насколько распространилась зараза моей «славы»? И если Джонетт Бендел видела это интервью, кто еще мог его увидеть? Это не очень-то соответствует моему представлению об этом месте как о мертвой зоне для всех соцсетей.

– Ну… – начинаю я, затем завершаю фразу: – я лучше займусь покупками.

– Ладно, милочка, если что-то не сможешь найти, скажи мне. Я поищу на складе.

Судя по ее голосу, она не собирается делать ничего подобного.

Я толкаю тележку с «хромым» колесом в сторону ближайшего отдела. Скрип колесика и цоканье моих нелепо высоких каблуков по линолеуму создают изрядный шум. Я останавливаюсь и оглядываюсь на начало прохода. Джонетт ушла, но ее слова все еще звучат у меня в голове. Что она имела в виду, говоря, что нынче странное время для приезда сюда?

– О боже мой! – разносится по магазину женский голос.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь в другую сторону. Проход между полками пуст. Никто не стоит там и не указывает на меня пальцем, смеясь. Я облегченно выдыхаю. Я слишком сильно нервничаю. Мне нужно воспользоваться собственным советом и найти здравый способ справиться со своей тревожностью. Семидолларовая бутылка «шардоне», которую я кладу в тележку, вероятно, не лучшее начало.

– Нужно положить это обратно! – выкрикивает женщина в соседнем проходе, и ее слова сопровождает громкий, высокий визг. Определенно детский.

Две женщины огибают ряд полок и сворачивают в отдел, где я стою, они укоризненно качают головами.

– Избалованный сопляк, – шепчет одна из них.

– Ему не помешала бы старая добрая порка, – отвечает вторая.

Я качу тележку на звук и, едва обогнув полки и увидев ребенка, понимаю, что эти женщины ошибаются. Судя по виду, мальчику года два-три. Он сидит на полу, размахивает руками и кричит. Звук настолько специфический, что человек, не натренированный на то, чтобы прислушиваться к таким крикам, просто не поймет суть проблемы.

Два работника магазина уже стоят в конце прохода, и, похоже, один из них делает видеозапись происходящего. Идиоты.

– Милый, перестань, пожалуйста, – просит женщина, склонившаяся над малышом, голос ее срывается, лицо краснеет от стыда, когда ее сын начинает кусать собственную руку.

За время своей частной практики я видела такое поведение так часто, что даже не могу сосчитать подобные случаи. Так часто, что привыкла держать под рукой отвлекающий набор для снижения накала ситуации: мягкие игрушки, блестящие безделушки, снежные шарики.

Мама мальчика роется в своей сумке и не замечает меня, а я в это время окидываю взглядом полки. Его нужно чем-то отвлечь.

Бросив свою тележку, я бегу обратно в отдел с заправками для салата. Вот прозрачная бутылка с итальянской заправкой. То, что надо. Почти как снежный шар. Я хватаю бутылку с полки, сдираю этикетку и возвращаюсь к кричащему ребенку. Протолкнувшись с тележкой мимо зевак, я встряхиваю бутылку так, что масло, уксус и травы смешиваются и начинают переливаться разными цветами. Мальчик запрокидывает голову и перестает кричать. Я встряхиваю заправку снова, и он тянется за ней.

– Это даст вам немного времени, – с улыбкой говорю я его матери и иду дальше, оставив ее стоять в потрясенном молчании. Сама же я размышляю о том, что, если бы не моя ученая степень, я бы вполне могла в такой ситуации применить принцип «бритвы Оккама» и выбрать самое простое объяснение.

В «Sack and Save» нет ряда касс с движущимися лентами или терминалов самообслуживания. Только старая добрая Джонетт за прилавком, у которого сейчас толпится кучка народу – все они сгрудились вокруг нее и смотрят на что-то у нее в руках. Я останавливаюсь за их спинами.

– Ох, подумать только! – произносит какая-то женщина.

Волосы у меня на затылке шевелятся.

– Я тоже не могла поверить, когда это увидела, – откликается Джонетт, перегибаясь через прилавок и указывая на экран своего телефона, который держит в руках – теперь я это вижу. – Помнишь ее? Когда-то приежжала сюда кажное лето.

Черт! Я снова гадаю, существует ли еще дверь черного хода и если да, то не заперта ли она.

– Я ее помню, – подтверждает другая женщина. – У нее еще была такая милая сестричка.

– Ну так вот что я вам скажу, – продолжает Джонетт. – Она никого из нас не помнит.

На экране крутится видеоролик с «Ютуба». Я слышу свой голос, доносящийся из динамиков телефона. Я слышу, как ведущая шоу, Харпер Бьюмонт, произносит радостным тоном:

– Доброе утро, Форт-Уэрт, и добро пожаловать на «Форт-Уэрт лайв». Сегодня у нас специально приглашенная гостья, – продолжает Харпер. – Она здесь для того, чтобы рассказать о своем новом бестселлере «Честное исцеление: как быть родителем особенного ребенка». Эта книга вырвалась на первое место в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс» после того, как знаменитая инфлюэнсерка Шарлотт Далтон разместила в «Инстаграме»[419] пост о том, как она помогла ее семье. С этого момента слова «Честное исцеление», похоже, стали крайне популярными, и не только локально, но и по всей стране. Добро пожаловать, доктор Уилла Уоттерс!

Черт, черт, черт! Я могла бы сбежать. Поехать в Тенистый Утес и спрятаться там. Но последние два дня были слишком долгими, и я так адски устала, что не могу бежать.

Я остаюсь на месте и, как гласит еще одна присказка Кристаль Линн, принимаю свою расплату. Которая разворачивается сейчас в ослепительно высоком качестве на кассовом прилавке продовольственного магазина «Sack and Save».

Я смотрела старые выпуски «Форт-Уэрт лайв» вместе с Эми, моей лучшей подругой и шоу-продюсером, чтобы подготовиться к этому интервью. Это шоу было скорее провинциальным, нежели претенциозно-броским – совсем как город, в котором я решила осесть, особенно в сравнении с его городом-побратимом Далласом. Именно по этой причине Эми и выбрала «Форт-Уэрт лайв». «Идеально подходит», – сказала она, хотя я и сомневалась в истинности этих слов. Наряд, который я выбрала для этого дня, просто кричал о гламурной претенциозности: юбка-карандаш, туфли-лодочки на низкой шпильке, шелковая блузка.

Вчера в телестудии Форт-Уэрта Эми держалась как можно ближе ко мне. Она чувствовала мою нервозность. Но это была не совсем нервозность. Это было что-то еще. Я была не в себе. Сочетание чувств, которые всколыхнуло во мне это письмо, и похмелья, вызванного слишком большим количеством выпитых накануне вечером «Техасских твистеров», как назвал этот коктейль бармен. Наутро я вышла из своей квартиры на тридцать пятом этаже вместе со своим… ночным гостем и в вестибюле, когда мы расставались, показала ему большой палец. Его вьетнамки шлепали по мраморному полу. Вьетнамки.

Напиться в ночь перед своим первым телевизионным интервью в прямом эфире и привести к себе домой незнакомца – это был классический самосаботаж. Уилламина Перл в годы своей юности могла не соображать, что делает, но доктор Уилла тридцати с лишним лет от роду определенно соображала… и все же…

Гримерша постаралась как можно лучше замаскировать раздражение от мужской щетины на моих губах и щеках, а Эми изо всех сил пыталась уверить меня, что все пройдет гладко, – так и вышло. Звукотехники продели микрофон в петлицу моей блузки, пропустили провод под лямкой лифчика и закрепили «липучками» у меня на спине. Харпер четко придерживалась сценария, задавая на диво рутинные вопросы.

– Итак, после нескольких лет занятия практической детской психологией вы переключились на написание заметок для газет, потом для радио. – Она добавила с глупым смешком: – Некоторые из наших зрителей, вероятно, даже не знают, что такое газета или радио.

Я вежливо усмехнулась в ответ, хотя представить не могла, что хоть один зритель ее шоу не вырос в окружении радиопередач и газетных статей. Именно поэтому я пришла туда. Это были люди, которые могли бы купить мою книгу. Избегая излишнего популизма, я объяснила, каким образом оплата страховки делает поддержание частной практики чересчур затруднительным и почему я решила, что смогу достучаться до большего количества людей, если расширю сферу своей деятельности. Поэтому я начала вести колонку в «Форт-Уэрт трибьюн», затем со мной связалось руководство местного радио, предложив вести передачу. С этого все и началось. Подкаст «Честное исцеление» стал подлинной поворотной точкой. Способом оставаться в курсе событий.

Харпер кивала, улыбалась и вела меня по безопасному пути. Мы коротко обсудили мою бездетность, но в этом не было ничего такого, чего я не говорила бы прежде. Мое объяснение было простым и истинным. Я растила свою сестру, и это было изнурительно тяжело. Поэтому я была вынуждена в первую очередь работать и помогать семье, отложив свои интересы Но, размышляя о будущем, я представляла себе своих детей, хотя и любила помогать чужим.

– О-о-о, – произносит женщина в шортах, сделанных из обрезанных джинсов. Вся группа кивает. Однако никто из них не смотрит на меня. На настоящую меня. Они пялятся на меня экранную.

Я еще не видела этот ролик. Слишком рано. Я выжидала нужное время. Вот тебе и всё теоретизирование.

Раздается голос Харпер:

– Я слышала, что далее вы намерены перейти в «Доброе утро, Америка». Хорошо, что нам удалось поймать вас прежде, чем вы стали слишком важной персоной для нашего дряхлого шоу.

Я вежливо усмехаюсь.

О, сколько коварства в этом моем смешке!

– Хорошо, теперь мы открываем прямую линию для звонков наших зрителей.

Этого я никак не ожидала. Этого не было в сценарии.

Первые звонки были совершенно типичными. Огорченная и растерянная женщина, от которой отдалился родной сын, за ней – обозленная дама, чей муж отказывается отвести сына на тестирование. Я ссылалась на определенные главы своей книги и говорила им то, что сказала уже многим и многим: «Вы можете это сделать. Вашему ребенку нужна консультация юриста». Всё как обычно.

Я слышу голос в телефоне Джонетт и вновь оказываюсь в студии, под светом софитов, под взглядом Харпер. На прямой линии – девушка.

Наверное, я увидела достаточно. Я начинаю медленно смещаться назад, но меня выдает скрипучее колесо тележки.

– Пре-свя-тая мадонна, – выдыхает женщина в шортах, когда замечает меня. В ее взгляде нет осуждения, но есть кое-что похуже: сочувствие. – Один шанс… к скольким?

Я не настолько сильна в математике, чтобы подсчитать, насколько велики были шансы на такое совпадение – для них, не для меня. Для них увидеть меня во плоти в ту самую минуту, когда они видят меня на экране телефона Джонетты, – это безумное потрясение. Увы, для меня наткнуться на группу незнакомцев, которые смотрят, как я в прямом эфире корчу из себя дуру, – весьма вероятное событие. Джонетта могла бы, по крайней мере, подождать, пока я уйду из магазина.

Но разве это было бы забавно?

Я улыбаюсь людям, стоящим у прилавка. Я улыбаюсь им, черт побери. Что со мной не так?

– Мне нужна ваша помощь, – говорит девушка на экране у Джонетты.

Ее голос звучит так по-детски, так беспомощно. Что-то в нем кажется мне ужасно знакомым.

Я вижу, как собравшиеся решают, что им делать теперь, когда они понимают, что я здесь.

– Доктор Уилла? – окликает меня Харпер Бьюмонт на экране.

Вся группа снова поворачивается к телефону в руках Джонетты. Решение принято.

– Вы можете повторить? – спрашиваю я у девушки.

– Вы можете помочь мне добыть ее? – спрашивает девушка.

Я смотрю на свое лицо на экране. Оно выглядит застывшим от потрясения. Мне послышалось: «Вы можете помочь мне сокрыть ее?»

– Прошу прощения? – переспрашиваю я.

– Мне нужна помощь, чтобы добыть ее.

В этот момент я снова слышу «сокрыть», а не «добыть».

– Извините, – обращаюсь я к звонящей в студию девушке. – Вы просите меня скрыть что-то?

Харпер склоняет голову набок и моргает ресницами, похожими на паучьи лапки, затем выдавливает неестественную улыбку.

– Она спрашивает вас о вашей книге.

– О моей книге?

Девушка произносит одно слово, точнее, один слог:

– О…

К этому моменту мои мысли настолько сбиваются с пути, что, когда она заговаривает снова, я слышу слово из своего прошлого. Слово, которое один ребенок передал другому. Слово безопасности, слово-пароль. То, которое во взрослом возрасте могло бы заставить меня засмеяться – вот только мне не до смеха. Оно вызывает у меня жжение в груди, как будто от раскаленного клейма.

– Она сказала «окра»? – спрашиваю я у Харпер.

Харпер неловко смеется и пытается сохранять спокойствие, но голос ее звучит сдавленно:

– Что?

– Окра. Она произнесла слово «окра»?

Харпер смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Откуда вам известно это слово? – обращаюсь я к девушке на линии.

– Э-э… – Харпер судорожно окидывает взглядом студию. В этот момент она впервые начинает выглядеть на свой возраст. Она мямлит, пытаясь отыскать нужные слова. – Кажется… э-э… у нас заканчивается эфирное время.

Я вскакиваю, дергаю за микрофон, закрепленный на моей блузке.

– Извините. Я не могу больше. Мне нужно идти.

Я отсоединяю от своего пояса коробочку питания микрофона. Харпер смотрит на меня во все глаза, но я все еще не в состоянии открепить микрофон и провод от блузки, поэтому срываю с себя все разом: микрофон, провод, коробку питания. И свою блузку.

Я предстаю перед зрителями в прямом эфире в одном лифчике, с отметинами от собственных наманикюренных ногтей на груди.

Опускаю взгляд и понимаю это.

– Твою мать!

И бросаюсь бежать прочь.

Ролик заканчивается. Толпа посторонних людей, стоящая передо мной, умолкает и поднимает взгляды. Мое лицо пылает от стыда. Я проглатываю его, словно горькую пилюлю.

– А теперь можно пробить мне чек за эти товары?

Глава 2

Мне приходится собрать весь свой самоконтроль, до последней капли, чтобы не откупорить только что купленное «шардоне» и не выпить его прямо из бутылки. Мама бы так и сделала. Но я напоминаю себе о том, что я – не моя мать. Если бы я не была так сильно измотана, то могла бы посмеяться над этим напоминанием – в голове возникает картина того, как я сдираю с себя блузку в прямом телеэфире.

Знакомая тяжесть наваливается мне на грудь. И я рада этой тяжести. Все хорошее, что случилось со мной в последнее время – мой подкаст, моя книга, – все это заставляет меня нервничать. Так было всегда. Труднее всего было принять то, что жизнь может улыбнуться мне, и я продолжаю оступаться на этом. Я оглядываюсь по сторонам, ожидая подвоха, выискиваю его на каждом шагу – и даже в какой-то мере надеюсь на него, что совершенно не здраво.

Когда же плохое все-таки случается, я могу выдохнуть. В такие моменты я понимаю, с чем имею дело, и это меня успокаивает.

Думаю, сейчас я тоже могу выдохнуть.

Я веду машину на юг по Мэйн-стрит, проезжая мимо канавы, где мама разбила свой старый автофургон, а потом хвасталась водителю эвакуатора, что даже не пролила свое пиво, когда мы потерпели аварию.

Воспоминания, словно ядовитые лианы, сдавливают мое горло. Воспоминания о маме, обо мне и моей младшей сестренке Мейбри, о том, как мы каждое лето приезжали в этот город навестить двоюродных бабушек с маминой стороны. И всякий раз кто-нибудь из ровесников спрашивал, откуда я родом, – из-за моего акцента. Как будто я приехала из какой-то далекой страны… что, в общем-то, было недалеко от истины. В Гринхилле, расположенном в северо-западном уголке нашего штата, слова выговаривали быстро и отрывисто, не праздновали Марди-Гра – до тех пор, пока не появились речные казино. В местных новостях рассказывали о Техасе и Арканзасе, а не о Луизиане. Слово «dress» обозначало одежду, а не соус, которым поливали сэндвичи. Но этот город, это место мама называла нашим убежищем. И то, от чего мы спасались, менялось каждое лето. От работы, где она раскладывала на пластиковые подносы размокшие пирожки и стейки «солсбери» для неблагодарных учеников Гринхиллской средней школы. От ее очередного любовника. От ордера на ее арест. Когда наступало лето, мы грузились в автофургон и отправлялись на юг. В дом моих двоюродных бабушек, в наше убежище.

Адреналин от пережитого в «Sack and Save» отступает, оставляя после себя нервную дрожь, от которой я никак не могу избавиться. А то, что на этой крошечной двухполосной дороге за мной пристроилась машина с каким-то типом за рулем, усугубляет дело. Я опускаю стекло и прошу его обогнать меня, но он продолжает плестись в хвосте.

Что-то на дальней стороне улицы привлекает мое внимание. Белый фургончик, похожий на тот, что стоял у магазина «Sack and Save». Я притормаживаю и внимательно присматриваюсь к нему.

Телефон, лежащий на соседнем сиденье, заливается мелодией, и я вздрагиваю. Потом я осознаю, кто мне звонит.

– Привет, мам.

Конечно, это мама, с которой мы мистическим образом связаны, несмотря на разделяющие нас километры, и она звонит именно в тот момент, когда я о ней думаю.

– Ты говоришь как будто издалека, – замечает она.

Ее голос звучит тонко, слабо и одиноко. Я борюсь с чувством вины, вызванным этим, и в сотый раз напоминаю себе, что она находится именно там, где ей надлежит быть.

– Я действительно далеко, мама. Я в Брокен-Байу.

Я пытаюсь сосредоточить внимание на Мэйн-стрит. Здесь совершенно нет никакого дорожного движения. Такое впечатление, что это город-призрак. И в каком-то смысле так оно и есть. Он полон моих призраков. Все выглядит так, как мне запомнилось. Узкие, тихие улицы с выбоинами в дорожном покрытии. Я вспоминаю их название: Вайн, Хилл, Черч[420].

– Что? Какого черта ты там забыла?

Я бросаю взгляд на письмо. Письмо, в котором говорится, что мои двоюродные бабушки скончались. Одна за другой – в течение нескольких минут. Так же, как родились. От этих мыслей перехватывает горло. Я не общалась с ними уже много лет. Так же, как Мейбри и мама. Когда-то тетушки, как мы их называли, обнимали меня и Мейбри, пекли нам блинчики к кофе и показывали, как собирать яйца из курятника, не потревожив кур. Мы помогали удобрять растения в их теплице, в то время как из маленького кассетного радиоприемника мурлыкала «Here You Come Again» Долли Партон. Иногда мы дремали на полу за дверью их спальни, свернувшись в один клубочек, как котята. Но после того, как мы в последний раз провели здесь лето, эти воспоминания с каждым годом съеживались все сильнее, пока они окончательно не обратились в прах. Интересно, а видеокассета, хранившаяся на старом чердаке, тоже может рассыпаться прахом?

– Я поехала забрать твои вещи, ты что, забыла? Коробки, которые остались на чердаке. – Наступает долгая пауза. – Мама?

– Теперь я вспоминаю. Точно. Ты сказала, что собираешься поехать туда.

Она лжет, но я не уверена, что в данный момент готова разбираться в ее проблемах с памятью. Это может подождать. Кроме того, возможно, я просто устала и слышу ложь во всем – пусть даже она присутствует только в моем прошлом, а не в настоящем.

– Письмо, – добавляет мама, словно понимает, что ей нужно доказать отсутствие у нее провалов в памяти.

– Верно.

Мама напоминает:

– Ты заберешь мои вещи, да?

Я дергаю воротник блузки, настраиваю вентилятор кондиционера так, чтобы он дул прямо мне в лицо. Мама не знает, за какими именно вещами я приехала. Я оградила ее от этого.

– Ты видела новости? – Мамин голос срывается, она начинает кашлять.

– Дыши. Ты пользуешься кислородной маской?

Ее дыхание колеблет разрушенные курением голосовые связки, голос звучит неровно и хрипло.

– Послушай меня, девочка моя. Об этом байу рассказывают во всех новостях.

Я выпрямляюсь, вспоминая новостной фургон, мимо которого я только что проехала – и тот, который видела ранее.

– Что ты имеешь в виду?

– Там засуха, залив полностью пересох.

Я качаю головой.

– Ну, это… плохо.

– И пропала школьная учительница. Ее родители считают, что ее машина свалилась в байу.

– Что? Это ужасно.

Я подъезжаю к углу Мэйн-стрит и Бридж-стрит. На перекрестке установлен мигающий светофор. Это что-то новенькое. Я притормаживаю, хотя он мигает только желтым. Парень позади меня прибавляет обороты двигателя, мотор ревет. Грузовик старой модели, без глушителя. Затем водитель нажимает на клаксон.

– Что это такое? – спрашивает мама.

– Какой-то придурок едет позади меня. – Я кричу в открытое окно: – Объезжай!

Ни на нашей полосе, ни на встречной по-прежнему не видно ни одной машины. Он бы без проблем обогнал меня.

Я снова машу рукой.

Старый грузовик ревет мотором во второй раз, а затем медленно проезжает мимо моего автомобиля. Стекла грузовика опущены, и водитель неотрывно смотрит на меня, пока катит мимо. Вид у человека за рулем неважный. Худое небритое лицо, испещренное шрамами от прыщей. Я проверяю, заперты ли дверцы моей машины, но странный тип не останавливается. Он сворачивает налево на Бридж-стрит и уезжает прочь. Когда он исчезает из виду, я перевожу дыхание. «Мне ничего не угрожает», – убеждаю я себя. Страх, который я испытываю, идет изнутри, а не извне. Мне не нужно возлагать вину на случайного парня за рулем старого грузовика.

– Это место будет нас преследовать до последнего часа, – говорит мама.

Я окидываю взглядом перекресток. Аптека «У Нэда» находится на углу справа от меня, рядом с магазином «Оборудование и фермерские принадлежности у Эйса». Не «Оборудование Эйса». Именно «У Эйса». В этом городе трудно найти заведение, которое не носило бы имя владельца. И аптека, и магазин расположены в одном и том же белом строении с широким нависающим козырьком и невысокими деревянными лесенками, ведущими к дверям. Ступеньки, никаких пандусов – довольно странно, если учесть, что средний возраст жителей этого городка перевалил за семьдесят. Молодые люди больше не остаются в маленьких городках. Потом я замечаю еще одну витрину рядом с «Оборудованием у Эйса». Антикварный магазин. Я прищуриваюсь, клонящееся к закату солнце слепит мне глаза. Это место кажется знакомым, хотя я не помню, чтобы здесь когда-нибудь был антикварный магазин.

– Ничто не будет преследовать нас, – возражаю я и направляю машину на север от Бридж-стрит, мимо заросшей парковки с заброшенной, прогнившей развалюхой, которую я помню как «Dairy King». «К черту „Молочную королеву“. У нас тут „Молочный король“»[421], – всегда говорила мама.

– Я устала, мам. Мне нужно ехать.

Она снова кашляет и хрипло выговаривает:

– Люблю тебя, девочка моя.

И тут я резко нажимаю на тормоза. Кристаль Линн не из тех, кто говорит «люблю тебя».

– Мама, что случилось?

Ответа нет. Я проверяю свой телефон. Она завершила звонок, но на экране я вижу множество пропущенных писем и сообщений – текстовых и голосовых. Сообщение от Эми, в котором она интересуется, все ли со мной в порядке; голосовое сообщение от журналиста, который просит дать комментарий. Стервятники действительно кружат над моей головой. Даже Харпер Бьюмонт не могла промолчать и не написать мне – дескать, она надеется, что я получу психиатрическую помощь, которая мне так необходима. Вот еще! Это моя область компетенции, черт возьми. У меня пальцы чешутся ответить Харпер. Что-нибудь умное и язвительное. Но я понимаю, что, попав в яму, не стоит рыть ее глубже. Я просто новая мишень, по которой они могут пострелять. Хотя, справедливости ради, я сама дала им в руки пистолет.

Я снова трогаюсь с места, и тут мое внимание привлекает последнее здание на углу. Небольшая коробка из красного кирпича с вывеской «Кафе у Нэн» над дверью. Но мой взгляд прикован не к вывеске и не к зданию, а к парковке. Точнее, к двум новостным фургонам, одиноко торчащим на ней. Может, я и не местная, но я достаточно хорошо знаю этот город, чтобы понять: четыре новостных фургона здесь – это странно. Стали бы четыре бригады СМИ приезжать сюда из-за одного пропавшего человека?

Солнце, горящее по ту сторону лобового стекла, уже опустилось ниже, но жара не спадает. Несмотря на то что оно клонится к закату, легче все равно не станет. Я помню это. Так же, как помню здание, которое попадается мне на глаза, когда я снова трогаю машину с места. «Продажа наживок у Тейлора», он же «Напитки и закуски у Тейлора». Над дверью висел маленький серебряный колокольчик. Внутри вечно стоял застарелый запах табака и жарящихся бургеров. Каждое лето я подрабатывала там благодаря протекции милой женщины по имени Эрмина Тейлор. Она научила меня зарабатывать деньги и экономить их. И платила мне наличными, всегда подбрасывая несколько лишних купюр «на повеселиться» – как говорила она, всякий раз подмигивая.

Белая краска вокруг больших окон с частым переплетом и на досках, которыми облицован дом, выглядит свежей. Крыльцо с портиком-навесом тоже недавно отремонтировано, а двустворчатые двери выкрашены в бледно-розовый цвет – а не в зеленый, как в прошлый раз, когда я побывала здесь. Двухэтажный фасад отделан так вычурно, что похож на квадратный свадебный торт – только с декоративными элементами спереди, а не сверху.

Я так и вижу в этой забегаловке маму в красной ковбойской шляпе и красных ковбойских сапогах. Это была «ковбойская» фаза ее жизни. Она гортанно смеялась, насыпая арахис в бутылку из-под кока-колы, купленной для моей сестры, и ворковала с Эрминой Тейлор о том, что в этом городе нет красивых мужчин. Мейбри сжимала мою руку и смеялась, когда я изображала, будто курю свой леденец, сделанный в форме сигареты. Это воспоминание быстро сменяется другим, в котором всплывает имя, до сих пор старательно игнорируемое мной. Но при виде этого заведения оно само вспыхивает перед мысленным взором.

Мисс Эрмина и ее муж, мистер Билли, научили меня пользоваться кассой в то лето, когда мне исполнилось четырнадцать. Я выбивала покупателю чек, когда в магазин вошло длинноногое создание с загорелыми руками и худощавым телом и решительно проигнорировало меня, впервые заставив пожалеть, что я не так люблю макияж, как моя мать.

– Трэвис Арсено, – шепчу я.

Когда мои губы произносят это имя, в памяти возникают картины: поздние ночи на дамбе и долгие жаркие дни на крыльце Тенистого Утеса. Но подростковая влюбленность – это не все, о чем оно напоминает. Я решительно отбрасываю очередную мысль – словно захлопываю дверь. Способность к разграничению – это дар, которым должен обладать каждый психотерапевт. Это способ не дать негативным аспектам работы просочиться в повседневную жизнь – а их немало: пациенты, которым ты не можешь помочь, разочарования, детские травмы. Возможно, эта способность – единственное, что поможет мне пережить возвращение в этот город.

Я переключаю внимание на дорогу и сбрасываю скорость еще сильнее. Если я этого не сделаю, то пропущу узкую грунтовую колею, которую ищу. Когда я вчера беседовала с адвокатом, мистером ЛаСаллем, он был несколько озадачен тем, что я собираюсь ехать в Брокен-Байу за какими-то древними коробками. Он предложил переслать их курьерской службой, но я отказалась, объяснив, что у меня есть несколько выходных на работе и мне очень хочется навестить городок, где я проводила лето. Тогда он сказал мне, что тетушки передали свой дом и землю местному обществу охраны природы и это общество находится в процессе оформления права собственности, но он уверен, что они не будут возражать, если я остановлюсь там на время пребывания в городе. Я согласилась, не успев осознать, на что подписываюсь; но теперь, находясь почти у самой цели, после событий в «Sack and Save», начинаю сомневаться – не стоило ли мне вместо этого остановиться в отеле в Батон-Руже.

Нужный мне поворот обозначен телефонным столбом, на который налеплена листовка с надписью «Разыскивается». С рваного листа бумаги на меня смотрят глаза молодой женщины. Неужели это та самая пропавшая школьная учительница, о которой говорила мама? Я пытаюсь вспомнить ее – может быть, кто-то из этого города, из моего прошлого? – но не могу. Как и в случае с Джонеттой, я не узнаю ее. Столь многие приметы этого города остались в памяти четким отпечатком, а другие потускнели и поблекли, как эта фотография. На листовке напечатан номер телефона, по которому можно позвонить и сообщить, если вам что-либо известно о пропавшей девушке, и я заставляю себя надеяться – ради нее самой и ее родных, – что она не в этом байу. Однако новостные фургоны, которые я приметила ранее, скорее свидетельствуют об обратном.

Я сворачиваю и тащусь по узкому тупиковому проселку сквозь дубовую аллею. Прошло двадцать лет, а дорога все такая же, заросшая и глухая. Чем ближе я подъезжаю к цели, тем более частым и неглубоким становится мое дыхание, словно я почему-то взбираюсь в горы, а не еду по равнине ниже уровня моря.

Я останавливаю машину перед открытыми воротами в тупике, которым заканчивается колея. Те самые ворота, через которые мама в своих шортах и сапогах перелетела, как она это называла, по-ковбойски. Она схватилась за верхнюю перекладину и с переворотом перебросила тело поверх нее, подражая «Килгорским Рейнджеркам»[422], в число которых она так и не попала. Она всегда напоминала Мейбри и мне, что стала бы одной из них, если бы ее мать не напилась настолько, что не смогла отвезти Кристаль Линн на отборочный экзамен.

Я смотрю на свой телефон и разблокирую его. Я хочу позвонить Мейбри, сказать ей, где я, но она не отвечает. В последний раз, когда мы общались, она была так зла, что пообещала больше никогда не разговаривать со мной. Я решила, что это была пустая угроза. Способ напугать меня. Но она сдержала слово.

Тогда я решаю просто написать сообщение.

Я делаю медленный вдох, потом еще более медленный выдох, а затем въезжаю через ворота.

Сумерки лежат среди толстых живых дубов с узловатыми стволами, окаймляющих узкую подъездную дорожку. Жилистые корни торчат из земли и расходятся во все стороны. Ни ухоженного газона, ни тщательно разбитого садика. Тетушки всегда жаловались, что в тени деревьев не растет трава, но, судя по всему, сорняки здесь произрастают в изобилии. Они заполонили каждый квадратный дюйм двора.

В одной из глубоких теней что-то движется. Возможно, енот или опоссум в поисках еды. А может, это просто призраки двух маленьких девочек в больших, не по размеру, футболках с надписью «Хейнс»; эти девочки бегали и ловили в широкогорлые бутылки светлячков. Я вижу маму, которая бегала с нами, ее футболка была, конечно же, короче и теснее, чем у нас. Тетушки кричали ей с крыльца:

– Надень штанишки, Кристаль Линн!

Мама неизменно их игнорировала. Мы занесли полные бутылки в дом, в переднюю спальню. Мейбри и мама забрались в постель, а я выключила свет и откупорила бутылки. Крошечные точки света заполнили комнату, и Мейбри прошептала:

– Волшебство…

И мы все уснули, наблюдая за световым шоу, а мама напевала «Delta Dawn». Но волшебство закончилось на следующее утро, когда мы с мамой проснулись от плача Мейбри и увидели на кроватях крошечные мертвые тельца.

Я тоже расплакалась.

– Я не знала, что они от этого умирают!

Мама погладила Мейбри по голове, привлекла меня к себе и с пониманием – о, как редко такое бывало! – произнесла:

– Тише, девочки мои. Конечно, вы не знали. Иногда мы делаем что-то ради забавы и не осознаём последствий. Так уж устроена жизнь.

Каждый дюйм этого участка хранит историю из моего детства. Интересно, как долго я смогу жить среди них?

Старый дом вырастает передо мной огромной темной глыбой. Колонны в стиле греческого модерна, видавшие лучшие времена, поддерживают покосившийся портик, который выглядит так, будто вот-вот рухнет. Сорняки проникли и сюда, пробиваясь сквозь щели между досками, словно с тех пор, как тетушек больше нет, природа решила взять свое.

Почти весь фасад дома покрыт облупившейся белой краской, на ее фоне выделяются оголенные участки деревянной обшивки и окна, заросшие толстым слоем грязи. Тенистый Утес не похож на своих ближайших соседей с запада: на величественный Розовый Склон с его экстравагантными садами и гладкими колоннами или наполненную привидениями Миртовую Плантацию с ее стодвадцатипятифутовой верандой и хрустальными люстрами «Баккара». Нет, Тенистый Утес совсем другой. Он меньше, его площадь не достигает и сотни акров, не говоря уже о пятидесяти трех тысячах квадратных футов, как в поместье Ноттауэй, расположенном за несколько городков отсюда. Тенистый Утес скрывается под сенью поросших мхом дубов в городке, который никто не хочет посещать. Местное общество охраны исторического наследия, возможно, получило на руки больше, чем предполагало.

Когда я распахиваю дверцу машины, летний воздух обрушивается на меня, словно тяжелое ватное одеяло. Лягушки квакают в тени огромных дубов, благодаря которым это место и получило свое название. Жуки снуют перед моим лицом. Я хватаю свои вещи и бреду по усыпанной ракушечником тропинке к ветхому крыльцу. Из открытой дорожной сумки выглядывает мой пистолет. Я положила его в последнюю минуту вместе с коробкой патронов. «Девичий выходной» – так отзывалась Эми о наших занятиях по скрытому ношению оружия. Смеясь, она добавляла: «В Техасе это практически обязательно». В тот день на первой тренировке я стреляла из десяти разных стволов, но этот пистолет подошел мне больше всего. Даже мой бывший муж утверждал, что иметь защиту – не такая уж плохая идея. Одинокая женщина живет одна в большом городе и становится известной. Известной. Господи.

Я бросаю сумку на дряхлое крыльцо и смотрю на тяжелую входную дверь. Сжимаю двумя пальцами переносицу и зажмуриваю глаза. Я могу развернуться, сесть в машину и вернуться в Форт-Уэрт. Еще не слишком поздно. Я могу сказать адвокату, чтобы он выбросил мамины коробки в мусорный контейнер. Но, открыв глаза, я понимаю, что не сделаю ни того ни другого. Дело не только в старых коробках. Дело не только в том, чтобы сбежать от публичного унижения. Речь идет о защите того, что значит для меня больше всего в мире: моей карьеры.

Я поднимаю придверный коврик, нахожу ключ, о котором мне говорил адвокат, и вставляю его в замочную скважину. В голове звучит молодой мамин голос. Голос из давней ночи, проведенной в этом самом доме. Он пахнет водкой и звучит невнятно, он теплом просачивается в мое ухо, когда семнадцатилетняя я склоняюсь над ее постелью.

«Избавься от этого, девочка моя».

Я поворачиваю ключ.

Глава 3

Когда я открываю дверь, из нее вырывается порыв пыльного воздуха, словно я вскрыла давно запечатанную древнюю гробницу. Моя рука привычно нащупывает выключатель. Яркие светодиодные лампы озаряют растрескавшийся и покоробившийся деревянный пол в прихожей. Светильники новые, но, судя по тому, что я вижу вокруг, это единственные новые вещи здесь.

Две комнаты, расположенные по сторонам от прихожей, скудно обставлены мебелью, накрытой матерчатыми чехлами. Слева от меня – парадная столовая, соединенная с кухней распашными дверями, а справа – гостиная, где Мейбри проводила почти все время, рисуя что-то в своем альбоме. Это совсем не похоже на мою квартиру в многоэтажном доме – там окна высокие, а деревянные полы покрыты светлым лаком. Здешние помещения скорее напоминают комнаты кукольного домика – уединенные и тесные, и они гораздо меньше, чем запомнилось мне.

Когда я направляюсь вглубь прихожей, половицы громко скрипят, и в этом скрипе я слышу наши голоса, которые эхом отражались от стен, когда в то последнее лето мы втаскивали в эту прихожую свой багаж.

– Эй, есть кто дома? Мы прибыли! – крикнула тогда мама, не выпуская сигарету из губ.

Мейбри жалась к моему боку. Она всегда стеснялась, когда мы только приезжали.

Тетушки дружно засеменили навстречу нам по коридору. Они были похожи на создания из сказок… из сказок братьев Гримм. Выпирающие сквозь рыхлую кожу острые кости, всклокоченные волосы цвета соли с перцем и толстые очки. Тетушки были практически неотличимы друг от друга во всем, вплоть до отсутствия коренных зубов. Их одинаковые халаты висели на них как яркие палатки, такие же мешковатые и морщинистые, как их кожа, но гораздо более цветистые.

– Глянь-ка сюда, Перл! – воскликнула Петуния, заключив меня в объятия. – К нам в гости пожаловали какие-то разбойницы!

Петуния сгребла вместе со мной в охапку Мейбри, и мы все начали по очереди неловко обниматься, тетушки гладили нас по спине и ворковали ласковые словечки, их объятия пахли нафталином и лосьоном для тела «Розовое молоко».

– После такой поездки мне нужен целый холодильник вина. Где у вас хранится выпивка? – Мама провела рукой по волосам и выдохнула идеальное колечко дыма.

– Милая, ты прекрасно знаешь, что мы не держим в доме спиртного. И не курим тоже. – Перл поджала губы. – Может быть, в одно прекрасное лето ты наконец-то это запомнишь.

Мама закатила глаза.

– Чем же нам заняться этим летом? – спросила я у Перл, а может, у Петунии. Они сделались похожи друг на друга еще сильнее, чем прежде.

– Ты когда-нибудь доила козу? – поинтересовались они в один голос.

Я смеюсь над этим воспоминанием, но смех умолкает, когда на глаза мне попадается лестница, расположенная прямо впереди. В прошлый раз, когда я шла по этой лестнице, я тащила сумки вниз, а не вверх. То ли я тогда чего-то не замечала, то ли просто не хотела замечать. Я не осознавала, что пройдет почти двадцать лет, прежде чем я снова переступлю порог этого дома. Я так скучала по этому месту в то первое лето, когда мы не вернулись сюда. Я уже собрала свои вещи и вещи Мейбри, и по окончании последнего учебного дня мы помчались домой, чтобы погрузить их в универсал. Тогда-то мама и сказала нам, что мы больше не вернемся сюда – никогда. Мейбри плакала несколько дней. Тетушки звонили и писали письма, и мама сообщила им, что мы постараемся приехать на следующее лето. Мы с мамой поссорились, и я сказала, что мы с сестрой сами поедем к тетушкам, а мама влепила мне такую пощечину, что у меня лязгнули зубы.

– Мы больше никогда не появимся в этом городе, – заявила она. – Только попробуй, и я тут же заберу Мейбри и исчезну.

Других угроз не потребовалось. Мама знала мои слабости.

Я поудобнее перехватываю бумажные пакеты из «Sack and Save», и ремень моей дорожной сумки впивается мне в плечо. Я бросаю взгляд вдоль коридора в сторону кухни, затем возвращаюсь к лестнице.

В сумочке у меня звонит телефон. Я нащупываю его, перебросив пакеты в другую руку, и смотрю, кто звонит. Я уже слишком много раз перебрасывала ее звонки на автоответчик. Если я не отвечу сейчас, она может вызвать сюда Национальную гвардию. Кроме того, сейчас самое время услышать чей-нибудь дружеский голос.

– Привет.

– Уилла! Наконец-то. Я так волновалась! – слышится из динамика громкой связи голос Эми Оуэнс. Мы с Эми дружим так давно, что я даже не могу вспомнить, когда это началось. Мы сдружились из-за особенностей наших матерей. Ее мать страдала алкоголизмом, моя – биполярным расстройством. Две первокурсницы, живущие с неблагополучными матерями, просто не могли не найти друг друга. Это подобно гравитационному притяжению. Эми тогда только что переехала в Гринхилл в штате Луизиана, и ей отчаянно была нужна подруга. Я прожила в Гринхилле всю свою жизнь, и мне так же отчаянно была нужна подруга. Она безразлично относилась к тому, что я помечала перепады настроения своей матери в календаре красными и черными маркерами, а я была не против того, что она иногда убегала из своей квартиры и спала у меня под кроватью. Теперь, когда после работы мы наперебой ударяемся в воспоминания о нашем «счастливом детстве», это вызывает смех у прочих наших друзей. Они потягивают свои старомодные коктейльчики и заявляют, что мы лжем. Мы с Эми смеемся вместе с ними. Только не так громко.

– Извини. Я не хотела отвечать на звонки.

«По понятным причинам», – хочется добавить мне.

– Я получила сообщение, которое ты отправила сегодня рано утром. Какого черта ты делаешь в Южной Луизиане?

Я снова бросаю взгляд на лестницу.

– Мне нужно обстряпать небольшое дельце, – сообщаю я.

– Что ж, самое время для такого, – соглашается она.

Я направляюсь по узкому коридору в сторону кухни.

– Я всё для этого сделала.

Как и весь дом, кухня выглядит теснее, чем я помню, но в отличие от всего, что я видела до сих пор, она недавно отремонтирована. Деревянные полы, тонированные морилкой, шкафы с пластиковой отделкой цвета яйца малиновки, белая раковина под окном. Маленький квадратный столик, окруженный четырьмя разномастными стульями, торчит посреди помещения, как будто его поставили здесь в последний момент. Вся бытовая техника выглядит новой и неиспользованной. Интересно, мои двоюродные бабушки в момент смерти пребывали здесь, в этом доме, или были в доме престарелых? Им, кажется, было за девяносто. Надеюсь, они оставались здесь. Как только эта мысль приходит мне в голову, сердце мое сжимается. В памяти всплывает образ матери: то, как она засыпает, сидя на больничной кровати в «Техасской розе», – спутанные волосы, слишком большой для ее исхудавшего тела халат…

Я ставлю продукты рядом с раковиной.

– Хочешь поговорить об интервью в «Форт-Уэрт лайв»? – спрашивает Эми.

– Нет, – отвечаю я, прежде чем она успевает договорить.

Я достаю из пакета бутылку вина и отыскиваю в шкафу бокал.

– Что ж, – уступает Эми, – может, тогда поговорим о нашем подкасте и о том, когда мы вернемся к работе?

На этот вопрос ответить сложнее. Мой подкаст существует только благодаря Эми. Именно она несколько лет назад посоветовала мне переключиться с радио на интернет. Моя радиопрограмма теряла популярность – и я тоже. Она помогла мне переделать ее в шоу, собирающее в среднем более пяти тысяч слушателей за выпуск и набирающее обороты.

Я скручиваю пробку с бутылки, наливаю вино в небольшой бокал и делаю глоток. Мне даже не важно, что оно теплое.

– Скоро, – роняю я.

– Скоро поговорим об этом? Или мы скоро вернемся к работе?

– И то и другое.

– Мне кажется, есть и хорошая новость: количество твоих подписчиков в социальных сетях увеличилось в четыре раза, – произносит Эми с коротким смешком.

– Да здравствую я. – Я допиваю оставшееся вино и ставлю бокал на место.

И тут я вижу записку, прислоненную к кофеварке.

– Уилла… – начинает Эми.

– Подожди.

Я беру записку в руки. «Чувствуйте себя как дома. Вещи вашей матери на чердаке. Скоро приеду проведать». Записка начертана мелким аккуратным почерком, внизу стоит подпись адвоката моих тетушек, Чарльза ЛаСалля Второго.

– Это далеко не конец света, – звучит возле моего уха голос Эми. Она начинает рассказывать о нескольких идеях для шоу и о том, как пережить этот незначительный инцидент, но я уже не слушаю. Я возвращаюсь к парадной лестнице.

Подхватив свою дорожную сумку, я иду наверх. Достигнув площадки, я останавливаюсь, сердце часто колотится – и отнюдь не от усилий, ведь я поднималась довольно медленно. Второй этаж, как и нижний, разделен на две части. Одна спальня сразу наверху лестницы, вторая отделена от нее узкой верхней площадкой. И две дальше по короткому коридору в сторону передней части дома, выходящей на подъездную дорожку. Дверь в спальню, которую мама занимала каждое лето, приоткрыта.

Меня пробирает холод.

– Ты меня слушаешь? – осведомляется Эми.

– Да, – лгу я.

Она продолжает говорить, пока я крадусь к спальне и заглядываю внутрь. Старинная кровать с балдахином полностью оголена и напоминает скелет. Ни скомканных простыней. Ни пустых бутылок из-под водки. Ни дыма, вьющегося вокруг резных столбиков. Я сглатываю комок в горле и закрываю дверь. Это не та комната, ради которой я приехала.

Несмотря на то что в доме тепло, руки мои покрываются мурашками. Я бросаю сумку и щелкаю выключателем у лестницы. В углу зажигается одинокая лампа, но от ее рассеянного света мало толку. Тени все еще лежат в дальнем уголке, возле другой лестницы. Узкой и неудобной лестницы, ведущей на чердак.

– Но мы не будем об этом беспокоиться, – продолжает вещать о чем-то Эми.

Я ставлю ногу на первую ступеньку, и она скрипит так громко, что я замираю, словно могу кого-то разбудить. Но здесь нет никого, кого можно было бы потревожить. Только я, совсем одна в этом доме. Я кусаю ноготь большого пальца, затем продолжаю подъем. Чем выше я поднимаюсь, тем ниже становится потолок – из-за скошенной крыши. Сгорбившись и с трудом удерживая равновесие, я останавливаюсь на верхней ступеньке. Воздух здесь кажется прохладнее. Должно быть, тетушки в какой-то момент установили кондиционер.

Когда мы с Мейбри играли здесь в детстве, его не было. Летняя жара здесь чувствовалась сильнее всего, воздух напоминал жгучую лаву. Однажды мы играли в прятки, и Мейбри так долго пряталась на чердаке, что получила тепловой удар. Когда она наконец спустилась вниз, потная и дрожащая, тетя Перл заставила ее выпить холодный рассол из-под маринованных огурцов. Я была в ужасе и выговаривала Мейбри за такую глупость, пока она не расплакалась. Потом я извинилась и позволила ей заползти ко мне в постель, чтобы я могла массировать ей спину, пока она не заснет.

– Я имею в виду, как ты собираешься с этим справляться? – спрашивает Эми.

Я накрываю ладонью ручку двери и поворачиваю ее. Ничего не происходит. Я дергаю ручку сильнее. По-прежнему ничего. Я тяну и толкаю дверь, громыхая ею об косяк. Она заперта. Я ударяю ладонью по дереву, закрываю глаза и считаю до трех, прежде чем собираюсь с мыслями и принимаюсь искать ключ на маленькой площадке. Но в углах нет ничего, кроме скопившейся пыли.

– Уилла?

Конечно же, дверь заперта. Я чешу в затылке.

– Прости, Эми, что ты сказала?

– Как ты собираешься с этим справляться?

Я спускаюсь обратно на площадку второго этажа.

– С чем именно?

– Уилла… Пресса – они знают о Кристофере.

Я спотыкаюсь на последней ступеньке.

– Что? – Пытаясь взять себя в руки, я пересекаю площадку – от чердачной лестницы до лестницы на нижний этаж. – Погоди. Дай мне пару минут.

Я спускаюсь по ступенькам и возвращаюсь на кухню. Снова наполняю бокал вином и сажусь за стол.

– Хорошо, я готова.

– Твоя бывшая соученица опубликовала кое-что в своей ленте. Вашу с Кристофером фотографию. Она написала, что, по ее мнению, вы встречались во время твоей клинической практики. Хэштег «честное_исцеление». Хэштег «какая_честность». Местный репортер из «Трибьюн» увидел это, он запомнил тебя.

Я давлюсь глотком вина, который уже успела сделать, но мне удается выговорить:

– Черт… Черт, черт, черт!

Мой бывший муж. Доктор Кристофер Фултон. Лицензированный психолог, на двадцать лет старше меня. Но проблема была не в его возрасте. Проблема была в его должности. Я работала у него в тот год, когда проходила клиническую практику. Мне было двадцать семь, и я была готова начать свою карьеру. Ему было около пятидесяти, и он залечивал душевные раны после ужасного развода. Все начиналось достаточно невинно, но быстро переросло в нечто не столь безобидное. Наши отношения были тайными и крайне неэтичными. Хотя свидания студенток с профессорами нельзя назвать чем-то неслыханным, в нашей сфере это повод для увольнения. И он, и я могли потерять все, к чему стремились.

Мы поженились на частной церемонии в городской ратуше спустя год – после того, как я сдала экзамены. Я оставила девичью фамилию и продолжила практику с двумя другими руководителями. Мы развелись через четыре года так же тихо, как и поженились, решив, что никто и никогда не узнает о нашей годичной связи до свадьбы.

Даже после того, как мой подкаст вышел в свет, а книга начала набирать обороты, я не переживала. Мой бывший муж не имел никакого отношения ни к тому, ни к другому. Я оградила его от всего этого, и никто не стал докапываться. До сих пор.

Эми осведомляется:

– Ты на связи?

– Да.

– Вчера ты дала стервятникам повод попробовать скандал на вкус, и им понравилось. Они хотят еще и будут копать, пока не найдут. – Она делает паузу, а потом добавляет: – Уилла, как ты думаешь, каковы будут последствия этой истории с Кристофером? У тебя могут отобрать лицензию?

– Нет, – отвечаю я чересчур поспешно и представляю, как Эми закатывает глаза. – Послушай, то, что было между ним и мной, – неэтично, но не противозаконно. Наши отношения никак не повлияли на мою клиническую стажировку или результаты экзаменов. Точка. Кроме того, все это осталось далеко в прошлом, и ни одна лицензионная комиссия не станет в этом разбираться.

Наступает пауза, и я слышу, как она что-то пьет. Несомненно, у нее в руках тоже бокал с вином.

Я делаю еще один глоток.

– Все будет хорошо, – говорю я, но мои слова звучат неубедительно даже для меня самой. Потому что я кое о чем умалчиваю: хотя моя лицензия в безопасности, мне все равно нужно быть очень осторожной, когда дело доходит до суда общественного мнения. В моей области этические нормы выше, чем в других. Тот факт, что я когда-то спала со своим научным руководителем, не прибавит мне авторитета. Если это станет достоянием общественности, ничего хорошего не будет. Ни для меня, ни для Кристофера.

– Когда ты возвращаешься домой? – спрашивает Эми.

– Через пару дней. – Теперь уже вздыхаю я. – Чтобы успеть вовремя и попасть на передачу «Доброе утро, Америка». – Эми хмыкает. – Что такое?

– Они отменили этот выпуск.

Я вижу, как опрокидывается первая костяшка домино в длинной веренице. Мое молчание говорит само за себя.

– Уилла… – Эми откашливается. – Они сказали, что у них возникли проблемы с расписанием. Только и всего. Мы перенесем встречу.

Я выдыхаю и допиваю второй бокал теплого вина.

– Прости меня за все это. Я чувствую себя идиоткой.

– Ты всего лишь человек, Уилла. И не извиняйся за это.

Я киваю. Даже не видя меня, Эми понимает.

– Все будет хорошо, – говорит она, повторяя мои собственные слова.

У меня нет сил спорить и доказывать. Я желаю ей спокойной ночи. Говорю, что она моя лучшая в мире подруга. И вешаю трубку.

Вернувшись на второй этаж, я беру свою дорожную сумку и заглядываю в оставшиеся три комнаты. Они пусты, за исключением последней. Той, которую когда-то делили мы с Мейбри. Две односпальные кровати пусты, только на одной из них лежит комплект аккуратно сложенного постельного белья. Знал ли адвокат, что именно в этой комнате я когда-то останавливалась? Откуда он мог знать? Более чем вероятно, что эта комната была выбрана просто по размеру имеющихся в наличии простыней.

Как и в прихожей, в этой комнате живет мамин голос. В последнее наше лето она вошла сюда с широкой улыбкой на лице. «Разве здесь не здорово? У нас будет самое лучшее лето в жизни. Кто знает, что произойдет?» Кружась по комнате с широко раскинутыми руками, она подошла к Мейбри и подхватила ее на руки. Стала кружить ее, то приподнимая, то опуская, сделала «фр-р-р» ей в шею, а Мейбри визжала от смеха. Затем мама задорно исполнила песню «Все мои бывшие живут в Техасе», топая ногами в такт мелодии, покачивая бедрами и вовлекая в танец Мейбри. Я смотрела и надеялась, что такое мамино настроение сохранится до конца лета, но в нашей семье надеяться на что-либо было опасно. Да и мама никогда еще не пребывала в хорошем настроении три месяца подряд. И все же, вдруг?.. Мне было почти семнадцать, и я знала, что никаких «вдруг» не бывает. Мейбри было двенадцать, и она этого не знала. Но мамин смех, блеск в глазах и дикие возгласы радости были заразительны, и вскоре я уже отстукивала мелодию ногами, а потом начала танцевать вместе с ними, кружась по комнате и смеясь, как будто верила, что все будет хорошо.

Изнеможение накрывает меня с головой. Я стаскиваю туфли и раскрываю свою дорожную сумку. Может быть, следовало бы распаковать ее, но как долго я планирую здесь находиться? Доставать вещи может быть слишком хлопотно. Я застилаю кровать, переодеваюсь и забираюсь под простыни.

В голове прокручивается разговор с Эми. Кристофер. Если бы я могла вернуться в прошлое и отменить эти отношения, я бы это сделала. Моя проблема в том, что касалось подобных отношений, была простой и даже оскорбительной в своей простоте. Нарушение эмоциональной связи с отцом. Кристофер, те мужчины, с которыми я встречалась после Кристофера, тот парень, которого я привела домой в ночь перед интервью, – все они подходили под эту схему. Эмоционально недоступные. Так бывает, когда единственное, что ты помнишь о своем отце, – это то, что в день его ухода от него пахло мятной жвачкой и жевательным табаком. Мне было пять лет. Мейбри только-только родилась. Мама кричала ему вслед со двора, держа на руках плачущую Мейбри: «Ты пожалеешь, что бросил меня!» Я много лет думала, жалеет ли он. Когда мне было за двадцать, я разыскала его адрес. Он жил в соседнем городе. Я подъехала к его дому, готовая встретиться с ним лицом к лицу. Дверь открыла его новая жена. За ее спиной стояли два мальчика. Я рассказала ей, кто я, и она пригласила меня войти. Она сделала мне чай, который я не стала пить, и сказала, что мой отец умер от сердечного приступа шесть месяцев назад. Я просто не успела с ним повидаться.

Я заставляю себя освободить разум, прогнать мысли.

Этот дом, эти коробки, это письмо слишком долго давили на меня своей тяжестью. Может, и хорошо, что сегодня я не могу попасть на чердак. Может, это признак того, что я слишком спешу туда. Я выясню это завтра. А сегодня не буду будить спящих собак.

Дестини Смит больше не нравилась музыка, звучащая на этом празднике. Сначала было весело, но теперь эйсид-рок, раздававшийся в парке Луи Армстронга, действовал ей на нервы. Эйфория прошла. Опьянение исчезало. А толпа была настолько плотной, что девушка едва могла пошевельнуться. Люди вокруг нее скакали и извивались в диком ритмичном танце. Чей-то локоть врезался ей в щеку, и Дестини закричала и толкнула кого-то в ответ. Когда она только приехала в Новый Орлеан, город ей понравился. Люди были приятные, как и все вокруг. Казалось, все хотели поделиться этим счастьем с нею. Этот парк тоже был хорошим местом. Безопасным. Безопаснее, чем ее дом в Бирмингеме. И к тому же она нашла работу. Дрянную работу танцовщицы на Бурбон-стрит, и то спасибо ее поддельному удостоверению личности, но чаевые были хорошие. Скоро у нее накопится достаточно денег, чтобы уехать в Калифорнию. Там она избавится от наркозависимости. Будет жить рядом с океаном. Познакомится с хорошим парнем, который не будет ее обижать. Может быть, однажды она разрешит маме навестить ее. Может быть. Если мама тоже слезет с наркотиков.

Дестини прокладывала путь сквозь пьяную толпу, не имея представления, куда она идет.

– Послушайте, – раздался голос из толпы. – Да, это я вам!

Дестини обернулась. Вспышка ударила ей прямо по глазам. Девушка вскинула руки, заслоняя лицо.

– Что за хрень тут творится?

– Улыбочку!

– Н-на тебе улыбочку, козел! – И Дестини с размаха ударила его кулаком.

Он пошатнулся, но не упал. И действительно улыбнулся. Дестини показалось, что всё ее худощавое тело превратилось в сплошной тревожный колокол, отбивающий набат. Она знала таких мужчин. Она видела это в его глазах. Он был угрозой. Повернувшись, она бросилась бежать, но он был быстрее и успел схватить ее за собранные в хвост волосы. Дестини закричала, но ее голос потонул в шуме праздника. Затем что-то ужалило ее в шею, и она больше не могла даже кричать. Всё, что она могла, – это висеть у него на плече и тихонько скулить, умоляя, чтобы мама пришла и спасла ее.

Глава 4

Пока я сплю, кто-то дотрагивается до моего плеча. Я ощущаю это прикосновение, но в моем мозгу все еще плавают сонные воспоминания. Какое-то мгновение мне кажется, что Мейбри лежит рядом со мной на односпальной кровати и щекочет мое плечо.

Я резко открываю глаза. Вскакиваю с кровати, хлопаю себя по плечу и ищу пистолет, но обнаруживаю, что нарушителем моего личного пространства оказался паук-сенокосец, который теперь удирает прочь по деревянному полу. Черт.

Я учащенно дышу, растирая руки и стараясь успокоить сердцебиение. Странное ощущение – снова просыпаться в этом доме. С одной стороны, он слишком хорошо мне знаком. С другой – невероятно чужд. Своего рода чистилище.

В ванной я обнаруживаю свежие полотенца и кусок мыла и принимаюсь умываться. Я разглядываю свое отражение в зеркале. Вид у меня усталый, но не настолько ужасный, как можно было бы ожидать, учитывая, что я почти всю ночь ворочалась и просыпалась, не успев заснуть. Я зачесываю волосы назад, собирая их в аккуратный пучок. Одна прядь выбивается из прически, но я заправляю ее за ухо. На мне черная футболка огромного размера с надписью «Форт-Уэрт лайв» на груди. Наверное, это вполне уместно сейчас. Ее дали мне ассистенты режиссера шоу, чтобы мне было в чем уйти из студии. Понятия не имею, что случилось с моей шелковой блузкой. Может, какой-нибудь стажер уже выудил ее из мусорки и продал на «eBay». Хэштег «честная_глупость». Я не должна была брать с собой эту футболку. Это напоминание обо всем, что я поставила под угрозу. Но я постоянно так делаю – храню вещи, которые не следует хранить.

Я роюсь в своей косметичке в поисках увлажняющего крема. Что-то блестит в одном из прозрачных пластиковых кармашков, но я игнорирую этот предмет. Его тоже не следовало брать с собой.

Я наношу увлажняющий крем на лицо, затем достаю из дорожной сумки короткий шелковый халат. Он здесь так же неуместен, как остальное содержимое моей сумки. Слишком парадный. Совершенно не подходящий для этой обстановки. Я туго перехватываю его поясом и бросаю взгляд на дверь спальни. Пора будить спящих собак.

Я снова поднимаюсь по чердачной лестнице, берусь за ручку двери и дергаю туда-сюда. «Давай», – молча приказываю я. Но дверь по-прежнему только дребезжит, не желая поддаваться. Я осматриваю лестничную площадку в неярком свете, проникающем сквозь пыльное окошко. Вчера вечером я всё разглядела верно. Ключа здесь нет. Я снова хватаюсь за ручку и тяну сильнее. Дверь слегка отходит. Эта «уступка» лишь распаляет мое желание попасть на чердак. Я тяну, тяну, тяну, а потом дергаю изо всех сил. Дверная рама издает резкий треск, но дверь не открывается – вместо этого моя рука соскальзывает с ручки. Сила инерции заносит меня назад, я балансирую на верхней ступеньке и каким-то образом ухитряюсь не упасть – иначе мне грозило бы скатиться к подножию лестницы и переломать себе все кости. Я выдыхаю, перевожу дух, собираюсь с мыслями. Мне нужен другой план.

Воздух на кухне теплый и влажный, пение птиц звучит так, как будто они находятся прямо здесь, в помещении. Я обыскиваю шкафчики, но не нахожу ничего, что можно было бы использовать для взлома. Только несколько бумажных тарелок и пластиковые ложки-вилки. Однако в процессе поисков я замечаю кофеварку и пакет цикориевого кофе.

Я наливаю воду в кофеварку и щедро насыпаю туда кофе из пакета. Нахожу кофейную чашку и ставлю ее на столешницу, сделанную из массива дерева, – мой дизайнер интерьеров одобрила бы это, в отличие от столешниц из искусственного мрамора, которые я выбрала для своей домашней кухни. «На них слишком легко остаются царапины», – заметила она. «Ничего страшного, – ответила я. – Мне нравятся царапины».

В вене на внутренней стороне моего предплечья, возле самого сгиба локтя, начинает пульсировать боль. Рядом с маленькой татуировкой – пять лет назад мне показалось отличной идеей набить этот рисунок. Эми сделала себе такой же. Это спонтанное решение пришло нам в голову, когда мы проходили мимо тату-салона в Дип Эллуме[423] после концерта. Мы выбрали сердечки. Символ любви к нашим родным и близким… которых иногда невероятно трудно любить. Я осторожно тру татуировку. Эми не знала, что скрывается под этим сердечком. Шрамы, оставшиеся от того времени, когда я не любила себя.

Я не жду, пока кофе закончит капать, – нажав кнопку, я наливаю порцию в чашку, а затем сажусь за стол с телефоном. Перед сном я отключила уведомления и теперь вижу сообщение от Эми, отправленное час назад. Я смотрю на время отправки. Что же такого важного она могла написать в шесть утра? Я открываю сообщение.

Она это серьезно? Мне казалось, она должна знать меня лучше. Я открываю «Твиттер», просматриваю все упоминания обо мне и сразу нахожу это. Первая жена Кристофера перепостила вчерашний твит моей бывшей соученицы, а также ролик из «Форт-Уэрт лайв». Под ним она написала: «Вот как выглядит разлучница». Под постом сотни комментариев.

Смущенный смайлик, смеющийся смайлик, смайлик с изображением пламени. Люди могут говорить всё, что им в голову взбредет, скрывая свое лицо по ту сторону экрана.

Детство, проведенное с такой матерью, как Кристаль Линн, и те девять лет, пока я вкалывала, чтобы получить высшее образование без поддержки со стороны родных, позволили мне нарастить толстую кожу, но эти комментарии находят способ пробить мою броню. И в некотором смысле это даже приятно. Боль – это нечто понятное. Но не слово «разлучница».

Я продолжаю листать ленту и вижу ее второй твит, в котором она заявляет, будто мы с Кристофером состояли в незаконной связи, пока он был еще женат на ней.

– Чушь собачья! – кричу я, и голос мой отдается в пустой кухне. И тут я вижу ее последний твит. У меня так дрожат руки, что я чуть не роняю телефон.

В желудке у меня бурлит кислота. Дыхание становится частым и поверхностным. Я нахожу в списке контактов номер Эми и пытаюсь на него позвонить. Звонок переходит прямо на автоответчик. Тогда я отправляю ей сообщение:

Я допиваю кофе, уговаривая себя не отвечать на этот безумный твит, твержу себе, что такая реакция лишь привлечет внимание к тому, от чего я хочу уйти. Но все же в какой-то момент мне придется отреагировать. Я не могу учить людей тому, как бороться с травлей, и при этом не справляться с собственными проблемами.

И есть кое-что, с чем я должна справиться. Пусть я практически ничего не могу поделать с нынешней ситуацией, но я могу отыскать кассету с той записью. Могу сделать так, чтобы она попала ко мне в руки. После этого я выжду пару дней, дабы убедиться, что шумиха в социальных сетях улеглась. Убедиться, что стервятники не найдут никакой другой поживы. Тогда я смогу вернуться домой, ответить на обвинения бывшей жены Кристофера, наладить отношения с нужными людьми в «Добром утре, Америка», успешно выступить на передаче и возобновить свою карьеру.

Напуганная пронзительным криком вороны, я вскакиваю со стула. Этот крик звучит так, будто птица залетела в дом, – но кухня пуста. У меня разыгрались нервы. Возможно, мне все-таки не следовало пить кофе. И тут я замечаю какой-то посторонний звук. Какой-то скрип доносится от двери, ведущей на улицу, и я поднимаю кофейную чашку, готовая бросить ее, если нечто попытается войти через дверь. Но в дом проникает только ветер. Я ставлю чашку на стол и внимательно осматриваю дверь. Она приоткрыта. Я подхожу к ней и пытаюсь закрыть, но горячий ветер опять приотворяет ее. Я налегаю на нее снова. И снова. Каждый раз она открывается сама; ветер достаточно силен, чтобы сместить ее. Дерево возле засова покоробилось и подгнило. Только спустя несколько попыток мне наконец удается закрыть дверь. Но даже будучи закрытой, она пропускает ветер. Вот бы дверь чердака была такой же гнилой! Затем мой взгляд падает на что-то находящееся по другую сторону дверного оконца. Мое сердце снова начинает биться чаще.

Задний двор застроен загонами из проржавевшей проволочной сетки. Когда-то в них обитали козы, куры и даже павлины. Я любила кричать им «красавцы, красавцы!» и смотреть, как они распускают яркие хвосты. Сейчас в загонах не осталось ничего яркого – лишь коричневые и тускло-зеленые цвета. И бурый покосившийся сарай, примостившийся чуть в стороне. Тетки хранили там свои садовые инструменты. Нам с Мейбри было запрещено играть в нем – как и на чердаке. Слишком много острых предметов там хранилось. Интересно, остались ли еще в сарае эти острые предметы – в частности, те, которые помогут мне открыть запертую дверь?

Я стою перед дверью чердака с молотком в одной руке и отверткой в другой. Мой визит в старый сарай оказался весьма плодотворным. Сначала я наношу удары с осторожностью. Не хочу слишком сильно повредить замок. Но чем дольше я стою на верхней ступеньке, безрезультатно колотя молотком по торцу отвертки, тем больше психую. Может, следует ударить посильнее? Я вставляю отвертку в щель рядом с ручкой и с силой ударяю по ней молотком. Внутри деревянной рамы что-то хрустит и трескается. Один кусок дерева откалывается, и дверная ручка подается. Дверь повреждена далеко не так сильно, как можно было бы предположить, судя по треску, но мне все равно придется вложить в ее починку некоторую сумму денег.

Когда я открываю дверь, в лицо мне ударяет запах нафталина и плесени. Солнечный свет вливается в помещение через два мансардных окна, выходящих на фасад дома. Это больше не чердак в традиционном смысле слова – это спальня. Необычная спальня с покатым потолком, но все же спальня. Когда-то тетушки планировали сделать здесь мини-гостиницу типа «постель и завтрак». Возможно, им это даже удалось. Мое сердце ноет от осознания того, что незнакомые люди могли останавливаться здесь, жить некоторое время, оставлять в своей памяти приятные впечатления от этого места – в то время как мне было запрещено делать то же самое. Еще один пункт в длинном списке того, что мне следовало бы простить. Но прощение в семье Уоттерс – как конечная точка в зеркальном лабиринте. Как только мне кажется, будто я нашла дорогу, открывается какое-нибудь очередное воспоминание – или, как в данном случае, комната – и я обнаруживаю, что заблудилась еще сильнее, чем прежде.

Мой взгляд останавливается на стопке картонных коробок, сложенных у стены. У меня подрагивают пальцы. Во рту становится сухо. Три коробки стоят отдельно от прочих, в дальнем углу. Я подхожу к ним неверной походкой. На каждой из них каллиграфическим почерком Петунии – или Перл – начертано имя: Кристаль Линн. Мой желудок судорожно сжимается, когда я перетаскиваю одну из коробок на середину комнаты и устремляю на нее пристальный взгляд. Прикидываю ее на вес. Затем проверяю остальные две коробки. Я могу без проблем спустить их по лестнице и загрузить в машину. Но действительно ли я хочу везти их с собой? А что потом? Сейчас, когда я смотрю на них, я не уверена, что это хорошая идея. Не нужно превращать в привычку перетаскивание своего прошлого с места на место. Мне следует выбросить их. Покончить с ними навсегда. Я могла бы взять их и кинуть в мусорный контейнер в каком-нибудь маленьком городке по дороге домой. Но сначала я хочу убедиться – то, что я ищу, находится здесь.

Скотч на коробке, стоящей передо мной, отклеился с обеих сторон, и это мне на руку. После секундного колебания я присаживаюсь на корточки рядом с коробкой и срываю скотч. Откидываю верхние клапаны и опускаюсь на колени. Внутри коробки лежит старая одежда, книги и странные украшения. Я делаю выдох, чувствуя, как обмякают мои напряженные плечи. Это не та коробка. Я беру в руки старую детскую книжку, и мое сердце замирает. П. Д. Истман, «Не ты ли моя мама?». Любимая книга Мейбри. Потом вытаскиваю из коробки выцветшее, подпорченное сухой плесенью желтое платье – оно напоминает мне о том, как мама решила, будто Мейбри может стать победительницей в «Поиске звезд», но для начала должна поучаствовать в детских конкурсах красоты, чтобы привыкнуть к сцене. Мейбри была в ужасе от этой идеи. Я тоже была в ужасе. Но мама пошла в «Гудвилл» и купила самую уродливую и самую желтую шмотку, какую я когда-либо видела, а затем уселась за швейную машинку. Она сказала, что к тому времени, когда она дошьет платье, все девочки в северо-западной Луизиане будут завидовать Мейбри. Мама была вне себя от радости, и никто не мог ее переспорить.

Мейбри, похожая на Большую Птицу из «Улицы Сезам», приняла участие в конкурсе красоты «Маленькая мисс Кукуруза» и заняла последнее место. Все девочки, даже та, у которой было сильное косоглазие, выиграли какие-то призы. Но не Мейбри. Она стояла на сцене в этом ужасном платье, с оттопыренными ушами, с раскрасневшимися щеками, усыпанными крошечными веснушками, и с карими глазами, полными слез. Мама вышла из себя. Как смели эти судьи унизить ее дочь? Кем они себя возомнили? Она устроила такую сцену, что ее вывели из конференц-центра и сказали, что никто из ее детей больше никогда не будет участвовать в конкурсах красоты в штате Луизиана. По возвращении домой мама схватила швейную машинку и с невероятной силой швырнула ее через окно, та упала в кусты и разлетелась на куски. Затем мама вытащила из морозилки бутылку водки, забралась в постель и пролежала там несколько дней. На четвертый день она позвала Мейбри к себе и заставила ее улечься в постель рядом с собой, прижимая к себе еще крепче, чем бутылку водки. На пятый день я решила, что Мейбри нужно слово для безопасности.

Я роюсь в коробке под платьем, пока не замечаю то, что действительно заставляет мой пульс участиться. Рисовальный альбом Мейбри. Я вытаскиваю его из коробки и откидываю потертую обложку. Наброски Мейбри выглядят еще более впечатляюще, чем отложилось у меня в памяти. Возможно, моя младшая сестренка отставала в учебе, писала все слова неправильно и к тому же задом наперед, но она умела рисовать. То, как она зорко подмечала детали, почти пугало меня. На первых нескольких рисунках изображена я. На одном – Трэвис и я, сидящие возле байу. На следующем – мост. Потом нарисованы мама и незнакомый мне мужчина, сидящие в ресторанной выгородке – по крайней мере, в чем-то похожем. Интересно, было ли такое в действительности или же Мейбри это придумала? Затем я вижу портрет старого мистера Билли Тейлора и его жены Эрмины. Очень похоже на то, что Мейбри видела этот момент собственными глазами. На рисунке они сидят за столом и смотрят друг на друга. Возможно, Мейбри рисовала это с натуры. Хотя она редко бывала где-либо без меня. И я не помню, чтобы во время моей работы у Тейлоров я видела ее там с альбомом для рисования. Но Мейбри могла быть хитрой и ловкой. Я помню, как несколько раз тетушки звонили в «Напитки и закуски у Тейлора», чтобы сообщить мне, что Мейбри сбежала, и попросить меня найти ее. Обычно она пряталась в самом поместье – под кроватью в доме или за дубами, – скрываясь от мамы. Но, возможно, иногда она действительно сбегала куда-то без нашего ведома, взяв с собой альбом для рисования и запечатлевая в нем увиденное. Судя по всему, ей нравилось рисовать моменты, в которых присутствовали мужчина и женщина. Я чувствую, как сжимается мое сердце. Мейбри знала о нашем отце еще меньше, чем я. Я, по крайней мере, помню, как он выглядел.

Я переворачиваю страницу и вижу набросок еще одной пары. Какая-то маленькая девочка держит за руку мальчика – его я тоже не узнаю́. Девочка прижимает к губам указательный палец. Что-то в этой девочке кажется мне знакомым, но я не могу вспомнить, где я ее могла видеть. Следующий рисунок – попугай. Ральф, одно из вымышленных домашних животных Мейбри. У некоторых детей бывают вымышленные друзья. У Мейбри были вымышленные домашние животные. Мне нравился Ральф. Мейбри всегда протягивала палец и ласково бормотала, предлагая попугаю усесться на этот палец, словно на жердочку.

Я вытаскиваю следующую коробку на середину комнаты и открываю ее, готовясь к тому, что может оказаться внутри, и снова выдыхаю, когда вижу, что ее содержимое представляет собой всего лишь смесь одежды и украшений. Ничего особенного я не обнаруживаю. Я роюсь в куче старомодного тряпья: короткие топы, обрезанные джинсы и цветные пластиковые браслеты. Летняя «форма» Кристаль Линн. Между другими вещами втиснута черная ковбойская шляпа, она резко выделяется на фоне выцветших тряпок неоновых цветов. Я надеваю ее на голову, и она сползает мне едва ли не на глаза. У мамы действительно была «ковбойская эра», но мне почему-то запомнилось, что ее шляпа была красной. Я бросаю шляпу обратно в груду одежды и внимательно рассматриваю третью коробку. Должно быть, это то, что я ищу.

У меня кружится голова, и я опираюсь пальцами о застеленный ковром пол, чтобы обрести опору.

«Открой ее».

Я срываю скотч с коробки и отгибаю картонные клапаны. У меня перехватывает дыхание. Это именно то, за чем я приехала. Внутри беспорядочной грудой свалены видеокассеты. Древние, словно динозавры. В большинстве своем это сделанные мамой записи мыльных опер. К горлу у меня подкатывает тошнота. В большинстве своем…

В памяти моей раздается мамин голос – я навещала ее два дня назад, чтобы сказать, что передумала и все-таки поеду в Брокен-Байу. Она с подозрением смотрела на меня, сидя на твердой кушетке в излишне теплой рекреационной комнате клиники «Техасская роза» – места, где удобные поручни для передвижения сочетаются с прекрасными пейзажами в золотых рамах… и над всем этим царит невероятное чувство вины.

– Я хочу, чтобы ты получила назад свои вещи, – сказала я.

– Конечно, хочешь. – Ее морщинистые губы дрогнули в улыбке под основанием прозрачных трубок, которые тянулись от ее ноздрей к небольшому кислородному баллону, лежащему на диване в тканевом мешке. Пустая инвалидная коляска стояла напротив кушетки. Белый халат, предназначенный для человека в два раза более массивного, чем моя мама, окутывал ее хрупкое тело, а седые волосы спутались и напоминали птичье гнездо. Кристаль Линн Уоттерс всегда была безрассудной и непредсказуемой – и никогда не дружила с расческой. В этом она, безусловно, не изменилась. Скорее это ее качество даже усилилось, несмотря на лекарства. Она выглядела такой же хрупкой и пустой, как сброшенные оболочки цикад, которые мы с сестрой собирали на стволах сосен, когда были детьми. Мама пошевелилась и стала отбивать пальцами ритм по своему бедру. Мое детство проходило под стук маминых накладных ногтей. Она всегда стучала ими по чему-нибудь: по рулю, по зубам, по жестяной банке с напитком. Я научилась улавливать ритм этих щелчков, как искусный вор учится вскрывать замки. Теперь длинные акриловые ногти исчезли, вместо них остались ее собственные ногти, тонкие, как бумага, призрак былого, – но их характерный ритм сохранился. И два дня назад он подсказал мне, что нужно быть начеку.

Я тянусь за первой кассетой, когда слышу, как дребезжит дверной звонок внизу. Я замираю. Выжидаю. Звонок раздается снова, на этот раз он долгий и пронзительный – как будто кто-то нажал на кнопку и не отпускает.

Я бегу вниз по лестнице, ожидая увидеть по ту сторону двери адвоката ЛаСалля. Вместо этого я вижу полицейского в темно-синей рубашке поло с вышитой эмблемой, брюках цвета хаки и зеркальных очках. Высокий, с короткой стрижкой и телосложением бейсболиста. Его оружие висит в кобуре на нейлоновом ремне, стягивающем талию.

Он окидывает меня взглядом с ног до головы, и я вспоминаю, как одета.

Я одергиваю подол своего короткого шелкового халата и расправляю плечи.

– Чем могу быть полезна?

Полицейский пристально смотрит на меня с серьезным выражением лица.

– Можете, мэм. Вы доктор Уилла Уоттерс?

– Да.

Он делает паузу.

– Вы арестованы.

Я стою на пороге босиком и смотрю на него, разинув рот.

– Простите, что? – Я думаю о своей машине, стоящей перед домом, который считается необитаемым. Кто-то, должно быть, вызвал полицию. Но арест? – Я не нарушаю частную собственность. Честное слово. У меня есть письмо…

Полицейский смеется.

– Уилла, я просто шучу. – Он снимает солнцезащитные очки. – Это я. Трэвис Арсено.

Я вижу знакомую ямку у него на щеке, когда он ухмыляется.

Я краснею и откашливаюсь, прежде чем заговорить, – это занимает не менее нескольких секунд.

– О боже, Трэвис.

Его голубые глаза сияют. В целом он такой же, каким запомнился мне. Высокий, широкоплечий, с ямочками на щеках. Но теперь, когда он улыбается, в уголках его глаз видны мелкие морщинки, а между бровями залегает глубокая складка. Интересно, о чем он думает, глядя на меня? Он тоже замечает мои морщины? Не уверена, что мне удалось сохранить свежесть молодости так же успешно, как ему, – даже с помощью косметолога, которого я теперь могу себе позволить. Жаль, что я не почистила зубы, прежде чем приняться за дела. Черт, надо бы одеться! Я пытаюсь вспомнить, воспользовалась ли я дезодорантом сегодня утром.

– Видела бы ты свое лицо, – замечает Трэвис, все еще смеясь. – У тебя был такой вид, словно ты действительно в чем-то виновата.

Мои внутренности стягиваются в небольшой узелок, но я игнорирую это.

– Вид у меня уставший, только и всего.

– Нет. Ты выглядишь великолепно.

Я улыбаюсь, он тоже. Прошло почти двадцать лет с того момента, как я видела эту его улыбку. С того момента, когда мы вместе сидели на дамбе и его ладони шарили по моему телу. С того момента, когда я появилась на пороге его дома посреди ночи, испуганная, охваченная паникой, взывая о помощи. С того момента, как он мне помог. Узелок в животе превращается в твердый камень. А теперь он полицейский.

– Откуда ты узнал, что я здесь? – спрашиваю я, стараясь подавить нервозные нотки в голосе.

Он наклоняет голову.

– Ты серьезно? Полагаешь, ты смогла бы сохранить в секрете то, что вернулась в город? В маленьких городах новости распространяются быстро. К тому же мой брат рассказал, что вчера видел шикарную женщину за рулем машины. И вдобавок Чарли ЛаСалль любит громко разглагольствовать в баре «У Нэн».

Водитель грузовика, который вчера обогнал мою машину на Мэйн-стрит. Значит, это был его брат. Если я правильно помню, у Трэвиса было шесть братьев, но почти все они уехали из города к тому времени, когда я с ним познакомилась. Я думала, что Трэвис тоже уехал, учитывая, какой была его родная семья. Тогда он называл ее «дерьмовой». Мне было известно достаточно, чтобы назвать ее подлинным эпитетом: в лучшем случае токсичной, в худшем – жестокой. Это одна из вещей, которые нас связывали.

Трэвис кивает и смотрит куда-то в сторону. Между нами воцаряется неловкое молчание. Я переминаюсь с ноги на ногу, подумывая о том, чтобы соврать, будто мне нужно куда-то идти, – лишь бы он ушел. Эта встреча совершенно лишняя, с моей точки зрения.

Она не вписывается в мой план «приехать и быстро убраться прочь».

– Ну, спасибо, что зашел.

– Конечно. Я рад, что… – начинает было Трэвис, но я его перебиваю:

– Хочешь выпить кофе? – Вот и весь мой «продуманный» план.

– Конечно. – Войдя в прихожую, он присвистывает. – Давно я здесь не был. Прости, что пришел без предупреждения. И я тебе сочувствую из-за смерти твоих двоюродных бабушек – я слышал об этом.

– Ничего страшного. Спасибо за сочувствие. Я тоже не была здесь несколько лет. – Наши взгляды встречаются, и это длится чуть дольше, чем следовало бы. Я смотрю на свой короткий халат. – Проходи на кухню. Мне нужно переодеться.

Он смотрит на мои ноги.

– Ну, если ты так хочешь… но переодеваться из-за меня не нужно.

Мои щеки вспыхивают еще жарче. Что со мной происходит? Я чувствую себя так, будто мне снова четырнадцать лет. Я быстро поднимаюсь по лестнице и несколько минут спустя возвращаюсь на кухню. Трэвис смотрит в окно над раковиной.

– По-моему, этот дом и всё, что вокруг, казалось больше, когда мы были детьми, верно?

– Верно.

Он поворачивается и давится кофе, который успел отхлебнуть.

– Что это на тебе?

Я смотрю на свои отутюженные брюки.

– А что не так?

Он смеется.

– Ты собралась в суд или на похороны?

Я наполняю свою чашку горячим кофе.

– Очень смешно.

Он отодвигает для меня стул от кухонного столика, и мы оба садимся. Он поднимает свою чашку.

– Надеюсь, ты не против, что я сам себе налил кофе.

– Конечно, нет.

Похоже, он чувствует себя куда более комфортно, чем я. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не начать постукивать ногой по полу под столом. А Трэвис выглядит совершенно безмятежно, как будто не миновало столько лет.

– Скажу честно, – начинает он, – я краем глаза следил за твоей карьерой. – Он опускает взгляд в свою чашку с кофе. – Я даже купил твою книгу. – Потом снова поднимает глаза. – Ты действительно добилась успеха, Уилла.

Я склоняю голову набок, пристально глядя на него.

– Похоже, ты не смотришь «Ютуб».

Он улыбается.

– Ну, если не считать этого.

– Да. Если не считать этого.

Наступает еще одна неловкая пауза. Взгляд Трэвиса останавливается на большом серебристом термосе, стоящем рядом с раковиной.

– Черт, Уилла. Сколько кофе ты выпиваешь в день?

– Столько, сколько нужно, чтобы справиться с работой.

– Уилла, Уилла, Уилла, – повторяет он мое имя, качая головой и отрешенно глядя на меня.

Каждое лето Трэвис и его братья, еще остававшиеся в городе, наперебой пытались добраться до меня, словно стая волчат – неуклюжих, спотыкающихся, путающихся в собственных лапах. Я была единственной подходящей им по возрасту приезжей девушкой-подростком во всей округе. И я поощряла их рвение. Черт побери, я училась у мастерицы этого дела. Я выросла в женском окружении: Кристаль Линн, Мейбри, тетушки. Как только мальчики Арсено – загорелые, с грязью под ногтями – появились в Тенистом Утесе, я была потеряна. Я почувствовала тестостероновый запах их пота и практически опьянела от него. Трэвис был на пару лет старше меня, и хотя кое-кто из прочих парней пытался привлечь мое внимание, я все равно замечала только Трэвиса. В основном потому, что он меня игнорировал. Но это игнорирование было недолгим.

Вскоре мы стали тайком уезжать по ночам из Тенистого Утеса на его машине, прихватив упаковку из шести банок пива и одеяло. А как-то раз ночью его загрубевшие ладони забрались под мою рубашку, и я не стала его останавливать. Трэвис был моим первым мужчиной. Мне на тот момент было четырнадцать, как и ему. Первый раз был ужасен, но потом мы кое-чему научились. Мы не могли оторваться друг от друга. И после этого каждое лето проходило одинаково. Я приезжала в Брокен-Байу, и между нами все начиналось с того места, на котором мы остановились, как будто не прошло и дня. Это было так легко, так приятно. До того самого последнего лета.

Я откашливаюсь, нарушая тишину. Пытаюсь подумать о чем-нибудь другом, кроме его прикосновений к моему телу. Это было слишком давно.

Но от того, что мы сейчас рядом, воспоминания воскресают так отчетливо, как будто это было вчера. У меня возникает желание взять его за руку. Но теперь его руки – чужие для меня. А мои – чужие, незнакомые для него.

– Знаешь, – я жестом обвожу кухню, – этот дом перейдет к Обществу охраны исторического наследия.

– Правда? – Он все еще смотрит на меня отрешенным, почти прозрачным взглядом.

– Да. Так и есть. – Я отпиваю кофе, ерзаю на стуле. Снова наступает молчание, и я пытаюсь придумать, что сказать, – хотя обычно это не составляет для меня проблемы. Моя карьера построена на разговорах. Но эта обстановка и этот человек выбивают меня из колеи. – Моя мама получила письмо с просьбой забрать отсюда всё, что ей когда-то принадлежало. Поэтому я здесь.

Черт, зачем я ему это рассказываю? Ему не нужно об этом знать. Ему не нужно ничего знать о той коробке с кассетами на чердаке – особенно учитывая его профессию.

– И долго ты собираешься здесь пробыть? – интересуется Трэвис, возвращая меня в настоящее время – на кухню.

– Недолго.

– Жаль. – Он смотрит на часы, берет солнцезащитные очки и встает из-за стола. – Пожалуй, мне пора.

Я провожаю его до входной двери, но на пороге он останавливается.

– М-м… – Он надевает солнцезащитные очки, откашливается. – Может, поужинаем как-нибудь до твоего отъезда? Поговорим.

Я улыбаюсь.

– Конечно.

– Тогда сегодня вечером?

«Нет, ни в коем случае!»

– Ну, я… ладно. Почему бы и нет?

Он улыбается мне в ответ.

– Отлично.

– Договорились.

Мы снова смотрим друг на друга немного дольше, чем следовало бы.

– Хорошо, тогда до встречи, – говорю я.

– Пожалуй, нужно взять твой номер телефона.

Я диктую ему свой номер, и он забивает его в контакты на своем смартфоне. Делает шаг с крыльца, затем останавливается и оглядывается на меня.

– Ты сейчас как, есть не хочешь? Я не завтракал, и мы могли бы вместе поехать в город. Я знаю там отличное местечко для завтрака. – Он коротко смеется. – Точнее, это единственное местечко для завтрака.

«Скажи ему „нет, спасибо“, Уилла. Скажи ему, что у тебя есть дела. Коробка на чердаке ждет». Моя ступня снова начинает сама собой притопывать по земле. Я сую руку в карман, чтобы не начать грызть ноготь на большом пальце. Никаких поездок, никаких ужинов, никаких завтраков с копом, даже если это Трэвис. Особенно если это Трэвис.

– Ну, что? – с улыбкой осведомляется он.

«Ответ – нет», – произносит голос у меня в голове.

Но я голодна, мне действительно нужно поехать куда-нибудь, чтобы поесть, а коробки подождут. Я нашла то, что искала. Какая разница, если я часок отдохну и что-нибудь съем? От этих записей никакого толка, если я не придумаю, как их посмотреть.

Кроме того, в данный момент избегание в качестве способа справиться со стрессом – это не так уж страшно.

– Завтрак – это звучит неплохо, – отвечаю я.

Глава 5

Трэвис ведет свой пикап по узкой улочке, удаляясь от Тенистого Утеса. Машина выглядит безупречно чистой. Это «Форд F–250» с салоном, отделанным натуральной кожей, и приборной панелью, огромной, словно в современном самолете. На ее верхней плоскости установлена сирена.

– Шикарный пикап, – замечаю я.

– Спасибо. Я копил целую вечность, чтобы купить его.

– Разве это не патрульная машина?

Трэвис смеется, и на щеке у него снова появляется ямочка.

– О нет. Даже у шефа нет патрульной машины. Не хватает финансирования. Нам повезло, что у нас вообще есть полицейский участок. Во многих мелких городках и того нет. Весь состав – я, шеф и еще два офицера. Арендуем ветхое зданьице к северу от Бридж-стрит. Ах да, еще у нас есть Марджи, она сидит в приемной, но она работает на добровольных началах, потому что она – жена нашего шефа. – Трэвис искоса смотрит на меня и подмигивает. – Настоящая находка. – Он бросает на меня еще один взгляд. – Знаешь, в забегаловке «У Нэн» обстановка довольно будничная.

Я оцениваю свои отглаженные брюки и блузку в сине-белую полоску. Блузка шелковая, такая же, как та, которую я изорвала в прямом эфире «Форт-Уэрт лайв».

– Увы, это моя будничная одежда.

– Как скажешь. – Он смотрит на меня с улыбкой. – Я ни на что не намекаю.

Я закатываю глаза. Странно снова оказаться с ним в одной машине. В последний или предпоследний раз, когда мы решили покататься, Трэвис увез меня за город. Там жил его дядя, у которого Трэвис работал летом. Трэвис уговорил меня прокатиться на самолете для обработки полей. Я помню, как мой желудок сжимался в комок и подкатывал к горлу, когда мы то пикировали к самой земле, то взмывали вверх. Я смеялась и плакала одновременно. Никакие «американские горки» не могли с этим сравниться. Никогда еще я не чувствовала настолько полного отсутствия контроля над ситуацией. И к моменту, когда мы наконец приземлились, я обнаружила, что в глубине души мне это даже понравилось – по-настоящему понравилось.

Я смотрю в окно машины. Город выглядит неряшливо. Кюветы сплошь заросли сорняками, а домишки покосились, двери и окна во многих из них заколочены досками. Совсем не так выглядит Сент-Фрэнсисвилл, расположенный чуть дальше по дороге. Тамошние дома и сады давних времен – еще до Войны Севера и Юга – превращены в приманку для туристов, чтобы те могли вволю восторгаться красотами прошлого. Здесь же восторгаться совершенно нечем. Возможно, власти и общественность Брокен-Байу питали надежду сделать что-либо подобное из Тенистого Утеса. Хотя, по сути, Тенистый Утес нельзя отнести к той же самой эпохе. Да, он старый. Но настоящей южной плантацией он никогда не был. Тетушки любили хвастаться тем, что владеют подлинным плантаторским поместьем, – но это всего лишь имитация. Я лично занималась исследованием этого вопроса, когда училась в средней школе и искала тему для проекта по истории. Тенистый Утес был построен в девятнадцатом веке, но уже после окончания Войны Севера и Юга. Да, красивое место, но здесь никогда не занимались выращиванием хлопка и других культур. И, оглядываясь вокруг, я сомневаюсь, что реставрация этого места вдохнет новую жизнь в этот городок. Брокен-Байу выглядит… разбитым.

Трэвис заезжает на парковку перед «Кафе у Нэн», которое размещается в небольшом квадратном здании с окнами по боковым сторонам. Мы выходим из машины, и Трэвис придерживает передо мной стеклянную входную дверь кафе. Нас встречает звон столовых приборов и гул голосов, пронизанных тягучим южным акцентом. Внутри все выглядит так же, как в большинстве небольших закусочных. Вдоль одной стены установлены выгородки, посередине зала расставлены столы, а в дальней части – длинная стойка, перед которой выстроились высокие барные табуреты; за ней виднеется кухня, не отделенная от зала даже стеклянной перегородкой. На каждом столе красуется подставка для пакетиков с желе, солонок, перечниц и баночек с острым соусом по-луизиански. Бежевые стены и линолеумный пол довершают обстановку. Обычно южные забегаловки отличаются уютным декором, но здесь нет ничего подобного, не считая детских рисунков, прилепленных к стенам. И это странно, учитывая, что в городке, похоже, не так много детей.

Мы направляемся к свободной выгородке. В помещении чересчур тепло, в воздухе витает запах сладких духов и бекона. Пока мы пробираемся между столиками, вокруг нас звучат разговоры о том и о сем, но большинство людей обсуждают самую сильную засуху в истории этого региона. Когда мы проходим мимо, один из посетителей снимает кепку, приглаживает редеющие волосы и говорит официантке, принимающей заказ:

– Некоторые говорят о наводнении, какое бывает раз в сто лет. Ну а здесь у нас засуха, которая бывает раз в столетие.

Мы занимаем место в выгородке, и к нам подходит официантка с небрежно собранными в хвост волосами и кислым выражением лица, переворачивает донышком вниз керамические кофейные кружки и наливает кофе, не дожидаясь нашего заказа. Затем уходит, не сказав ни слова.

– Вот тебе и хваленое южное гостеприимство, – хмыкаю я.

– Здесь все, кажется, слегка на взводе. – Трэвис кивает в сторону стола, стоящего в дальней части зала. – Ты похожа на одну из этих.

Я всматриваюсь повнимательнее и понимаю, что люди, сидящие за тем столиком, одеты, как и я, в изящные деловые костюмы, а волосы их уложены в модные прически.

– А что такого?

– Это репортеры.

Официантка подходит к нам снова, доливает кофе в наши кружки и кладет на столик два листа меню, закатанных в пластик. В меню с гордостью указывается, что в «Кафе у Нэн» завтраки подают в течение всего дня. Прежде чем официантка снова успевает испариться, Трэвис останавливает ее и заказывает острые колбаски и хлебцы с белой подливой, а на гарнир – жареные зеленые помидоры и омлет с крабовым мясом и кукурузной кашей.

Я удивленно взираю на него.

– Ты серьезно?

– Тебе следует попробовать здешние фирменные блюда. К тому же, насколько я помню, ты любишь сытно позавтракать.

Я чувствую, как мое лицо заливает краска, и я утыкаюсь в меню, выжидая, пока щеки не перестанут гореть. Когда я наконец поднимаю взгляд, то вижу, что Трэвис все еще смотрит на меня.

– И что еще ты помнишь? – спрашиваю я.

– Что еще я помню? Всё. – Он улыбается мне в ответ.

«Что бы это могло значить?» Он говорит все это игриво, словно флиртуя со мной, – но ведь я тоже. Возможно, он просто поддерживает заданный мною тон разговора. Или же испытывает меня. Или же все это ничего не значит, а я придаю пустякам слишком много значения.

Нужно придумать, что сказать дальше, чтобы наш разговор не свелся к воспоминаниям о прошлом.

– Как поживают твои родители? – осведомляюсь я и сразу же раскаиваюсь в этом. Пожалуй, это самая худшая тема, какую я могла выбрать.

Трэвис иронично закатывает глаза.

– Отец умер несколько лет назад.

– Ох, извини, мне жаль…

– А мне нет. Он по пьяни свалился с причала и утонул.

– Это ужасно. – Я помню его отца. Дородный, сильный мужчина, который постоянно следил за Трэвисом, словно ястреб.

– Моя мать все еще живет в том же самом доме.

Мои воспоминания о Лив Арсено нельзя назвать приятными. Перед моим мысленным взором возникает картина: она сидит у окна их ветхого дома и смотрит, как Трэвис выбегает мне навстречу. Хотя я бывала там нечасто – тетушки запрещали мне это. Я почти ничего не помню об этом доме: только то, что он располагался в роще на северной окраине города и что Лив постоянно сидела у окошка, когда бы я ни появилась там. Она была бы хорошим объектом для дипломных изысканий психолога.

– Мои братья Дойл и Эдди живут в доме вместе с ней, – продолжает Трэвис. – Остальные сбежали из города. А Эмили… – Он ненадолго умолкает и сглатывает. – Эмили умерла – уже давно.

Я ставлю кружку с кофе на стол. Эмили, его сестра… Я совсем о ней забыла. Я и видела-то ее всего пару раз за все время поездок на машине с Трэвисом. Мне хочется подробнее расспросить его об отце и сестре, но, наткнувшись на его грустный взгляд, я лишь выдавливаю из себя шаблонную фразу:

– Мне очень жаль.

Трэвис кивает и отпивает кофе. Я смотрю на его форму и спрашиваю:

– А почему ты решил пойти работать в полицию?

Он смеется. Этот низкий, откровенный смех заставляет меня вспомнить о том, как девочка и мальчик, которыми мы были когда-то, смотрели фейерверк.

– Решил на какое-то время перейти на другую сторону.

– На какое-то время?

– Ага. Пока мне не надоест и мои былые преступные наклонности снова не возьмут верх.

Я поднимаю кружку с кофе, и мы с Трэвисом чокаемся, улыбаясь друг другу. Шрам у него под глазом собирается в складки. Я знаю, что этот шрам остался у Трэвиса после драки с кем-то из братьев – он тогда упал лицом на стеклянный кофейный столик. В его глазах читается что-то, о чем он не говорит вслух. В моих, кажется, тоже. Я молюсь, чтобы Трэвис не стал поднимать эту тему. Я пока не готова к такому разговору.

Я снова бросаю взгляд на стол, за которым сидят репортеры, и вспоминаю листовку с объявлением о розыске пропавшей девушки – а еще фургоны новостных агентств и вчерашний разговор с мамой.

– Вчера я видела в городе несколько фургонов СМИ, а потом прочитала объявление о розыске на повороте к Тенистому Утесу.

Трэвис качает головой.

– Репортеры здесь не ради пропавшей учительницы. Они примчались сюда из-за бочек.

– Каких бочек? – Я снова поворачиваюсь к нему. Он изумленно взирает на меня.

– Ты серьезно?

«Об этом байу рассказывают во всех новостях». Я киваю.

– О господи… – Трэвис проводит ладонями по лицу. – Кто бы мог подумать? – Он достает свой мобильник.

– Трэвис, – спрашиваю я, – о каких бочках речь?

Он жестом призывает меня к молчанию.

– Подожди минутку. – Он выискивает что-то в телефоне, затем поворачивает его так, чтобы я могла видеть экран. – Смотри. – Он нажимает на кнопку воспроизведения.

Это новостной канал, филиал которого размещается в Батон-Руже. На экране два диктора: женщина с ярко блестящими глазами и худощавый лощеный мужчина. Они с серьезным видом обсуждают засуху, царящую в этом регионе. Опасно низкий уровень воды. Урожай гибнет. Люди обеспокоены. Обычно здесь беспокоятся о том, что воды слишком много, а не о том, что ее не хватает. Впервые за долгие годы, если не десятилетия, люди молятся о тропических ливнях. Оба диктора с надеждой смотрят на синоптика, но тот лишь качает головой и сообщает о том, что никаких движений воздуха над заливом нет, а следовательно, дождя не предвидится.

Я беру одну из порционных упаковок с жидкими сливками, лежащих на столике, и выливаю ее содержимое в свой кофе. Потом снова перевожу взгляд на экран, где женщина-диктор уже переключается на другую тему новостей:

– А теперь Грейс Морган поведает нам странную историю, случившуюся в Брокен-Байу. Доброе утро, Грейс.

Я прошу Трэвиса прибавить громкость на телефоне.

– Доброе утро, Шерри. Как видите, сегодня утром я нахожусь возле Брокен-Байу и продолжаю рассказ о событии, которое обеспокоило многих местных жителей.

Я подаюсь вперед. Грейс сообщает:

– Через минуту я начну беседу с Элис и Кэлвином Будро, родителями Катарины Будро – молодой учительницы, пропавшей после вечеринки с друзьями в Новом Орлеане. – На экране на пару секунд возникает фотография – то самое лицо, которое я видела на объявлении о розыске. – Семья Будро предполагает, что три недели назад Катарина возвращалась домой через Брокен-Байу. В частности, ее путь должен был пролегать по мосту, который мы видим позади нас. – Она показывает на мост, виднеющийся на заднем плане. Тот самый мост, под которым я каждое лето плавала и ловила рыбу. И каждое лето ходили слухи о детях, которые подхватывали тяжелую болезнь после купания в байу, наглотавшись воды. Но нас с Мейбри это не касалось. Мы никогда не болели. Тетушки поговаривали, что у нас, должно быть, каменные желудки. Однако наши внутренности своей прочностью были обязаны отнюдь не камню. Благодарить за это следовало Кристаль Линн.

Репортерша продолжает:

– По их мнению, Катарина так и не доехала до этой стороны моста. Они просят местные правоохранительные органы помочь в поисках, однако, по их словам, здешняя полиция пока что не оказывает им должной помощи. Несомненно, причиной этому служит другое важное происшествие, случившееся в этом маленьком городке. – Грейс выпрямляется, и я невольно следую ее примеру. – Мы получили новые сведения о мрачной истории относительно бочки с человеческими останками, найденной несколько дней назад в Брокен-Байу.

– О боже! – Я нажимаю на кнопку паузы на телефоне и перевожу взгляд на Трэвиса. – Что за чертовщина тут творится?

Он кивает.

– Да, как я уже сказал – кто бы мог подумать? – Он снова запускает ролик на экране. – Ты смотри, смотри.

Я отпиваю кофе, однако с трудом заставляю себя проглотить его.

– Благодаря предметам, найденным в бочке, – вещает репортерша, – было установлено, что это останки Дестини Смит, пятнадцатилетней девушки-подростка, сбежавшей из Бирмингема в штате Алабама. Последний раз ее видели в Новом Орлеане, где она и пропала без вести в две тысячи пятнадцатом году. – Выдержав многозначительную паузу, Грейс добавляет: – Ждите дальнейших известий.

Действие ролика снова переносится в новостную студию. Оба ведущих скорбно покачивают головами.

– Трагические события, – говорит мужчина-диктор, обращаясь одновременно к своей напарнице и к камере. – Мы будем держать вас в курсе по мере поступления новой информации. Вскоре мы снова свяжемся с Грейс, которая ведет прямой репортаж из Брокен-Байу.

Я откидываюсь на спинку стула, не в состоянии вымолвить ни слова. Бедные родители этой пятнадцатилетней девочки! Беглецы всегда считают, что где угодно лучше, нежели дома, и иногда это действительно так, но большинство оказывается там, где намного, намного хуже. Мое сердце терзает боль за эту девушку-подростка. Ей нужна была помощь, а вместо этого она напоролась на чудовище в человеческом обличье. Какие проблемы заставили ее бежать из дома? Плохое обращение, наркотическая зависимость или то и другое сразу?

Трэвис прячет телефон в карман.

– Это уже вторая найденная бочка.

Я замираю, так и не сделав очередной глоток кофе.

– Что?

– Первая была найдена более десяти лет назад. Дело так и осталось нераскрытым. А теперь дети наткнулись на вторую. Это какое-то безумие. Шеф Уилсон сообщил окружному шерифу, признав, что нам самим это дело не по зубам. Шериф обратился в полицию штата, а теперь, когда выяснилось, что вторая жертва не из Луизианы, те размышляют, не связаться ли с федералами. Но не думаю, что это хорошая идея. Все будут толкаться локтями и пытаться опередить друг друга. И мы еще не получили из криминалистической лаборатории результаты анализа ДНК первой жертвы. Мне кажется, это будет очередная юная дева, сбежавшая из дома.

– Трэвис… – Мне в голову приходит тревожная мысль. – А что, если это маньяк?

Он бесстрастно пожимает плечами, как будто я спросила, не хочет ли он еще кофе.

– Возможно. У нас на юге штата было достаточно таких случаев. Хм, да у нас было достаточно таких случаев в одном только здешнем о́круге. Помнишь дело Деррика Тодда Ли?

Я качаю головой – нет, не помню.

– Он был серийным убийцей из Батон-Ружа. Выслеживал студенток Университета Луизианы. Семь из них он убил. И он был из нашего округа. Умер в тюрьме. И кстати, начальник полиции в родном городе Деррика знал, что это сделал он. Он говорил об этом полиции штата, шерифу, даже следователю, ведущему дело. Никто не стал его слушать. А ведь он был прав. Когда это кто-то из местных, из своих, то ты просто знаешь это, вот и всё.

Мой кофе теряет всякий вкус. Я ставлю кружку на стол.

– И ты считаешь, что это сделал кто-то из местных?

– Черт побери, надеюсь, что нет. Конечно, всё возможно, но пока что никто не произнес слов «серийный убийца». Не хотим создавать панику.

Официантка с грохотом ставит на стол поднос с нашим завтраком, и я вздрагиваю.

– Вот ваша еда.

– Прекрасно, – с улыбкой отвечает ей Трэвис.

Я разворачиваю бумажную салфетку, в которую завернуты столовые приборы, и кладу ее на колени, хотя есть мне совершенно не хочется.

– Это какое-то безумие, Трэвис.

– Знаю. А они только усугубляют это. – Он кивает в сторону стола, за которым сидят представители СМИ. – Несколько дней назад здесь болталась только одна репортерша. Но «Ассошиэйтед пресс» уцепилось за эту тему – ты же знаешь, они всегда набегают, едва учуют смерть. – Он кладет в рот ложку кукурузной каши. – Ждут, не обломится ли им еще какой-нибудь жирный кусочек.

Я с недоумением смотрю, как он увлеченно жует.

– В чем дело? – спрашивает он с набитым ртом.

– Как ты можешь есть?

– Я умираю от голода, вот как. – Он проглатывает кусок омлета. – И лучше уж я поем сейчас, не откладывая на потом. Сегодня будет долгий день.

– Что случилось?

– Увидишь.

Прежде чем я успеваю продолжить расспросы, Трэвис поворачивается к пожилым дамам, сидящим за соседним столиком, и приветствует их:

– Доброе утро, почтенные. – Потом снова переводит взгляд на меня: – Кажется, тебя заметили.

– Ч-что?

Он кивает в сторону женщин, с которыми только что поздоровался. Они машут нам, затем склоняются друг к другу и начинают перешептываться. Я смотрю на Трэвиса.

– Ну, круто.

– Вот это да! – раздается голос одной из дам. – Уилламина Перл Уоттерс!

Мы с Трэвисом поднимаем взгляды, когда к нашему столу подходит пожилая женщина. Ее белые волосы, похожие на сахарную вату, буквально парят над ее изящной головой. Я представляю, как она на ночь обертывает эти волосы туалетной бумагой – так делали Перл и Петуния, чтобы сохранить прическу до следующего визита в парикмахерскую.

Я киваю ей.

– Я Эрмина Тейлор, дорогая.

– Эрмина! – Я вскакиваю со стула.

Она обнимает меня – руки у нее по-птичьи тонкие и хрупкие – и шепчет мне на ухо:

– Милый мой ангел, да благословит тебя Господь!

В ее голосе слышится сострадание. Эрмина явно смотрит не только местные новости. Она просматривает «Ютуб», и, судя по взглядам, направленным на нас со всех концов зала, не только она одна.

Эрмина унаследовала от своего отца магазин рыболовных наживок и превратила его в процветающее заведение – по меркам этого города, конечно. Там предлагали горячую еду, холодное пиво и непринужденную беседу. Она опровергла все стереотипы о чернокожих женщинах, ведущих бизнес на Юге. Эрмина Тейлор была силой, с которой приходилось считаться, и, судя по жесткому взгляду ее темных глаз, остается таковой и по сей день.

Я улыбаюсь женщине, которая за те годы, пока я приезжала сюда каждое лето, стала для меня практически второй матерью. Каждый год я с нетерпением ждала, пока снова окажусь в ее уютной закусочной, в ее теплых объятиях. А потом я допустила, чтобы она – как и многое другое в этом городе – исчезла из моей жизни.

– Я… я… – заикаясь, выдавливаю я. – Я должна была хоть как-то связываться с вами.

Она отмахивается.

– Что было, то прошло, милая. Скажи, как поживает твоя мама?

Снова этот вопрос. И снова я отвечаю:

– У нее всё в порядке.

Эрмина смотрит на меня, словно на потерявшегося щенка. Потом поглаживает меня по руке и говорит, чтобы я зашла в «Напитки и закуски у Тейлора», если задержусь в городе. Я обещаю, что зайду.

Несколько других пожилых дам следуют примеру, поданному Эрминой. Они толпятся вокруг меня и по очереди обнимают, обдавая сладким ароматом духов, воркуют о том, как они рады меня видеть и как им жаль, что моих тетушек больше нет. Я не в состоянии вспомнить почти никого из них, даже когда они наперебой представляются мне. Джун, Лидия, Барб, Салли. Они говорят все сразу, задают вопросы о жизни в большом городе, о том, как дела у мамы и почему я не вернулась раньше, и все это с тягучим, переливчатым акцентом, больше похожим на бруклинский, чем на южный. «Йэт»[424] – так называется этот диалект в Новом Орлеане.

Я по порядку отвечаю на вопросы, которые мне задают: замечательно, все хорошо, слишком много работаю. Никто не затрагивает тему о моем выступлении на «Форт-Уэрт лайв», но я вижу спрятанное за улыбками острое любопытство. Они дорого дали бы за то, чтобы я села за их столик и пересказала эту историю. Меня спасает вмешательство Трэвиса.

– Почтенные дамы, – вклинивается он в поток вопросов, – не хочу отнимать у вас главную достопримечательность, но нам пора.

– Спасибо, – одними губами говорю я ему, затем поворачиваюсь, прощаюсь с Эрминой и ее подругами и ухожу, обещая больше не пропадать со связи, хотя сама я вовсе не уверена в своих словах.

Трэвис выводит машину с парковки, потом проезжает через Мэйн-стрит и боком паркует свой пикап перед магазином «Оборудование у Эйса». Весь процесс занимает меньше минуты. Кажется, перед тем как пересечь улицу, Трэвис даже не проверил, едет ли кто-нибудь ему наперерез. Не то чтобы это требовалось – на дороге нет ни одной машины. Меня это несколько нервирует. Я привыкла к шуму большого города: гудению автомобильных моторов, громким голосам людей, реву самолетов над головой. В этом городке слишком тихо.

– Так мы собираемся в магазин «У Эйса»? – спрашиваю я. Трэвис открывает дверцу машины.

– Нет. Но нужно на что-то сменить твои туфли перед следующей нашей остановкой.

Я смотрю на свои туфли – обычные туфли с ремешками, на низких каблуках, – но прежде, чем я успеваю что-либо сказать, он выходит из машины и скрывается за дверью под вывеской «Оборудование и фермерские принадлежности у Эйса».

Насколько я помню, вчера, проезжая через город, я заметила поблизости аптеку «У Нэда». Затем мой взгляд падает на соседнее здание, где размещается антикварный магазин. Волосы у меня на затылке тихонько шевелятся. Мне по-прежнему мерещится что-то знакомое.

На крыльце перед входом в магазин энергично машет метлой женщина. Веранда заставлена высокими старинными стульями, ящиками с разноцветными бутылками – кажется, такие делали в середине прошлого века, – и ржавыми вывесками «Dixie Beer». Женщина приветственно машет мне рукой, и я машу в ответ. Потом меня осеняет мысль. Я открываю дверцу машины, кидаю взгляд в сторону магазина «У Эйса». Трэвис все еще занят чем-то внутри. Но надолго ли?

– Прошу прощения, – обращаюсь я к женщине. Она прекращает свой труд по наведению чистоты. – У вас в продаже, случайно, нет видеопроигрывателя?

Она качает головой:

– Кажется, нет. Но вы можете зайти и поискать.

Я всматриваюсь в стеклянную дверь у нее за спиной.

– Думаю, я зайду попозже, – говорю я, усаживаясь обратно на сиденье пикапа.

Чем меня так зацепила эта дверь?

Я вдруг ощущаю сухость во рту. Дело не в двери, а в том, что прежде находилось по ту сторону.

Перед мысленным взором мелькают воспоминания: жаркий, душный вечер в Тенистом Утесе, и мама, тяжело дыша, вбегает в дом. Прошла уже примерно неделя того, последнего лета, которое мы провели в Брокен-Байу, и тетушки ясно дали понять, что мы должны садиться за ужин ровно в шесть часов вечера.

– Давайте поедим, я умираю с голоду, – заявила тогда мама, садясь за стол. На ней были джинсы в облипку и топик, который куда больше подошел бы Мейбри.

Тетушки нахмурились и в один голос воззвали к Господу, чтобы он благословил нашу трапезу и отпустил нам наши грехи. Последнее явно было выпадом в мамину сторону.

– Угадайте, кто сегодня устроился на работу? – нараспев спросила мама, накладывая на тарелку картофельное пюре.

Я пристально посмотрела на неё. То, что мама устроилась на работу летом, было необычно – даже ненормально. Ей нравилось отдыхать по нескольку месяцев. Она говорила, что это дает ей время на размышления – что бы это ни значило. Что-то тут было не так.

– Почему ты устроилась на работу? – спросила я.

Она только ухмыльнулась.

– Угадай сама.

– Где ты будешь работать? – поинтересовалась Перл.

– А, это просто временная работа в мелкой конторе чуть дальше по дороге. Тип, который там заправляет, строит из себя важную шишку. Ездит на «Кадиллаке». Наверное, букмекер, но какая разница? Он платит мне наличными. Мерзкий тип, но я знаю, как с такими иметь дело. – Она подмигнула мне и приподняла свои и без того стоячие груди. – Во время собеседования он все время таращился на девушек. Извращенец. – Она поймала мой взгляд и снова подмигнула. – Но извращенцами легче всего управлять.

Мой взгляд прикован к стеклянной двери. Двери, которая когда-то вела в темный узкий офис. Тогда, в семнадцать лет, я даже не задумалась о том, почему эта дверь открыта в два часа ночи. По полу были разбросаны бумаги, телефонная трубка была снята с аппарата и болталась сбоку от стола. Стул был опрокинут. В углу виднелся сейф – открытый и пустой. Но я нашла то, что мне было нужно. Я нажала кнопку извлечения на стареньком видеомагнитофоне, схватила выскочившую из щели черную кассету и со всех ног побежала в ночь.

Трэвис открывает дверцу машины, и я возвращаюсь к реальности. Он всматривается в мое лицо.

– С тобой всё в порядке?

Я несколько раз моргаю. Воспоминания уходят прочь. Я снова становлюсь собой – взрослой Уиллой, профессиональным психологом.

– Да всё в порядке. Но, думаю, мне лучше вернуться в дом. – Я не завершаю последнюю фразу: «к коробке с забытыми кассетами».

– Конечно, но сначала нам нужно заехать еще кое-куда. Поэтому я принес тебе вот это. – Он улыбается и протягивает мне пару ярко-оранжевых резиновых сапог. – Я угадал с размером?

Я изумленно смотрю на то, что он мне подает.

– Что это?

– Болотные сапоги. Для прогулки по байу.

О нет. Ни за что. Мне нужно немедленно возвращаться в Тенистый Утес.

– Трэвис, я не…

Радио на приборной панели пикапа трещит.

– Эй, Трэвис, ты на связи? – доносится из динамика женский голос с характерной хрипотцой заядлой курильщицы. В нем звучат усталость и скука.

Трэвис берет рацию из гнезда на панели.

– Я тебя слушаю, Марджи. Что случилось?

– У тебя телефон выключен или что? Тебя вызывает шеф. Немедленно. Они уже не могут сдерживать толпу, там творится настоящий цирк. И проверь свой чертов телефон.

Рация умолкает. Трэвис смотрит на меня и пожимает плечами.

– Извини. Можешь подождать в машине, если хочешь.

Он трогает машину с места и отъезжает от антикварного магазина. Прочь от женщины, подметающей крыльцо. Прочь от той самой стеклянной двери. К месту, где я наверняка пожалею о том, что вообще согласилась позавтракать.

Глава 6

Трэвис делает резкий поворот, и я хватаюсь за боковую ручку на дверце машины, когда пикап начинает подпрыгивать на ухабах грунтовой дороги.

– Извини, – говорит Трэвис и сбавляет скорость.

Слева от меня длинный узкий холм, который я не видела уже десятилетия. Дамба. Отзвуки прошлого заполняют мою память. То, как я появилась возле дома Трэвиса посреди ночи. «Мне нужна твоя помощь». Я ритмично вдыхаю и выдыхаю, пытаясь унять слишком частое сердцебиение, но ничего не получается. Мне не нравится эта поездка. Я чувствую, как меняется обстановка – словно настроение мамы в переломные моменты. Воспоминания. Кассета. Байу. Каждый поворот дороги через этот город ведет к чему-то, что я хотела бы забыть.

Трэвис съезжает с дороги и припарковывает пикап позади еще одной большой машины в конце длинного ряда автомобилей. Я хочу настоять на том, чтобы Трэвис отвез меня обратно в Тенистый Утес, но он уже выключает зажигание и открывает дверцу пикапа со своей стороны.

– Трэвис, что происходит? – спрашиваю я, когда он начинает выбираться наружу. Он поворачивается ко мне и набирает воздух в легкие.

– Водолазы собираются обследовать байу.

Мой пульс, который до этого частил как бешеный, мгновенно замирает.

– Что?

– Уилла, всё будет в порядке.

За завтраком я спросила его, что он помнит, и он ответил, что помнит всё. Конечно, помнит.

– Мне так не кажется, Трэвис.

Он откашливается.

– Возможно, это пустяки, но я хотел бы, чтобы ты увидела это сама, просто на всякий случай.

– Что увидела сама? На случай чего?

Он вылезает из пикапа и наклоняется, просунув голову внутрь.

– Похоже, водолазы нашли машину.

Мой рот приоткрывается сам собой, но я не могу вымолвить ни слова.

– Уилла, это, скорее всего, машина той учительницы, – добавляет Трэвис, всматриваясь в мое лицо. – Но я решил, что тебе следует быть здесь, на тот случай, если это не так, понимаешь?

– О господи… – Я утыкаюсь лицом в ладони и прижимаю пальцы ко лбу. – Почему ты решил, что привезти меня сюда – хорошая идея?

– Потому что лучше будет узнать это сейчас. Это может помочь справиться с последствиями. – Его рация снова что-то хрипит. – Послушай, это наверняка машина учительницы. Не волнуйся, ладно? Но… – Он встряхивает головой. – Просто в любом случае не волнуйся.

Он захлопывает дверцу. Я говорю себе, что не буду кричать. Я не утрачу контроль над собой. Я останусь в здравом рассудке. Это не касается меня. Это касается только пропавшей женщины. Я буду сидеть здесь и ждать, пока не вернется Трэвис, потом он отвезет меня домой, и на этом всё закончится. Но в салоне пикапа царит удушливая жара. Шелковая блузка липнет к моей спине. И мысль о том, что водолазы найдут в байу то, что я утопила там тридцать лет назад, вызывает у меня такое ощущение, будто я дышу через соломинку. Я окидываю взглядом холм, затем натягиваю оранжевые сапоги и распахиваю дверцу. Я иду обратно по направлению к дому моих двоюродных бабушек. До него вряд ли больше мили.

Я заправляю брюки в сапоги, когда слышу негромкий шум мотора и кто-то кричит, чтобы люди отошли подальше. Я смотрю на грунтовую дорогу, ведущую к Бридж-стрит, затем начинаю взбираться на дамбу. «Потому что лучше будет узнать это сейчас».

Я вскарабкиваюсь на гребень дамбы и замираю. Примерно с минуту я пытаюсь осознать, что происходит внизу. Марджи была права. Это настоящий цирк.

Сцена, развернувшаяся возле байу, выглядит сюрреалистично. Толпа словно выстроилась на парад. Оба берега и мост, соединяющий их, заполнены людьми, в руках у большинства из этих людей мобильные телефоны, камеры которых направлены на байу. Два офицера в такой же, как у Трэвиса, форме пытаются проложить в толпе достаточно широкую «просеку», чтобы эвакуатор мог съехать к воде. Воздух потрескивает от электрического напряжения, как будто приближается гроза, однако раскаленное синее небо не сулит никаких неприятностей. А вот дамба, напротив, обещает их вполне определенно.

Стайка пожилых дам, очень похожих на тех, которых мы встретили в закусочной, наблюдают за мной издалека. Я отмечаю их пристальные взгляды, их приглушенные шепотки – несомненно, они обсуждают старшую дочь Кристаль Линн. Яблочко от яблони недалеко падает, и все в этом духе. И я на короткий момент понимаю, каково приходилось Кристаль Линн в этом городе. Длинные ноги и чуждые манеры, неизменно привлекающие внимание. Я опускаю взгляд. Ярко-оранжевые сапоги, конечно же, лишь дополнительно выделяют меня среди всех.

Брокен-Байу извивается внизу, словно написанная грязью буква S. Восемнадцать миль русла, заполненного речной водой, и четыре из них, петляя, пролегают через город с севера на юг. С той стороны, где я стою, вдоль дамбы тут и там виднеется несколько больших дубов, но большинство деревьев и кустарников растут на противоположном берегу. К востоку отсюда Брокен-Байу ответвляется от реки, название которой я не могу вспомнить, и вновь соединяется с той же рекой где-то ниже по течению. Русло байу узкое, но глубокое, как и многие водоемы в этих краях. То есть раньше было глубоким. Засуха, о которой так много говорят, заметно сказалась на нем. Теперь вода стоит на несколько дюймов ниже отметки изначального уровня.

Когда-то я нередко пыталась проплыть от берега до берега на одном дыхании, но у меня никогда не получалось. Всегда требовалось сделать три вдоха. И сейчас, помимо запаха рыбы и разогретого солнцем ила, я почти чувствую ананасовый аромат масла для загара, которым меня мазала Кристаль Линн – она утверждала, что мне следует красиво и ровно загореть, чтобы нравиться мальчикам.

Мама. «Избавься от этого, милая девочка».

Пот катится по моей спине. Я расстегиваю рукава и закатываю их повыше, но жар не только окутывает меня снаружи; он течет и в моих жилах. Мне следовало бы развернуться и уйти, но я мельком замечаю Трэвиса, топчущегося примерно на половине высоты дамбы, и делаю совсем не то, что намеревалась сделать. Я спускаюсь к нему.

– Трэвис! – Когда я окликаю его по имени, высокий мужчина с животом, похожим на комковатую подушку, засунутую в севшую наволочку, поворачивается к нам от воды.

– Здрасьте, шеф, – приветствует его Трэвис.

Мужчина ковыляет к нам.

– Это превращается в какое-то поганое шоу на трех аренах с ослами и собачками! Черт, даже дамочки из ДАР[425] оторвались от своего утреннего бриджа, чтобы поглазеть на это! – Он посасывает переднюю губу и сплевывает на илистый берег коричневую струю слюны с жевательным табаком.

– Шеф, – говорит Трэвис, указывая на меня, – это доктор Уилла Уоттерс. Ее двоюродные бабушки владели Тенистым Утесом. Уилла, это шеф местной полиции Джут Уилсон.

Я киваю и протягиваю руку.

– Рада с вами познакомиться.

Он склоняет голову набок.

– Будь я проклят, ты же дочка Кристаль Линн! – Он перекатывается с носка на каблук своих ковбойских сапог и на несколько секунд погружается мыслями в прошлое. Снова сосет губу, сплевывает и пристально смотрит на меня блестящими глазами, потирая подбородок толстыми, как сардельки, пальцами. – Чертовски жаль насчет Перл и Петунии. Хорошие люди были. Я слыхал, что после того, как Перл умерла, Петуния просто легла и больше не проснулась.

Я киваю. Именно такие слухи ходили о них. Понятия не имею, правда ли это или просто байки маленького городка.

– Когда же ты в последний раз бывала тут, на юге? – спрашивает он.

Я невольно бросаю взгляд на Трэвиса и сглатываю. Это простой вопрос, но в нем чудится подвох, как будто шеф Уилсон пытается из меня что-то выудить.

– Довольно давно, – отвечаю я.

Он похлопывает меня по плечу.

– Скажи своей маме, что Джут передает ей привет. – Он чешет поросшую щетиной щеку. – Она была просто зажигалочка.

К нам подходит еще один мужчина. Он выглядит примерно моим ровесником и, в отличие от Трэвиса, одет в настоящую полицейскую форму – коричневого цвета с отглаженными складками, ее дополняет такая же коричневая шляпа и полицейский значок. Оглядевшись по сторонам, я замечаю других полицейских, одетых в синюю форму.

– А почему у всех разная форма? – спрашиваю я Трэвиса.

– В синем – полиция штата. В коричневом – люди шерифа. А в рубашках поло – лучшие офицеры Брокен-Байу. – Он ухмыляется, но в его тоне я различаю желчные нотки. Что-то подсказывает мне, что Трэвис мечтал о большем, нежели должность местного копа. Или, возможно, из-за того, кем был его отец, у Трэвиса проблемы с любым, кто имеет больше власти, чем он. Это вполне логично. Конечно, и еще его мать… Я приказываю себе перестать ставить Трэвису диагнозы. В конце концов, он не ребенок. А я уж точно не его врач.

Офицер в коричневой форме что-то шепчет на ухо шефу Уилсону. Тот снова высасывает через губу струю коричневой жижи и сплевывает на землю.

– Черт возьми. – Он смотрит на Трэвиса, затем на меня. – Прошу прощения, милочка, я отойду по делам.

Я отступаю назад, проглотив резкий ответ вместе с комментарием насчет «милочки».

Офицер окидывает меня пристальным взглядом – как будто знает меня. Я улыбаюсь ему, однако никак не могу его вспомнить. Он – его внешность и имя – словно маячит где-то на самой границе моей памяти, как и многие другие люди, виденные мною после приезда в этот город. Интересно, помнит ли он меня по тем давним годам или же просто зависает в социальных сетях? Затем его взгляд смещается на мою грудь – и в этом заключается ответ на мой вопрос. К его чести, он хотя бы краснеет, когда я ловлю его на этом. Я ничего ему не говорю, просто смотрю на него. Он откашливается, приподнимает шляпу в знак прощания и уходит.

Трэвис бросает на меня короткий взгляд.

– С тобой все в порядке?

– Не совсем. – Я смотрю на мутную воду, потом опускаю взгляд на свои оранжевые сапоги – и, вскинув голову, вопросительно гляжу на Трэвиса. – Ты за этим пригласил меня на завтрак, верно? Чтобы привезти меня сюда.

Он переминается с ноги на ногу, вздыхает.

– Я хотел просто посидеть, вспомнить прошлое, но… да. Я подумал, что будет лучше, если мы приедем сюда вместе. Ты все равно уже оказалась в городе. Из-за этой засухи обнаружилось столько всякого… Потом я узнал о машине и решил, что ты должна при этом присутствовать. Но теперь, когда мы здесь, я понимаю, что, возможно, это была ошибка. Эта безумная ситуация еще хуже, чем я ожидал. – Его лицо мрачнеет, когда он смотрит куда-то поверх моего плеча. – Черт…

– Что такое, братан? – вопрошает у меня за спиной какой-то мужчина. Я сразу узнаю этот голос, хотя в последний раз слышала его много лет назад.

Я оборачиваюсь и вижу, что мне приветственно ухмыляется Дойл, один из старших братьев Трэвиса. Он тощий и высокий, как богомол. Такое впечатление, что джинсы и заляпанная футболка велики ему на пару размеров. Мне знакомо его лицо, испещренное шрамами от акне. Не только по прошлому – я видела его на углу Мэйн-стрит и Бридж-стрит не далее чем вчера. Это он сигналил мне, когда я говорила по телефону с мамой. Это он сообщил Трэвису, что видел шикарную женщину за рулем машины. Я делаю шаг прочь от него.

Рядом с Дойлом стоит еще один брат Трэвиса – Эдди. Он мощный и грузный, как медведь гризли, на нем шорты-карго и пурпурная с золотом футболка Университета штата Луизиана. Его существование – еще одна причина, по которой мы в свое время сошлись с Трэвисом. У него был брат, по отношению к которому Трэвису приходилось выполнять родительские обязанности, у меня – такая же сестра.

Годы были беспощадны к этим двоим, и я гадаю, какие истории могут рассказать глубокие морщины на их загрубевших лицах. А еще я думаю о других братьях Арсено. Тех, о которых Трэвис сказал, что они уехали из города – или же он использовал слово «сбежали»?

Эдди, почти не поднимая ног, шаркает по земле своими грязными ботинками, а когда останавливается, то принимается раскачиваться туда-сюда, словно на палубе корабля в неспокойную погоду. Эдди я помню лучше всего. Он повсюду таскался за Трэвисом – как Мейбри за мной. А еще у него была задержка речевого развития и манера не смотреть людям в глаза. Тоже как у Мейбри.

На третьем году обучения в аспирантуре темой моего исследования стали проблемы детей, над которыми ровесники издеваются на игровых площадках. Тогда я намеренно приехала в материнскую квартиру, где по-прежнему жила Мейбри, и обняла сестру так крепко, что та с трудом могла дышать. Большинству детей, чьи проблемы я исследовала, требовалась генетическая проверка, но Мейбри ее никогда не предлагали пройти. Каким-то образом, возможно из-за невнимательности со стороны сотрудников школы, она смогла получить справку о наличии у нее среднего образования, а вот водительские права так и не сумела получить. Потом я узнала о том, что такое ФАС, и поняла, что Мейбри вообще не требуется генетическая проверка. Фетальный алкогольный синдром (или же алкогольный синдром плода) проявляется в семьях случайным образом – и он проявился у Мейбри. Проявился в тяжелой форме. Когнитивные расстройства, такие особенности лица, как большие, слишком низко посаженные уши и сглаженный желобок над верхней губой. Тем не менее я уверена, что мама не воздерживалась от выпивки, когда вынашивала меня, но мне хватило умственных способностей, чтобы окончить с отличием Университет Бэйлора – даже не прилагая особых усилий. Я много лет старалась справиться со своим гневом – на такую несправедливую судьбу и на маму, лишившую Мейбри возможности стать полноценной.

– Не знаю, зачем этим техасцам понадобилось приезжать, – произносит Дойл с тягучим южнолуизианским акцентом, прерывая мои размышления. – Ви́ишь ли, мы могли бы сделать это задарма.

Дойл запомнился мне долговязым прыщавым пареньком. В те ленивые летние дни он постоянно шнырял вокруг, застенчивый и в то же время пронырливый; он все время наблюдал за нами.

Трэвис машет рукой в сторону воды.

– Эти техасцы и работают задарма. Они добровольцы.

– Ха. И все равно не следовало звать никого со стороны, братан. Эти парни могут раскопать то, что не следует.

– Она не хочет быть одна! – горестный крик Эдди сотрясает жаркий воздух, пугая меня и нескольких человек, стоящих рядом с нами. Эдди продолжает раскачиваться туда-сюда, обхватив себя руками.

Дойл искоса бросает на меня взгляд.

– Не обращайте внимания на моего брата, мэм. Он идиот. – Потом он склоняет голову набок. – Погоди-ка… Ты та девчонка, которая когда-то гостила у чокнутых старых близнях в том большом старом доме?

– Привет, Дойл, – отзываюсь я, расправляя плечи и выпрямляя спину. Готовясь к тому, что он скажет дальше.

Он протяжно свистит.

– В блузке ты выглядишь совсем по-другому. – К этому я не готова, и пока я путаюсь в словах, пытаясь придумать подходящий ответ, он добавляет, указывая на мою грудь и смеясь: – Похоже, телик и впрямь прибавляет десяток фунтов!

Трэвис ударяет брата в грудь тыльной стороной кисти.

– Что, черт возьми, ты несешь? – Потом, понизив голос, цедит сквозь сжатые зубы: – Убирайся отсюда к черту.

– Ага, ага, уже ухожу.

Когда Дойл направляется прочь, я сверлю глазами его спину, досадуя, что не додумалась указать на его промежность и заявить, что ему даже телеэкран не поможет.

Эдди на какое-то время затихает. Я перевожу взгляд на него, но он не смотрит мне в глаза. Вместо этого он лезет в обширный передний карман своих штанов и достает какой-то металлический предмет, а затем протягивает его мне на широкой ладони. Я смотрю на Трэвиса, затем беру у Эдди то, что он мне предложил. Это металлическая кукла – маленькие руки и ноги припаяны к круглому туловищу, что делает ее похожей на крошечного уродливого младенца-Франкенштейна.

– Спасибо, – говорю я, хотя при виде этой куколки у меня по коже бегут мурашки.

Эдди улыбается, глядя в землю, затем быстро ковыляет прочь, догоняя Дойла.

Трэвис обращается ко мне:

– Извини, что так вышло. Это Дойл идиот. – Он указывает на металлический предмет. – Эдди все еще почти не разговаривает. Мне кажется, эти куклы – его способ общения в некотором роде. Хотя обычно он их не раздает. Должно быть, ты ему понравилась.

Я вспоминаю об альбоме Мейбри и думаю: а вдруг это был ее способ общения, пусть даже она разговаривала словами чаще, чем Эдди? Удивительно, что я не подумала об этом раньше. Такое часто встречается у травмированных детей. Я хочу поподробнее расспросить Трэвиса об Эдди, но, едва я собираюсь заговорить, сквозь ровный гул толпы пробивается громкий, пронзительный женский крик.

Люди в один голос ахают и подаются вперед, чтобы посмотреть в сторону байу. Эвакуатор задним ходом сдает к краю воды. Водолаз, стоящий на берегу, берет из кузова эвакуатора буксировочную цепь и направляется обратно в воду.

– Ого, ее нашли! – выкрикивает мужской голос в толпе, и я чувствую, как Трэвис нашаривает мою руку и коротко, почти незаметно пожимает ее.

У меня начинает кружиться голова – возможно, от жары. А возможно, и нет.

– Трэвис…

Он прослеживает мой взгляд, направленный к той точке ниже по течению, откуда отплыла лодка водолазов. У кромки воды стоят мужчина и женщина. Женщина плачет. К ним направляется еще одна женщина. Ее я видела в «Кафе у Нэн» сегодня утром – она сидела за тем столом вместе с другими репортерами. На ней дорогой брючный костюм темно-синего цвета. Ее гладкие черные волосы зачесаны назад и собраны в аккуратный хвост, в руке она сжимает микрофон, а за ней по пятам следует оператор. Теперь, когда она пребывает в своей стихии, я узнаю ее. Рита Мид, следственный репортер национальной новостной программы. Она весьма популярна – как в эфире, так и в жизни. Утром, в «Кафе у Нэн», я поймала ее взгляд, направленный на меня.

– О черт, – бросает Трэвис, тоже заметив ее. – Оставайся на месте.

Трэвис направляется наперерез Рите, чтобы помешать ей добраться до той четы у воды. В этот момент вмешивается молодой помощник шерифа; он уводит пару от воды в ту сторону, где стою я, но Рита торопится за ними по пятам. Помощник шерифа говорит Рите оставить этих несчастных людей в покое, но он, очевидно, не знает, с кем имеет дело. Безжалостный стиль репортерской работы Риты Мид печально известен в соответствующих кругах. Она прославилась тем, что помогла раскрыть массовое убийство в Канзас-Сити в 2016 году. Целая семья была убита во сне, и Рита в течение десяти месяцев обошла чуть ли не весь город, опрашивая соседей, коллег, любовников и любовниц погибших. Она даже взяла интервью у священника семьи, у которого, как оказалось, был длительный роман с матерью семейства – и святой отец был немало расстроен из-за того, что та рассталась с ним. Рита использовала эту запись, чтобы помочь полиции собрать достаточно доказательств для его ареста. Освещение этого дела создало Рите немалую известность и вывело ее на новый виток карьеры следственного репортера. И вот она здесь, в нескольких футах от меня, и явно избрала своей целью эту убитую горем супружескую чету.

На камере оператора, идущего позади Риты, зажигается огонек. Репортерша смотрит в мою сторону, вглядывается в мое лицо, затем снова сосредотачивает внимание на тех двоих. Она отводит их в сторону, игнорируя помощника шерифа, который безуспешно пытается помешать ей.

– Что вы надеетесь увидеть и услышать здесь сегодня, миссис Будро? – осведомляется Рита.

Будро. Фамилия из новостного ролика, который я смотрела на телефоне Трэвиса. Это родители пропавшей учительницы, Элис и Кэлвин Будро.

Элис смотрит прямо в объектив камеры. Ее муж опускает голову.

– Я надеюсь, что нам что-нибудь станет известно… так или иначе.

– Вы готовы к тому, что могут сегодня отыскать водолазы?

Я чувствую, как у меня внутри всё сжимается. Я знаю, что не готова к этому.

Элис качает головой.

– Нам просто нужно, чтобы это хоть чем-нибудь закончилось.

Им и правда это нужно. Элис пока что сдерживает слезы. Она держится гораздо лучше, чем держалась бы я в подобной ситуации. Она прячет свою душу за прочными стенами, но у меня для нее плохие новости. Не возведена еще стена достаточно прочная, чтобы отгородиться от такого горя. В конце концов оно доберется до нее. И я надеюсь, что, когда это произойдет, рядом с ней будет кто-нибудь кроме этого мужчины – будет человек, который поможет ей пережить это горе. Мое внимание приковано к ее мужу, Кэлвину. Он не произнес еще ни слова, но его поза и движения свидетельствуют о чем-то странном: руки скрещены на груди, взгляд неотрывно устремлен на мутную воду, челюсть двигается из стороны в сторону. Как будто он нервничает. Как будто он что-то скрывает.

Рита переключается на него.

– Мистер Будро, – спрашивает она, – как вы думаете, ваша дочь могла стать жертвой преступления?

Он вскидывает голову, широко раскрывает глаза. Заламывает руки, затем сжимает их в кулаки, злобно глядя на Риту. Возможно, для нее подобная реакция людей уже привычна, но от взгляда Кэлвина Будро, направленного на репортершу, кожа у меня на руках покрывается мурашками. Вид у него такой, словно он собирается ударить ее.

Миссис Будро отвечает:

– Нет! Мы знаем нашего ребенка. Она не наркоманка и не сбежавшая из дома бродяжка, как та, которую нашли в той бочке. Она школьная учительница. С ней просто случилось несчастье. Я это точно знаю!

Мне хочется подойти к ней, обнять ее за плечи и увести подальше от излишне пристального взгляда Риты. Мне хочется утешить ее и сказать, что она переживет это. Но я знаю, как случится на самом деле: ей будет казаться, что она не переживет случившегося, и она будет молиться о смерти, но смерть не придет к ней. Затем медленно наступит осознание того, что ей придется с этим жить. Для нее не существует утешения. И я остаюсь на месте, наблюдая.

Кэлвин Будро стоит неподвижно, совершенно неподвижно. Практически как ребенок, который считает, что если он закроет глаза и не будет двигаться, то его не увидят. Но Риту его неподвижность не вводит в заблуждение, она снова обращается к нему:

– А вы, мистер Будро, хотите что-нибудь сказать?

Он опасно щурит глаза.

– Какое это имеет значение? Ее больше нет.

Рита чуть склоняет голову.

– Может быть, вы хотите прокомментировать информацию, которая недавно стала мне известна, – относительно того, что вас обвинили в домашнем на-силии?

Миссис Будро хрипло возражает:

– Эти обвинения не подтвердились!

Мистер Будро крепче сжимает руку в кулак. Но прежде, чем кто-нибудь успевает сказать что-либо еще, резкий свист прорезает жаркий воздух.

Мы все – Рита, чета Будро и я – поворачиваем голову в сторону эвакуатора. Шеф Уилсон жестом указывает водителю сдать еще ближе к воде. Лебедка начинает разматываться. Я едва успеваю снова повернуться к скорбящей чете, и тут Рита рявкает на своего оператора и мчится обратно к урезу воды. Миссис Будро спешит за ней, снова и снова восклицая:

– Девочка моя!

По толпе на берегу пробегает взволнованный ропот. Местные полицейские громко требуют отойти подальше от воды. Трэвис кричит зрителям: «Назад!» Затем полиция и водолазы собираются у задней части эвакуатора. Большая тяжелая цепь тянется от лебедки эвакуатора в байу. Один из водолазов, стоящих на берегу, тоже направляется в воду, держась за цепь, и вместе со своим товарищем погружается под плавающие на поверхности водоросли.

Я вытягиваю шею, стараясь хоть что-нибудь рассмотреть. Молодой помощник шерифа пытается оттеснить меня назад, но я не двигаюсь с места. Мои оранжевые сапоги точно приклеились к сухой траве.

Шеф Уилсон подносит рацию к уху, затем сует два пальца в рот и снова дает сигнальный свисток водителю эвакуатора. Цепь прекращает разматываться.

Наступившая тишина оглушительна. Даже Рита теперь молчит. Лягушка-бык квакает басом из своего укрытия в иле, и в толпе испуганно взвизгивает какая-то женщина. Раздается нервный смех.

«Это машина учительницы», – твержу я себе снова и снова. Но внутренности скручиваются в узел так сильно, что мне хочется согнуться пополам.

Барабан эвакуатора начинает вращаться в обратную сторону, наматывая на себя толстую цепь, задние колеса машины зарываются в ил у самой кромки воды, мужчины снова начинают что-то выкрикивать. Эвакуатор скрежещет шестеренками, в воздухе повисает запах дыма. Один из водолазов кричит:

– Это машина, всё так!

Я складываю руки на животе и впиваюсь пальцами в ребра. Миссис Будро с горестным воем проталкивается сквозь толпу к эвакуатору.

– Моя девочка! Я же говорила! Я же говорила, что она здесь!

Я вижу, как Трэвис перехватывает ее, удерживая за плечи, а она колотит его в грудь. Толпа отступает назад – за исключением Риты, чей оператор торчит рядом с миссис Будро. Мистера Будро нигде не видно.

Из воды высовывается край бампера. «Дыши», – велю я себе.

– Полегче, Скутер! – кричит шеф Уилсон водителю эвакуатора, и тот притормаживает лебедку. С чавканьем и бульканьем задняя часть машины появляется из грязи и выползает на сухую землю. С нее капает вода и падают водоросли. Несколько полицейских подходят к машине – осторожно, словно к бомбе с часовым механизмом. Когда-то это был кабриолет, но его матерчатая крыша давным-давно сгнила.

У меня подламываются колени.

Шеф Уилсон проводит двумя пальцами по толстому слою грязи на кузове извлеченного из воды автомобиля, морщится и поворачивается к другому своему помощнику.

– Дональд, какого цвета была машина учительницы?

– Белая! – выкрикивает миссис Будро. Она выскальзывает из рук Трэвиса и без сил сползает наземь.

Уилсон вытирает руку о штанину и пинает носком сапога комок грязи. Трэвис долю секунды пытается поймать мой взгляд, но я неотрывно смотрю на красную полосу – там, где пальцы шефа стерли слой ила с автомобиля.

Уилсон кричит, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Это не машина учительницы!

Я делаю вдох и давлюсь воздухом. Он прав. Это не машина учительницы. Это машина моей матери.

Тери Томпсон терпеть не могла уезжать куда-то и покидать своих мальчиков, особенно когда поездка предпринималась ради развлечения, как в эти выходные. Но подруги наперебой уверяли ее, что джазовый фестиваль того стоит. Джимми Баффет, Пол Саймон, Лайонел Ричи. Трудно было отказаться. К тому же Дэн пообещал, что у него все будет под контролем. Она оставила ему письмо на трех страницах через одинарный интервал между строками – просто на всякий случай; указала, по какому расписанию мальчики должны делать задание, когда у них тренировки и что они едят. Но уже через час после отъезда из Билокси сообразила, что забыла указать в письме телефон педиатра. Подруги советовали ей расслабиться, но Тери редко могла позволить себе это.

Разве что, как ни странно, сейчас, когда она шла по Бурбон-стрит и держала в руке большой пластиковый стакан в форме песочных часов, в котором плескалось нечто, на вкус похожее на ягодный «Kool-Aid»[426], растворенный в пшеничной водке. Фильм «Большой кайф» был правдив – это и вправду ощущалось кайфово.

На ходу Тери рассматривала телеса, выставленные напоказ в дверных проемах. Она посмотрела на часы. Два часа ночи. Она не бывала на улице после полуночи со времен учебы в колледже.

Она заметила, что ее подруги, идущие впереди, исчезают среди людской массы, собравшейся в караоке-баре. Тери ускорила шаг, чтобы догнать их, но тут ощутила, как кто-то положил руку ей на плечо.

Когда она обернулась, незнакомый мужчина улыбнулся ей.

– Вам не следует быть одной в такой толпе. Это может быть опасно.

– Я не одна. – Когда Тери попыталась отстраниться от него, в лицо ей ударила вспышка фотокамеры.

– Какого черта?

– Улыбочку! – сказал мужчина.

Вспышка сверкнула снова, щелкнул затвор «Полароида».

– Отвали от меня!

Что-то ужалило в шею, и у Тери все поплыло перед глазами. Внезапно отяжелевшая голова качнулась в сторону. Она ощутила, как ей на талию легла чья-то рука, увлекая в противоположную сторону от бара, куда зашли ее подруги. Тери хотела обернуться и позвать их, но голова не желала поворачиваться, а во рту было так сухо, что язык не ворочался. Она позволила незнакомцу вести ее куда-то сквозь толпу, пока весь окружающий мир не исчез во тьме. Последняя мысль ее мысль была о Дэне и о том, уложил ли он мальчиков спать вовремя.

Глава 7

Толпа неспешно рассеивается, и я вслед за Трэвисом возвращаюсь на другую сторону дамбы. Представление окончено. Эвакуатор, волоча за собой огромный проржавевший кусок моего прошлого, выползает на дорогу у дамбы и направляется в сторону города.

Мы с Трэвисом садимся в его пикап. Я практически не чувствую своего тела – как будто оно парализовано. Трэвис включает кондиционер на полную мощность и бросает на меня понимающий взгляд, глаза его широко раскрыты, во всей позе чувствуется нервное напряжение. Он всматривается в мое лицо, и складка между его бровями становится глубже. По его лицу я вижу, что он беспокоится – беспокоится за меня. Быстрым движением протянув руку, он сжимает мою ладонь, точно пытаясь уверить меня, что всё будет хорошо. Мне бы сейчас побольше этой уверенности! Но у меня такое ощущение, будто ее – эту уверенность – уволокли прочь вместе с машиной, извлеченной со дна байу.

Пока Трэвис ведет пикап прочь от дамбы, никто из нас не произносит ни слова. Меня душат вопросы, которые я никак не могу выбросить из головы. Насколько глубоко я влипла? Как сильно мне следует тревожиться? Но я молчу, будучи не в состоянии озвучить эти вопросы.

Струйки пота стекают по моей спине между лопатками. Но я понимаю, что настоящая причина этого – отнюдь не жара. Эта причина возникла много лет назад, в последнее наше лето в Брокен-Байу. Жаркие, ленивые дни убаюкали меня, погрузив в состояние «пусть всё идет как идет» – так это называли местные. И так тянулось до того дня, когда мама влетела на подъездную дорожку Тенистого Утеса, крича во весь голос:

– Девочки! – Мы с Мейбри выскочили на крыльцо и увидели, что мама лежит на капоте ярко-красного кабриолета и размахивает руками, словно модель из шоу «Правильная цена». Заливаясь гортанным смехом, она сообщила: – Смотрите, что я приобрела!

– Что это, черт возьми, такое? – осведомилась я.

– Это машина, Уилла.

– А где автофургон?

– Я сдала этот хлам на обмен. Он все равно был на последнем издыхании.

– У этой машины вообще есть заднее сиденье?

– Конечно, есть. – Мама заглянула в салон. – Ну, вроде как есть.

– У тебя не хватает денег на цветные карандаши для Мейбри, но хватило денег вот на это?

– Послушай, родная, цветные карандаши не могут отвезти нас в магазин за продуктами, верно?

Мама неторопливо поднялась на крыльцо, обмахиваясь сложенной газетой, и произнесла с тягучим акцентом, с которым обычно никогда не говорила:

– Х'чу лимонаду, детки.

Когда она проходила мимо нас, я заметила красноватое пятнышко на ее щеке. Сначала я подумала, что это помада, но Кристаль Линн никогда не промахивалась, нанося на губы помаду, – никогда.

– Что это? – спросила Мейбри, указывая на пятнышко.

Мама коснулась щеки длинными ногтями.

– Ничего, малышка. Мама просто врезалась в дверь на работе, вот и все. – И она вошла в двери Тенистого Утеса с таким видом, словно ничто в мире не могло ее обеспокоить.

Я чувствую, как неровно бьется мое сердце. Трэвис сворачивает с Мэйн-стрит на дорогу, ведущую к Тенистому Утесу.

– Трэвис, – начинаю я. – Думаю, нам нужно поговорить.

Он выруливает на подъездную дорожку и тормозит перед крыльцом. У меня такое впечатление, словно мы отъехали отсюда несколько дней назад.

Наконец он поднимает взгляд на меня.

– Не тревожься насчет машины.

За стеклами очков я не могу разглядеть его глаза, но голос звучит серьезно и ровно.

– Я все-таки не могу не тревожиться.

Я делаю глубокий вдох, потом медленно выдыхаю. Руки у меня начинают дрожать. Трэвис снимает очки. Его лицо в точности отображает мои чувства. Он тоже нервничает.

– Я разберусь.

– Нет. Я заварила эту кашу. – «И не только эту», – думаю я. – И расхлебывать ее должна я. Я поговорю с шефом Уилсоном. Это ведь я много лет назад утопила эту хреновину в байу.

Трэвис слегка склоняет голову, словно общается с капризным ребенком.

– Никто не узнает, что ты был со мной, – поспешно добавляю я. Вот и все. Больше не нужно ходить вокруг да около.

– Меня не было с тобой, – замечает он.

– Верно, но ты был рядом. И ты знал, что я делаю.

– Потому что ты пришла ко мне домой и попросила о помощи.

Его тон… теперь он звучит по-другому. В нем чувствуется разочарование. Интересно, направлено ли оно на меня или на него самого? Вероятно, на нас обоих. И я его не виню. Я была молода. И наивна, хотя тогда мне казалось иначе.

– Прости, Трэвис.

Рация на приборной панели пищит, и Трэвис снова надевает солнцезащитные очки.

– Мне нужно ехать. Послушай, Уилла, я помогу тебе разобраться с этим. – Я открываю дверцу машины. Он добавляет: – Только ничего пока не говори никому. Моя работа – это все, что у меня есть. Я не хочу, чтобы ей что-либо угрожало. Или кто-либо.

– Понимаю. – И я действительно понимаю это. Уязвимость начинается там, где тебе есть что терять. И мне тоже есть что терять. Но я понятия не имею, что с этим поделать. Поведать полиции ту историю, которую мама рассказывала мне много лет назад? О том, что она хотела, чтобы я ради страховки избавилась от этой машины?

В те времена мне, наверное, удалось убедить себя, что причиной этого поступка были деньги. Да, это все равно было преступление, но в конечном итоге я могла выкрутиться, оправдавшись тем, что я была еще несовершеннолетней. Но теперь, вернувшись сюда и увидев эту машину, я начинаю понимать, что мошенничество со страховкой, вполне вероятно, было просто очередной маминой ложью. Я не припоминаю, чтобы мы когда-либо получали чек от страховой компании. Зато помню большую пачку наличных в бардачке нашей старой машины в тот день, когда мы уезжали из города. Страховые компании не работают так быстро и не платят наличными.

Я обрываю цепочку своих размышлений. Мне нужно сохранять присутствие духа и контроль над ситуацией.

Взглянув на Трэвиса, я снова говорю:

– Прости. – Осознание того, что моя карьера висит на волоске из-за моих глупых поступков, вызывает у меня тошноту. Если бы Трэвис много лет назад совершил нечто способное поставить эту карьеру под угрозу, я бы пришла в ярость. Но все мои достижения оказались под угрозой сугубо из-за моих собственных действий – и больше ничьих.

Он кивает, но взгляд его устремлен в пространство.

– Я постараюсь как-нибудь еще заехать сюда. И, Уилла, – добавляет он, – не уезжай пока никуда.

Я вылезаю из пикапа и смотрю, как Трэвис трогает машину с места и та скрывается в облаке пыли.

Проходя мимо своего автомобиля, я замечаю под «дворником» листок бумаги. Это записка от адвоката: он извиняется за то, что не застал меня сегодня утром, и сообщает, что хотел бы заехать еще раз и познакомиться лично. Я вздыхаю. Круто.

Что теперь? Я смотрю на свою машину. Я могла бы погрузить в нее эти коробки и уехать отсюда – и на этом все. Но Трэвис только что попросил меня никуда не уезжать. И мне, наверное, следует все-таки решить эту проблему, а не бежать от нее. То, что я когда-то утопила машину моей матери в байу, можно представить как глупую подростковую выходку, от которой никому не было вреда. По крайней мере, именно так я твержу себе сейчас, чтобы унять тревогу, от которой мои нервы искрят, точно оборванный электрический провод.

Под птичий свист в кронах дубов я поднимаюсь на крыльцо и открываю входную дверь. Дом встречает меня очередным порывом пыльного сквозняка. Я останавливаюсь в прихожей. Рассеянный солнечный свет, проникающий сквозь немытые окна, освещает белую мебель. Я уже поднимаюсь на второй этаж, когда откуда-то из коридора доносится звук глухого удара. Это где-то рядом с кухней. Возможно, ничего особенного не происходит, но я не намерена рисковать, учитывая все, что творится в этом городе.

Я бегом преодолеваю оставшуюся часть лестницы и хватаю свой пистолет, лежащий на тумбочке в спальне. Начинаю искать в телефоне номер Трэвиса, но потом соображаю, что я его не записывала – это он спросил мой номер. Набираю 911, но кнопку вызова так и не нажимаю – мне почему-то кажется, что это будет глупо. Я перевожу дыхание. На дворе ясный день. В этом доме нечего воровать. Никто не станет вламываться сюда и поднимать такой шум. Я крадучись возвращаюсь на лестничную площадку и прислушиваюсь. Тихо. Но как только я начинаю спускаться по лестнице, из столовой доносится новый звук удара, и у меня невольно вырывается панический крик. Из-за угла вылетает птица и стрелой проносится мимо лестницы, в гостиную. Черт! Я хватаюсь за перила и резко выдыхаю. Посмотрев вниз, я вижу, как птица бешено хлопает крыльями, колотясь об окно гостиной.

Открыв входную дверь, я снимаю чехол с одного из стульев в гостиной и прогоняю птицу обратно на свободу. В доме снова становится тихо. Никаких злоумышленников. И слава богу. Я стреляла только по бумажным мишеням. Я даже не уверена, что смогла бы нажать на спуск, если бы на меня кто-то бросился, – вопреки всему, что говорила моя инструкторша на курсах по скрытому ношению оружия. «Не покупай оружие, если неспособна выстрелить в человека. И, – добавляла она, – если всё же будешь стрелять в незваного визитера, лучше убей его наповал, чтобы некому было подавать на тебя в суд».

Я иду на кухню и проверяю покоробленную дверь. Конечно же, она открыта. Я захлопываю ее и налегаю на нее плечом и бедром, вынуждая закрыться поплотнее. На миг перед моим внутренним взором предстает картина: мама танцует на этой самой кухне в ночь моего семнадцатилетия, окутанная клубами дыма и запахом духов «Киноварь». На ней тогда был обтягивающий комбинезон из эластичной джинсовой ткани с широкой золотой «молнией», тянущейся от паха и до шеи – теоретически до самой шеи. Однако ползунок «молнии» находился далеко от верхней точки – чуть ли не у пупка.

Мейбри подняла взгляд от альбома и удивленно приоткрыла ротик.

– Сиськи.

Мама встряхнула кудрявыми волосами и улыбнулась.

– Да, черт побери, сиськи. – Она взмахом руки указала на нас с сестрой. – И если вы, девочки, в ближайшее время не отрастите себе по паре таких же, настоятельно рекомендую найти способ их купить. Эти штучки откроют вам двери, о существовании которых вы даже не подозревали.

Тетушки таращились на маму поверх своих очков, линзы которых напоминали бутылочные донышки.

Мама ухмыльнулась, потом заново подвела губы красной помадой.

– Мейбри, сладкая моя, тебе все-таки лучше поехать со мной. Пусть твоя сестра проведет вечер своего дня рождения так, как хочет. – Голос мамы сделался тягучим, когда она перевела взгляд на меня. – Ты же ясно дала понять, что не хочешь видеть там никого из нас. А мы не хотим портить тебе день рождения, ага? – Она сделала неверный шаг назад.

Мейбри грызла ногти и смотрела на меня. Мне хотелось сказать маме: «Нет, Мейбри пойдет со мной». Но мысль о свидании с Трэвисом и о том, что я могу провести эту ночь так, как захочу, заставила меня заткнуться прежде, чем я успела произнести хоть слово. Ничего с Мейбри не случится. Ради всего святого, я же оставляю ее с родной матерью! Но этот аргумент казался мне таким же зыбким, как лифчик Кристаль Линн.

– Ждать не буду! – крикнула она, подтащила Мейбри к сверкающему красному кабриолету и на скорости вырулила с подъездной дорожки, оглашая жаркую августовскую ночь песней дуэта «The Judds».

Мысли о красной машине, Трэвисе и маме вертятся у меня в голове. О чем же мама просила меня тогда?

Когда мне было под тридцать и я думала, что годы учебы сделали меня мудрее, я сказала маме, что прощаю ее. Она спросила: «За что? Я делала для вас все, что могла». С этим было не поспорить. Она действительно делала для нас все, что могла. К сожалению, это «все» было весьма посредственным, порой приближаясь к границам жестокости.

Однажды, сразу после заключения контракта на издание книги, я навестила ее в клинике «Техасская роза», и она сказала мне: «Тебе ужасно повезло, что у тебя была сумасшедшая мать и умственно отсталая сестра, – только благодаря этому ты добилась такой славы». Мне пришлось приложить немало внутренних усилий, чтобы не дать ей пощечину. Я и раньше била ее по лицу. А она била меня и Мейбри. Во времена моего детства подобный токсичный способ общения был для нас вполне обычным. Еще одна плохая привычка, от которой мне пришлось избавляться.

Я годами размышляла о действиях, словах и реакциях мамы, пытаясь понять ее, убеждая себя, что прощение – единственный выход. А еще я тратила на нее деньги. На врачей, консультантов, лекарства для нее. Лишь бы она сумела обрести равновесие в жизни. Но равновесие никогда не было сильной стороной мамы. Я даже сосчитать не могу, от скольких способов лечения она отказалась. Поэтому я убедила себя, что не нуждаюсь в том, чтобы она признала мои заслуги, – я и так могу простить ее. Но сейчас, оказавшись лицом к лицу со своим прошлым, я понимаю, насколько была глупа. Как я могу простить маму за ту ночь, если не простила даже саму себя?

Я разыскиваю зерновой батончик с гранолой, купленный в «Sack and Save», и снова поднимаюсь на чердак. Каждый скрип лестничных ступенек заставляет меня вздрагивать. Я говорю себе, что мы с Трэвисом что-нибудь придумаем, поговорим с шефом и все наладится. Но при мысли о кассетах, лежащих на чердаке, у меня по коже бегут мурашки, как и от воспоминаний, приходящих ко мне с каждым шагом по узкой лестнице. Вот Трэвис сидит на крыльце, играет в карты со мной и с Мейбри и смеется. Его правый глаз заплыл после потасовки с кем-то из родственников, вероятно с отцом или с одним из братьев. Вот мы с Трэвисом идем за мороженым в «Dairy King», рыбачим на берегу байу, мчимся по ночному лесу с пивными бутылками и пледом в руках. Потом я вижу в темноте его встревоженный взгляд, он берет меня за руки и пытается успокоить. «Все в порядке, Уилла. Я здесь».

Коробки с мамиными вещами стоят там же, где я их оставила, – посреди чердака. Ларцы с хаосом внутри. Кристаль Линн, безусловно, была настоящей создательницей хаоса. Этот термин я усвоила еще в университете. Но, хотя я понимала значение этого термина и видела его в действии, я тоже творила вокруг себя собственный хаос. Когда растешь в доме, где безумие – привычное явление, во взрослом возрасте сложно задать себе какой-то иной курс. Ты постоянно принимаешь решения, которые превращают твой мир в зону катастрофы. Например, встречаешься с мужчиной, который руководит твоими клиническими исследованиями, и выходишь за него замуж. Выставляешь себя идиоткой в прямом эфире. Разыскиваешь видеокассету, которую следовало бы уничтожить.

Одну за другой я отношу коробки вниз, в спальню, и расставляю их по полу в том порядке, в каком они стояли наверху. Глядя на коробку со старыми видеокассетами, я ощущаю во рту кислый привкус. «Путеводный свет» и «Как вращается мир»[427] были для мамы такой же жизненной необходимостью, как воздух и вода. Она записывала их каждый день и смотрела по ночам, сидя со стаканом водки в руке и сигаретой в зубах. Но сейчас эти кассеты не имеют значения. Мне требуется только та, которую я спрятала среди них много лет назад. Сейчас – сильнее, чем когда-либо прежде, – мне нужно понять, что произошло в ту ночь.

Я сглатываю, вытаскиваю черную прямоугольную кассету, рассматриваю ее и засовываю обратно.

Неужели я действительно считала, будто кто-то найдет эту запись и использует ее против меня? Неужели я думала, что мне необходимо вернуться в этот богом забытый город, чтобы ее забрать? Когда я читала письмо от адвоката, я действительно так думала. В моей памяти эта запись зафиксировалась как нечто противозаконное – и с моей точки зрения, и с точки зрения других. Мне казалось, будто эта кассета даже зримо выделяется среди остальных, кричит на весь мир о неприятностях – потому что она была способна доставить неприятности мне. На самом же деле это просто хлам.

Я беру в руки еще одну кассету. Нужно быть осторожнее. Эти кассеты могут превратиться в зыбучие пески и затянуть меня в прошлое, которое я, возможно, не пожелаю вспоминать. И хотя мне хочется верить, что сделанное мною столько лет назад было практически безобидным, некое странное чувство все еще гложет меня. Я смотрю на стопку кассет. Та, которая мне нужна, могла испортиться за эти годы. Вдруг она размагнитилась и я уже никогда не узнаю, что на ней было? Но что, если ее можно посмотреть? В ту ночь я схватила и спрятала ее, повинуясь инстинктивному порыву. Теперь мне нужно выяснить, почему это произошло. Мне нужно понять, почему мама попросила меня утопить ту машину. Мне нужны ответы, а мои родственницы, свидетельницы событий той ночи, либо не хотят, либо не могут говорить со мной об этом. Мама и Мейбри так и не сказали мне ни слова. Может быть, Мейбри в какой-то момент и готова была дать ответы на мои вопросы – но сейчас уже поздно. Бедная Мейбри. Неудивительно, что с возрастом она отдалилась от меня, стала совсем чужой. После окончания аспирантуры я отказалась от опекунства над ней. Я слишком подробно изучила, что такое токсичная созависимость, и решила, будто наши с сестрой отношения улучшатся, если мы будем сохранять дистанцию. Я была молода и глупа. Это дистанцирование только ухудшило ситуацию. Потом я вышла замуж за Кристофера, и мама увезла мою сестру обратно в Луизиану. Мейбри так и не простила меня.

Выцветшее желтое платье, в котором Мейбри была на том позорном конкурсе красоты, привлекает мое внимание. Я смотрю на телефон. Снова на платье. «Да пошло оно все!» Я листаю список контактов и нажимаю на номер Мейбри. Вызов сразу переключается на автоответчик. Записанный смех Мейбри похож на скрип вилки о хрусталь. «Оставьте сообщение после сигнала». Я вешаю трубку. Придется искать ответы другим способом.

Я открываю приложение «Амазона» и начинаю искать в продаже видеомагнитофоны. От меня не ускользает ирония происходящего: я пользуюсь самыми передовыми технологиями, чтобы приобрести образец одной из самых устаревших. Есть несколько вариантов, но большинство из них могут быть доставлены только через неделю. Наконец я нахожу экземпляр, который может прибыть завтра. Доставка стоит столько же, сколько и сам видеомагнитофон, но ничего не поделаешь. Я не могу и не буду ждать неделю. На странице указано, что в наличии остался только один видеомагнитофон. Я читаю технические подробности относительно подключения и спешу на кухню, чтобы проверить телевизор, который стоит там. В толщину он едва ли не больше, чем в ширину и в высоту. Он настолько старый, что экран у него даже не плоский, но я нажимаю кнопку питания, и он оживает. На экране нет ничего, кроме мельтешения белых полос, но он работает. Я отключаю его от сети и проверяю, насколько он тяжелый. Я вполне могу отнести его наверх, в комнату, где лежат кассеты. Там ни этот телевизор, ни видеомагнитофон, который я планирую к нему подключить, не увидит некий излишне назойливый полицейский, который любит заезжать в гости без предупреждения.

Я добавляю видеомагнитофон и все нужные кабели в корзину и уже собираюсь нажать кнопку «Купить с доставкой», когда спохватываюсь, что не знаю адреса. Я достаю из сумки письмо и перебираю страницы, пока не нахожу адрес Тенистого Утеса. Ввожу его в соответствующее поле заказа и нажимаю «Купить». Обновляю экран. На нем высвечивается уведомление, что мой заказ обрабатывается и мне сообщат, когда он будет отправлен.

Я кладу телефон на пол, но он почти сразу же начинает вибрировать. Я беру трубку – это звонит Эми.

– Привет, – говорю я.

Ее голос звучит так, словно она только поднималась по лестнице.

– Извини, что так долго не отвечала, Уилла, но тут творится черт знает что. Я ходила прогуляться. Не могла сидеть без движения.

– Да, тут тоже всякого хватает. – Я медленно выдыхаю воздух. Бывшая жена Кристофера, похоже, скоро окажется в самом конце списка тех вещей, которые меня беспокоят. – Послушай, я сдавала клиническую практику самым честным образом и уж точно не спала с Кристофером, пока он был женат, – заявляю я.

– Я же просила тебя не заходить в «Твиттер», – тяжело дыша, выговаривает она в трубку.

– Я бы не стала заходить, если бы ты не запретила.

– Ну да, конечно…

– Все это ложь от начала до конца. – Эми не отвечает, и я интересуюсь: – В чем дело?

– Ты уверена, что Кристофер на тот момент не был женат?

– Конечно, уверена. – Во рту появляется тошнотворный привкус. Уверена ли я? Мы проводили вместе каждую свободную минуту. Я ночевала у него в квартире. Он никак не мог оставаться женатым. Он много говорил о своей бывшей жене. Об их разводе. Но я ведь никогда не требовала от него показать документы о разводе. Я просто поверила ему. – О боже… – шепчу я в трубку.

– Слушай, я практически уверена, что его бывшая просто мутит воду. Она создала новую линию средств по уходу за кожей и хочет привлечь подписчиков. Не будем давать этим слухам лишних подкреплений, ладно? А то, что ты сдала экзамены обманом, – полная чушь, и все это знают. Скоро шумиха затихнет. Мы постараемся свести ущерб к минимуму. Я тут поработала над идеей для шоу… – Она делает паузу.

– Что ты хочешь сказать, Эми?

– Некоторые особо любопытные личности сомневаются в результатах твоих экзаменов и интересуются, не повлияли ли твои отношения с Кристофером на оценки.

Мне внезапно кажется, что в комнате сделалось жарче на несколько градусов. Лицо мое горит.

– Я пахала как проклятая, чтобы сдать этот экзамен. С тех пор я ежегодно подтверждаю свою лицензию. Не говоря уже о повышении квалификации каждые два года. Как я могу работать, если мне не доверяют?

– Полегче, Уилла. Я все это знаю. Не нужно об этом говорить. Не нужно оправдываться.

– Я и не оправдываюсь. – Я сама понимаю, что отвечаю слишком поспешно. – Ладно, может быть, чуть-чуть.

– Тебе не нужно оправдываться, особенно передо мной. Да, конечно, сейчас все смакуют твою историю, но это не продлится вечно.

Я вспоминаю машину, извлеченную из байу всего несколько часов назад. И взгляд, брошенный на меня Ритой Мид. Черт!

– Когда ты намерена начать съемки шоу, над которым сейчас работаешь?

– Чем раньше, тем лучше.

Я хочу сказать: «Отлично, давай так и сделаем. Я уже выезжаю», но не говорю. Не говорю вообще ничего.

– Послушай, Уилла, я дала тебе небольшую поблажку, потому что ты, похоже, совсем извелась. Но ты должна вернуться. Ты не сможешь вечно бегать от этих сплетен. Это будет выглядеть подозрительно. – Наступает неловкая, тяжелая пауза. – Уилла?

– Дай мне пару дней. Мне нужно кое-что уладить.

– Послушай, так у нас ничего не получится. Вся эта дрянь так и будет сочиться гноем, если ты с ней не разберешься. Хватай то, за чем ты туда ездила, садись в машину и приезжай сюда. А когда мы все это разгребем, то забронируем поездку в Кабо и будем весь день пить «маргариту» с манговым соком. Договорились?

– Да, – рассеянно отвечаю я и вешаю трубку.

На несколько секунд я зажмуриваюсь, потом открываю глаза. Внимательно смотрю на коробку с кассетами. На самом деле я приехала сюда, чтобы обрести контроль над своей жизнью. Но обрела все, что угодно, только не контроль.

Эми всего-навсего пытается помочь мне. И я знаю, что ей требуется мое сотрудничество, но сейчас ее манера делать все как можно быстрее совершенно не к месту. Обстоятельства изменились. Мне нужно взять паузу, обдумать все происходящее, прежде чем снова сорваться с места. Я думала, что отъезд из Форт-Уэрта поможет усмирить поднявшуюся бурю. А возможно, я в глубине души понимала, что сейчас необходимо в кои-то веки заняться чем-то помимо карьеры. Привести в порядок свою карму. Исправить прошлое, чтобы двигаться в будущее.

Как бы я это ни называла, сейчас, когда я нахожусь здесь, я понимаю: возможно, мне потребуется исправить куда больше, чем я полагала.

Глава 8

Я снова сижу в машине – на этот раз в своей, а не в пикапе Трэвиса, – припаркованной перед антикварным магазином. На табличке в витрине написано «Открыто», но я медлю, не будучи уверена, что зайти внутрь – хорошая идея. Я помню, что случилось в «Sack and Save», и не готова к новой порции публичных унижений. Однако, похоже, навевающий воспоминания магазин практически пуст.

Со своего телефона я поискала магазины электроники поблизости и уже обзвонила все подходящие торговые точки в Новом Орлеане и Батон-Руже. Мужчина из «Лучших покупок» предложил мне отвезти кассеты куда-нибудь, где их смогут оцифровать и переписать на флешку. Но нет, решительно нет. Я разблокирую телефон и проверяю свой заказ. Он все еще задерживается. Щелкнув по номеру отслеживания, я попадаю на сайт транспортной компании. Статус заказа – «В доставке», отмечено его прибытие в Мемфис, но теперь прибытие ожидается только завтра. Я поднимаю взгляд на витрину магазина.

«Антикварные товары у Долли» – еще один вариант для меня.

Одна часть моего рассудка подталкивает меня вбежать в магазин и начать искать то, что мне нужно. Другая часть вопит, чтобы я как можно быстрее удирала прочь. Я выхожу из машины и поднимаюсь на крыльцо, пока эта вторая часть не взяла надо мной верх.

Войдя внутрь, я медленно, протяжно выдыхаю воздух. Никакого разоренного сейфа. Никакого опрокинутого стола. Никаких бумаг, разбросанных по полу. Просто склад хлама, который современные дизайнеры именуют «коричневой мебелью». Большие деревянные шкафы, тяжелые прикроватные тумбочки темного цвета, выпуклые комоды со множеством ящиков, стоящие рядом с приставными столиками, торшерами и железными каркасами двуспальных кроватей. Всё это ждет, пока снова понадобится кому-нибудь. Несколько старых телевизоров и разнообразных образцов бытовой техники стоят на полках вдоль дальней стены. То, что надо.

Я направляюсь к отделу бытовой техники мимо двух дам, которые взирают на меня, словно на инопланетянку. Строгого фасона темно-синее платье с крупным ярким геометрическим узором и туфли на высоких каблуках свидетельствуют о том, что я действительно чужая здесь. Я улыбаюсь. Дамы улыбаются в ответ, но смотрят с подозрением. Вот вам и пустой магазин.

Женщина с торчащими во все стороны кудряшками спрашивает:

– Вы репортер?

– Нет. – Я качаю головой.

– У вас тут кто-то живет?

– Нет. Я просто приехала навестить Брокен-Байу.

Она корчит раздраженную гримасу.

– Зачем?

– Долгая история. – Я стараюсь отвечать коротко и смотреть мимо, намекая, что я не настроена на праздную болтовню. Но эта женщина как раз настроена на нее.

– Вы ведь знаете, что тут творится?

– Знаю.

– Это просто ужасно. Но я не удивлена. В здешних местах хватает настоящих подонков.

Я киваю и снова направляюсь к отделу электроники.

– Знаете, они нашли еще одну бочку, а? – говорит кудрявая дама своей собеседнице и мне, словно желая во что бы то ни стало втянуть меня в разговор. Ее подруга хлопает ее по плечу, приоткрыв рот.

– Да ладно тебе!

Я останавливаюсь.

– Ну да, это уже третья. – Женщина с кудряшками принимается загибать пальцы. – Та, старая, с две тыщи второго года, когда ничего так и не разгадали. Та сбежавшая из дома наркоманка, которую опознали на днях, и теперь эта еще. Я видела это по телику.

– Это сделал маньяк! – заявляет другая женщина. – Я так и знала! Бог весть, сколько они еще найдут таких бочек.

Еще одна бочка. Мне кажется, будто холодный сквозняк шевелит волосы у меня на затылке.

– А в новостях сказали что-нибудь еще об этой находке? – Вот вам и все мое нежелание ввязываться в разговор.

– Я слышала, что та старая машина, которую вытащили вчера, стоит на штрафной площадке возле шерифского участка, а следователь велел водолазам копать вокруг того места – вдруг еще что-нибудь отыщут?

Я с трудом сохраняю равновесие, проклиная свои высокие каблуки.

– Что?

– Ну, моя кузина… – начинает женщина.

– Она – местный косметолог, – поясняет мне кудрявая дама.

– Неважно, – обрывает ее подруга, бросая на нее быстрый взгляд. – Так вот, моя кузина слыхала, что машина-то была хорошая, только вся проржавела. – Она делает паузу и смотрит на нас, дабы убедиться, что мы ее внимательно слушаем. Потом чуть опускает голову и понижает голос. – Я могу пойти туда и посмотреть.

– Зачем тебе вообще это делать? – интересуется кудрявая.

– А почему бы и нет? Это должно быть просто. За штрафстоянкой присматривает Рэймонд.

– О господи. – Кудрявая дама закатывает глаза. – Ничего удивительного. Мой двухлетний внук справился бы с присмотром лучше.

Рядом со мной, точно облачко пара, возникает женщина в струящемся длинном платье, словно сшитом из множества газовых шарфов, с длинными полуседыми волосами, которые ниспадают до талии.

– Могу ли я чем-нибудь вам помочь? – Ее окружает запах пачули.

Я, запинаясь, выдавливаю:

– Ну… мне нужно…

– Погодите, вы вчера были тут, но не зашли, – вспоминает она. – Вы искали видеопроигрыватель.

Две дамы рядом со мной притворяются, будто заняты покупками, но я замечаю, как они переглядываются. Я киваю.

– Я Долли, – представляется длинноволосая женщина. Я пожимаю ей руку и отвечаю:

– Рада познакомиться с вами. – Однако своего имени не называю.

– Вчера я искала, есть ли он у нас в магазине, – говорит она, следуя за мной в дальнюю часть магазина. – Извините, не нашлось.

Я останавливаюсь возле полок с бытовой техникой. Долли смотрит на меня.

– Но вы можете найти еще что-нибудь нужное. У нас есть почти все. Удивительно, что только не считают антиквариатом взрослые люди с хорошей работой! – Она закатывает глаза. – Они тащат все это ко мне сюда, чтобы я это выставила на продажу.

Телевизоры стоят рядком, на одной полке лежит громоздкий «айпод» первой серии, рядом с ним – фотоаппарат «Полароид» и даже старый черный дисковый телефон.

– В любом случае спасибо, – говорю я, направляясь к дверям.

– Нашли какие-то старые записи, а?

Я останавливаюсь и оглядываюсь на нее.

– Пардон?

Она хмурит густые брови.

– Ну, вы же искали видеомагнитофон.

– А, верно. Да.

– Знаете, – замечает она, – видеокассеты со временем портятся. Не знаю уж, сколько лет тем, которые вы нашли, и как они хранились, но они, с шансами, больше ни на что не годятся. Это так, на всякий.

Когда я снова сажусь в машину, пальцы мои дрожат. Пора повидать Рэймонда.

Полицейский участок расположен через одну улицу от Мэйн-стрит. Я паркуюсь за углом и направляюсь ко входу. Единственное, что я могу сказать об интерьере участка, – здесь всё коричневое. Коричневые стулья, коричневый пол, коричневая стойка. За стойкой сидит женщина с коричневыми волосами, взбитыми в пышный начес, пронизанный седыми прядями. Глаза, окруженные веером морщин, при виде меня превращаются в узкие бойницы.

Судя по виду, она не удивлена, однако, как и дамы в магазине антиквариата, относится ко мне с подозрением.

– Без комментариев, – бросает она и возвращается к разгадыванию кроссворда.

Я смотрю на свое платье.

– Я не из прессы. Мне нужен Рэймонд.

Когда она вновь поднимает взгляд, в нем читается еще более глубокое подозрение.

– Он там, за зданием.

Я улыбаюсь.

– Спасибо. Ах да, могу ли я узнать номер мобильного телефона Трэвиса Арсено?

Она откладывает карандаш и смотрит на меня поверх очков.

– Нет. – Потом снова берет карандаш и погружается в кроссворд.

– Тогда могу ли я оставить ему записку?

– На здоровье, – отвечает она, не поднимая глаз.

Я пишу записку, в которой прошу Трэвиса позвонить мне или заехать, если будет время. Потом благодарю женщину – судя по хриплому голосу, это Марджи – и выхожу обратно под палящее солнце. Позади здания участка я вижу высокую ограду из сетки-рабицы, по верху которой тянется колючая проволока. Я окидываю ограду взглядом и направляюсь к раздвижным воротам. Они заперты на висячий замок. На каждой из створок висит табличка. Одна гласит: «Не забудь закрыть ворота!» Вторая предупреждает: «Вход разрешен только в сопровождении сотрудника полиции!» По другую сторону ограды стоят несколько машин. Некоторые из них разбиты, но мое внимание приковано к одной конкретной – к той, которая выглядит так, словно ее вытащили из байу.

Мои ладони начинают потеть. Я вытираю их одна о другую, подхожу ближе к ограде и смотрю на старый кабриолет. Он в ужасном состоянии – весь покрыт ржавчиной и плесенью, дверца со стороны пассажирского сиденья отсутствует. Я чувствую, как сдавливает горло, и пытаюсь сглотнуть слюну. Сместившись вдоль ограды, я стараюсь получше рассмотреть заднюю часть автомобиля. Прижавшись лицом к прохладному металлу сетки, я напряженно выгибаю шею.

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

Я отшатываюсь от ограды, словно застигнутая врасплох. Офицер с младенчески-гладким лицом, одетый в коричневую форму, смотрит на меня с другой стороны. Это тот самый коп, которого я вчера видела на дамбе, но не смогла вспомнить, кто он.

– Уилла Уоттерс, верно?

Черт! Я киваю.

– Ага, – говорит он, щелкая пальцами. – Видел вас вчера возле байу. С Трэвисом. – Он пару секунд всматривается мне в лицо. – Это я, Рэймонд Сен-Клер. Помните, мы когда-то всей компанией болтались по окрестностям летом? То и дело влипали в неприятности. – Его щеки розовеют.

Значит, это и есть Рэймонд. Рэймонд Сен-Клер. Я действительно помню его. Он был застенчивым пареньком, который вечно вращался в компании бритоголовых типов, с которыми водился его старший брат. Они постоянно старались показать свою крутость – обычно за счет других. Эта компания изводила Трэвиса, обзывала его грязью из байу. Говорила, что его семейка – сплошные подонки. Не то чтобы это было полной неправдой, но менее жестоким оно от этого не становилось. Иногда они подсмеивались над Мейбри и Эдди, которые обычно гуляли вместе с нами. Рэймонд обычно держался позади всей компашки, ковыряя грязь носком ботинка. Мне всегда было его жалко.

– Конечно, помню, Рэймонд. Рада вас видеть, – отвечаю я, хотя совершенно этому не рада. Теперь мне могут задать вопросы, на которые я не готова отвечать.

– Вашу машину отбуксировали сюда? – спрашивает он. – Марджи может вам помочь – она дежурит в участке.

Такого вопроса я не ожидала.

– Нет, я… – Я уже собираюсь сказать, что мне ничего не нужно и я ухожу, когда Рэймонд кивает и произносит:

– Все в порядке. Я знаю, почему вы здесь.

Мое сердце проваливается куда-то в желудок. Он разговаривал с Трэвисом? И если да, что Трэвис сказал ему?

– Все в городе любопытствуют насчет этой машины.

Я выдавливаю хриплый смешок.

– Ну да, я как раз хотела посмотреть на нее. – Я подаюсь ближе к нему. – Но отсюда сложно рассмотреть как следует.

Он окидывает взглядом улицу за моей спиной, переминается с ноги на ногу. Я не произношу ни слова. Пусть поразмыслит обо мне и о том, как когда-то поступали его дружки.

Наконец Рэймонд снова поднимает на меня взгляд.

– Я имею в виду – если вы хотите зайти и по-быстрому взглянуть на нее, думаю, ничего страшного не будет. Только ничего не трогайте, – решительно добавляет он.

Возможно, не так уж плохо, если тебя узнаёт кто-то чувствующий себя виноватым за прошлое.

– Не знаю, Рэймонд. Я не хочу, чтобы у вас были неприятности.

Он отмахивается.

– Да нет. Все равно сейчас все у байу. Все в порядке.

– Ну… – Я делаю паузу. – Если вы уверены… я бы действительно хотела на нее посмотреть.

Он достает из кармана связку ключей и отпирает замок. Створки ворот разъезжаются в стороны.

– Только помните – ничего не трогать.

– Ясно. – Я поднимаю большие пальцы в жалкой попытке изобразить беспечность, хотя мое сердцебиение опровергает это. Пульс стучит в жилках в висках и на шее, словно паровой молот.

Я прохожу на площадку мимо других машин. Рэймонд идет рядом со мной. Когда я приближаюсь к кабриолету, то прикрываю нос и рот согнутым локтем. Машина смердит, словно труп.

– Надо было предупредить вас насчет запаха, – виновато замечает Рэймонд. – Моллюски. И бог весть что еще.

Кузов машины покрыт вмятинами и ржавчиной. Кое-где еще проглядывает красная краска – но едва-едва. Автомобиль полностью прогнил, сверху донизу. Я подхожу со стороны водительского сиденья и изучаю основание лобового стекла. Идентификационного кода нет.

Пока я смотрю на нее, моя память отматывает время назад – к той минуте, когда мама и Мейбри приковыляли в Тенистый Утес далеко за полночь. Я дожидалась их, хотя мама сказала мне не беспокоиться. На одной из маминых туфель отломился каблук, и она, держа ее в руке, похромала по лестнице наверх. Мейбри последовала за ней, ее босые ноги были сплошь в грязи. Она прошла мимо меня в нашу спальню. Я последовала за мамой в ее комнату. Она уже улеглась в кровать и раскуривала сигарету. Дым клубился вокруг прикроватной лампы. В ее свете я увидела, что один глаз у мамы заплыл.

– Что у тебя с лицом?

Она выдохнула струю дыма.

– Ничего.

– Куда девались туфли Мейбри? Почему у нее такие грязные ноги?

– Мы добирались домой пешком.

– Пешком? А где твоя машина?

Мама сделала длинную затяжку.

– Где твоя новая шикарная машина, мама? – спросила я, окончательно теряя терпение.

Она затушила сигарету и жестом велела мне подойти ближе.

– Мне нужно, чтобы ты оказала своей маме одну услугу.

Проржавевшая машина, стоящая передо мной, как будто вновь становится новенькой и блестящей – она одиноко стояла на парковке, именно там, где указала Кристаль Линн. Ключ торчал в замке зажигания. Кожаные сиденья слабо пахли духами «Киноварь». Я взялась за рулевое колесо и подумала о Мейбри и о деньгах, которые мы можем получить. И сказала себе: что бы я ни сделала, оно будет того стоить. Мейбри наконец-то получит помощь, которая ей так необходима. И только тут я заметила камеру наблюдения, висящую высоко на стене перед машиной и направленную прямо на меня.

– Слишком близко, – говорит Рэймонд, и я с судорожным вдохом отшатываюсь назад. Оказывается, я обошла машину и теперь смотрю в открытый багажник. Мое сердце неистово колотится.

Рэймонд вытягивает шею.

– Не знаю уж, в чем дело, но когда эту машину притащили сюда, они все собрались около нее. Даже полиция штата. Мне кажется, они нашли что-то хорошее.

– Хорошее? – переспрашиваю я, чувствуя, как по коже пробегает мороз.

– Ну, то есть плохое, – поправляется Рэймонд, снова смущаясь. – Понимаете, до того, как стать копом, я работал на скорой в Батон-Руже. Мне казалось, тогда я насмотрелся всякого. – Он морщится, глядя на багажник. – Но это не было даже и близко к тому, что я видел тут.

Я прослеживаю его взгляд, направленный на багажник, и мое сердце едва не выскакивает из груди. Я не уверена, имеет ли он в виду машину или те бочки в байу. Я отхожу назад, сначала медленно, потом ускоряю шаг, поворачиваюсь и направляюсь к воротам.

– Спасибо, что позволили мне взглянуть, Рэймонд, – говорю я, не оборачиваясь лицом к нему.

Когда я спешу через улицу к своей машине, он окликает меня:

– Погодите! Может, выпьем вместе по чашечке кофе, пока вы еще здесь?

Когда я снова выруливаю на Мэйн-стрит, солнце уже висит низко в небе. Я заезжала в «Sack and Save», чтобы купить еще вина, и снова задержалась из-за Джонетты, которая болтала с мужчиной, стоявшим передо мной в очереди, о бочках, пропавшей учительнице и никуда не годной работе полиции. Сейчас все остальные магазины уже закрыты, улица пуста. Мне это не нравится. Я не хочу оказаться здесь одна в ночи.

Я сворачиваю с Мэйн-стрит на тупиковый проселок, затем проезжаю через ворота к Тенистому Утесу. Всматриваясь в сумеречные тени, я замечаю стоящий на подъездной дорожке старый грузовик. Узнав его, я настороженно хмурюсь. Лучше бы я оказалась здесь одна. Эдди стоит возле крыльца, раскачиваясь из стороны в сторону, а Дойл сидит на ступеньках, держа что-то в руках. Я чувствую, как в мою кровь выплескивается доза адреналина. Режим «бей или беги». Некоторые сексуальные преступники из тех групп, за которыми я наблюдала в аспирантуре, вызывали у меня такое же чувство. Благодаря им я научилась доверять своему внутреннему чутью. Им и некоторым маминым мужчинам. И отсутствие в моей жизни постоянной и надежной мужской фигуры отнюдь не способствовало вырабатыванию доверия к мужчинам.

Чудо, что я вообще вышла замуж за Кристофера, и ничего удивительного в том, что мы развелись. Несколько секунд я смотрю на Дойла сквозь лобовое стекло, потом беру свою сумку и бутылку с вином и выхожу из машины. Я шагаю решительно, расправив плечи и глядя ему прямо в глаза. Останавливаюсь я только у крыльца.

– Привет, Эдди, – говорю я. Он не смотрит на меня, однако улыбается.

Потом я перевожу взгляд на Дойла и жалею о том, что не положила в сумку пистолет. Дойл обстругивает огромную палку при помощи такого же огромного ножа. Затем поднимается со ступеньки, где сидел. Я не свожу взгляд с ножа, пока он не вкладывает его в ножны и не сует в задний карман своих штанов. Он держит руки перед собой, ногти у него длинные и грязные.

– Я не хочу неприятностей.

Я продолжаю стоять на месте. Он преграждает мне путь к двери.

– Чего же ты хочешь?

– Я много чего умею делать. Вот и решил посмотреть, не надо ли тебе что-нибудь привести в порядок.

– Что?

– Раньше я частенько чинил тут всякое-разное. Я хорошо знаю этот дом.

Мне начинает казаться, будто по коже у меня ползают настоящие муравьи. Какого черта это может значить?

– Ничего чинить не требуется. – Я вспоминаю про кухонную дверь, но не собираюсь говорить ему об этом. – У меня вообще-то есть дела, так что… – Я пытаюсь обойти его, и тут на моей руке повыше локтя смыкаются пальцы Эдди.

– Она не хочет быть одна! – кричит он, усиливая хватку.

Я заставляю себя не реагировать чересчур поспешно – не хочу заставлять его нервничать еще сильнее. Я медленно поворачиваю руку, но не могу высвободить ее.

– Эдди…

– Эдвард! – рявкает Дойл, и Эдди отпускает мою руку. Понятно, кто здесь главный.

Дойл делает шаг ко мне, и я отступаю назад, обводя взглядом двор в поисках лазейки – на тот случай, если мне придется убегать. На дороге, ведущей к дому, слышится звук мотора. Дойл бросает взгляд в ту сторону, потом снова смотрит на меня. Его челюсть подергивается из стороны в сторону, словно при нервном тике. Он что-то бормочет, но я не могу разобрать ни слова. Все, о чем я могу думать, – это о ноже в его заднем кармане и о том, как он умело обращался с ним.

Ракушечник хрустит под колесами машины на подъездной дорожке у самых ворот.

– Идем, – бросает Дойл, обращаясь к Эдди, и направляется к своему старому грузовику.

Эдди остается стоять на месте. Спустя секунду он сует руку в карман и достает еще одну металлическую фигурку, такую же, как та, которую он отдал мне на дамбе. Он протягивает ее мне, не отрывая глаз от земли. Эта фигурка скреплена при помощи сварки из бесформенных кусочков металла. Я смыкаю пальцы вокруг нее. Она выглядит далеко не так жутко, как первая, но все же заставляет меня замереть. Тот факт, что Эдди не только позволяет мне дотрагиваться до своих поделок, но и дарит их мне, свидетельствует о том, что нужно обратить на это внимание. Мне кажется – то, что он отдал мне уже вторую фигурку, очень важно. Он доверяет мне.

– Я сказал – идем! – кричит Дойл, и Эдди неуклюже бежит к грузовику.

Они отъезжают как раз тогда, когда сверкающий пикап вкатывается на подъездную дорожку и останавливается позади моей машины. Трэвис выскакивает с водительского сиденья и направляется ко мне, глядя вслед грузовику брата.

– Какого черта ему тут было нужно?

– Спрашивал, не нужно ли что-нибудь починить, – отвечаю я. – Говорил, что раньше занимался этим здесь.

Трэвис качает головой.

– Надеюсь, он тебя не напугал.

– Все в порядке. – Я смотрю, как грузовик Дойла скрывается среди дубов. Куколка Эдди холодит мне ладонь.

– Я получил твою записку, – сообщает Трэвис. Я в замешательстве смотрю на него, потом вспоминаю. Верно. Но такое ощущение, что с момента, когда я побывала в полицейском участке, прошли дни, а не считаные часы. Он поднимает палец. – И я приехал не с пустыми руками. – Он идет к своему пикапу и возвращается, неся бутылку вина и коробку с пиццей. Потом торжественным жестом поднимает вверх то и другое. – Я подумал, что можно поболтать за ужином. Но сумел раздобыть только вот это.

Не то чтобы я была голодна, однако я рада, что он здесь. Нам действительно нужно поговорить.

Глава 9

Трэвис следует за мной на кухню и смотрит, как я прислоняю металлическую куколку Эдди к большому термосу, где уже сидит первая. У меня такое ощущение, что Эдди пытается о чем-то намекнуть мне – как будто его куколки должны мне о чем-то рассказать. Но о чем? И кто та «она», которая не хочет быть одна? Его мать? Или это он сам не хочет, чтобы его мать была одна? И что пытался сказать мне Дойл? Явился сюда с ножом, поджидал меня… Если бы я могла улучить часок наедине с Эдди, возможно, я смогла бы узнать ответы. Но что бы я потом делала с этими сведениями? Мне нужно сосредоточиться на собственных проблемах. Сейчас не время анализировать чьи-то еще. Я оставлю это до возвращения в Форт-Уэрт.

Трэвис откупоривает привезенное им вино, а я ставлю в холодильник бутылку, купленную мною в «Sack and Save». По Трэвису видно, что изрядную часть свободного времени он проводит в тренажерном зале, а глядя на то, как его руки управляются с бутылкой, и на то, как сидят на нем джинсы, я почему-то думаю, что сегодня вечером у меня могут быть неприятности. «Стоп, – говорю я себе. – Не нужно создавать неразбериху». Именно этим и была моя личная жизнь после завершения моего брака – неразберихой. Короткие интрижки, почти – или вообще – не требовавшие внимания. Я убедила себя в том, что так будет проще, что так я могу сосредоточиться на своей карьере. И это сработало… в том, что касалось карьеры. Но мое сердце по-прежнему жаждет чего-то большего.

«Но Трэвис не даст тебе этого», – напоминает мне внутренний голос. Кроме того, я совершенно уверена, что любые чувства, которые я питаю к Трэвису, – просто остаток того, что было в прошлом, не рассеявшийся потому, что происходившее между нами так и не получило завершения. Мне даже не требуется проходить NFCS – тест, исследующий стремление к когнитивной закрытости, – чтобы понять, насколько высока моя потребность в этом завершении. Сейчас, когда я снова здесь, мне кажется, что незавершенным осталось слишком многое.

Я достаю тарелки, салфетки и бумажные стаканчики и веду Трэвиса в гостиную. Мы садимся на диван. Трэвис ставит на столик коробку с пиццей и разливает вино. Я отпиваю глоток. С чего бы начать, черт побери?

– Трэвис…

– Послушай… – начинает он одновременно со мной. Потом улыбается. – Давай ты первая.

– Первая… – Я снова отпиваю вино. – Машина.

Поставив стаканчик с вином на столик рядом со стаканом Трэвиса, я провожу ладонями по лицу. Свет за окнами угас, сменившись ночной темнотой. Я внимательно смотрю на Трэвиса. Он смотрит на меня в ответ.

– В ту ночь ты приехала к моему дому, – говорит он. – На той самой машине. Сказала, что тебе нужна помощь. Умоляла меня не спрашивать почему. И я не стал спрашивать. – На мгновение он прикрывает глаза, потом снова открывает. – Я был ужасным дураком.

– Извини, что втянула тебя в это. Это я была дурой. Я покрывала дурной поступок – и знала это. И сделала тебя причастным к этому сокрытию. – Во рту у меня становится сухо, и я делаю еще глоток вина. – Моя мать называла это услугой. Она выдвинула дурацкую идею – деть куда-нибудь этот кабриолет, чтобы получить страховую сумму. Она сказала мне, что в тот вечер Мейбри не захотела больше садиться в эту машину, они пошли домой пешком, и по пути мама решила просто избавиться от автомобиля и получить кое-какие денежки. Я знаю, это звучит нелепо, но ты должен понять: нелепость была ее нормальным состоянием. Я сказала ей, что проще продать машину, но она возразила, что это займет слишком много времени и мы получим за нее слишком мало. Она сказала, что это должна сделать я. Я была несовершеннолетней, так что, если бы меня поймали, ничего особенного не случилось бы. А если бы на этом поймали маму, Мейбри отправилась бы в сиротский приют. – Я вдыхаю, потом выдыхаю. – Она говорила, что мы можем использовать эти деньги для того, чтобы Мейбри получила необходимую ей терапию. Не то чтобы это оказалось правдой. Мать говорила мне – она надеется, что я не подведу свою младшую сестру. – Я одним глотком допиваю остаток вина. – Она хорошо знала, где у меня болевая точка.

– Страховая выплата? – переспрашивает Трэвис. – Ради этого все и затевалось?

Я киваю, хотя пустота, образовавшаяся у меня внутри, когда сегодня днем я осматривала машину на штрафной стоянке, подсказывает мне, что дело было совсем не в этом. Я касаюсь ладонью обивки дивана, чтобы унять головокружение. Почему Мейбри отказалась снова садиться в машину?

Я воспользовалась стареньким пикапом Трэвиса, чтобы столкнуть кабриолет в байу. Потом я отогнала пикап обратно к его дому и оставила ключ внутри. В Тенистый Утес я вернулась пешком, неся в одной руке кассету с записью с камеры наблюдения, а в другой – мусорные пакеты, полные всякого барахла из кабриолета. Мне следовало бросить эту кассету под сиденье кабриолета и утопить вместе с ним, но я этого не сделала. Что-то подсказало мне сохранить ее – просто на всякий случай.

– Ладно, – произносит Трэвис, возвращая меня в настоящее. – По крайней мере, теперь я знаю, с чем мы работаем.

– Я знала, что это неправильно, – говорю я. – Я даже думала позвонить в полицию, но Кристаль Линн убила бы меня за это. И что бы тогда было с Мейбри? Я решила, что, может быть, в конце концов, куда-нибудь деть машину – это не так уж плохо. Ведь этим я бы никому не причинила вреда. Я сказала себе, что просто избавляюсь от того, что нам вообще не было нужно. И делаю это, чтобы помочь Мейбри. – Я ловлю взгляд Трэвиса. – Проблемы была в том… я не знала, куда ее деть.

– Поэтому ты приехала ко мне, – со вздохом завершает он.

– Поэтому я приехала к тебе.

Я не рассказываю ему остальные части этой истории. О том, как спрятала запись с камер наблюдения в коробке с мамиными «мыльными операми». О том, как Мейбри дрожала, лежа в кроватке. О покрытом синяками мамином лице.

– Я собираюсь поговорить с шефом, – заявляет Трэвис. – Рассказать ему правду. Учитывая все, что сейчас тут творится, он вряд ли особо разозлится. Я узнаю, что нужно сделать, и сообщу тебе.

Он явно преуменьшает, пытается показать, что это не настолько важно, как на самом деле. Или, быть может, это действительно не настолько важно. «А может быть, это ты пытаешься преуменьшить», – ехидничает мой внутренний голос.

Я тянусь за бутылкой с вином и заново наполняю свой стакан. Трэвис жует свой кусок пиццы, глотает его, не запивая. В окна бьются привлеченные светом насекомые.

– Значит, Дойл и Эдди приезжали сюда, чтобы отдать тебе одну из фигурок, сделанных Эдди? – спрашивает он, нарушая молчание. – Это кажется странным.

– Это и было странно. У Дойла был нож.

Эдди садится прямо.

– Он угрожал тебе?

– Нет. Это просто… ощущалось угрожающе.

– Что-то с ним не так.

– Вчера, на дамбе, мне показалось, что вы с ним не очень-то ладите.

Он бросает на меня взгляд, в котором явственно читается, что он не хочет поднимать эту тему. И я не виню его. Но какая-то часть моего «я», вечно ищущая ответы, похоже, не желает затыкаться, и следующая фраза слетает у меня с языка прежде, чем я успеваю остановиться:

– Ты не хочешь об этом поговорить?

– Просто такое бывает между братьями. – Трэвис берет еще один ломоть пиццы и откусывает от него. – На самом деле сейчас Дойл, похоже, взялся за голову. Он в кои-то веки устроился на работу – это ли не чудо? Строит оборудование для игровых площадок. Простое и постоянное занятие, именно то, что ему нужно, раз уж ему приходится содержать Эдди и нашу мать.

При мысли о том, что Дойл строит оборудование для детских игр, у меня во рту возникает отвратительный привкус.

– Что ж, это хорошо.

– А Эдди… – продолжает Трэвис. – У него тоже все в меру хорошо, я полагаю. Кто может сказать точно?

«Я могу», – думаю я.

– И давно Эдди не общается словами?

Трэвис качает головой.

– На самом деле еще с детства. В последнее время это состояние усугубилось и он стал делать куколок. – Он отпивает глоток вина. – Я действительно не хочу говорить об этом.

– Понимаю. – Я меняю позу, чтобы смотреть прямо на него, и отваживаюсь копнуть немного глубже. – А твоя мать? Как она? – Я просто не могу остановиться.

У Трэвиса подергивается бровь, но в остальном его лицо неподвижно.

– Так же.

– Что значит «так же»?

– Господи, Уилла, ты что, на работе?

Я мотаю головой и со слабым смешком отвечаю:

– Извини. Издержки профессии.

– Понимаешь, у нее, конечно, проблемы. Ей, возможно, и понадобилась бы помощь – твоя или твоих коллег. Но я на самом деле не хочу в это ввязываться. У меня сейчас и так забот полон рот.

– Конечно. – Я откашливаюсь. – Извини.

Чтобы избежать молчания, я хватаюсь за тему, о которой сейчас судачит весь город.

– Я слышала, что нашли третью бочку.

Трэвис кивает.

– Мы уже идентифицировали труп. – Он откидывается на спинку дивана. – Ее звали Тери как-ее-там. Мать двоих детей. В последний раз ее видели живой на джазовом фестивале в две тысячи шестом году.

– Не девчонка-наркоманка, сбежавшая из дома, – констатирую я.

– Нет. Хорошо, что у нее были часы с гравировкой. Ребята из полиции штата сказали, что получить пригодный образец ДНК было бы трудно. Бочка сильно проржавела. Много дыр. Достаточно больших, чтобы водяная живность свободно заплывала внутрь и выплывала.

– Трэвис!

Он смотрит на меня без малейшего смущения.

– Извини. Издержки моей профессии. – Он откусывает еще один кусок пиццы. Я кладу свой ломтик на стол.

– Как ты думаешь, будут еще находки?

Он кивает, не прекращая жевать.

– Скорее всего, да. Теперь уже нет смысла прятаться от истины. Три бочки. Три женщины. Это явно маньяк. – Он вытирает рот салфеткой. – Хотя разброс по времени большой. После того как мы нашли вторую бочку, криминальная лаборатория вынуждена была поднять результаты старого ДНК-теста из первой, найденной в две тысячи втором году. У той женщины была любящая дочь. Она еще тогда оставила образец ДНК, который сейчас пригодился нам для сравнения. С ума сойти.

– Значит, та женщина тоже не была беглянкой из дома?

Он качает головой.

– Она пропала, выйдя из казино. Такое впечатление, что никакой схемы в действиях маньяка нет. Одна пожилая игроманка, одна наркоманка, сбежавшая из дома, одна мать двоих детей. Никакого смысла.

– Даже если схема и есть, смысла все равно нет. – Внутри у меня всё сжимается при мысли о том, что у этих женщин были родные, которые любили их, которые тревожились за них все эти годы. При мысли о том, что таких жертв – и их родных – может быть больше.

Трэвис внимательно смотрит на меня, подняв брови.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Рэймонд Сен-Клер сказал, что узнал тебя возле байу.

Что еще сказал Рэймонд? Мне почему-то не хочется, чтобы Трэвис узнал, что я была на штрафстоянке и что-то высматривала. Это ощущается как предательство – как будто я что-то скрываю. Впрочем, так и есть.

– Помнишь его? – спрашивает Трэвис. – Он шлялся с теми подонками, которые когда-то ошивались возле «Dairy King».

– Я помню Рэймонда. – Я качаю головой. – Значит, все юные правонарушители в этих местах подались в полицию?

– Ну да. Больше особо выбирать не из чего. – Он широко ухмыляется. – Либо ты отправляешься в тюрьму, либо отправляешь туда других.

– Значит, вы с Рэймондом поддерживаете порядок в городе?

Трэвис закатывает глаза.

– Строго говоря, Рэймонд приписан к шерифскому офису. Коричневая форма. Но да, так и есть.

– Что тогда вышло у вас с Рэймондом? Такое впечатление, будто что-то было. Помимо тех идиотов, с которыми он якшался.

– Это старая история.

– Расскажи.

– Это ничего не значит, Уилла.

Тон у Трэвиса небрежный, но глаза смотрят серьезно. И этот взгляд говорит мне, что, если я буду настаивать, Трэвис уйдет. А я не готова к тому, чтобы он уходил.

«Ты перегибаешь палку, – говорю я себе. – Остановись. И не пей больше».

Трэвис нарушает напряженное молчание:

– Я знаю кое-что, о чем мы можем поговорить.

– О чем?

– А, неважно. Наверное, мне не следовало упоминать об этом.

Я хлопаю его по руке.

– Не смей так делать! Скажи мне.

– Возможно, у нас есть кое-кто на примете.

– Кое-кто на примете?

– Подозреваемый, – поясняет он.

– Что?! – Вино сделало меня слишком резкой. Я снова приказываю себе сбавить тон. Трэвис кивает.

– По крайней мере, человек, представляющий интерес для следствия.

– И кто это?

– Ты узнаешь довольно скоро. – Он отставляет свой стакан. – И еще скорее, если та моднявая репортерша заинтересуется. Честное слово, у этой дамочки есть какой-то источник в правоохранительных органах. Она получает информацию даже раньше шефа.

– Дай угадаю – Рита Мид.

Трэвис криво усмехается.

– В точку.

Я подаюсь вперед, выпитое вино подогревает мое любопытство.

– Кто этот подозреваемый?

– Прекрати. – Он наставляет на меня палец, пытаясь делать серьезный вид, однако улыбается. – Я не могу распространяться об этом.

– А кому я расскажу об этом? И, кроме того, если Рита это знает, то вскоре узнает и весь мир.

– Значит, ты увидишь это в вечерних новостях. – Он поднимает свой стакан. Я смотрю на него.

– Мне казалось, ты предпочитаешь пиво, а не вино.

– Сегодня я предпочитаю что угодно.

Снова наступает молчание. Потом он перехватывает мой взгляд.

– Когда-то нам было весело вместе, верно?

Я провожу пальцем по своим губам.

– Да, было.

Что, черт побери, со мной не так? «Не говори таким воркующим, игривым голосом. Не возвращайся в прошлое». Но теплое гудение в теле приятно, как и запах, исходящий от Трэвиса.

– Помнишь тот «кукурузник»? – спрашивает он.

– Аэрораспылитель, – поправляю я, вспоминая, что он сказал мне много лет назад, когда пристегивал меня к креслу. – Ты знал меня в те времена, когда я была… буйной, наверное.

Я говорю себе, что пора пройти на кухню и налить себе большой стакан воды. Но вместо этого я откидываюсь на спинку дивана и пристально смотрю на Трэвиса.

– Отец едва не прибил меня в тот день. – Его улыбка гаснет. Что-то меняется в его голосе. Я слышу в его словах короткие паузы – почти как если бы слышала его сердцебиение. Он не шутит.

– Трэвис… – начинаю я.

– Держу пари, ты все та же, – быстро произносит он с прежним тягучим акцентом. Я решаю не задерживаться на этом моменте. Сейчас не время.

– Это какая? – спрашиваю я.

– Буйная. – Он окидывает взглядом мой наряд. – Несмотря на отглаженное платье и дорогие туфли.

– Возможно, так и есть. – «Тормози. Уилла, тормози!»

– Может быть, покажешь мне?

Вот оно. Электричество искрит в моих жилах. Я чувствую знакомый импульсивный порыв. Тот, который нашептывает мне, что от одной ночи вреда не будет. Мои руки словно сами собой тянутся через разделяющее нас пространство и вцепляются в его рубашку, привлекая его ко мне. Наши губы встречаются. Его пальцы погружаются в мои волосы, и мы цепляемся друг за друга, словно двое утопающих, пытающихся доплыть до шлюпки. Потом Трэвис отстраняется, часто и неглубоко дыша. Я поправляю платье.

– Ничего себе! – выдыхает он.

– Трэвис, я… – Мое лицо пылает от стыда. «Идиотка».

– Все в порядке. Просто это было неожиданно.

– Да. Неожиданно, конечно. Я… я не… Извини.

– Нет, не извиняйся. Послушай, между нами в прошлом было всякое. И не буду лгать, я до сих пор думаю об этом. Но я не могу. Это мне следует извиняться.

Мне хочется уползти в угол и спрятаться за шторой, как делала Мейбри всякий раз, когда мама начинала орать.

– Я лучше пойду, – добавляет Трэвис.

– Конечно, – отзываюсь я своим профессиональным тоном, подразумевающим «у меня все под контролем». И ощущаю неловкость от того, как фальшиво это звучит.

Я провожаю Трэвиса до дверей, и он смущенно обнимает меня, потом отстраняется.

– Я позвоню тебе после того, как поговорю с шефом.

Когда он уезжает, я закрываю дверь и утыкаюсь лицом в ладони. Потом распускаю собранные в тугой хвост волосы и вцепляюсь в них так, что кожа на голове начинает ныть. Что со мной не так, черт побери? Но я знаю ответ. Наше детство хрупко, словно яичная скорлупа. И если те, кто за тебя в ответе, не проявляют должной осторожности, то по этой скорлупе могут пойти тонкие, как волосок, трещины. Они кажутся безвредными, но это не так. Каждая трещина может надломить тебя. Я упорно работала над принятием. Принятием того, что мой отец ушел и не вернулся, что родительские чувства моей матери выражаются в трехдневных загулах и пощечинах. Что моя нейроотличная младшая сестра цепляется за меня, как за спасательный круг.

Неудивительно, что меня тянет к мужчинам, которые не остаются рядом надолго. Шаблоны трудно ломать, даже тому, кому платят деньги за то, что он обучен в них разбираться. Мне казалось, что я смогу держать всё это в строго отведенном месте внутри своего разума. Но сегодня я услышала, как оно пытается выбраться наружу.

Виной всему этот город. Этот дом. Это долбаная машина.

Я понимаю, что ничто здесь не остается погребенным навеки – в каком смысле это ни рассматривай.

Когда «Cessna Citation II» приземлилась в секторе FBO[428] Новоорлеанского аэропорта, идиоты, окружавшие Клэр Фонтено, восторженно завопили.

– У твоего отца просто потрясающий самолет!

– На самом деле это самолет моей мамы, – возразила Клэр.

– О-о-о! Сенаторша в семье главная, понятное дело.

Сокурсники ее брата стукнулись высоко вскинутыми ладонями и рассмеялись, словно это была офигенная шутка.

– Только лучше не публикуй ничего в соцсетях, – предупредил ее брат. – Мама убьет меня, если узнает, что я тебя взял с собой.

– Да, милый братец.

– Чувак, – вмешался один из его друзей, – что ты так нервничаешь?

– Чувак, – передразнил брат. – Ей всего четырнадцать лет.

Клэр показала им обоим средний палец, спрыгнула с трапа самолета и села в ожидающий ее «Убер».

– Возвращайся к часу ночи, я вылетаю в два! – крикнул ей вслед брат. Клэр захлопнула дверцу машины и написала сообщение подругам, которые уже ждали ее на Ройал-стрит: «Еду, сучки!»

«Убер» высадил ее на Канал-стрит, потому что пробки были просто дикие. Клэр выскочила из машины и прошла остаток пути до Французского квартала пешком. С балконов осыпали бусами тупых девиц в задранных чуть ли не до подбородка майках. Бурбон-стрит от края до края была заполнена людьми в костюмах и масках и пьяными туристами. Все было идеально.

Пока какой-то пьяный придурок не врезался ей в спину.

Она резко обернулась и замерла, увидев его. Это был вовсе не пьяный придурок. Да чтоб его! И тут он сделал что-то странное. Сфотографировал ее на «Полароид».

– Тупо! – крикнула она ему, пытаясь перекрыть хохот и музыку. – Отдай мне фотку!

Если этот снимок попадет в Сеть, мать ее убьет.

Он ухмыльнулся и поднял фотографию над головой.

– Подойди и забери.

Она шагнула к нему, протянула руку и в следующее мгновение почувствовала, как что-то острое кольнуло ее в шею. Зрение затуманилось. Клэр машинально потерла место укола, и тут мужчина наклонился к ней и произнес:

– Я забыл сказать тебе «улыбочку».

Глава 10

Следующее утро начинается с резкого пробуждения. Я вздрагиваю и сажусь в постели. Меня разбудил какой-то шум. Мое сердце неистово колотится, в голове проносятся воспоминания о прошлом вечере. Трэвис, вино, поцелуй. О господи! И на это накладываются обрывки снов. Снов о пропавших девушках и пропавших машинах и о любителях травли из маленьких городков.

Травля была темой моего первого подкаста – на это меня вдохновили девочки, которые травили мою младшую сестру. Она была легкой целью. Ее редкие и прямые светлые волосы никак не желали прикрывать ее большие уши, и злые соученицы придумали ей прозвище Мышь. Одна из них называла ее Крысой. Я подкараулила эту девчонку в маленьком школьном автобусе, который развозил детей по домам после обеда. Мы с Мейбри всегда уезжали домой в мамином автофургоне, потому что мама работала в школьной администрации, и благодаря этому нам снизили плату за обучение. Остальное платил тогдашний мамин мужчина. «Кое-кто достаточно богатый, чтобы иметь на кухне два холодильника» – так мама ответила нам, когда мы спросили, кто он такой.

Но в тот день я дождалась автобуса. Главная любительница травли сидела у окна, и я устроилась на сиденье позади нее. Когда автобус свернул на подъездную дорожку, ведущую к первому пункту назначения, я достала большие серебристые ножницы, которые украла на уроке труда. Свободной рукой я сгребла косы той девчонки и одним движением отрезала их. Она закричала. Я бросила отрезанные косы ей на колени.

– Ну и кто теперь похож на крысу?

Меня отстранили от занятий на три дня. На моей памяти это был единственный раз, когда мама сказала, что гордится мной.

Конечно же, в своих подкастах я вовсе не советовала следовать моему примеру. В наши дни за такой поступок ребенок может угодить под арест и даже под суд. И справедливо. Это было жестоко, и мне было жалко ту девочку, которая потом пряталась, едва завидев меня в школьном коридоре. Но я смотрела на Мейбри и начинала жалеть. Неудивительно, что я подалась в психологию.

Я перекидываю ноги через край кровати, и что-то падает на пол. На одеяле валяются черные видеокассеты. Я смутно помню, что высыпала их из коробки после того, как прикончила бутылку вина, оставленную Трэвисом. Я хотела отделить от этой кучи кассеты с этикетками. Остальные не были подписаны. Как же их много! Я разблокирую свой телефон и проверяю свой заказ. Все еще «в доставке». Никаких указаний на то, действительно ли он приедет сегодня или нет.

Раздается громкий стук во входную дверь. Тот самый шум, который разбудил меня. Я смотрю время на телефоне – восемь утра. Рановато для посетителей, но я думаю, что это может быть Трэвис. Надеюсь, он не станет снова извиняться. Это мне следует приносить извинения. Как-то очень быстро для меня стало нормой делать из себя дуру. Опять стук. Или… может быть, это доставка.

Я выскакиваю из постели и скручиваю волосы в узел – так аккуратно, как только могу в спешке. Потом натягиваю брюки, застегиваю рубашку, даже не потрудившись заправить ее в штаны. Потом сбегаю по лестнице, но, открыв входную дверь, не обнаруживаю за ней ни Трэвиса, ни доставку. Я вижу мужчину карикатурной внешности – с белокуро-желтыми волосами и розовыми щеками, в круглых очках без оправы. В довершение всего он одет в костюм официального покроя с бантиком-бабочкой. Справа от него стоит маленький рыжеволосый мальчик – вряд ли ему больше трех лет от роду, – одетый точно так же, как его папаша, вплоть до галстука-бабочки.

Старший из визитеров протягивает мне руку.

– Я Чарльз ЛаСалль Второй из адвокатского бюро «ЛаСалль, ЛаСалль и Лэндри». А вы, должно быть, миссис… – Он на миг умолкает, так и стоя с протянутой рукой, и сверяется с листком бумаги, зажатым в другой руке. – Доктор Уилла Уоттерс. – Он опускает взгляд. – А это Чарльз Третий. Чарли. Сегодня он разъезжает вместе с папой, потому что сейчас лето, а его маме нужно отдохнуть.

Я представляю себе молодую мать, о которой говорилось в этой фразе, и раздумываю, не упомянуть ли о своем подкасте, который она могла бы послушать на досуге. Затем мне приходит в голову, что у меня, возможно, уже нет подкаста, который можно было бы порекомендовать. Я откашливаюсь и пожимаю руку Чарльзу ЛаСаллю Второму.

– Рада знакомству с вами. – Потом наклоняюсь и улыбаюсь его сыну. – И с тобой тоже, Чарли.

Чарли прячет лицо, уткнувшись в отцовскую штанину, но что-то в нем кажется мне знакомым.

– Сынок, это невежливо, – укоряет Чарльз, но Чарли только сильнее отворачивает лицо.

– Все в порядке, – говорю я, изучая мальчика. Мое чутье уже пробудилось и говорит мне, что дело не только в том, что Чарли слишком застенчив.

Чарльз откашливается и окидывает меня пристальным взглядом.

– Я… э-э… не хотел вас будить. Надеюсь, ничего, что мы к вам заехали?

– Ничего страшного. – Я опускаю взгляд. Несмотря на то что я одета, выгляжу я так, словно проснулась не более десяти минут назад – впрочем, так и есть. Рубашка помята сильнее, чем мне казалось, и хотя я застегнула пояс брюк на пуговицу, однако забыла застегнуть «молнию». Я исправляю это досадное упущение. – Входите, пожалуйста.

Чарльз Второй краснеет.

– И еще раз извините, что потревожили вас так рано. Я оставлял записку, извещая, что заеду к вам. Я был здесь вчера, но вас не оказалось дома, – быстро добавляет он.

Они следуют за мной на кухню, и я замечаю, что Чарли ступает на носок, как будто крадется.

– Иди нормально, – чуть слышно шипит Чарльз-старший, и у меня в голове срабатывает сирена тревоги.

Я ставлю вариться кофе. Чарльз кладет на кухонный стол лист бумаги и конверт, потом садится. Чарли усаживается рядом с ним, болтая ногами в воздухе.

– Ваши тетушки были до изрядной степени потешными дамами, – замечает Чарльз.

Я поворачиваюсь от кофейника с большой кружкой в руке. Потешными? Черт побери, кто в наши дни употребляет слово «потешные»? А этот тип выглядит так, словно только что окончил юридический факультет. Но он прав. Тетушки действительно были потешными. «Потешные» – идеальное определений для этой парочки. Близнецы, одетые как бешеные фламинго.

– Да, такими они и были, – соглашаюсь я, усаживаясь за стол.

Наступает неловкое молчание, и я пытаюсь сообразить, что бы еще сказать. Я замечаю, что Чарльз смотрит на мой большой термос – а может быть, на странных металлических куколок, прислоненных к нему.

– Их сделал Эдди Арсено? – спрашивает он.

Я киваю.

– Вы знаете их? Эту семью?

– Их все знают. Эдди – хороший парень, оказавшийся в плохих обстоятельствах. Мне его жаль.

– А что насчет его брата Дойла? – Раз уж он поднял этот вопрос, я хочу узнать, что ему известно.

– Дойл… ну, он странный. Ему тоже пришлось нелегко. Местные дети дразнят его «Дойл-Чирьяк» из-за внешности, но в целом он безобидный. Он иногда выполнял разные работы для ваших тетушек. – Чарльз наклоняется и шепчет, словно Чарли может его не расслышать: – Он уже один раз отсидел, но теперь ничего за ним не числится. – Он откидывается на спинку стула и откашливается. – Но я пришел не сплетничать. Я зашел посмотреть, не нашли ли вы вещи вашей матери. Наша секретарша сказала, что вы звонили насчет ключа от чердачной двери, поэтому я прихватил его с собой. – Он достает из маленького белого конверта ключ и подталкивает ко мне через стол.

Я не говорю ему, что справилась при помощи плоской отвертки и молотка. К тому же он мог оставить ключ вместе с запиской под дворником моей машины, но не сделал этого. Он здесь по другой причине, и мне интересно, сколько времени ему понадобится, чтобы озвучить ее.

– Я уже вошла туда, – сообщаю я. – И с радостью готова оплатить ремонт поврежденной дверной рамы.

– Поврежденной? Ладно, ладно, ничего страшного. – Я не уточняю, какие именно повреждения нанесла злосчастной двери, и он спрашивает: – Вам не нужна помощь с вещами? Мы готовы помочь.

– Нет, спасибо. – На кухне снова наступает тишина. – Хотите еще кофе? – спрашиваю я.

– Нет. Мне уже хватит, – отвечает Чарльз.

Я смотрю на Чарли.

– А ты хочешь кофе?

Чарли не улыбается. Он смотрит мимо меня тусклым, пустым взглядом. Слушать – это то, что я умею лучше всего. Но иногда меня наводит на верные мысли именно то, чего я не слышу. А от малыша Чарли я так и не услышала ни слова.

– Чем тебя угостить, Чарли? – спрашиваю я, всматриваясь в него и пытаясь понять, откуда я его знаю. За него отвечает Чарльз:

– Он мало говорит. То есть совсем не говорит. Он не такой болтливый, как его мама. – Он издает нервный смешок. – Правда, Чарли? – Он ерошит сыну волосы, но тот никак на это не реагирует.

– Сколько ему лет?

– В прошедшие выходные исполнилось три.

– С днем рождения, – обращаюсь я к Чарли, который по-прежнему не смотрит мне в глаза, а затем спрашиваю Чарльза: – Он вообще издает какие-нибудь звуки? Вы проверяли его слух? – Я улыбаюсь. – Извините. Это моя сфера деятельности, поэтому я иногда переступаю границы.

– Да нет, все нормально. – Чарльз ерзает на стуле, теребя свой галстук-бабочку. – Кажется, моя жена видела вас на днях в магазине Джонетт.

Тот мальчик в «Sack and Save»…

– Да, она меня там видела.

– Когда она описала женщину, которая ей помогла, я понял, кто это был.

Вот почему Чарльз приехал сюда лично. Вместе с сыном. А когда я приплюсовываю сегодняшнее поведение маленького Чарли к тому, что я видела в магазине, картина становится еще яснее.

– У него все в порядке со слухом, – добавляет Чарльз, взглянув на Чарли. – Друзья говорят, что это, вероятно, задержка речевого развития, вот и все.

Чарли нужно, чтобы кто-то говорил от его имени. Это не задержка речевого развития.

– Чарльз, – начинаю я своим самым профессиональным тоном. – Друзья желают вам добра, но не всегда знают, как будет лучше. Хотите узнать мое мнение?

Он кивает, и я удивляюсь тому, какое огромное облегчение испытываю. Несмотря на мое неподобающее поведение в прямом эфире, кто-то все еще доверяет мне. Словно читая мои мысли, он говорит:

– Как бы то ни было, доктор Уоттерс, я не думаю, что ваш поступок в том телешоу был настолько значительным. Поэтому я буду благодарен за любой совет, который вы мне дадите.

Мне хочется заключить этого человека в крепкие объятия и говорить ему «спасибо», пока я не охрипну.

Вот почему я хотела работать с детьми – чтобы дать им такого защитника. А кроме того, меня направила на этот путь мучительная работа младшего исследователя в аспирантуре, когда я вызвалась помогать в групповой терапии для сексуальных преступников и растлителей малолетних – тех, кому она была назначена судом. Спустя год этой работы я поняла, где находится предел моих сил… с кем я не могу работать как терапевт. Я хотела, чтобы мои пациенты любили меня. И хотела помочь детям.

Сдержав первый порыв, я говорю:

– Я бы посоветовала отвезти его куда-нибудь на обследование. Как минимум вам нужно поговорить с педиатром Чарли о его проблемах с речью.

Щеки Чарльза краснеют.

– Она еще в прошлом году рекомендовала провести обследование. – Он поднимает взгляд. – Но его мать не хотела навешивать на него ярлыки. Понимаете, не у каждого ребенка СДВГ или что-то в этом духе.

– Верно. Но я говорю не о СДВГ. И, думаю, вы это понимаете. – Я не отрываясь смотрю ему в лицо. – Я просто советую рассмотреть вариант, который, возможно, еще не учитывался. И буду рада помочь, если потребуется.

Я не упоминаю о том, что иногда самое трудное для родителя – это признать, что его ребенку нужна психотерапия. Мы живем в мире, где дети должны быть лучшими из лучших, в противном случае для того, чтобы достигнуть этого, нанимают репетиторов и тренеров. Но не психотерапевтов. Я видела множество детей, которые не могли вести нормальную жизнь, потому что их родители постоянно пребывали в состоянии отрицания. Когда я работала психотерапевтом, это было самым сложным. Видеть, как родители злятся, когда я предлагала генетическое тестирование – да и любые другие проверки, если уж на то пошло. Некоторые, сохраняя вежливый тон, заявляли мне, что я ошибаюсь. Другие уходили, хлопнув дверью. Ни те ни другие не возвращались. Но была и обратная сторона медали. Родители, которые требовали тестирования. Мы твердо стояли на том, что их ребенок находится в пределах нормы и именно поэтому он или она не может всегда получать высший балл по геометрии. Они ужасно злились, когда я говорила им, что у них просто обычный здоровый, средний ребенок. Вскоре мне пришлось вычеркнуть слово «средний» из своего лексикона.

– Я читал вашу книгу, – говорит Чарльз, глядя на сына. – Я хочу ему помочь.

Моя душа переполняется эмоциями. Более прекрасных слов я не могла услышать.

– Конечно, хотите, – соглашаюсь я с ним. – Я найду в Батон-Руже несколько учреждений, где проводят тестирование, и передам эти сведения вам. Хорошо?

– Спасибо. – Он искренне улыбается. Я вижу в этой улыбке облегчение. – Когда-нибудь Чарли тоже скажет вам спасибо.

Сигналит мой телефон. Я смотрю на экран, и у меня перехватывает дыхание.

– Ну, нам пора ехать, – говорит Чарльз.

Я поднимаю взгляд от телефона и улыбаюсь.

– Я рада, что вы пришли ко мне.

– Я тоже рад.

Когда мы уже выходим за дверь, в небе над нами с ревом проносится частный самолет, и мы с Чарльзом задираем голову.

– Не каждый день такое видишь, – говорит он. Даже маленький Чарли смотрит на самолет. Затем Чарльз протягивает мне свою визитку. – Дайте знать, если вам что-то понадобится, пока вы еще в городе. Никогда не знаешь, для чего может пригодиться адвокат.

Я расхаживаю по кухне, по гостиной, а потом и по крыльцу. Нет и десяти утра, а температура воздуха уже зашкаливает за сорок по Цельсию. Снова проверяю телефон. Мой заказ должен приехать сегодня, но время доставки не указано. Просматривая телефон, я замечаю пропущенный звонок от мамы. Несколько пропущенных звонков.

Я сажусь на ступеньку и набираю ее номер.

Кристаль Линн берет трубку и спрашивает, заходясь влажным грудным кашлем:

– Почему ты не отвечала?

– Извини, мама. Я была занята.

– Ты где? – осведомляется она.

– Все еще в Брокен-Байу.

Наступает долгое молчание, затем она тихо спрашивает:

– Ты нашла мои вещи?

– Нашла.

– Ты должна все сжечь, – заявляет мама. – Там нет ничего стоящего.

В трубке снова слышится кашель и хриплое дыхание.

У меня перехватывает горло. Я так и не рассказала ей про ту запись с камеры видеонаблюдения. А зачем мне было рассказывать? Это она научила меня, что ложь защищает семью. А маме всегда нужна была защита. Эта женщина любила попадать в неприятности и ожидала от меня, что я обязательно вытащу ее из них. Например, однажды она, напившись, врезалась на машине в стеклянную дверь дома по соседству с домом ее очередного мужчины. Она заставила меня поменяться с ней местами. Из пореза у нее на голове текла кровь, но она перелезла через мои колени и усадила меня на место водителя. Удивительно, как она еще не выволокла Мейбри с заднего сиденья и не попыталась свалить вину на нее. Не раз, выпив несколько бокалов вина, мама позволяла Мейбри сидеть у нее на коленях и вести машину. В тот раз, когда приехала полиция, мама устроила показательную истерику, крича, что умоляла меня не садиться за руль. Мне было тринадцать лет.

Я уже много лет назад должна была усвоить этот урок. И все же я в это ввязалась.

– Мама… – говорю я и делаю паузу, потом спрашиваю: – Что было с тем старым кабриолетом?

Она снова кашляет.

– С каким кабриолетом? О чем ты говоришь?

Я смотрю сквозь мох, свисающий с дубов, сквозь тени, испещрившие передний двор.

– Ты знаешь, о чем я говорю.

Она несколько секунд молчит, потом хмыкает:

– Ты сама знаешь, что с ним случилось.

– Отчасти. – Я сглатываю. – Но это не все, верно?

В голове всплывают воспоминания о той ночи: лицо мамы с заплывшим глазом и рассеченной губой. И тут меня осеняет. Пустой сейф, который я видела в ту давнюю ночь, когда вломилась в офис за видеозаписью. Пачка денег, лежавшая в «бардачке», когда мы уезжали из города. Я аккуратно засунула эти два фрагмента по разным отделениям памяти и глубоко запрятала в подсознании. Сложив их вместе, я вижу полную картину, и не нужно горы дипломов, чтобы понять, что на этой картине нарисовано. Хватит ходить вокруг да около.

– Что ты украла, мама?

– Ничего себе приветствие!

Я с силой растираю лицо ладонями.

– Я помню, ты говорила, что человек, у которого ты работала тем летом, был какой-то крутой шишкой и платил тебе наличными. Полагаю, у него в офисе хранилась немалая сумма. – Пот стекает у меня по спине. – Почему ты попросила меня избавиться от машины? – Мой голос срывается. Голубая сойка спархивает с одной ветки и садится на другую. Ветер стихает. Мох на дубах висит неподвижно. Но я чувствую, как колотится мое сердце, когда я выдавливаю из себя следующие два слова: – Ответь мне.

– Послушай, родная, у меня нет для тебя ответов. – Мама кашляет в микрофон, и я на мгновение отвожу телефон от уха. Я слышу ее прерывистое дыхание, когда она требует: – Просто возвращайся домой, Уилламина. От этого места ничего хорошего ждать не приходится.

– Мама, эту машину нашли.

– Что? Кто?

– Полиция. Водолазы, которых они вызвали. Машина больше не на дне байу. Она на штрафстоянке у отдела полиции.

Наступает долгое молчание. Я позволяю маме осознать эту новость. Даю ей время собраться с мыслями и наконец сказать мне правду.

Она откашливается и говорит:

– Ну, это даже хорошо. Может, я наконец-то получу страховые денежки.

И завершает звонок.

Не знаю уж, чего я от нее ожидала. Я много лет назад научилась не ожидать ничего, но мне нужно было поговорить с ней об этой машине. И хотя мы не закончили этот разговор, у меня возникает чувство, что я знаю кое-кого, кто мог бы заполнить пробелы.

Глава 11

Когда я открываю дверь, ведущую в «Напитки и закуски у Тейлора», то не слышу звона маленького серебряного колокольчика. Воздух внутри прохладный и пахнет старым деревом и поджаренными на сковороде бургерами. Не считая отсутствующего колокольчика, забегаловка «У Тейлора» выглядит практически такой же, какой запомнилась мне. Покоробившиеся деревянные полы, короткие полки, заставленные всякими бытовыми мелочами, домашним мармеладом и консервированными овощами. В соседнем отделе по-прежнему размещается магазин наживок – здесь продают живых сверчков, червей и пиявок. Не знаю уж, как на это смотрит санитарный контроль, но представить подобное место в Форт-Уэрте я просто не могу.

В глубине зала размещается длинная стойка, а за ней – гриль, в воздухе витает застарелый запах сигаретного дыма. Здесь меньше народу, чем в «Кафе у Нэн», но зал все равно наполнен гулом голосов посетителей, сидящих за стойкой. Эрмина Тейлор стоит за кассой – и эта касса выглядит точь-в-точь как та, за которой я работала здесь много лет назад.

Эрмина поднимает на меня взгляд.

– Уилламина, ты пришла! – Она с неожиданной прытью выбегает из-за стойки и обнимает меня. Затем отстраняется и окидывает взглядом мою накрахмаленную белую рубашку и брюки. Потом пристально смотрит на мои ноги.

Я опускаю взгляд на свои оранжевые сапоги. Они начинают нравиться мне все сильнее. И они гораздо удобнее, чем туфли на каблуках, в которых я приехала в город.

Эрмина, сдерживая свою южную порывистость, замечает:

– Отлично выглядишь. Будешь завтракать? – Она хватает меня морщинистой рукой за запястье и тянет к другой стойке, где лежат коржики, кексы и упакованные в бумагу пачки печенья. Перед всем этим стоит огромная круглобокая банка, наполненная зеленой жидкостью с плавающими в ней бледными кусочками. Надпись на ценнике рядом гласит: «МАРИНОВАННЫЕ СВИНЫЕ НОЖКИ». Я вздрагиваю и указываю на печенье. Эрмина берет одну пачку и протягивает мне. – Кофе?

– Да, пожалуйста. Большую порцию.

Я следую за ней к дальней стойке и устраиваюсь на барном табурете, пока Эрмина составляет на поднос кофейник, кружку, сливки и сахар.

– Вот, держи, милая, – говорит она, наливая кофе в кружку. Потом присаживается рядом со мной, смотрит на меня и качает головой. – Ты ничуть не изменилась, если не считать этих роскошных одежек.

Я знаю, что это не так, однако киваю.

– Вы тоже.

– Как твоя мама?

Я не напоминаю ей о том, что она уже спрашивала меня об этом в кафе. Кажется, это первый вопрос, который при встрече задают на Юге любому, кого давно не видели. Черт побери, это был первый вопрос, который я задала Трэвису. «В порядке», «хорошо» или «отлично» – так принято на него отвечать. Именно так я ответила Эрмине в «Кафе у Нэн». Но, судя по ее взгляду, она прекрасно помнит, что уже задавала мне этот вопрос, и на этот раз хочет знать правду.

– Мама… – Я вздыхаю. – С ней по-прежнему все сложно.

Эрмина кивает.

– Честный ответ. А ты? Как твои дела?

Ее сухонькая ладонь касается моей руки, и у меня неожиданно начинает щипать в глазах. Я смотрю в кружку с кофе и сглатываю ком в горле, отгоняя воспоминания, которые пытаются выбраться на поверхность. Если ласковое прикосновение Эрмины так сильно действует на меня, нужно быть осторожнее с визитами в этот магазин. Я поднимаю взгляд.

– У меня все нормально.

Человек с белой бородой, сидящий в конце стойки в окружении небольшой группы мужчин, поднимает голову и окликает:

– Миз Эрмина, мне сегодня утром звонил Скутер Риз. Сказал, что его вызвали и потребовали, чтобы он пригнал эвакуатор обратно к байу сразу после восхода солнца. Держу пари, они что-то нашли.

– Диксон Томас, – отзывается Эрмина, – я не люблю, когда в моем заведении распространяют слухи.

– Нет, мэм, это не слухи, – возражает Диксон. – Он сам мне рассказал.

Эрмина хмурится.

– Ну, это может быть так, а может и нет. И не кричите. Я тут пытаюсь поговорить с давней подругой.

Диксон кивает и снова исчезает среди своих друзей, что-то рассказывая им – оживленно, но уже гораздо тише.

Эрмина снова переводит взгляд на меня.

– Что за времена пошли? Никогда ничего подобного не видела. А я пережила ураганы «Эндрю» и «Катрина». И вот вам здрасьте: пропавшая учительница, все эти бочки, машина, которую достали из байу. Если хочешь знать мое мнение, из-за этой засухи обнаруживается то, чему, вероятно, лучше было бы оставаться погребенным.

«Твои бы слова да богу в уши, Эрмина».

Кто-то откашливается у меня за спиной, и Эрмина смотрит поверх моего плеча и фыркает с отвращением.

Обернувшись, я вижу ослепительную улыбку Риты Мид. Ее тонкие руки лежат на еще более тонких бедрах. По ее меркам, она одета довольно небрежно: безукоризненно отглаженные синие джинсы и желтая блузка без рукавов с огромным бантом у шеи.

– Доброе утро.

– Без комментариев, – отрезает Эрмина.

Рита поворачивается ко мне:

– Я подошла поздороваться с доктором Уоттерс.

– Вы следите за мной? – спрашиваю я.

Она отвечает, прижав наманикюренную руку к груди:

– Конечно, нет, – однако даже не пытается скрыть ложь в голосе. Эрмина скрещивает руки на груди. Даже без слов понятно, как она относится к Рите.

Репортерша неотрывно смотрит на меня.

– Я бы очень хотела пообщаться с вами, доктор Уоттерс. Лично или по телефону. Мне кажется, этот разговор даст нам обеим немалые возможности. А я никогда не упускаю возможности. Вы тоже, судя по всему. Разве нам есть что терять? Вы в любое время можете побеседовать со мной без протокола.

– Я запомню это, – отзываюсь я самым профессиональным тоном, на который способна.

Рита смотрит на меня сверху вниз, ее глаза сосредоточенно поблескивают.

– Пожалуйста, подумайте о том, чтобы позвонить мне. Поверьте, это не будет пустой тратой вашего времени. – Она слегка сжимает мое плечо. – Обещаю. – Она выпрямляется, указывает на телевизор, висящий над стойкой, и говорит громко, чтобы все слышали: – Советую через пару минут включить его. – Затем уходит, цокая высокими каблуками по полу.

Эрмина встает, вытирает руки о брюки и направляется прочь, но я ее останавливаю:

– Эрмина…

– Да?

– Можно кое о чем у вас спросить? Меня интересуют некоторые вещи… точнее, некоторые люди.

Она приподнимает тонкие брови.

– И кто же именно?

Я сглатываю.

– Вы не помните, как звали человека, на которого работала моя мама в то последнее лето, когда мы приезжали сюда? У него был какой-то бизнес в том здании, где сейчас антикварный магазин. Возможно, что-то не совсем легальное. – Я делаю паузу, а затем добавляю: – Вероятно, не совсем легальное. Скорее всего, букмекерская контора.

Эрмина несколько секунд задумчиво смотрит в потолок, затем пожимает плечами.

– Не могу ничего сказать на этот счет. Это было давно, и память у меня уже не та. Извини.

– Ничего страшного, – говорю я, стараясь не выдать разочарования.

– И кто еще тебя интересует? – спрашивает она с легкой улыбкой.

– Вчера меня навестили Дойл и Эдди Арсено, и это было… странно. Что вы можете рассказать мне о Дойле?

Она кривит губы, словно отведала что-то кислое.

– Его я неплохо знаю. Всю жизнь влипал в неприятности. Мелкие кражи, нарушение общественного порядка. Выдавал себя за полицейского. – Она поднимает брови. – Но Трэвис его вытащил тогда.

Она пожимает плечами. Но я могу понять, почему Трэвис сделал это. Я прекрасно знаю, каково это – выручать родных.

Эрмина продолжает:

– Дойл всегда был немного… странненьким. Что неудивительно с учетом… – Эрмина оглядывается по сторонам и почесывает в затылке.

Я подаюсь ближе к ней.

– С учетом чего?

Эрмина выпрямляется.

– Нет-нет, милая, я не хочу выставлять себя городской сплетницей.

Мне требуется соблюдать осторожность. В те времена, когда я занималась пациентами, я усвоила: получение информации – это танец. Иногда ты ведешь, иногда позволяешь другому вести. Наверное, сейчас Эрмине нужно, чтобы я вела «танец».

– Я помню, что тетушки и слышать не хотели о том, чтобы я ходила к Арсено домой. И я помню отца этой семейки. Он всегда меня пугал.

– Их отец? О нет, проблема была не в нем. Этот бедолага сделал все, что мог.

Мужчины за стойкой начинают рассказывать рыбацкие байки. Эрмина косится на них. Постукивает ладонью по бедру. Теперь ее очередь вести. Я молчу.

Эрмина пару секунд рассматривает свои ногти, затем пересаживается на табурет поближе к моему. «Ага, есть».

– Проблема в их матери, – шепчет она.

– Разве?

Эрмина продолжает:

– Тебе лучше держаться подальше от Лив Арсено. Не то чтобы сейчас это было так уж трудно. Она сидит дома и никуда не выходит. – Она поднимает глаза к потолку. – И слава Господу!

– Что вам о ней известно?

– Ходят жуткие слухи про нее и бедняжку Эдди. Некоторые сплетни гласят, что он родился таким, но другие не настолько благостны. Говорят, когда он был младенцем, Лив Арсено пичкала его всякой всячиной, вроде мышьяка и крысиного яда, пытаясь вылечить его. Сделала, конечно, только хуже.

– Боже мой!

– Ну да. Кто знает, так ли это. Она могла так же обходиться с Дойлом.

Меня тошнит при мысли о том, что мать была способна так поступить со своим ребенком. Это отвратительно. Надеюсь, Эрмина ошибается.

– А как же другие братья Трэвиса? – спрашиваю я.

– Ну, их у него целая куча. Так, посчитаем… Старший – кажется, его зовут Томас – живет в Хьюстоне. Разведен, то и дело попадает в реабилитационную клинику. Джеймс Нудист… его так прозвали, потому что он по пьяни явился в супермаркет «Пиггли-Виггли» в чем мать родила… так вот, он сидит в тюрьме в Монро. Наркотики. Хантер переехал в Хауму и, насколько я знаю, устроился работать на буровой платформе в Мексиканском заливе. А бедный Бун был застрелен, когда муж его любовницы не вовремя вернулся домой. Такая трагедия! – От меня не ускользает блеск, появившийся в глазах Эрмины. Эта тема ей явно по душе. – Ну, и еще была та малышка-ангелочек Эмили. – Эрмина качает головой. – Эта семья проклята. Семь мальчиков и одна девочка. И мать, которой я бы не доверила даже присматривать за моими кошками.

Эмили. Если я правильно помню, она была на пару лет младше меня, но внешне выглядела как ровесница Мейбри.

– Что с ней случилось? – спрашиваю я. – Трэвис сказал мне, что она умерла.

– Она с детства была больной. Хрупкой. Трэвис и Дойл всегда заботились о ней, покупали ей лекарства, продукты, но она тоже была не совсем в себе. Даже Трэвис не смог ее уберечь. Она сбежала из дома как-то ночью. – Эрмина вздыхает. – Дойл нашел ее в лесу за их домом, без сознания. Она так и не пришла в себя. После этого Эдди совсем перестал разговаривать.

Я прижимаю руку к груди и закрываю глаза. Я понятия не имела, насколько ужасна семейная история Трэвиса. Да и откуда мне было знать? Уехав в то лето прочь, я ни разу не возвращалась в Брокен-Байу, ни разу не интересовалась, что здесь творится. Я выдыхаю, глядя в печальные глаза Эрмины.

– Так и неизвестно, что с ней случилось?

– Вскрытие не дало результатов. Хотя я помню слухи, которые ходили после. – Она берет бумажную салфетку и стирает со стойки лужицу кофе. Затем снова смотрит на меня. – Говорю тебе, что бы ни творила Лив Арсено, это было что-то ужасно плохое. Кто знает, что случилось на самом деле?

– Ох, Эрмина… – У меня в горле встает ком.

Она складывает салфетку в крошечный квадратик. Вид у нее расстроенный. Нужно завершать эти расспросы.

– Спасибо за рассказ, Эрмина. Ужасно трагичная история, но она помогла мне кое-что понять.

Из всего, что сейчас поведала мне Эрмина, выделяется одна фраза: «Дойл нашел ее». Дойл, который поджидал меня вчера на крыльце Тенистого Утеса с ножом в руке. Я вздрагиваю.

– Знаешь, – произносит Эрмина, – Трэвис какое-то время назад вернулся в родной дом, чтобы попытаться установить там порядок, но не выдержал долго. Слишком трудная задача даже для полицейского. Думаю, он до сих пор чувствует себя виноватым, что не смог все исправить.

Острая боль пронзает мое сердце.

– Понимаю.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться при виде теплой улыбки Эрмины.

– Знаю, что понимаешь. – Она поглаживает меня по руке.

– Черт побери! – выкрикивает тот мужчина по имени Диксон, и мы с Эрминой вздрагиваем.

– Что ты тут бузишь? – спрашивает Эрмина, сердито глядя на него.

Он, приоткрыв рот, указывает на телевизор за стойкой.

– Нашли еще одну!

Повар прибавляет громкость, и мы все поворачиваемся, чтобы посмотреть. На маленьком экране появляется знакомое лицо.

Рита Мид стоит на дамбе, одетая в желтую блузку, растянув в улыбке блестящие красные губы.

– То, что начиналось как обычная история о пропаже человека, переросло в нечто невероятное, особенно для такого маленького городка. Местные жители в шоке. По данным шерифского офиса округа Уэст-Фелишиана, на данный момент из Брокен-Байу извлечены четыре бочки. Первая была найдена более пятнадцати лет назад, в 2002 году. Последняя – только сегодня утром, благодаря усилиям водолазов-добровольцев. По моим данным, в этой бочке также находились человеческие останки. Трое из четырех жертв опознаны.

На экране телевизора появляются три фотографии. На одной – пожилая женщина, на другой – девушка-подросток, на третьей – женщина лет тридцати. Рита продолжает:

– Сьюзи Уизертон из Хьюстона пропала без вести в январе 2002 года после посещения казино в Сент-Чарльзе. Дестини Смит из Бирмингема, штат Алабама, пятнадцати лет, сбежала из дома, в последний раз была замечена в районе Нового Орлеана летом 2015 года. И Тери Томпсон из Билокси пропала без вести во время поездки с подругами на джазовый фестиваль в 2006 году. Есть предположение, что останки последней жертвы уже опознаны, хотя подробности пока неизвестны. – Рита расправляет плечи и смотрит в объектив камеры. – Сегодня утром водолазы вновь погрузились в байу, и маленький луизианский городок ждет затаив дыхание.

В заведении «У Тейлора» повисает ошеломленное молчание. Старики прекращают спорить. Повар не жарит бургеры. Эрмина касается моей руки, и я вздрагиваю всем телом. Сколько еще бочек лежит на дне байу? На экране вместо Риты, стоящей на фоне байу, возникает одноэтажное здание из красного кирпича со стеклянной дверью. В нескольких футах от него установлено деревянное возвышение, на котором торчат микрофоны на стойках. Шеф полиции Уилсон выходит из здания и подходит к возвышению. Его волосы в беспорядке торчат из-под огромной стетсоновской шляпы, веки красные от недосыпа и усталости. На экране появляются еще несколько сотрудников правоохранительных органов – как мужчины, так и женщины – и встают по обе стороны от него. Некоторые в синей форме, некоторые в коричневой, некоторые в деловых костюмах.

– Дамы и господа, – начинает шеф Уилсон, – я вкратце обрисую ситуацию, затем передам микрофон нашему ведущему следователю Тому Борделону, который также сделает краткое заявление. – Кто-то в толпе поднимает руку. – Мы не будем отвечать ни на какие вопросы, – осаживает его Уилсон, переступив с ноги на ногу. – Как вы знаете, мы столкнулись с ситуацией, беспрецедентной для нашего города. Ходит много различных слухов, многие напуганы. Моя задача сейчас – успокоить вас и сказать, что мы работаем круглосуточно, дабы решить эту проблему. Ваша безопасность – наш главный приоритет. Я уже попросил жителей Брокен-Байу держаться подальше от дамбы и собственно байу. Сейчас я повторяю эту просьбу. Это нужно ради вашей безопасности и наших водолазов. Мы не можем оцепить весь байу, поэтому я прошу вас всех соблюдать меры предосторожности и не приближаться к водоему. Обещаю, мы будем как можно чаще сообщать вам текущие новости. Спасибо за внимание.

Он отходит в сторону, и вперед выходит мужчина в брюках цвета хаки и белой рубашке поло.

– Доброе утро. Меня зовут Том Борделон, я детектив полиции штата Луизиана. Я хотел бы повторить слова шефа Уилсона и попросить вас сейчас держаться подальше от байу. Крайне важно, чтобы на месте преступления не было посторонних следов. – Он откашливается. – На сегодняшний день ситуация такова: мы обнаружили четыре бочки, в каждой из которых находились человеческие останки. Сегодня утром нам удалось опознать последнюю найденную жертву – четырнадцатилетнюю Клэр Фонтено. Дочь сенатора Луизианы Энн Фонтено.

Эрмина ахает.

Диксон Томас кричит:

– Что за черт! Как они смогли так быстро?

Парень в бейсболке вопрошает:

– Она же пропала примерно год назад, верно?

– Тс-с-с! – шипит на них Эрмина и прибавляет громкость.

Ведущий следователь продолжает:

– Сенатор Фонтено прилетела из Нового Орлеана сегодня утром, чтобы провести опознание на основании предметов, найденных рядом с останками. Миссис Фонтено попросила СМИ дать ее семье время на то, чтобы осознать эту трагическую новость и хотя бы относительно смириться с нею.

Я вспоминаю частный самолет, пролетевший над домом сегодня утром. Думаю о том, что на его борту была обезумевшая от горя мать, которой предстояло исполнить самую ужасную обязанность, какая только может выпасть на долю родителя. Следователь добавляет:

– Мы тесно сотрудничаем с департаментом шерифа и местными властями, благодаря чему нам удалось сузить круг подозреваемых. Мы продолжим допрашивать этого человека в надежде выяснить, кто совершил эти отвратительные преступления. Спасибо за внимание.

Репортеры засыпают его вопросами:

– Кто этот подозреваемый?

– Вы считаете этого человека серийным убийцей?

– Что вы можете сказать относительно пропавшей Катарины Будро?

– А как насчет той машины, которую вы извлекли из байу?

Шеф Уилсон и остальные, не оглядываясь, снова скрываются за стеклянными дверьми.

Эрмина убавляет звук телевизора. Она устремляет взгляд вверх, крестясь и чуть слышно бормоча молитву. В зале стоит гробовая тишина. Я обмениваюсь взглядами с посетителями, потом с поваром. Больше никаких шуток. Никаких сплетен. Я словно вижу, как реальность всей своей тяжестью наваливается на плечи людей. Когда нашли две бочки, потом третью, весь город заговорил об этом. Четвертая – и они замолчали. Я хочу дать им какой-нибудь совет, подсказать какой-нибудь способ справиться с ужасом, вызванным тем, что показалось из глубин байу… но не могу. Это выходит далеко за рамки моей компетенции. И чем больше тайн раскрывается вокруг меня, тем больше тайн раскрывается у меня внутри. От тугого клубка, который я хранила в неприкосновенности все эти годы, отделилась нить, и теперь она разматывается с пугающей скоростью – начиная с того дурацкого интервью и моей нелепой реакции на звонок зрительницы.

Звонит мой телефон. Трэвис.

– Мне нужно ответить, – говорю я Эрмине. – Привет, – произношу я в трубку, отходя от стойки. – Я только что смотрела новости. Поверить не могу…

– Уилла, во что ты меня, черт возьми, втянула?

Я останавливаюсь на полушаге.

– Что?

– Когда ты собиралась мне рассказать? – Голос у него тихий и спокойный, но по тону ясно – он невероятно зол.

– Что рассказать?

– Не держи меня за дурака.

Я думаю о видеокассете с записью.

– О чем ты говоришь?

– Иду! – кричит он кому-то в сторону, потом снова обращается ко мне: – Я говорю о багажнике машины, принадлежавшей твоей матери.

Земля уходит у меня из-под ног. Под кожей разливается жар. Что сказал Рэймонд на штрафной стоянке? «Должно быть, они нашли что-то хорошее». Я отвечаю с дрожью в голосе:

– Понятия не имею, о чем ты говоришь. Я ничего не знаю относительно багажника.

– Господи, да иду я уже, иду! – снова кричит Трэвис. Затем говорит в трубку: – Нам придется обсудить это позже.

Он завершает звонок, а я остаюсь стоять, ошеломленная, лишенная дара речи.

Почувствовав на плече чью-то руку, я вздрагиваю.

– У тебя все в порядке? – спрашивает Эрмина.

– Не знаю, – отвечаю я.

– Тебе чем-нибудь помочь?

Я качаю головой.

– Нет. Ничего не нужно.

Я иду к выходу, Эрмина следует за мной. В дверь входит мужчина в ковбойской шляпе, и Эрмина провожает его взглядом, когда он проходит мимо нас. Когда она снова смотрит на меня, я вижу блеск в ее глазах.

– Теперь я вспоминаю того типа, о котором ты спрашивала первым делом.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что она имеет в виду босса моей матери. Такое впечатление, что мы говорили о нем несколько дней назад, а не за полчаса до настоящего момента.

Эрмина продолжает:

– Он носил большую черную ковбойскую шляпу. Водил какую-то здоровенную машину. Тусовался с твоей мамой. – Она прищуривается и несколько секунд смотрит куда-то в сторону. – Если хорошенько припомнить, этот тип просто взял и исчез куда-то.

Глава 12

Я останавливаю машину на подъездной дорожке Тенистого Утеса, взбегаю на крыльцо, отпираю входную дверь и поднимаюсь по внутренней лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Коробки так и стояли там, где я их оставила, – в спальне. Я хватаю ту, где нашла ковбойскую шляпу, которая, как я полагала, принадлежала маме. Перед моим мысленным взором встает ее образ в ту давнюю ночь. Вот она лежит в постели, глаз у нее заплыл огромным синяком. Во рту у нее сигарета. На голове – черная ковбойская шляпа.

Я рывком открываю коробку и роюсь в затхлой одежде. Шляпа все еще там. Дрожащей рукой я достаю ее и рассматриваю сгнившую ленту на тулье. За ленту засунута сушеная погремушка с хвоста гремучей змеи. Я переворачиваю шляпу и внимательно рассматриваю изнутри. Ни имени, ни названия фабрики-производителя. Только гниль и плесень. Я бросаю ее обратно в коробку.

Во рту у меня сухо. Я бреду в ванную, откручиваю кран и пью прямо из ладони. Затем плещу водой в лицо, снимаю с крючка полотенце и промокаю щеки. Глядя на свое отражение, я вспоминаю, как вернулась в дом, избавившись от машины, и обнаружила Мейбри в ванне. Горячая вода исходила паром. Глаза у Мейбри были красные и опухшие, словно она плакала.

Я закутала ее в теплое полотенце.

– Мейбри, расскажи, что случилось.

– Я не хотела этого…

– Чего не хотела?

Она приоткрыла ротик, собираясь ответить, но произнесла одно-единственное слово:

– Окра…

Много лет назад я условилась с Мейбри о кодовом слове – Кристаль Линн о нем не знала. Всякий раз, когда Мейбри отчего-то становилось страшно, она могла сказать это слово, и тогда я уводила ее прочь из дома. Это был наш секрет. Не то чтобы нам вообще нужно было кодовое слово. Мейбри могла бы просто сказать, что боится… но я подумала, что такой пароль – хитрый способ скрыть от мамы наш страх перед мамой. Это было то самое слово, которое почудилось мне во время прямого эфира «Форт-Уэрт лайв».

Я зажмуриваюсь. Открыв глаза, я замечаю, что на том же крючке, откуда я сняла полотенце, висит моя дорожная косметичка. Я достаю из нее серебристую вещицу, которую, похоже, обязательно должна была взять с собой. Она холодит мне пальцы. «Оставь это там, где оно лежит», – говорю я себе. Кладу вещицу обратно в косметичку и накрываю ее полотенцем.

Еще не успев спуститься вниз, я набираю мамин номер.

– Мама, твой босс в Брокен-Байу носил черную ковбойскую шляпу? – спрашиваю я, услышав в трубке ее тяжелое дыхание.

– С чего это ты вдруг вспомнила о какой-то шляпе?

Она кашляет, затем раздается стук, и связь обрывается.

– Мама? – Я смотрю на телефон, снова набираю ее номер, но на этот раз сразу включается автоответчик. Мама умеет мастерски симулировать неуклюжесть, когда ей это нужно.

Я выхожу через кухонную дверь на задний двор, яркое солнце светит мне прямо в лицо. Я снова набираю мамин номер.

– Уилламина, что происходит? – спрашивает она вместо приветствия.

– Нам нужно поговорить.

– Ты ничего похуже придумать не могла? Я еще даже не обедала.

Я смотрю на сухую землю на заднем дворе и вспоминаю теплицу, которая стояла там раньше. Растения вызревали там под песни Долли Партон, внутри пахло землей и удобрениями.

– Мы не закончили разговор о той машине.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Что мы натворили тогда? – Мой голос звучит ровно, но руки начинают дрожать.

Проходит несколько секунд.

Я останавливаюсь рядом с деревом – наверное, это самый старый дуб на участке. Ствол у него толщиной с бункер для хранения зерна, с ветвей свисает сухой испанский мох.

В трубке раздается пронзительный мамин голос:

– Мы сделали то, что должны были сделать!

Я прижимаю руку к коре дуба, надеясь обрести хоть немного уверенности. Разговаривая с Кристаль Линн, я начинаю ощущать себя воздушным шариком, наполненным гелием.

– Не кричи, пожалуйста. Просто поговори со мной, мама.

– Не говори со мной так, я не твоя пациентка! – бросает она. – Я-то тебя хорошо знаю. Я знаю, что ты за человек. И знаю, что, если расскажу тебе всю историю, ты просто скажешь, что я вру. Ты всегда утверждаешь, что я вру. Вру о том, вру об этом. Вруша-вруша, соленые уши.

Я держусь на ногах только благодаря старому дереву. Если раньше у меня и были сомнения, что мама перестала принимать лекарства, то теперь эти сомнения исчезли. Придется позвонить ее врачу. Но сначала мне нужно ее успокоить. Возможно, я больше никогда не найду в себе готовности выслушать ее рассказ о той ночи.

– Обещаю, я не буду говорить, что ты врешь, – тихо произношу я. – Я действительно хочу услышать, что ты расскажешь об этом.

Долгая пауза. Я слышу только ее дыхание – тяжелое, неровное, словно она только что вернулась с пробежки.

– Не знаю даже, с чего начать.

– Ничего страшного, мама. Просто начни с самого начала.

Она откашливается.

– Мейбри была расстроена в тот вечер, когда ты ушла с тем парнем.

Я сильнее прижимаюсь к старому дубу. Помню, мама тоже была расстроена – хотя она скорее ревновала. Если вспомнить, как она схватила Мейбри за руку. С каким вызовом посмотрела на меня, сидя за рулем машины. «Ждать не буду!»

– Куда ты ездила в тот вечер? – спрашиваю я, чувствуя, как напрягаются мышцы челюсти.

– В бар.

– С Мейбри? – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно, но в нем тоже возникает напряжение.

– Ага. Она спала в выгородке, пока мы с боссом пили.

Мой желудок сжимается в комок. Тот рисунок в альбоме Мейбри. Мама и мужчина.

– Какого черта?

– Слушай, в этом не было ничего плохого. Владелец бара был мне знаком.

Я на миг смыкаю веки. Ничего плохого для нее – но не для Мейбри. Я открываю глаза.

– А что потом?

– Потом босс попросил подвезти его обратно в офис. Вот я и подвезла.

– Во сколько это было?

– Не знаю. Столько лет прошло. Зачем тебе понадобилось ворошить прошлое?

Я игнорирую ее вопрос.

– Значит, ты подвезла своего босса?

– Да.

– Ночью, в пустой офис.

– Уилла, я… да… я его подвезла.

– И взяла с собой Мейбри.

– Да, Мейбри была со мной.

– Почему у тебя в ту ночь был синяк на лице? – спрашиваю я, надеясь сбить ее с толку и получить честный ответ.

– А разве он был?

– Был.

– Я не помню.

А вот и вранье. Я слышу запинку в ее голосе, паузу – она пытается придумать, что сказать дальше.

– Ладно, давай вернемся к той поездке. – Я с силой прижимаю ладони к глазам. – Что случилось после того, как ты отвезла его к офису? Он ушел? Или зашел внутрь?

– Э-э-э… нет… да. Вроде того.

– Мама, не испытывай мое терпение. Ты должна рассказать…

– Он упал, ясно?

– В каком смысле «упал»?

Мама громко, с влажными хрипами кашляет в трубку. Способность говорить она обретает только через несколько минут.

– Ну-у… – тянет она, – я пошла следом за ним к входной двери, он открыл ее и выключил сигнализацию, а потом прошел в дальнее помещение. Какое-то время он там возился, и тут я услышала громкий стук. Я побежала туда и увидела, что он лежит на полу. Судя по всему, ударился головой и наглухо вырубился. А сейф был распахнут настежь.

Я делаю долгий, медленный вдох и выдыхаю в трубку:

– Значит, ты его ограбила. – Это не вопрос.

– Уилламина, этот человек задолжал мне жалованье. Я увидела в этом шанс получить деньги, которые мне причитались, и я им воспользовалась.

Теперь мне уже нечего сказать.

– Уилламина?

– Почему ты оставила машину там, перед офисом?

– Мейбри не захотела снова садиться в нее. Ты же знаешь, какая она была. Поэтому мы пошли домой пешком, а по дороге домой мне пришла в голову идея избавиться от машины и получить страховую выплату. Я действительно думала, что мы сможем легко все это провернуть.

Легкие деньги. Личная Атлантида Кристаль Линн. То, о чем она вечно говорила. Вечно искала, но так и не нашла.

– И ты отправила меня к тому офису?

– Совершенно верно. Чтобы ты забрала машину.

«С человеком, находящимся без сознания, в…» Я обрываю эту мысль.

– Офис был пуст, там не было никакого мужчины, мама.

– Вот как? Он наверняка пришел в себя и удрал.

Мне хочется кричать от злости. Мне хочется колотить телефоном по дубу, пока он не разлетится вдребезги. И большая часть этой злости – на саму себя. Как я могла согласиться на то, что велела мне сделать пьяная, почти невменяемая мать? Почему я не вызвала полицию, едва увидев ее разбитое лицо? Почему я все эти годы убеждала себя, будто то, что я сделала в ту ночь, не имеет никакого значения? Все это выглядело полностью бессмысленным действием. Но Кристаль Линн в то лето вообще была не в себе. Ее мания достигла невиданной ранее отметки. Любой ее выбор казался ей предельно логичным. А я с ранних лет научилась не задавать ей вопросов. Соглашайся, слушайся, склони голову. И я последовала этой привычной линии поведения.

Мама молчит.

Ноги у меня подкашиваются, я смотрю на свои оранжевые резиновые сапоги и отчаянно мечтаю о волшебных серебряных башмачках – но не для того, чтобы вернуться домой, а для того, чтобы возвратиться в прошлое. Но я понимаю, насколько по-детски желать подобного. Теперь я могу сделать выбор, который искупит то, что я совершила тогда.

– И это правда. Я не лгу. Говорю тебе, я не лгу. Я не лгу.

Она лжет.

– Что на той записи с камер видеонаблюдения, мама?

– Какая запись с камер видеонаблюдения?

– Ты не единственная, кто в ту ночь украл кое-что из офиса.

– Послушай, я ничего не знаю ни о каких записях с камер видеонаблюдения. Я знаю только, что сделала то, что должна была сделать.

Ее голос вдруг начинает звучать так, словно она стала на пару десятков лет моложе. В нем слышится отголосок того бесстрашного огня, который когда-то пылал у нее в душе. В иных обстоятельствах эта возрожденная энергия вселила бы в меня надежду. Вместо этого она заставляет мою кровь закипать в жилах.

– Что это значит?

– Это значит… не твое дело.

– В высшей степени мое – ведь это ты меня в него впутала. Что насчет твоего тогдашнего босса?

– А что насчет него?

– Где он?

– Понятия не имею, где этот мерзавец.

– Как его имя?

– Не помню.

И это ложь номер три.

До меня доносится шум с заднего двора. Под шинами грузового автомобиля хрустят ракушки на подъездной дорожке. Я хочу спросить у мамы, почему полицейский интересовался содержимым багажника кабриолета, – но не спрашиваю. Не хочу выслушивать еще одно вранье.

– Мама, мне нужно идти. Но мы еще вернемся к этому разговору.

Я вешаю трубку и бегу обратно в дом, через кухню, по коридору к парадной двери. Едва открыв ее, я вижу отъезжающий курьерский грузовик, а у моих ног на крыльце лежит большая коробка, завернутая в коричневую бумагу.

Глава 13

Вернувшись на кухню, я беру не кружку с кофе, а стеклянный бокал и бутылку вина, купленную в «Sack and Save». Пить посреди дня – не лучшая идея, но иногда приходится делать исключения. Наверху я ставлю бутылку и бокал рядом с коробкой из доставки и телевизором, который принесла сюда заранее. Пальцы зудят от нетерпения, когда я включаю телевизор в розетку. Усевшись перед ним на пол, я вскрываю коробку. Разъемы на видеомагнитофоне и кабелях четко промаркированы, и подключение их к задней панели телевизора занимает меньше времени, чем я ожидала. «Пожалуйста, пусть всё заработает!» Затаив дыхание, я нажимаю кнопку питания видеомагнитофона.

Загорается зеленый индикатор. Я чуть слышно ахаю, не в силах поверить в происходящее. Включив телевизор, я беру одну из подписанных кассет – для проверки. На этикетке красуется выцветшая корявая надпись черным фломастером – «Как вращается мир». Мыльные оперы были солнцем маминой вселенной. Вымышленные проблемы персонажей занимали ее куда больше, чем собственные, реальные. Наверное, это было даже мило. Когда я училась в начальной школе, девочки на переменах играли в Золушку и Белоснежку, но для меня «Дисней» был чем-то совершенно чуждым. Спутниками моих детских лет были отнюдь не принцы и принцессы. Я росла на сценах с Люсиндой Уолш, Холденом Снайдером и доктором Бобом Хьюзом. Мужчины в этом экранном мире изменяли, лгали и получали пощечины, а не целовали нежных прекрасных дев, чтобы разбудить от колдовского сна.

Я вставляю кассету в видеомагнитофон и нажимаю кнопку воспроизведения. У меня перехватывает дыхание. «Ну же!»

По белому экрану бегут волнистые горизонтальные линии. «Ну же!»

Включается электронная музыка.

– Есть! – восклицаю я вслух в тишине пустой спальни.

На экране возникает панорама космоса, затем в ней появляется Земля, она светится синевой и вращается на экране, пока не замирает, сделавшись буквой О в слове «World»[429]. Глубокий мужской голос объявляет:

– «Как вращается мир». Спонсор сегодняшнего выпуска – производитель мыла «Ivory» и антиперспиранта «Sure».

Я слегка откидываюсь назад и качаю головой. Видеомагнитофон работает, факт. Я выщелкиваю из него кассету и бросаю в мусорный пакет, который принесла с кухни. Потом внимательно рассматриваю стопку немаркированных кассет. Нужная мне кассета в этой стопке – только руку протянуть.

Я хватаю из стопки верхнюю кассету и вставляю в видеомагнитофон. Дышу учащенно, словно только что вернулась с пробежки. Кассета изрядно подпорчена временем, изображение едва различимо, но я вижу, что на экране актеры, а не моя мать или сестра. Я наполняю бокал вином и беру другую кассету. Затем еще одну. И еще. Тени за окнами постепенно удлиняются.

Перебрав десяток кассет, я начинаю волноваться: возможно, в этой коробке нет ничего, кроме мыльных опер, записанных в свое время Кристаль Линн? Я отпиваю глоток вина и тянусь за следующей кассетой, когда позади меня вибрирует телефон, лежащий на полу. Я беру его и смотрю на экран. Незнакомый код города и номер. Я перебрасываю звонок на автоответчик. Спустя секунду мне снова звонят с того же номера. Я колеблюсь, но все же отвечаю. В трубке раздается резкий женский голос:

– Доктор Уоттерс?

– Да.

– Это Рита Мид. Извините за беспокойство, но я…

– Откуда у вас этот номер?

– Я следственный журналист. Найти номер телефона на самом деле не так уж сложно.

Мой тон становится жестче.

– Зачем вам понадобился мой номер?

– Я хотела бы с вами встретиться.

Я могу придумать как минимум сотню вещей, которые были бы для меня предпочтительнее, нежели встреча с Ритой.

– Не уверена, что это возможно. Я скоро возвращаюсь домой.

Рита продолжает, как будто не слыша моих слов:

– Занятно – я приехала в этот безвестный городок, чтобы осветить в новостях сенсационную историю, и столкнулась здесь со знаменитой специалисткой по психологической самопомощи. И эта знаменитость как-то связана с тем самым байу, о котором я сейчас рассказываю. Это заставило меня задуматься: возможно, я что-то упускаю?

Мой взгляд невольно падает на стопки кассет. В груди у меня возникает холодный, твердый ком.

– Не хочу вас разочаровывать, но никакой связи здесь нет. – Я делаю большой глоток вина.

Рита откашливается.

– Правда ли, что вы проводили летний отдых в этом городке вместе с родными?

– Ну…

– И что у вас с офицером Арсено был юношеский роман?

– Это не…

– И что ваша мать в какой-то момент приобрела красный кабриолет?

У меня перехватывает горло, и я хриплым шепотом отвечаю:

– Без комментариев.

Я вешаю трубку, прежде чем она успевает задать очередной вопрос. Спустя мгновение телефон снова жужжит. Я перебрасываю звонок на автоответчик, затем блокирую номер. Допиваю вино и с грохотом ставлю бокал на пол. Какого черта? Как и предполагала Эми, все не так просто. Мне не нужно, чтобы пронырливая репортерша совала в это свой нос. Я и сама достаточно напортачила. Я хочу, чтобы ситуация с машиной разрешилась по-тихому и никто, кроме Трэвиса и шефа, не был в нее посвящен. Я вовсе не рвусь выставлять ее на всеобщее обозрение.

Я пытаюсь убедить себя, что в порядке. Рита просто надеется раскрутить эту сенсацию еще больше, но я не намерена ей в этом помогать. Я перебираю немаркированные кассеты и просматриваю еще одну. Она так сильно испорчена, что я не могу разобрать, что на ней записано. Я кладу ее в стопку, которую мысленно отметила как «возможно».

За окнами уже темно. Я просматриваю еще несколько немаркированных кассет и откладываю в сторону. Беру очередную и вставляю в видеомагнитофон. Опять мыльный сериал. Кассета за кассетой, глоток за глотком, шаг за шагом – я действую уже автоматически, и моя тревога сменяется сомнением. Что, если ту самую кассету каким-то образом отделили от остальных и выбросили? Что, если я затеяла все это напрасно?

Я включаю следующую пленку. Действие на экране телевизора переносится в больницу. Мне следует извлечь кассету, но выпитое вино заставляет мои веки тяжелеть. Я слышу перестук каблуков. Кто-то ругается. Или это просто звуки у меня в голове? Я зеваю. На минутку закрываю глаза. Только на минутку.

Я просыпаюсь с резкой болью в шее. Экран телевизора темен. Я разминаю шею, смотрю на телефон. Четыре часа утра. Я приподнимаюсь и опрокидываю пустую бутылку из-под вина, стоящую рядом. «Черт!» Я встаю, бреду на кухню, завариваю кофе, потом снова усаживаюсь перед телевизором.

Кофе начинает действовать уже после того, как я просматриваю пять или шесть очередных кассет. Вставив следующую, я ожидаю увидеть на экране знакомых актеров, однако в кадре появляется нечто новое. Сердце бешено колотится у меня в груди. На экране что-то мелькает. Никакого сияющего синевой земного шара. Никакой закадровой музыки восьмидесятых годов. Вместо этого появляется мутное, пятнистое черно-белое изображение. Я делаю вдох и подаюсь ближе к экрану. Несмотря на зернистость изображения, я точно могу сказать, что на записи отображается парковка, длинные тени тянутся позади стоящих на ней машин.

Черт возьми!

Я прикасаюсь к экрану пальцем, почти ожидая, что он ударит меня статикой – или я его. Адреналин гудит в моих жилах подобно электричеству. Я неотрывно смотрю в телевизор, пока машины одна за другой не уезжают прочь из кадра. День сменяется ночью. Изображение на записи становится темным, но задняя часть стоянки освещена огромными галогеновыми фонарями, направленными на парковочные места. Наверное, скоро на одно из этих мест въедет мамина машина.

Я грызу ногти. Минуты складываются в часы, но я отказываюсь перематывать запись вперед. Я не хочу ничего пропустить, не хочу рисковать испортить старую кассету. Затем я замечаю движение на краю размытого кадра. На стоянку влетает машина. Я подаюсь еще ближе к экрану.

Изображение, конечно, черно-белое, но ярко-красный цвет кабриолета – похожий на цвет яблочного леденца – запечатлелся в моей памяти. С водительского сиденья выскакивает женщина, а с пассажирской стороны выходит мужчина в ковбойской шляпе. На миг я перестаю дышать – а потом дыхание учащается вдвое. Пара идет вокруг здания к входной двери. Хотя я не могу разглядеть лиц, я сразу узнаю кокетливую походку мамы. А ковбойская шляпа позволяет мне понять, кто этот мужчина. Ее босс. Я перевожу взгляд на машину, которая наискосок припаркована на стоянке, и понимаю, что Мейбри так и осталась на узком заднем сиденье.

Я хочу дотянуться сквозь экран, сквозь время и вытащить ее оттуда.

Проходит еще несколько минут, я нетерпеливо жду. Затем из-за угла здания появляется мама, мужчина преследует ее. Мамина одежда как-то странно свисает с тела. Волосы всклокочены. Я вижу, как она кричит что-то в сторону машины. Тень в салоне перемещается с заднего сиденья на переднее. Мама встает перед капотом, мужчина подбегает к ней. Они бранятся – я это отчетливо вижу. Язык тела не лжет. Затем он наносит ей удар.

Я вздрагиваю и ахаю.

На экране мама падает наземь и пропадает из поля зрения камеры; затем включаются фары машины. Мейбри.

Мужчина начинает пинать что-то лежащее на земле. О боже, это не что-то, это кто-то. Кристаль Линн! Я жду, что мама встанет или хотя бы отползет, но этого не происходит.

Все мышцы моего тела напряжены до предела.

Мужчина делает шаг назад, а мама поднимается, цепляясь за бампер машины. Она бьет рукой по капоту, кричит что-то в лобовое стекло, затем отскакивает в сторону. Дальнейшее происходит так быстро, что я пропустила бы все, если бы моргнула в эту секунду. Мужчина пытается убежать, но мамина машина срывается с места и едет прямо на него, вдавливая его в стену.

Я судорожно жму на кнопку паузы. С губ моих слетает низкий, гортанный стон.

Мейбри. Двенадцатилетняя, невинная Мейбри.

Я хочу выключить телевизор и больше никогда не смотреть эту запись, но мои пальцы уже снова нажимают кнопку воспроизведения.

На экране мама бежит к водительской двери и забирается в машину. Машина дает задний ход, и мужчина падает на землю, словно тряпичная кукла. Мама выпрыгивает с водительского сиденья, и на этот раз Мейбри тоже выходит из машины. Она выглядит ужасно маленькой и испуганной. Я поглаживаю экран кончиками пальцев, словно этим могу успокоить ее. Мама хватает мужчину за ноги и тащит к задней части машины, а затем с неожиданной силой дергает его и рывком вскидывает на плечо – прежде чем уронить в багажник.

Мейбри, спотыкаясь, пятится прочь от машины, пока не исчезает из кадра. Мама захлопывает багажник и подходит к оброненной наземь ковбойской шляпе. Поднимает ее, надевает на голову, а затем уходит со стоянки небрежной походкой, как будто просто вышла на ночную прогулку.

Я останавливаю запись.

У меня кружится голова. К горлу подкатывает тошнота, стремясь вырваться наружу. «Я говорю о багажнике машины, принадлежавшей твоей матери».

В доме тихо, если не считать скрипа и потрескивания половиц – как будто старое дерево проседает под тяжестью этого жуткого откровения. Я встаю. И ноги мои дрожат и подкашиваются далеко не так сильно, как я ожидала. Я иду в ванную. Моя косметичка висит на крючке рядом с раковиной. Я не медлю и не обдумываю свой следующий шаг. Я просто действую так, как подсказывает мне мышечная память. Я сую руку в косметичку и достаю блестящий предмет, который не должна была брать с собой. Блестящее лезвие с ровными краями.

Татуировка в виде сердечка на внутренней стороне моей левой руки, бледная кожа вокруг нее, шрамы под ней словно дразнят меня. Я хочу срезать эту татуировку с руки. Избавиться от нее и от всех воспоминаний, запертых внутри. Вместо этого я одним точным движением чиркаю лезвием поперек татуировки. Порез заставляет меня испустить крик, который я сдерживала дольше, чем готова признать. Кровь капает на белый плиточный пол. Я стою неподвижно, рука висит вдоль тела. Возможно, я надрезала слишком глубоко. Прошло слишком много времени с тех пор, как я делала это в последний раз. Некоторые люди путешествуют с одной таблеткой ксанакса, как с защитным одеялом – на случай панической атаки. Одно только знание о ее наличии может сдержать тревогу. Я путешествую с чем-то гораздо более токсичным.

Я прячу лезвие в косметичку, беру полотенце и прижимаю его к ране. Затем возвращаюсь к телевизору.

Я не готова продолжать смотреть, не готова увидеть на экране, как я сажусь за руль этой проклятой машины. Мне нужно осмыслить то, что я уже увидела, прежде чем я смогу признать ту роль, которую сыграла во всем этом. Я еще не готова. Я зажимаю полотенце сгибом локтя, а другой рукой нажимаю на кнопку перемотки. Пока кассета с пронзительным скрипом прокручивается в магнитофоне, я пытаюсь сделать вдох – словно на меня обрушилась гигантская волна, сбившая меня с ног и не дающая мне вынырнуть из-под воды. Но я должна снова встать на ноги, нажать на кнопку воспроизведения и приготовиться к следующему удару.

Катарина Будро вела машину по Мэйн-стрит – вела как могла. Ей следовало взять такси. Вызвать «Убер». Что угодно. Она опустила окно. Ветер в лицо слегка протрезвил ее. Она свернула на Бридж-стрит. Еще один мост, и она будет дома.

Зазвонил мобильный, лежащий на сиденье рядом с ней. Она протянула руку, но не смогла дотянуться. Наклонилась вбок еще сильнее. Ее пальцы коснулись чехла. Она на секунду посмотрела в ту сторону, но когда снова подняла взгляд, то увидела, что едет не вдоль по мосту, а поперек, прямо к краю. Она нажала на тормоз – или так ей показалось. Машина дернулась вперед, ударилась о боковое ограждение и вылетела за край.

Открыв глаза, Катарина так и не поняла, как долго она была без сознания. Что-то привело ее в себя. Вспышка света.

Кровь стекала по ее лицу. Было тихо, если не считать плеска воды о кузов машины. Но автомобиль был погружен в воду только частично. Должно быть, он рухнул на берег, у самой кромки воды. Катарина попробовала открыть дверь. Ручку заело. Девушка принялась стучать в окно машины изнутри. И тут увидела его – мужчину, стоящего рядом с машиной и смотрящего на нее. Она закричала.

– Держитесь, – велел он. – Отклонитесь подальше от окна.

Катарина сделала, как он сказал. Спустя секунду окно осыпалось осколками. Катарина ахнула, слезы текли по ее щекам.

– О боже. Спасибо вам!

Этот мужчина явно знал, что делать в таких случаях. Она поверить не могла в свою удачу.

Катарина нащупала ремень безопасности. Мужчина наклонился через выбитое окно.

– Позвольте мне помочь.

И тогда она ощутила, как что-то укололо ее в боковую часть шеи. Девушка вскрикнула и поднесла руку к месту укола.

– Что… – У Катарины закружилась голова. Язык настолько онемел, что она не могла выговорить ни слова. Она была полностью обездвижена.

Затем мужчина поднял какой-то предмет.

– Давайте сделаем еще одну с открытыми глазами. Улыбочку!

Снова яркая вспышка.

Глаза Катарины зажмурились сами собой. Она услышала, как где-то рядом зазвонил ее телефон.

Но она так и не смогла ответить на звонок.

Глава 14

Что-то тяжелое и твердое давит мне на грудь изнутри, когда в поздний утренний час я сижу на кухне и сжимаю в пальцах визитку Чарльза ЛаСалля. «Никогда не знаешь, для чего может пригодиться адвокат». Надо идти в полицию, но я не пойду без адвоката.

Приняв душ, я решила, что сегодня надену брюки и футболку. Больше никакого шелка. Больше никаких притворств. Я соучастница чего-то ужасного. Не нужно лицемерить и делать вид, будто это не то, чем выглядит. Я смотрю на сгиб левого локтя. Красный след, оставленный лезвием, совсем тоненький. Ничто не указывает на глубину боли, которую он таит, – боли от осознания того, что я помогла матери спрятать труп. Я растираю ладонями лицо и пытаюсь унять эти мысли, не дать им раскручиваться дальше – но они уже набрали ход. И я слишком устала, чтобы их остановить. Я снова сижу в тесной маминой машине-кабриолете и еду за Трэвисом от его дома по темной грунтовой дороге, ведущей к самой глубокой части байу. Участок семейства Деларю в северо-восточной части города. Обширный лесопитомник со старым фермерским домом и несколькими обветшалыми сараями вокруг. Трэвис остановился и выключил фары. Я сделала то же самое. Мы оба вышли из машин и встали перед бампером его грузовика. Августовская ночь была жаркой и настолько влажной, что трудно было дышать.

Трэвис указал на байу.

– Скинь ее туда. По другую сторону дамбы.

Я дрожащей рукой ставлю кружку с кофе на кухонный стол и стараюсь удержать в желудке выпитую жидкость. В доме тихо. В окне над раковиной виднеется ярко-голубое небо. Мои дни в этом городе тянутся дольше обычного. Как будто мне действительно нужен лишний час, чтобы посидеть и поразмыслить о том, что я видела.

Я смотрела и пересматривала запись на кассете, останавливая сразу после того, как мама скинула тело босса в багажник, а затем перематывала назад, чтобы посмотреть еще раз. Но никогда не доходила до того момента, когда в кадре появлялась я сама – я-семнадцатилетняя. Я должна была это сделать. Мне нужно это увидеть. Мне нужно это принять. Но я не смогла. Я продолжала смотреть на Мейбри и маму снова и снова. Возможно, для того, чтобы убедиться: я видела именно то, что видела, и мне это не почудилось. А возможно, для того, чтобы наказать себя за то, что я думала, будто поступок, совершенный мною по маминой просьбе много лет назад, был совершенно безобидным. Я твержу себе то, что говорила бессчетному множеству людей: «Ты была ребенком». Но мама ребенком не была. Она знала, что делает. И послала меня туда, чтобы избавиться от этой машины. Избавиться от этого тела.

Затем мне приходит в голову то, о чем я не подумала ранее. Острая тревога, вызванная ею, словно пронзает мне горло, перекрывая дыхательные пути, и я не могу даже сделать вдох. А что, если ее босс не был мертв?

Я вскакиваю из-за кухонного стола и извергаю содержимое желудка в раковину. Я содрогаюсь в рвотных спазмах, пока в желудке не остается только желчь. Я включаю воду, полощу рот, а затем прислоняюсь спиной к стойке. И тут приходят слезы. Сначала они медленно, беззвучно текут из глаз, но спустя несколько мгновений переходят в глубокие гортанные рыдания. Только через несколько минут мне удается отдышаться. Он не мог быть живым. Это невозможно. Я видела, что произошло. Если бы он остался в живых…

И тут я слышу шум. Мотор пикапа или грузовика. Старая модель без глушителя. Я бросаюсь к окну в прихожей и вижу хвостовые огни машины, движущейся по дороге к воротам. Похоже, это грузовик Дойла. Он последний человек, которого я хочу здесь видеть.

Я бегу наверх за своим пистолетом, меня бьет нервная дрожь. Оружие мое лежит там, где я его оставила, – незаряженное. Я хватаю из сумки коробку с патронами и заряжаю пистолет, затем осторожно возвращаюсь к окну. Включаю огромную люстру в прихожей и смотрю наружу. Подъездная дорожка пуста. Я отпираю входную дверь.

Позднее утро, такое же жаркое, как в любой другой день. Ни намека на ветерок. В небе над головой ни малейших признаков, что в ближайшее время на нем могут собраться облака. Птицы щебечут в кронах дубах. Цикады уже проснулись и тоже стрекочут. Чем жарче погода, тем раньше они начинают свои песни. Влажность ощущается как тяжелое одеяло, и пот выступает у меня на шее еще до того, как я дохожу до ступенек веранды.

Я сажусь и пытаюсь справиться с потоком эмоций, струящимся сквозь меня. Страх переходит в гнев, затем в раскаяние, затем в чувство вины. Он циркулирует по моим жилам, как яд. И вместе с ним приходит воспоминание о том, что сделала Мейбри. «Ох, Мейбри…» Я утыкаюсь лицом в ладони. Мейбри пыталась защитить маму. Мама пыталась защитить Мейбри. А я все еще пытаюсь защитить их обеих. Но этот круг защиты становится все более и более токсичным.

Без сомнения, для замутненного рассудка Кристаль Линн это казалось вполне логичным – отправить в ту ночь своего старшего ребенка, дабы он разгреб учиненный ею беспорядок. Но я не могу остановить круговорот мыслей в голове. Почему? Почему она решила, будто это был лучший вариант? Я тихо смеюсь. Кому, как не мне, это знать? Кому, как не мне, знать, что нельзя применять логику к нелогичному человеку. Нельзя ожидать нормальной реакции от женщины, которая понятия не имела о том, что такое нормальность.

«Мейбри не захотела снова садиться в нее». В тот вечер я видела страх в глазах сестры. Я решила, что это из-за мамы. В некотором смысле так и было. Но я тоже причастна к этому. Я скинула ту машину в байу. Я уничтожила улики. Я… Я не могу додумать эту мысль до конца. Я мобилизую все оставшиеся силы, чтобы спрятать эту мысль подальше. Сейчас не время об этом думать. И не время звонить Мейбри. Даже если бы она ответила, я не знаю, что ей сказать.

Когда я встаю, мое внимание привлекает что-то коричневое и смятое у подножия крыльца. Возможно, это просто мусор. Но это не похоже на мусор. Это похоже на бумажный пакет. А вчера его там не было. Я осторожно спускаюсь по ступенькам. Верх пакета аккуратно сложен.

Рассудок советует мне не трогать его, но я легонько пинаю пакет. Что бы там ни было внутри, оно твердое и издает металлический звон. Я вспоминаю фигурки, которые клепает Эдди. Если это одна из них, то она значительно крупнее других. Что бы это ни было, оно не кажется слишком опасным, хотя оснований так считать у меня нет.

Я медленно опускаю пистолет, поднимаю пакет и отгибаю края наружу. Не знаю уж, что я ожидала там найти, – но точно не то, что вижу внутри. Я роняю пакет так, словно он полон живых змей. Несколько секунд смотрю на него, потом хватаю и достаю металлический предмет, который находится внутри. Это номерной знак. Тяжелый. Холодный. Дрожащей рукой я бросаю его обратно в пакет. На красном кабриолете я не увидела номерного знака. Я снова заворачиваю края пакета. Это не похоже на металлические фигурки, которые делал Эдди, – на те подарки, которые он преподносил мне. Это послание. Послание от Дойла Арсено.

В «Кафе у Нэн» сегодня не так шумно, как несколько дней назад. Несмотря на то что все столики заняты – как местными жителями, так и представителями СМИ, – в помещении царит тяжелая тишина. Самый громкий звук – звон столовых приборов о тарелки. Хотя я обута в оранжевые сапоги и не удосужилась уложить волосы перед выходом, я по-прежнему больше похожа на журналиста, на стороннего наблюдателя. Несколько человек пристально смотрят на меня. Местные жители выглядят уставшими, их взгляды устремлены вниз, а губы плотно сжаты. Репортеры выглядят голодными, но алчут они не еды, а новых смертей. В отличие от местных жителей, взгляды у них зоркие и сосредоточенные. И самый сосредоточенный из всех – взгляд зеленых глаз, устремленный прямо на меня. Рита Мид.

На моем телефоне появляется сообщение с нового номера.

Я смотрю на нее. Уголки ее губ приподнимаются вверх.

Круто.

Несмотря на присутствие Риты, оказаться здесь все равно лучше, чем сидеть в Тенистом Утесе и ждать, пока Чарльз ЛаСалль перезвонит мне. Я положила номерной знак на кухне рядом с куколками Эдди и смотрела на них бесконечно долго – даже глаза заслезились. Зачем Дойл привез его мне? И если я отнесу этот знак в полицию, поверят ли они, что я получила его именно таким образом?

Если бы я осталась в доме еще хоть на секунду, я бы сошла с ума от всех этих вопросов и в конце концов снова начала бы просматривать кассету. Или, что еще хуже, вернулась бы к своей косметичке. А я не должна этого делать. Поэтому я решила: пусть я выгляжу и чувствую себя как зомби, мне нужно сейчас побыть среди людей.

Из выгородки возле окна выходит парочка, и я проскальзываю внутрь, хотя там еще не убрано. Молодая официантка с блондинистой челкой и полным ртом жевательной резинки вытирает стол мокрой тряпкой, а затем кладет передо мной закатанное в пластик меню. Она на мгновение исчезает, а затем возвращается с толстой керамической кружкой, которую с грохотом ставит на стол.

– Кофе, дорогуша?

То, что официантка, будучи моложе меня в два раза, называет меня «дорогуша», вызывает у меня улыбку. Но это не подлинная улыбка. Сейчас мне ничто не кажется подлинным. Я чувствую себя актрисой на съемочной площадке – актрисой, которая лажает в сцене, которую забыла отрепетировать. Когда Эми было чуть за двадцать, она работала ассистентом продюсера в Лос-Анджелесе. Она рассказывала мне, как, находясь на съемочной площадке, полностью утрачивала широту взгляда. Ее мир сводился к актерам, режиссеру, осветителям и операторам, и это становилось для нее всей вселенной.

Точно так же я чувствую себя в этом городе. Только никто не крикнет «Снято!», прекращая этот абсурд.

Кофе крепкий, но я не добавляю в него ни сливки, ни сахар. Сейчас мне не нужно его разбавлять. Мои нервы на пределе, и хотя кофеин может усугубить это состояние, мне все равно. Мне нужно зарядиться энергией. Я чувствую, что кто-то смотрит на меня с другого конца комнаты. Я поднимаю глаза, ожидая снова увидеть Риту. Но все гораздо хуже. Это Трэвис. Он сидит за дальним столиком, потягивает кофе и смотрит на меня. Я киваю ему. Он кивает в ответ. Мне не нравится, как он меня разглядывает. Он комкает бумажную салфетку и бросает на тарелку, затем выходит из-за стола и направляется ко мне. Я выпрямляюсь, отбрасываю волосы за спину.

– Доброе утро, – здоровается он. Он улыбается, но улыбка слишком сдержанная, слишком застывшая.

– Привет.

– Нам нужно закончить разговор.

Я думаю о номерном знаке.

– Да, нужно.

Я ерзаю на стуле. Под взглядом Трэвиса мое дыхание учащается. А когда я вспоминаю то, что видела на той кассете, мне становится еще хуже.

– Но только не здесь, – говорит он. Я киваю.

Он смотрит на меня сверху вниз, как будто ждет чего-то. Наверное, он хочет, чтобы я встала и пошла за ним, но я еще не готова.

– Я позвоню тебе позже, – говорю я.

– Уилла…

– Обещаю.

Он вздыхает и выходит из «Кафе у Нэн». Я смотрю, как он садится в свой пикап и выезжает с парковки. Мне нужно сказать ему, что я собираюсь пойти в полицию. Нужно рассказать ему о записи на той кассете. Но при одной только мысли о том, чтобы выговорить это вслух, у меня перехватывает горло.

Официантка возвращается, чтобы принять мой заказ, но у меня нет аппетита. Я говорю ей, что буду пить только кофе, и тут, словно в тщательно отрепетированном танце, раздается одновременный скрип отодвигаемых стульев по полу, а посетители в городских костюмах и платьях появляются из выгородок, поправляя галстуки и нанося помаду. Все они устремляются к двери – включая Риту, которая на мгновение задерживается у моего столика.

– Информация течет в обе стороны, – бросает она.

За считаные секунды заведение пустеет настолько, что я начинаю гадать, не прослушала ли я сигнал пожарной тревоги. Загадочные слова Риты звучат в моей голове.

– Я что-то пропустила? – спрашиваю я официантку, указывая на опустевший зал.

Она продолжает жевать жвачку.

– Нет. Такое бывает, когда они все узнают, что что-то происходит. Наперегонки мчатся к байу.

Внутренняя магнитная стрелка, приведшая меня в этот город, начинает дрожать. Я прошу счет.

На улице жарко. Жарко, как на поверхности солнца. И влажно до такой степени, что я не могу дышать. Но несмотря на то, что в атмосфере столько воды, дождя по-прежнему нет. Все вокруг выглядит сухим, пыльным и увядшим. Вода в байу будет испаряться и дальше, и чем сильнее она испаряется, тем больше вероятность того, что на поверхность выплывет что-нибудь еще.

Фургоны новостных агентств выезжают с парковки и поворачивают налево на Мэйн-стрит. Не успеваю я осознать это, как уже сажусь в свою машину и вслед за ними направляюсь на восток по Бридж-стрит, а затем проезжаю по мосту – на противоположную сторону байу от того места, где была найдена машина. Они сворачивают на грунтовую дорогу. Эта сторона байу менее окультуренная, здесь больше деревьев и кустарника и меньше травы. Я паркуюсь позади фургонов. Репортеры выскакивают из машин и спешат на вершину дамбы, а операторы бегут за ними. Я явно не в себе. Мне здесь нечего делать. Мне нужно развернуться и уехать, вернуться в Тенистый Утес и снова попытаться связаться с Чарльзом. Но когда я даю задний ход, я вижу на вершине дамбы Риту, которая машет мне рукой, приглашая подойти. Мотор моей машины работает на холостом ходу. Говорить с этой женщиной рискованно. Она знает о кабриолете. Но она сказала, что информация течет в обе стороны. А мне нужна вся информация, которую я могу получить. Я выключаю двигатель и выхожу из машины. Кто не рискует, тот не пьет шампанское.

Когда я поднимаюсь на дамбу, Рита наклоняется к своему оператору, передает ему микрофон и, ловко сохраняя равновесие на своих высоких каблуках, направляется ко мне. Основная часть толпы сгрудилась на противоположной стороне байу. Только несколько человек сбились в кучу ниже того места, где я сейчас стою, они перешептываются и указывают на меня. Как и в «Кафе у Нэн», на дамбе сейчас гораздо тише, чем в прошлый раз. Никаких громких разговоров. Никакого взволнованного гула. Трагические обстоятельства, окружающие этот байу, сделались для всех реальностью. И реальность накрыла этот город мокрым, тяжелым одеялом.

Подойдя ко мне, Рита протягивает руку.

– Доктор Уоттерс, приветствую вас.

Я смотрю на протянутую руку. Рита смотрит на меня. Хотя хорошие манеры не числились в списке вещей, которым Кристаль Линн учила своих дочерей, я беру мягкую ладонь Риты и пожимаю ее.

– Вам понравился сегодняшний завтрак? – спрашивает она. Я не отвечаю, и она добавляет: – В «Закусочной у Тейлора» я говорила с вами серьезно. Все, что вы скажете, останется между нами. Я просто хочу побеседовать.

– Что вы имели в виду под словами «информация течет в обе стороны»?

Она игнорирует мой вопрос, оглядывается через плечо, а затем снова смотрит на меня.

– Полное безумие, правда?

Я снова киваю, сохраняя невозмутимый вид. Я знаю, что при общении с ней нужно быть осторожной в высказываниях. Она может превратить дерьмо в золото. Настоящий Румпельштильцхен.

На разных участках берега водолазы, одетые с ног до головы в черные гидрокостюмы и вооруженные большими подводными фонарями, на короткое время погружаются в мутную воду, а затем вновь всплывают. Полицейские пытаются сдержать прессу, которая старается пробиться вперед. Они как будто танцуют странный медленный танец, оставаясь в итоге на одном месте.

Я оглядываюсь в поисках Трэвиса. Он разговаривает с шефом Уилсоном, а водитель эвакуатора, которого я видела на днях, курит, прислонившись к своей машине – та стоит неподвижно и безмолвно.

– Полное безумие, – соглашаюсь я.

Инстинкт подсказывает мне – нужно подождать, что ответит на мой вопрос Рита. Поэтому я не спешу заполнить паузу.

Наконец она говорит:

– Послушайте, я не буду вам лгать, доктор Уоттерс. Меня заинтересовало ваше выступление в программе «Форт-Уэрт лайв», но это не все, что мне интересно. Мне любопытно, почему вы оказались в этом маленьком городке в то самое время, когда из байу один за другим извлекают трупы. Мне любопытен и тот старый кабриолет, который достали оттуда же. – Она пристально смотрит на меня. – Я многое знаю об этой машине. То, что, по моему мнению, следует знать и вам.

Мне кажется, что мои ноги превращаются в бетонные столбы. Я не могу пошевелиться. Я застываю, глядя на нее и надеясь, что она не заметила, как я с трудом сглатываю слюну. О чем я, черт побери, думала, когда подошла к ней?

– Дайте мне шанс, доктор Уоттерс, – продолжает она. – Я прошу лишь об одной беседе.

Прежде чем я успеваю ответить, а Рита – договорить, громкий гудок раздается в жарком влажном воздухе. Мы поворачиваем голову в сторону небольшой лодки с водолазами. Радио шерифа хрипит что-то. Трэвис кричит:

– Они нашли!

Рита сует мне в руку визитку и на одном дыхании выпаливает:

– Я действительно думаю, что вам было бы хорошо рассказать свою версию истории.

Она поворачивается на каблуках и уходит вниз по дамбе, не дожидаясь моего ответа. Я просматриваю визитку и кладу ее в сумочку. Единственная история, которую хочет рассказать Рита, – та, которая позволит ей подняться в рейтинге как можно выше.

Я наблюдаю, как водитель эвакуатора тушит сигарету и запускает дизельный двигатель. Когда грузовик подъезжает к урезу воды, оператор Риты включает подсветку на своей камере. Я вижу, как движутся губы Риты, пока за ее спиной разворачивается действие. Плоскодонная лодка водолазов подплывает ближе к берегу. Два водолаза выныривают из воды, берут концы цепей, тянущихся от лебедки эвакуатора, и снова погружаются. Так же, как было в тот раз, когда нашли машины. Но на сей раз, когда цепи со скрежетом наматываются на барабан, из мутной воды показывается нечто иное. Большая черная стальная бочка.

Бочка номер пять.

Я паркуюсь перед Тенистым Утесом и оставляю двигатель включенным. Я вспоминаю слова Риты о старом кабриолете, и мои мысли закономерно вновь обращаются к маме. Все вертится вокруг нее. Так было всегда. Если для нее солнцем были «мыльные оперы», то она сама была огненным шаром, по орбите которого вращались мы с сестрой. Мои тетушки делали все возможное, чтобы как-то изменить ситуацию в нашу пользу, но нескольких летних месяцев было недостаточно, чтобы противостоять притяжению мамы. Несмотря на то что я стала успешной и самостоятельной, нити, связывающие меня с мамой, по-прежнему крепки и их сложнее разорвать, чем я считала. Теперь они уже не сокрыты в глубинах прошлого. Из-за того, что я приехала сюда, они выступили на поверхность, точно корни старых дубов, окружающих меня, – скрученные, узловатые… и о них легко споткнуться.

Я выключаю мотор и проверяю свой мобильный. Я пропустила звонок от Чарльза ЛаСалля. Черт! Я набираю его номер, но сразу попадаю на автоответчик. Затем мой телефон начинает жужжать. Это звонит Эми. Я подумываю не отвечать, но затем решаю, что попытка избежать разговора принесет мне одни неприятности. Мне нужно знать, что происходит дома.

– Привет, – говорю я, выходя из машины.

– Что случилось?

– Ничего себе! Я сказала одно-единственное слово.

– И этого было достаточно. Что случилось? Ты едешь домой?

Я игнорирую ее последний вопрос и направляюсь к крыльцу.

– Я просто думаю обо всех этих сплетнях насчет Кристофера. До тебя что-нибудь долетало?

– Слухи о том, что он завел с тобой роман, будучи в браке, утихли. Его документы о разводе находятся в открытом доступе. Ты была права. Он развелся за год до того, как ты начала работать у него.

Я выдыхаю.

– По крайней мере, одна хорошая новость. – Я поднимаюсь по ступенькам крыльца. – Но нападки на мой профессионализм все еще не дают мне покоя.

– Не все сразу, – говорит она.

– Наверное, мне нужно будет позвонить Кристоферу.

Мы с ним не общались уже несколько лет. Это чудо, что мы расстались так дружелюбно, учитывая, что он признался не только в том, что разлюбил меня, но и в том, что влюбился в другую… очень похожую на меня, но гораздо более молодую и полностью очарованную его персоной. Мое восхищение Кристофером угасло, когда я наконец поняла, что не хочу, чтобы он заботился обо мне. Я хотела заботиться о себе сама. Я решила, что его роман с другой женщиной соответствовал поговорке «не было бы счастья, да несчастье помогло», и была почти рада, что все наконец-то раскрылось. Детей у нас не было. Я сохранила свою девичью фамилию, свой банковский счет. Все обошлось мило и аккуратно – и мне это было по душе.

Поднявшись на ступени веранды, я останавливаюсь. К двери прислонен небольшой металлический предмет.

Это уже не настолько мило и аккуратно.

Я наклоняюсь и поднимаю его. Определенно, это одна из поделок Эдди. Она похожа на маленькую металлическую куклу вуду. Но у этой фигурки вместо более-менее нормальных рук и ног, как у предыдущих, из округлого тела торчат крошечные ножевые лезвия, а сверху приварена деформированная голова. Куколка примитивная и, конечно, жуткая, но все же довольно хорошо сделана. Я оглядываюсь по сторонам: на подъездную дорожку и деревья, окружающие дом. Никого не видно.

– Эми, – произношу я, глядя на новую куклу, которую оставил мне Эдди, – скажи мне, что все будет хорошо.

– Все будет хорошо. – Пауза. – Возвращайся домой, Уилла.

– Это еще не все, – говорю я, унося фигурку в кухню.

– О боже, что еще?

– Здесь Рита Мид. И она хочет побеседовать со мной. – Я добавляю куклу к коллекции на кухонной стойке, рядом с моим термосом и номерным знаком. Довольно странное собрание.

– Репортерша национальных новостей Рита Мид?

– Единственная и неповторимая.

– Черт. Ты действительно получила нездоровую популярность. Держись от нее подальше. И соблюдай политику «без комментариев».

– Знаю.

– Без комментариев, Уилла, – повторяет Эми.

– Я поняла. – Но, глядя на странное собрание металлических предметов, я задумываюсь. Хотя Рита и ее знания о маминой машине пугают меня, есть в ней что-то, что меня интригует. Хорошо это или плохо, но она честна. – Эми, мне нужно идти. Позвоню тебе позже.

Я вешаю трубку, не давая ей возможности возразить, и опускаюсь на кухонный стул. Машина, кассета, бочки, ложь моей матери – все это отодвигает на задний план другие проблемы, на которых мне нужно сосредоточиться. Те, которые касаются моего будущего, а не прошлого. Но сейчас мое прошлое – это моя нынешняя жизнь, мое нынешнее окружение, нравится мне это или нет.

Глава 15

На следующее утро я лежу в постели, и сна – ни в одном глазу. Не знаю, сколько времени я уже не сплю. Достаточно долго, чтобы увидеть, как светлеет небо. Мое тело и мой разум жаждут сна, но так и не получают желаемого. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу кадры с той кассеты, которые воспроизводятся перед моим внутренним зрением снова и снова.

Перед тем как заснуть, я отправила Чарльзу сообщение, и он ответил, что может встретиться со мной в полицейском участке сегодня после обеда, после пресс-конференции шерифа возле байу. Я не знаю, чувствую ли я облегчение или ужас. И эти чувства продолжают сменять друг друга, пока я просматриваю остальные сообщения на своем телефоне. Три от Риты, и в последнем она пишет, что уже едет ко мне. Отправлено двадцать минут назад.

Я бреду в ванную и плещу водой в лицо. То, что я вижу в зеркале, меня не радует. Под глазами темные круги, сами глаза красные и опухшие. Волосы растрепаны и спутаны, а длинная футболка, которую я надела, встав с постели, уже пованивает. Я понимаю, что не стирала белье с тех пор, как приехала сюда. Как давно? Я пытаюсь подсчитать. Пять дней? Шесть? Неделю? Я снова смотрю в зеркало. Такое ощущение, что я здесь уже несколько лет.

Раздается громкий стук во входную дверь, а потом еще более громкий голос:

– Доктор Уоттерс? Вы меня слышите? Есть кто дома?

Когда я уже спускаюсь по лестнице, Рита снова стучит в дверь.

– Доктор Уоттерс, вы дома? Я только на минутку. Обещаю, что не отниму у вас много времени.

Я взвешиваю варианты. Самым разумным было бы промолчать и позволить ей уйти. Но есть подозрение, что она вернется. Рита, судя по всему, не из тех женщин, которые станут терпеть, когда их игнорируют. К тому же… я уже подумывала о том, чтобы побеседовать с ней. Но я хотела, чтобы эта беседа состоялась на моих условиях, а не на ее. Может быть, я смогу настоять на своем. Контролировать ситуацию. Может быть, Рита – как бы страшно мне ни было открыться ей – сумеет мне помочь. Информация течет в обе стороны. А эта женщина полна информации.

Еще один стук, и я открываю входную дверь – меня встречает утренняя духота и взгляд широко открытых глаз Риты Мид. Она выглядит настолько лощеной, что, кажется, отражает свет. Ее лицо напоминает отфотошопленную фотографию. Ее волосы похожи на шелк. Улыбка ослепительна. Несколько дней назад я бы позавидовала всему этому. Даже представить не могу, что она думает о моем непрезентабельном виде.

Всмотревшись в мое лицо, она говорит:

– Вы не получили мои сообщения.

Это утверждение, а не вопрос. Я выдавливаю из себя улыбку и качаю головой.

– Я же говорила, что собираюсь заехать к вам. – Она снова ослепительно улыбается. – Вот и решила рискнуть. – Сегодня она одета во все черное. Должно быть, ей жарко. Как будто уловив мою мысль, она смотрит поверх моего плеча и добавляет: – Может быть, зайдем в дом и поговорим там?

Еще не поздно. Я могу сказать «нет» и закрыть дверь. Сказать ей, что я не заинтересована в беседах, и пусть она оставит меня в покое. Но отчасти я все-таки заинтересована, или, точнее, заинтригована – это слово более уместно в данной ситуации. И если быть честной с собой, я уже дошла до той точки, когда могу только сказать: «Да пошло оно всё!»

Я пожимаю плечами и направляюсь в кухню, оставив дверь открытой, возвращаясь на кухню. У меня за спиной раздается перестук Ритиных каблуков.

– Здесь красиво, – замечает она. – И, к счастью, есть кондиционер. – Она смеется, но я продолжаю идти молча.

Дойдя до кухни и окинув взглядом помещение, я понимаю свою ошибку. Номерной знак все еще лежит на стойке рядом с куколками Эдди. Я поворачиваюсь, намереваясь сказать Рите, что мы побеседуем в другой комнате, но она уже обходит меня и отодвигает от кухонного стола один из стульев. Садясь, она окидывает кухню цепким взглядом, и я уверена: она замечает номерной знак, но не останавливает на нем внимания.

Я наливаю нам кофе, ставлю перед Ритой чашку, сливки в упаковке и сахарницу. Потом сажусь напротив нее и провожу руками по спутанным волосам.

– Спасибо, что впустили меня, – произносит она.

Я киваю, смотрю на свои обломанные ногти, а потом на ее ухоженные руки. Потом собираюсь с немногими оставшимися у меня силами.

– Не уверена, что готова к долгому визиту.

Она достает из сумочки мобильный телефон и кладет его на стол.

– Я ненадолго. Обещаю. – Она указывает на свой телефон. – Я хотела бы записать нашу беседу. Чтобы потом не было никаких неверных истолкований. – Она расправляет точеные плечики. – Вы в любой момент можете сказать «не для записи».

– Не для записи.

Она садится прямо, ее длинный красный ноготь зависает над кнопкой записи. Я молчу. Она молчит. Наконец я вздыхаю и откидываюсь на спинку стула. Она победила.

– Хорошо. Можете включить запись. – Затем я добавляю: – Для начала.

Она нажимает на кнопку записи.

– Пожалуйста, назовите свое полное имя.

– Доктор Уилламина Перл Уоттерс.

Она смотрит на свой телефон.

– Интервью проводится в Брокен-Байу. Девятнадцатого августа две тысячи восемнадцатого года.

Я ахаю:

– Сегодня девятнадцатое августа?

Рита поднимает взгляд.

– А что не так?

Перед моим внутренним взором вспыхивает настолько яркое и жгучее воспоминание, что мне хочется заслонить глаза рукой. Мама взбегает по лестнице в спальню на втором этаже Тенистого Утеса, неся на огромном серебряном подносе кособокий шоколадный торт, с которого стекают по меньшей мере два тюбика шоколадной глазури «Бетти Крокер». На торте ярко горят семнадцать свечек.

– С днем рождения, милая! – Она указывает акриловым ногтем на еще одну свечку, стоящую отдельно. – А это на вырост. – Мама выпячивает бедро вбок. – Теперь поскорее загадывай желание, пока у меня не отвалились руки.

Моего запястья касается мягкая ладонь. Рита откашливается. Я моргаю и встряхиваю головой.

– Знаете, что… Возможно, сейчас все-таки не лучший для меня момент, чтобы давать интервью.

Рита ставит запись на паузу. Барабанит ногтями по столу, затем вздыхает. Демонстрирует мне экран своего телефона, выходит из приложения звукозаписи и бросает телефон обратно в сумку.

– Думаю, у нас с вами куда больше общего, чем вам кажется. Две девушки-южанки, добившегося многого, несмотря на то что все обстоятельства были против них. Мы обе имеем дело с медиасферой, просто с разными ее аспектами. Нас обеих обвиняли в интимных отношениях с мужчиной ради продвижения карьеры.

Я думаю о Кристофере и обо всех этих слухах.

– Я…

Она поднимает ладонь.

– Я знаю, что это чушь. – Навалившись на стол, она продолжает: – А если даже и нет, то кого это волнует? Понимаете, лично меня волнует возможность рассказать хорошую историю. Когда я увидела вас в то утро в захолустной забегаловке, я поняла, что получила такую возможность. – Она снова выпрямляется, бросает взгляд на номерной знак на стойке, потом снова обращается ко мне: – У вас, несомненно, есть интересная история.

– Да, есть. – Я чувствую себя слишком усталой, чтобы спорить с ней, и уже давно не практикую то, чему учу. Честное исцеление – это не так легко, как кажется тем, кто читает мою книгу или слушает мои подкасты.

– Это был кабриолет вашей матери, верно? – спрашивает Рита. Вместо ответа я откашливаюсь и заставляю себя сесть прямо. Она продолжает: – Я подготовилась к сегодняшней беседе.

– И что же выявила ваша подготовка?

– То, что много лет назад человек по имени Зик Джонсон купил красный кабриолет и отдал его женщине, которая работала на него. То, что несколько недель спустя Зик пропал.

Я сохраняю нейтральное выражение лица, но внутри у меня всё скручивается в узел. Дыхание учащается. Мне нужно уйти из кухни. Рита продолжает:

– Не то чтобы это оказалось ужасным потрясением для большинства людей, знавших его. Он был букмекером и прогонял ставки через свою контору. Был замешан в разных делишках. Некоторые даже утверждают, что он был связан с новоорлеанским криминальным кланом Марчелло, но я полагаю, что он сам и пустил этот слух.

– Я не знаю… думаю… может быть, нам следует поговорить позже.

Она продолжает, словно не слыша моих слов:

– Я уверена, что Зик исчез в то лето потому, что его поймали на контрабанде наркотиков через его контору.

«Скажи ей, чтобы уходила», – понукаю я себя.

– Надеюсь, ваша мама не была замешана во всем этом.

«Немедленно скажи ей, чтобы уходила».

– С тех пор этот тип то попадал за решетку, то выходил на свободу, а сейчас отбывает срок в федеральной тюрьме за уклонение от налогов.

Рита продолжает говорить, но я не могу различить ее слов из-за шума в ушах. Мне кажется, будто вся кухня кренится куда-то вбок. Я упираюсь босыми ступнями в пол под столом, чтобы дать себе хоть какую-нибудь опору.

– Погодите, – прерываю я ее, – вы сказали, что он в тюрьме?

– Верно, – подтверждает она.

Я вскакиваю из-за стола так стремительно, что Рита отшатывается. Я хочу обнять ее, поблагодарить, но говорю только:

– Мне нужно идти.

– Что? – Рита моргает, глядя на меня.

– Я… я забыла, что должна кое-куда поехать, – лгу я. – И я уже опаздываю.

Я хватаю ее сумочку со стула и сую ей. Рита вертит ее в руках, потом спрашивает:

– Что ж, когда мы сможем вернуться к этому?

– Не знаю, я вам позвоню.

Я провожаю ее обратно к дверям и буквально выталкиваю за порог. Она спотыкается на ступенях крыльца, но быстро выпрямляется и одергивает юбку.

– Ловлю вас на слове. Я могу быть вам лучшим другом или худшим врагом. Решать вам. Лично я считаю, что нам лучше подружиться. Вы же умная женщина и знаете, что я могу помочь вам. Показать вашу историю в правильном свете. – Она наставляет на меня свой длинный палец. – С учетом этой машины и этих бочек я предвижу для себя в будущем премию Джорджа Полка.

– Звучит хорошо, – поспешно отвечаю я и захлопываю дверь перед ее лицом. Потом разворачиваюсь и взбегаю на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Останавливаюсь я только в спальне перед телевизором и судорожно начинаю нащупывать кнопки на видеомагнитофоне. Нетерпеливо похлопывая себя по ноге, я жду, пока телевизор включится. «Он жив!» – повторяю я про себя.

Кассета начинает проигрываться с того места, на котором я ее остановила. Мамы и Мейбри в кадре больше нет – только машина. Я смотрю на экран, минута проходит за минутой. «Ну же!» Сидя в ожидании, я заставляю себя вернуться мыслями в прошлое, к той ночи на участке Деларю. Мы с Трэвисом были около байу. Он отдал мне свои ключи и уже собирался уходить, когда заглянул в окошко кабриолета.

– А что насчет всего этого мусора? Ты собираешься избавиться и от него тоже?

Я прослеживаю его взгляд – за спинками передних сидений громоздятся кучи хлама, который перекочевал сюда из старой машины.

– Наверное, мы можем переложить это в твой пикап.

– Да иди ты! Я не собираюсь ничего перекладывать туда.

– Да ладно, Трэвис. Мы сразу же оттащим это в дом моих тетушек. Я просто не могу оставить это все в машине. Это наши вещи.

Он пригладил обеими руками свою шевелюру.

– Я так с ума сойду с вами всеми.

– Ты сойдешь с ума? А я что, нет?

– Я сказал, что помогу тебе, но я не хочу ничего больше знать. Я хочу убраться отсюда.

– Пожалуйста, Трэвис.

Он обвел взглядом участок, потом снова посмотрел на меня.

– Уилла…

– Пожалуйста.

Он вздохнул.

– Ладно. Пойду поищу, куда это можно переложить. Но тебе придется разобраться с этим самой.

Через несколько минут он вернулся, таща несколько мусорных мешков.

– Вот, – заявил он. – Нашел их в одном из сараев.

Он протянул мне мешок, когда я перегнулась через спинку переднего сиденья.

Мы перенесли все барахло из машины в его пикап, потом я повернулась к нему и сказала:

– Тебе пора уходить.

Снаружи за чердачным окном громко свистит птица. У меня перехватывает дыхание. Багажник. В ту ночь багажник был пуст. Мы его опорожнили. Все осталось в мешках, которые я тащила домой после того, как бросила пикап Трэвиса у его дома.

О боже. Рита не ошиблась.

На экране передо мной что-то происходит. Я сосредотачиваюсь на дыхании. Боюсь, что если не сделать этого, то у меня случится паническая атака. Машина шевелится. Не выезжает с парковочного места, а смещается из стороны в сторону, как будто раскачивается на месте. Почти незаметно, но определенно движется. Что-то шевелится в тесном пространстве за водительским сиденьем. Тень, едва различимая в свете галогеновых ламп над головой. Затем водительская дверца распахивается и на бетон парковки вываливается мужчина. Несколько секунд он неподвижно лежит на земле. Затем вскакивает, оглядывается и убегает.

Я останавливаю запись, перематываю назад и смотрю еще раз. И еще раз. И еще. Пока не убеждаюсь, что глаза меня не обманывают. Он вылез из багажника. Из моего горла рвется дикий смех, похожий скорее на крик животного.

Затем я вспоминаю, как Трэвис упомянул о багажнике. Рэймонд на штрафстоянке тоже что-то говорил на этот счет. «Полагаю, они нашли что-то хорошее». Что-то было в машине, когда полиция вытащила ее из байу, – но это был не босс моей матери. «Слава богу!»

Я снова проверяю сообщение от Чарльза ЛаСалля, затем смотрю на часы. Пресс-конференция возле байу вот-вот начнется. Я бегу вниз на кухню, захлопываю дверь, которая снова открылась сама по себе, беру сумку со стола и направляюсь к выходу.

Найти место, где проходит пресс-конференция, не так уж сложно. Автомобили телекомпаний теснятся на грунтовой дороге, идущей вдоль дамбы. Это то же самое место, где из байу вытащили машину моей матери. Я паркуюсь и следую за толпой наверх. Внизу, у воды, установлено возвышение. К нему пробираются несколько репортеров, в том числе и Рита. Она наносит на губы новый слой помады. Оператор протягивает ей микрофон, она поправляет наушник-вкладыш. Глядя на нее, я думаю, что она была права: может быть, мы с ней не такие уж и разные. По крайней мере, мы не были такими уж и разными неделю назад. Сегодня я не настолько в этом уверена.

Местные жители толпятся рядом, перешептываясь. Я перевожу взгляд с одной группы на другую. Некоторые из присутствующих мне знакомы: женщина из антикварного магазина, Эрмина и ее подруги, родители пропавшей учительницы; других я не узнаю́. Но вид у всех встревоженный – не считая одного человека. Он стоит поодаль, отстраненно наблюдая за всеми. Дойл Арсено.

Ослепительный луч ударяет Рите в лицо с верхней части камеры, и она в буквальном смысле сияет в его резком свете. Она что-то говорит в микрофон, но я не слышу ни слова, лишь вижу оживленную мимику, когда с ее губ слетают произнесенные четко, без малейшего акцента фразы. Свет гаснет. Рита поворачивает голову и оглядывается. Заметив меня в задних рядах толпы, она жестом приглашает меня подойти. Я остаюсь на месте, лишь слегка качаю головой.

– Дамы и господа! – произносит шеф Уилсон в микрофон, установленный на возвышении. Микрофон издает резкий визг, Трэвис подходит, настраивает его и отступает назад. Его лицо бесстрастно, непроницаемо, и он избегает встречаться со мной взглядом. Он продолжает смотреть на телевизионщиков, которые толпятся вокруг.

– Дамы и господа! – повторяет шеф. – Как вам известно, мы произвели арест подозреваемого, проходящего по делу о бочках, найденных в Брокен-Байу. Кроме того, сегодня утром у нас появились новые сведения, и ведущий следователь полиции штата Луизиана Том Борделон присутствует здесь, чтобы обсудить эти сведения. Том, прошу вас.

Шеф смотрит на человека, стоящего рядом с ним. Человека, которого я видела по телевизору в «Напитках и закусках у Тейлора» пару дней назад. Он выходит вперед. На нем бежевые брюки-карго и белоснежная рубашка с блестящим значком. Сегодня у него на голове большая ковбойская шляпа коричневого цвета, которая заставляет меня вспомнить об увиденном на той старой видеокассете. Кассете, которую я сегодня специально оставила дома. Я не хочу расставаться с единственным доказательством того, что произошло там на самом деле. Поэтому я сначала сделаю копию, а потом передам ее полиции.

Затем мои мысли обращаются к Мейбри. Ни она, ни мама не знали, что человек, которого мама затолкала в багажник, выжил. Я тянусь за мобильным телефоном, когда из микрофона раздается громкий голос:

– Доброе утро всем. Спасибо, что пришли сегодня сюда. С тех пор как была найдена первая бочка, мы привлекли добровольцев, плавсредства и команды водолазов для проведения методичного поиска в Брокен-Байу. На сегодняшний день было найдено пять стальных бочек емкостью в пятьдесят пять галлонов каждая с человеческими останками внутри. Нам невероятно повезло в том, что четыре из пяти жертв были опознаны. Эти четыре женщины были в списке пропавших без вести. Вы можете себе представить, насколько тяжело это оказалось для родных и близких этих женщин. Я прошу вас проявить уважение к их чувствам. – Он делает паузу и по очереди смотрит на каждого репортера, задерживаясь на Рите немного дольше, чем на других. – Кроме того, в связи со следствием по этому делу был арестован Уолтер Деларю из округа Уэст-Фелишиана. Он находится под стражей со вторника, и сегодня ему было предъявлено официальное обвинение.

Несмотря на жару, по моей коже бегут мурашки. Человек, на чей участок я забралась в ту ночь, когда утопила мамину машину.

Ведущий следователь продолжает:

– Мистер Деларю прожил в Брокен-Байу бо́льшую часть своей жизни и только недавно переехал в Уэст-Фелишиану. Каждая из найденных бочек была накрыта съемной крышкой с болтовым фиксатором. В каждой крышке есть завинчивающееся отверстие, и все они были открыты, когда бочки нашли. Мы полагаем, что именно через эти отверстия бочки наполнились водой при погружении в воду. Кроме того, в двух бочках из тех, что были найдены последними, обнаружен песок. Мы полагаем, что он также использовался в качестве балласта. Помимо упомянутых бочек, мы также достали из байу два автомобиля. – Я выпрямляюсь. Два? – Один автомобиль был извлечен в прошлое воскресенье. Второй был поднят сегодня утром.

По толпе проходит шепот, а Том Борделон продолжает:

– Судя по найденным внутри предметам, одежде жертвы, а также исходя из сопоставления с описанием автомобиля, мы можем заявить, что тело, обнаруженное за рулем, принадлежит Катарине Будро, о пропаже которой в апреле сообщили ее родители. В настоящее время нет оснований считать, что она стала жертвой преступления.

Я окидываю взглядом толпу и вижу супругов Будро, стоящих в стороне. Мать Катарины плачет, а отец держится стоически – точно так же, как в тот раз, когда Рита брала у них интервью на дамбе. Отец Катарины еще тогда показался мне странным. Отстраненным. И сейчас, пока я смотрю на них, он достает что-то из кармана, кладет в рот и запивает водой из бутылки, которую держит в другой руке. И я понимаю: его отстраненность – это не стоицизм, а воздействие лекарств.

Следователь продолжает:

– Мы будем вести расследование и информировать общественность о любых новых событиях. Спасибо.

– Правда ли, что у обоих автомобилей, найденных в байу, отсутствовали номерные знаки? – выкрикивает Рита.

– Да, совершенно верно. Мы опознали автомобиль мисс Будро по идентификационному номеру транспортного средства.

– Но другой автомобиль не был опознан? – продолжает расспрашивать она.

– Вы правы. Он пробыл в воде гораздо дольше, поэтому номер оказался стерт.

Другой репортер задает вопрос:

– Какие у вас есть доказательства того, что во всем этом следует подозревать Уолтера Деларю? Считаете ли вы его серийным убийцей?

– Поступила информация, на основании которой мы осуществили арест мистера Деларю. Есть также записи, указывающие на то, что с начала две тысячи второго года мистер Деларю периодически сообщал о пропаже с его участка металлических бочек. Сейчас мы считаем, что эти заявления были сделаны для того, чтобы отвести подозрения. И да, мы уверены, что это серия преступлений.

– Почему вы так уверены, что смерть Катарины Будро не была насильственной? – осведомляется Рита.

– Есть явные признаки, что это был несчастный случай.

Другой репортер спрашивает:

– Когда именно бочки были сброшены в байу?

– На данный момент мы можем исходить лишь из того, когда поступили заявления о пропаже жертв. Мы отправили все останки судебному патологоанатому в государственную криминалистическую лабораторию в Батон-Руже для дальнейшего анализа. Мы также благодарны сенатору Фонтено за помощь в ускорении этого расследования. – Он кивает в сторону женщины, со скорбным видом стоящей рядом с ним, и она кивает в ответ.

Шеф Уилсон выходит вперед и поднимает руку.

– На сегодня все вопросы закончены. Спасибо за внимание.

– Шеф! – кричит Рита. – Какой номерной знак был у автомобиля, найденного сегодня утром?

Следователь сверяется со своими записями и зачитывает номерной знак с листа бумаги. Я захлебываюсь воздухом.

Рита в голос спрашивает:

– Правда ли, что в первом автомобиле также были найдены человеческие останки?

Я уже не задыхаюсь – я вообще не дышу.

– Без комментариев, – отвечает Борделон. – Спасибо всем за внимание.

Человеческие останки. Мне ужасно не хочется в это верить, но Рита не стала бы говорить о таком без веской причины. К тому же слова Трэвиса о багажнике машины и комментарий Рэймонда на штрафстоянке подтверждают ее слова. Ко мне приходит тошнотворное осознание того, что мы с Трэвисом все-таки были не одни на том участке. Кто-то еще присутствовал там, скрываясь, наблюдая. Выжидая момент, чтобы спрятать нечто свое.

Люди проходят мимо меня. Пресс-конференция закончилась. Но я остаюсь на месте, прокручивая в памяти события той ночи. Я столкнула кабриолет в воду с помощью пикапа Трэвиса, затем отъехала назад и умчалась прочь со всей возможной скоростью, оставив красную машину тонуть. Я устремляю взгляд на грязную воду байу внизу. Что, если машина утонула не сразу? Что, если задняя ее часть какое-то время оставалась на поверхности? И человек, живший на этом участке, воспользовался подвернувшейся возможностью.

Я достаю телефон, отворачиваюсь от байу и направляюсь обратно к дамбе. Проверяю время.

Нечего больше ждать.

Глава 16

Холодный затхлый воздух встречает меня в маленькой приемной полицейского участка Брокен-Байу. Все в той же коричневой старомодной приемной. Все та же женщина по-прежнему сидит за массивным коричневым столом, начес у нее на темени растрепан немного сильнее, чем в первый раз, когда я ее видела. Вид у женщины утомленный. Подняв короткий палец, она жестом предлагает мне сесть. В качестве мест для сидения предлагается рядок коричневых пластиковых стульев. На крайнем стуле сидит Чарльз ЛаСалль Второй. Увидев меня, он встает и одергивает свой светлый пиджак. Пора уже что-то решать.

– Мисс… доктор Уоттерс, – произносит Чарльз, протягивая руку.

Надеюсь, что я не прогадала, позвонив ему. Он не уголовный адвокат, но, по крайней мере, он может быть рядом, если возникнет такая необходимость. Я рассказала ему все. О машине, о предполагаемых страховых деньгах, о том, кто помог мне ее утопить. О номерном знаке и о том, кто, по моему мнению, его оставил. Я не рассказала ему о боссе моей матери. Или о видеозаписи. Пока рано. Он объяснил, что если я появлюсь в полицейском участке с адвокатом, это будет выглядеть не очень хорошо. Как будто я в чем-то виновна. Я сказала ему, что все равно хочу, чтобы он присутствовал там. Тогда он попросил один доллар за свои услуги и сказал, чтобы я дала ему возможность высказаться первым – вероятно, так будет проще свести всю ситуацию к нейтральной.

Я смотрю, как Чарльз нервно заламывает руки, и молю бога, чтобы он действительно смог это сделать.

– Уилла? – Я поднимаю глаза и вижу Трэвиса, стоящего у приемной стойки. Он переводит взгляд на Чарльза. – Что происходит?

– Я приехала поговорить с шефом Уилсоном.

– И захватила с собой адвоката?

– Просто на всякий случай.

Трэвис в полном недоумении смотрит на Чарльза, затем снова сосредотачивается на мне.

– Можно с тобой поговорить?

– Я не думаю, что это… – начинает было Чарльз, но я перебиваю его:

– Все в порядке.

Чарльз выглядит обиженным, как будто ему отказали в возможности проявить свой профессионализм. Трэвис отводит меня в дальний угол комнаты. Марджи завершает свой звонок и устремляет на нас цепкий орлиный взор.

Трэвис тихо шепчет мне в ухо:

– Что ты, черт возьми, делаешь?

– Мне нужно поговорить с шефом.

Он качает головой. Голос у него ровный и спокойный.

– Я хочу помочь тебе, Уилла. Но то, что ты пришла с ним, – он указывает на Чарльза, – выглядит подозрительно. Есть что-то, о чем ты мне не рассказываешь?

– Нет, я просто подумала – будет лучше, если я приду не одна. Я никогда раньше этого не делала.

– Хорошо. Я понимаю. – Глаза Трэвиса обведены темными кругами. Лицо выглядит бледным, на лбу как будто прибавилось морщин. Но сильнее всего изменился его голос. Я слышу в нем напряжение. – И все же мне нужна твоя помощь. Мы опустошили тот багажник, верно? Ты это помнишь?

– Да, опустошили, – подтверждаю я, глядя на Марджи, которая делает вид, будто занята сортировкой бумаг. – Та машина была пуста, когда я столкнула ее в байу.

– Так вот, багажник не был пуст, когда ее вытащили оттуда. – Он протяжно выдыхает.

– Трэвис, а что, если машина затонула не полностью? Что, если поблизости был кто-то еще? Тот, кто увидел возможность и воспользовался ею. Я не помню, чтобы кого-то заметила, когда уходила оттуда, но это не значит, что я была одна.

Трэвис изучает меня.

– Единственный человек, который мог быть там, – это Уолтер Деларю, но, по-моему, что-то здесь не сходится.

Я бросаю взгляд на коричневый бумажный пакет, который принесла с собой.

– И кое-что еще не сходится.

– Что же?

Я указываю на пакет, стоящий на стуле рядом с Чарльзом.

– Кто-то оставил на моем крыльце, в пакете, номерной знак от машины той учительницы.

Его лицо, и без того бледное, становится почти серым.

– Что за хрень? Когда?

Марджи косится в нашу сторону.

– Вчера.

– И ты мне не позвонила?

– Я думала, что это номер с машины моей матери.

– В любом случае ты должна была мне позвонить.

Теперь я осознаю, что, вероятно, так и должна была поступить. Но с вчерашнего дня произошло столько всего, что в этой суматохе я просто забыла о номере.

– Я говорю тебе сейчас.

Трэвис возводит глаза к потолку.

– Уолтер Деларю находится под стражей со вторника. Мы задержали его по нескольким другим ордерам, чтобы он не шлялся на свободе, а сегодня утром предъявили ему обвинение.

– Значит, этот номерной знак был у кого-то другого, – резюмирую я.

– Черт!

– Кроме того, вчера утром, перед тем как найти пакет, я видела старый грузовик.

Трэвис крутит головой, разминая шею.

– Ты, случайно, не запомнила номер того грузовика? – Я слышу разочарование в его голосе. Он уже знает ответ. Я качаю головой.

– Нет. Но… он был похож на грузовик Дойла.

– Боже. – Он на мгновение прикрывает глаза, затем снова открывает их. – Ты уверена? Я имею в виду – действительно уверена? Ты видела, как он клал пакет на ступеньки твоего крыльца?

Я мотаю головой.

– Нет. Но по звуку это было похоже на грузовик Дойла. В смысле, мотор без глушителя.

– Черт, Уилла, у половины грузовиков в этом округе нет глушителей. – Трэвис хмурится. – Это не мог быть он. Это никак не мог быть он, черт возьми.

– Трэвис, – осторожно произношу я. – Может, ты просто поговоришь с ним?

– Ладно.

– И еще, – добавляю я так же осторожно, – может быть, я смогла бы присутствовать при этом? Я хотела бы еще поговорить с Эдди.

Трэвис склоняет голову.

– Я понимаю, доктор Уилла. Ты считаешь, будто сможешь проанализировать этих двоих? Ну-ну, удачи. Многие до тебя пытались и потерпели неудачу. Окажи себе услугу – сэкономь силы для людей, которым действительно сумеешь помочь.

Я понимаю его цинизм. Психические заболевания в семье – это тяжело. Я вижу, что ему неловко, но если бы меня останавливала такого рода неловкость, у меня вообще не было бы работы. В голову мне приходит неожиданная мысль. Вчера утром на моей подъездной дорожке мог оказаться грузовик Дойла, но вполне вероятно, что за рулем был не Дойл. Куда выше вероятность того, что это Эдди решил преподнести мне еще кое-что. Эдди любит дарить мне подарки. Но зачем бы он отдал мне этот номерной знак? К тому же я даже не уверена, что Эдди умеет водить машину.

– Я все равно хотела бы увидеться с ними. Особенно с Эдди.

Трэвис утыкается взглядом в свои колени и вздыхает.

– Ох, Уилла, мы с тобой не так уж сильно отличаемся. Мы оба из неблагополучных семей, где нашей задачей было защищать своих братьев и сестер. Но не беспокойся о моих братьях. Я сам с ними разберусь. Хорошо?

Я киваю. Он по-прежнему защищает их. Но инстинкт мне подсказывает, что ему не следует защищать Дойла. Не могу точно сказать почему, но я это чувствую. Это пробуждаются во мне навыки, которые я приобрела в детстве, наблюдая за мамой. Я могла чувствовать, как меняется ее настроение, чувствовать энергию, исходящую от нее, – так антенна приемника ловит частоту передатчика. Я могла с точностью почти до секунды предсказать, когда мама выйдет из себя. Дойл такой же. Он находится на грани срыва. Мне подсказывает это язык его тела, его взгляд. Что-то плохое приближается.

– Доктор Уоттерс. – Шеф Уилсон входит в комнату, держа в руках чашку кофе и стопку бумаг. – Вы готовы?

Трэвис вздыхает. Я вижу, что он тревожится. И он прав. Из-за меня он может сегодня потерять работу. Но я должна сделать это – и при этом не защищать Трэвиса ни от чего. Я и так уже защищаю слишком много людей.

Чарльз вскакивает со своего места и подходит к шефу. Я беру со стула пакет и следую за ними по коридору, чувствуя на себе взгляд Трэвиса – он обжигает, как раскаленный прут. Я мысленно прошу у него прощения – но если я собираюсь рассказать о той ночи, когда утопила машину в байу, его имя обязательно всплывет. По коридору навстречу нам идет Рэймонд. Он улыбается мне, затем бросает на меня какой-то странный взгляд, когда шеф Уилсон сопровождает меня в боковую комнату.

Я ожидаю увидеть помещение для допросов, как в полицейских сериалах. Серые металлические стулья, одностороннее стекло, качающаяся лампа над головой. Вместо этого шеф Уилсон проводит нас в чистенький современный офис. На столе рядом с ноутбуком аккуратными стопками сложены бумаги. Кабинет выглядит почти стерильным. Трэвис следует за нами и садится в кресло по другую сторону стола. Я вижу на столе табличку с именем. Черт! Мы в его кабинете. Полагаю, шеф знает, что у нас с Трэвисом есть общее прошлое, и думает, что в такой обстановке мне будет легче раскрыться. Но он не в курсе, что это только усложнит дело. Я сажусь в кресло напротив Трэвиса, а шеф остается стоять, попивая кофе. Чарльз стоит позади меня, так как в комнате больше нет ни кресел, ни стульев.

Шеф Уилсон спрашивает:

– Могу ли я предложить кому-нибудь кофе или воду? Нам нужно еще несколько минут, чтобы дождаться следователя из полиции штата. Думаю, будет лучше подождать его и только тогда начать. Марджи позвонила ему, когда вы вошли.

Мы с Чарльзом соглашаемся на кофе, начальник выходит из кабинета и возвращается с двумя чашками. Сидя вчетвером в этом чистеньком помещении, мы молча переглядываемся друг с другом. Хотя никто не произносит ни слова, в воздухе витает напряжение, и у меня по спине бегут мурашки. Чем дольше мы сидим, тем сильнее мне хочется сказать: «Оставьте все это, я просто ошибалась». Такое ощущение, что шеф Уилсон знает, о чем я думаю; он начинает разговор о Тенистом Утесе, о покойных тетушках и о том, как можно отремонтировать старый дом и вернуть ему былое великолепие. Я киваю и поддакиваю, но не могу унять круговерть мыслей в голове.

Наконец дверь распахивается и входит мужчина, которого я видела на пресс-конференции. Сейчас на нем брюки цвета хаки, рубашка на пуговицах и пыльные ковбойские сапоги. Он протягивает мне руку.

– Том Борделон. Я главный следователь штата по этому делу. Сегодня я приехал, чтобы выслушать вас. – Он окидывает взглядом кабинет. – Приветствую вас, шеф, и вас, Трэвис. – Остановившись перед Чарльзом, следователь кивает. Чарльз кивает в ответ. Том Борделон приносит из соседнего помещения стул и садится рядом с Трэвисом, возле его стола.

– Господа, – начинает Чарльз, – я попросил свою клиентку рассказать вам все, что она знает. Она здесь только для того, чтобы предоставить вам эту информацию. А я, в свою очередь, здесь только для того, чтобы удостовериться, что в случае необходимости она получит иммунитет.

Шеф ставит кофе на стол. Трэвис слегка кивает мне. Он знает, что будет дальше.

Следователь кладет диктофон на стол.

– Я буду вести запись и делать заметки.

Он называет дату – 19 августа – и имена всех присутствующих, а затем просит меня начать с самого начала.

– Прежде чем начать, я хочу убедиться, что моя мать и я… – Я смотрю на Чарльза. Он кивает. – Что мы получим судебный иммунитет.

– Увы, я не могу этого гарантировать, пока не узнаю, что вы мне расскажете, – отвечает Том. – Вам придется просто довериться мне. Я сделаю все, что в моих силах.

– Почти двадцать лет назад я сбросила машину в байу. Я была глупым подростком и утопила ее, чтобы моя мать получила деньги по страховке. Это была та машина, которую вы вытащили из байу первой.

Том кивает, подается вперед.

– Доктор Уоттерс, мне совершенно безразлично страховое мошенничество почти двадцатилетней давности. Это не имеет никакого отношения к делу. Вам не нужно об этом беспокоиться. – Он склоняет голову набок. – Куда больше вас должен волновать тот факт, что в багажнике той машины обнаружены человеческие останки.

Мне становится холодно. Я чувствую, как Чарльз смотрит на меня.

– Я не знала об этом. Клянусь, машина была пуста, когда я столкнула ее в байу.

– У вас есть доказательства?

– Да, – быстро отвечаю я. – Видеозапись.

– Я бы хотел ее посмотреть, – замечает Борделон.

Чарльз, стоящий за моей спиной, кашляет. Трэвис поднимает брови. Ну вот, мой план временно сохранить существование кассеты в тайне провалился.

– Конечно, – отвечаю я Борделону, выпрямляясь. – Извините, я не подумала взять ее с собой.

Борделон смотрит на шефа, затем снова на меня.

– Что ж, тогда привезите ее сюда как можно скорее. – Он слегка подвигает свой стул. – А пока расскажите мне о том, как вы утопили машину.

Я ерзаю на стуле и бросаю быстрый взгляд на Трэвиса – тот кивает в ответ.

– Мне было семнадцать лет. Мы с мамой и сестрой приехали сюда, в Брокен-Байу, чтобы навестить моих двоюродных бабушек. Мама купила – то есть сказала, что купила, – новую машину. Кабриолет. Позже я узнала, что это был подарок от ее босса, Зика Джонсона. Человека, у которого она подрабатывала, пока мы оставались здесь. – Я собираюсь с духом и продолжаю: – Однажды ночью мама попросила меня избавиться от машины. Она сказала, что нам нужны деньги и что она может заявить о краже машины и получить за нее страховку. Так что я решила утопить эту машину.

Том спрашивает:

– Почему ваша мать попросила вас избавиться от нее? Почему она не сделала этого сама?

Я смотрю ему в глаза.

– Потому что я была несовершеннолетней. Она сказала, что, если меня поймают, я получу всего лишь легкий выговор.

Он кивает.

– А ваша мать подавала заявление об угоне машины? Она в конечном итоге получила за нее страховую выплату?

– Не думаю. Она утверждала, будто получила эти деньги, но мама много чего утверждала. У нее биполярное расстройство и на тот момент были серьезные проблемы с алкоголем. – В голове у меня всплывают картины прошлого. Открытый пустой сейф в задней части офиса. Пачка наличных в бардачке старого универсала, который она каким-то образом заполучила обратно. – На самом деле я думаю, что она украла деньги у своего босса.

Том чешет щеку, потирает подбородок.

– Ладно, давайте перейдем к следующему пункту. Она попросила вас избавиться от ее машины. Вы согласились. Что дальше?

Легка сказать – «перейдем», ведь теперь придется упомянуть об участии Трэвиса во всем этом. Я украдкой смотрю на него, но не могу расшифровать его выражение лица. Я смотрю на Тома.

– Я отправилась туда, где мама оставила машину, а потом поехала к другу и попросила его о помощи. Затем отогнала машину на участок Уолтера Деларю.

Том подается вперед, широко раскрыв глаза.

– Того самого Уолтера Деларю, который находится под стражей по обвинению в убийстве жертв, найденных в бочках?

Я киваю.

– Кто был этот друг? – осведомляется Том.

Я потираю лоб, делаю вдох. «Прости, Трэвис».

– Прежде чем я назову его имя, я хочу, чтобы вы знали: он понятия не имел, что я собиралась сделать. Он помог мне только потому, что я его об этом умоляла. Он одолжил мне свой пикап, чтобы я могла столкнуть машину в воду, и ушел еще до того, как я это сделала. – Я добавляю: – А перед этим мы опустошили всю машину, даже багажник. В багажнике ничего не было. Ничего. Даю слово.

– Как его звали, этого вашего друга?

Я сглатываю, затем указываю на Трэвиса.

– Трэвис Арсено.

Шеф Уилсон поворачивает голову в его сторону.

– Трэвис?

Тот кивает. Смотрит мне в глаза. Я одними губами выговариваю: «Прости».

Том смотрит на шефа.

– Возможно, вам следует отвести Трэвиса в свой кабинет. Я приду туда через минуту.

Когда Трэвис направляется вслед за начальником, его рука касается моего плеча. Легкое прикосновение, краткое пожатие, которое говорит мне, что все в порядке.

Когда он скрывается за дверью, Том снова переносит внимание на меня.

– Кто-нибудь из вас оставался наедине с машиной?

– Только я.

– Вы видели, как машина ушла под воду?

Я качаю головой.

– По-моему, когда я уезжала, она еще не затонула полностью. Я не смогла спихнуть ее на большую глубину. Есть и еще кое-что. – Я кладу на стол коричневый пакет, который лежал у меня на коленях. – Это может быть уликой.

Том ненадолго отлучается и возвращается в перчатках. Он открывает пакет и вынимает номерной знак. Примерно минуту рассматривает его, затем переводит взгляд на меня.

– Где вы это взяли?

– Кто-то оставил это вчера у моей двери.

Он кладет знак обратно в пакет.

– Вы его трогали? – Я киваю. – Тогда нам нужно снять отпечатки ваших пальцев, – говорит он. – Чтобы мы могли отделить их от всех остальных отпечатков на нем.

Я снова киваю.

Том выпрямляется, разминает шею, снимает перчатки.

– Хорошо, давайте начнем сначала. С самого начала. Я хочу знать все подробности той ночи, когда вы утопили машину, и того утра, когда вы нашли у себя на пороге пропавший номерной знак. И все, что, по вашему мнению, имеет отношение к делу. Даже если вы не считаете это важным.

Я начинаю говорить снова. Я рассказываю историю той ночи, когда я утопила машину. Я говорю о видеокассете и о том, что видела на ней. Потом пересказываю события того утра, когда нашла номерной знак. Упоминаю грузовик без глушителя.

– По звуку это было похоже на грузовик Дойла Арсено, – говорю я.

Том откидывается на спинку стула.

– Брата Трэвиса?

Я киваю.

– Как вы считаете, зачем ему делать это?

– Понятия не имею, но что-то в нем меня пугает.

– Я учту это, – отзывается он, но по его тону мне понятно, что он просто отмахивается от моих слов.

Чарльз у меня за спиной откашливается. Я вздрагиваю. Он стоит так тихо, что я почти забываю о его присутствии.

– Моя клиентка, – замечает он, – хорошо обучена разбираться в нюансах человеческого поведения. У нее есть причины опасаться мистера Арсено. Я немного покопался в документах и могу подтвердить, что у него долгая история конфликтов с законом. От пьянства и нарушения общественного порядка до попытки выдать себя за полицейского. Человек, который надевает полицейскую форму и притворяется представителем властей, – это проблема.

Я оглядываюсь на него и улыбаюсь. «Молодец, Чарльз».

– Подождите. – Том снова уходит и возвращается с толстой потрепанной папкой. Опустившись на стул, он кладет на нее руку. – Колоритный персонаж.

Я снова смотрю на Чарльза, затем на Тома Борделона.

– Как вы считаете, мне нужно беспокоиться о своей безопасности? Не следует ли нанять кого-нибудь, чтобы следил за домом или что-то в этом роде?

– Послушайте, доктор Уоттерс, это маленький город, а бюджет у него еще меньше. Все наши ресурсы сосредоточены на этом расследовании. У нас нет людей, чтобы обеспечить вам защиту. Все, что я могу порекомендовать, – если у вас возникнут проблемы, звоните 911.

– Или же я могу уехать из города, – дополняю я, но по выражению его лица ясно, что это не вариант.

– Мне нужно, чтобы вы остались в Брокен-Байу. Надеюсь, разъяснения не потребуются?

После всего, что я рассказала ему, следует быть благодарной, что не надел на меня наручники прямо на месте. Из моего рассказа можно сделать однозначный вывод: я виновна или, по крайней мере, причастна к преступлению. Просьба остаться в городе, по крайней мере, указывает на то, что он позволит мне выйти из полицейского участка.

– Конечно, – соглашаюсь я.

Он просит мой номер мобильного телефона и все возможные способы связаться со мной в случае необходимости. Я даю ему адрес Тенистого Утеса; Чарльз тоже диктует свой номер. Затем нам разрешают уйти.

Я благодарю Чарльза и иду к своей машине. Достаю мобильный, чтобы написать Трэвису, но останавливаюсь. Он позвонит мне, когда сможет. А пока я буду ждать.

Наконец-то день сменился ночью. Цикады, сверчки и лягушки сплетают свою извечную симфонию вокруг дома. Половицы веранды скрипят под креслом-качалкой, пока я медленно раскачиваюсь взад-вперед, вместо вина попивая чай и чувствуя, как воспоминания о Брокен-Байу захлестывают меня, словно петля. Неужели прошло всего несколько часов с того момента, как Рита Мид появилась на этой веранде?

Я смотрю на свой мобильный. Трэвис так и не позвонил. Лавина, которая все это время надвигалась на меня, кажется, наконец меня настигла. Еще один глоток, и я закрываю глаза. Я позволяю себе снова вернуться в прошлое, уйти от настоящего. К моему последнему дню рождения, проведенному здесь. Такая огромная разница между тем, как начался и как завершился тот день! Настроение мамы менялось от светлого к мрачному, подобно небесам во время затмения. День начался с торта и смеха, а закончился тем, что она попросила меня покрыть преступление. Преступление, которого, слава богу, не было.

На следующий день тетушки вытащили меня и Мейбри из постели в несусветную рань. Они сказали, что мы должны поехать к байу, чтобы встретиться с преподобным. Как будто знали, что был совершен грех и что его следует искупить. Мы надели белые платья, сшитые вручную; мое было слишком коротким, потому что Перл забыла, что мне семнадцать лет, а не семь. Преподобный Бомон Деларош со своим бугристым носом ждал нас в горячей грязной воде, держа в руках потрепанную Библию и обещая спасти наши души, если мы подойдем к нему. Он слишком крепко держал нас за руки, бормоча какие-то странные слова, а потом нажал нам на плечи, заставляя с головой уйти под воду. Мне казалось, что на обратном пути я уже буду чувствовать себя по-другому. Но я ощущала только недоумение. Оказавшись в доме, я отвела Мейбри обратно в мамину комнату, как она и просила. Из телевизора гремела драма, доходящая до скандала. Мейбри, с волос и одежды которой все еще капала вода из байу, забралась в кровать и свернулась калачиком рядом с мамой.

Мама обратила на меня взгляд своих миндалевидных глаз.

– Я говорила твоим чокнутым тетушкам, что крестить вас – плохая идея. Это пустая затея. Они пытаются превратить вас в то, чем вы не можете стать. Вам обеим нет спасения. В ваших жилах течет моя кровь. – Мейбри заскулила, мама притянула ее к себе и снова устремила взгляд на экран телевизора, выдохнув облако табачного дыма. – Умойся, Уилламина. Собери вещи. Когда в дело вмешиваются проповедники, пора рвать когти.

Я открываю глаза, ставлю чашку и утыкаюсь лицом в ладони. В горле у меня стоит ком, и я вдыхаю и выдыхаю горячий ночной воздух, пытаясь избавиться от этого комка. Сделав несколько вздохов, я разблокирую телефон и набираю номер Мейбри. Смех. Сигнал автоответчика. Я говорю вслух в темноту, окружающую меня:

– Ты не сделала ничего плохого, Мейбри. Теперь я знаю правду.

Потом вешаю трубку. С днем рождения меня.

Мэри Дункан искала своего мужа в толпе на Луизианском фестивале Ренессанса. Муж говорил ей, что поездка в Хаммонд будет веселой. «Очень веселой», – утверждал он. Но пока что она лишь промочила свои новые кроссовки в огромной грязной луже, на какое-то время застряла в ужасном биотуалете и минут десять пыталась отделаться от приставаний паяца, жонглирующего горящими палками. За один-единственный день она вдоволь насмотрелась на украшенные перьями шляпы, звенящие колокольчиками шарфы и ирландских волкодавов. Это совершенно не подходило под ее представления о веселье. Пора было возвращаться домой.

Большая толпа текла по ухабистой, наспех проложенной улице к дальней части обширной территории. Мэри присоединилась к ним, развернув рекламный проспект, который держала в руке. Турнир должен был начаться через десять минут. Конечно, Гарольд будет там. Она пробивалась сквозь толпу к прозрачному надувному шатру, но намертво застряла возле ресторанного дворика. Из каждой палатки доносились голоса торговцев, наперебой расхваливавших индюшачьи окорочка и какие-то странные мясные блюда. Мерзость.

Мэри начала искать путь в обход толпы.

– Прошу прощения, мэм, – раздался рядом с ней мужской голос. – Здесь есть проход.

Она посмотрела в ту сторону, куда указывал мужчина, и увидела просвет между палатками.

– Спасибо, – с облегчением произнесла Мэри.

– Идите за мной, – сказал он.

Но, последовав за ним, она обнаружила, что находится за пределами фестивальной площадки.

Мужчина остановился и повернулся к ней.

– Улыбочку!

Он сфотографировал ее на фотоаппарат «Полароид».

– Что вы делаете?

Он наклонился, как будто собирался поведать ей какой-то секрет, и в этот момент она ощутила, как что-то ужалило ее в шею сбоку. Мэри вскрикнула и стала растирать пострадавшее место. Только укуса осы ей сейчас не хватало! Голова закружилась, ноги начали подкашиваться.

– Давайте я вам помогу.

Мэри прислонилась к его плечу. В глазах у нее помутилось. И за мгновение до того, как потерять сознание, она смогла выдавить из себя:

– Спасибо, офицер.

Глава 17

Я ставлю вариться кофе и проверяю телефон. Шесть утра. У меня болит спина от маленькой кровати в спальне наверху, и я думаю, сколько еще ночей мне предстоит на ней спать. Следователь полиции штата попросил меня остаться в городе. Но не сказал, надолго ли. От Трэвиса все еще нет ни звонков, ни сообщений. Но зато есть голосовое сообщение от Борделона. Ему нужна видеокассета. Я делаю медленный выдох. Хотя я знаю, что на кассете нет ничего компрометирующего – совсем напротив, – мне все равно хочется защитить ее от посторонних глаз. Но это просто животный инстинкт. За него отвечает та часть моего мозга, которая по-прежнему верит, будто я что-то защищаю. Сегодня нужно подавить этот инстинкт.

Вернувшись наверх, я вставляю кассету в видеомагнитофон, перематываю ее на начало и нажимаю кнопку воспроизведения. Одновременно я навожу камеру своего мобильного телефона на экран и начинаю запись. Я в очередной раз просматриваю кассету от начала до конца, благодарная за то, что знаю, чем все закончится. По окончании записи я извлекаю кассету из видеомагнитофона и кладу в сумку. Затем возвращаюсь на кухню, к своему кофе.

Откинув с лица спутанные волосы, я собираю их в неаккуратный узел и проверяю другие сообщения. Эми звонила мне и оставила текстовое сообщение. Нужно перезвонить ей, рассказать ей обо всем. Но при мысли о том, что придется объяснять ей все случившееся, меня охватывает невероятная усталость, почти изнеможение. Я открываю ее сообщение и выдыхаю в голос.

По крайней мере, произошло хоть что-то хорошее. Я нажимаю на ссылку и просматриваю любительское видео, сделанное в продуктовом магазине, – в кадре женщина и кричащий ребенок. «Sack and Save». Чарли. Кладовщики, которые снимали видео. Чарльз ЛаСалль перепостил снятый ими ролик, добавил ссылку на учетную запись моего подкаста и подписал: «Вот настоящая доктор Уилла!» Что-то сдвигается у меня внутри. Стянувшая мою шею петля беспокойства относительно моей карьеры немного ослабевает.

Я наливаю еще чашку кофе и беру в руки альбом для рисования, который прихватила по дороге вниз. Я проснулась, думая об этом альбоме, о набросках, сделанных Мейбри. Пока я спала, мое подсознание работало.

Я откидываю обложку и пролистываю рисунки, останавливаясь на последней картинке. Ту, которую я увидела, когда впервые открыла этот альбом. Маленькая девочка держит палец возле губ, как будто хранит некий секрет. Мальчик рядом с ней. Глядя на этот рисунок сейчас, когда мое зрение не затуманено тревогой, я начинаю осознавать. Узкие, широко расставленные глаза. Линия подбородка. Эта маленькая девочка вовсе не маленькая. Она просто хрупкая, болезненная. И она – Арсено. Я провожу пальцем по наброску. Эмили.

Изображение настолько реалистично, что кажется, будто Мейбри своими глазами видела запечатленный здесь момент. Но что это был за момент? Судя по рисунку, нечто тайное. Возможно, как и я, Эмили уходила из дома тайком, чтобы увидеться с мальчиком, и не один раз. И в тот момент Мейбри присутствовала при их свидании, наблюдая за ними. Маленькая мышка, притаившаяся в тени. Похоже, она ускользала из моего поля зрения чаще, чем мне запомнилось. У меня было куда меньше контроля над ней, нежели я думала.

Эрмина упоминала о болезни Эмили и о слухах относительно того, что Лив Арсено пичкала Эдди ядом. Это всего лишь слухи, но подобные вещи не являются чем-то неслыханным. ДСМ – делегированный синдром Мюнхгаузена. Родители и опекуны, которые вызывают болезнь у тех, о ком они должны заботиться. Иногда они заходят слишком далеко. Я снова смотрю на набросок, и по моим рукам бегут мурашки.

Я ополаскиваю кружку в кухонной раковине и вижу свое отражение в окне над ней. Растрепанные волосы и грустные глаза, совсем как у мамы в последний день, проведенный в Тенистом Утесе. Это был день после нашего крещения. В комнате мамы было тихо и темно, пахло корицей и гвоздикой с нотками дыма и алкоголя. Под одеялом свернулись два комочка, один побольше, другой поменьше. Мейбри лежала на боку, обнимая подушку. Я бы ни за что не позволила ей втянуться в гибельный водоворот, в котором барахталась Кристаль Линн. Только одному человеку из нашей семьи было позволено вращаться по этой спирали. И этим человеком была мама – и только она.

Мейбри зашевелилась и открыла свои большие глаза. Она моргнула, глядя на меня, и сразу же начала плакать. Затем она прошептала:

– Окра.

– Ш-ш-ш. – Я погладила ее хрупкое плечо. – Пойдем со мной.

Я взялась за ладошку Мейбри и потянула к себе, но длинная тонкая рука мамы, словно змея, выскользнула из-под одеяла и обхватила талию Мейбри.

– Не забирай мою малышку, – потребовала мама, не открывая глаз.

– Ее что-то пугает, – возразила я.

Мама открыла заплывшие глаза.

– Ее пугаешь ты.

Она с трудом села, схватила с тумбочки сигареты и зажала одну в губах. Щелкнула зажигалкой и затянулась.

Мейбри заплакала еще громче.

Мы с мамой в один голос произнесли:

– Ох, перестань плакать.

Мейбри моргнула.

– Вставай, – сказала я маме и вытащила Мейбри из постели. – Мы убираемся отсюда.

– Ишь, какая ты властная!

– Ты сама сказала, что, когда в дело вмешиваются проповедники, пора рвать когти.

– Да, но сейчас я так устала… – Она рухнула обратно на подушку.

– Ничего не поделаешь.

Я сдернула с нее простыню, и мама закричала:

– Эй, ты чего?!

Ее ноги, особенно в верхней части, были сплошь в синяках, как и лицо.

– Вставай, мама. Пора начать вести себя как взрослая.

Она прошаркала на эту самую кухню босиком и в халате, жирные волосы были спутаны, опухшие глаза напоминал щелочки.

– О, смотрите-ка, кто решил почтить нас своим присутствием! – фыркнула в сторону мамы Петуния.

– Знаешь, вам, девочкам, следовало бы сегодня побывать с нами в церкви, – обратилась ко мне Перл. – Преподобный говорил об одиннадцатой главе «Притчей». Расстроивающий дом свой получит в удел ветер, и глупый будет рабом мудрого сердцем.

Мама плюхнулась на стул.

– Есть кофе? – Голос у нее был хриплый, словно у похмельной ресторанной певички.

Я поставила перед ней чашку. Мама подняла на меня взгляд.

– А сливки?

– Ты можешь пить и черный кофе.

Мама потерла нос и сделала глоток. Перл и Петуния переглянулись. Перл начала:

– Мы с Петунией беседовали…

– Мы тревожимся, – продолжила Петуния.

– За девочек, – довершила Перл.

– Мы… – произнесла Петуния.

– Мы… – вторила ей Перл.

Мамины глаза сощурились еще сильнее.

– Ох, ради всего святого, выкладывайте уже!

– Тебе нужно привести себя и свою жизнь в порядок, Кристаль Линн, – сказала Петуния. – Именно поэтому у твоих девочек нет папы.

Я смотрела, как мама достает из кармана халата сигарету, раскуривает ее и выдыхает дым прямо в лицо Петунии. Никто не упоминал о нашем отце. Никогда.

– Конечно, – произнесла Петуния, – ты такая же, как она. Твоя мама была такой же взбалмошной, как ты.

Лицо мамы сделалось жестким. Это была еще одна тема, которую мы никогда не обсуждали, – наша бабушка, сестра тетушек. Судя по выражению маминого лица, она и впредь не намеревалась ее обсуждать. Перл нахмурилась:

– Если ты не поостережешься, кто-нибудь заберет девочек у тебя.

– Вот как? – хмыкнула мама. – Вы хотите их забрать? Вперед. – Она помахала в воздухе сигаретой и засмеялась. – Можете их забирать.

Мейбри захныкала и посмотрела на меня широко распахнутыми глазами.

Я пристально разглядывала маму. Если она пришла к тому же, к чему пришла ее мать, не значит ли это, что и я последую их примеру? Мои внутренности стянулись в твердый узел. «Я ни за что не допущу, чтобы это случилось».

– С нами всё будет в порядке, – сказала я тетушкам.

Мама прекратила смеяться. Мейбри попыталась забраться к ней на колени, но мама оттолкнула ее.

– Нам нужна машина, – сказала я маме.

– А что случилось с тем шикарным красным автомобилем? – спросила Перл.

– Мы избавились от него, – ответила мама, не сводя с меня взгляда.

– Иди и раздобудь нам машину, – потребовала я. – Немедленно.

Я вздыхаю, отворачиваюсь от своего отражения в кухонном окне и направляюсь наверх. Я не могу оставаться в этом доме, ожидая звонка Трэвиса. Здесь слишком много того, о чем нужно подумать. Мне надо шевелиться. К тому же я хочу кое с кем поговорить.

Поднявшись наверх, я начинаю расчесывать волосы, потом осознаю, как много времени прошло с тех пор, как я мыла их в последний раз. Пора привести себя в порядок. Я принимаю душ, втираю в волосы несмываемый кондиционер, потом распутываю их, дергая чуть сильнее, чем следовало бы. Покончив с этим, я вылезаю из-под душа, чищу зубы и обуваюсь в уродливые оранжевые сапоги. Вместо шелковой блузки я натягиваю помятую и покрытую пятнами футболку. Там, куда я собираюсь, всем будет плевать, во что я одета. Потом мне на глаза попадается видеомагнитофон. Полицейский участок. Я заеду туда сразу же после того, как посещу первый из намеченных пунктов. Окинув себя взглядом, я решаю, что полицейским тоже будет плевать на мой внешний вид, если я привезу им то, что они хотят получить. Я хватаю свою сумку и проверяю ее содержимое, дабы удостовериться, что кассета все еще там.

Сев в машину, я разблокирую свой телефон и вбиваю в строку поиска фамилию, чтобы найти адрес. Не то чтобы это было мне нужно. Хотя я побывала там всего пару раз, я точно знаю, где это.

Я жду перед «Оборудованием у Эйса», пока магазин не открывается. Потом вбегаю внутрь, хватаю то, что мне нужно, выруливаю обратно на Мэйн-стрит и еду по навигатору до ухабистой грунтовой дороги с северной стороны города. Она вьется сквозь густую рощу, которую скорее можно назвать лесом, пока не заканчивается подъездной дорожкой – грязной, глубоко прорезанной колеями. Я останавливаюсь и выключаю двигатель.

Дом Арсено похож на покосившуюся груду кирпичей. Часть крыши затянута синим брезентом, двор забит старыми машинами разной степени изношенности. Мусор и сорняки ведут между собой борьбу за главенство. С одной стороны расположен поросший травой участок, на котором стоят качели, турники и другие игровые приспособления, виднеются груды песка и раскиданные инструменты. Я вспоминаю слова Трэвиса о том, что Дойл подрабатывает, сооружая игровые площадки для школ. Рядом с этим рабочим пространством стоит ветхий сарай, похожий на слесарную мастерскую, – возможно, именно здесь Эдди клепает свои металлические куколки. Я паркую машину и смотрю на темный дом, высящийся передо мной. Возможно, это глупейшая ошибка, но я не могу отделаться от мыслей о братьях Арсено. В очередной раз я размышляю – не следует ли позвонить Трэвису? Но сейчас уже поздновато для этого. Я здесь. Я должна следовать своему порыву. Штора на переднем окне слегка сдвигается. Я различаю смутный абрис лица, прежде чем оно исчезает из виду. Итак, обитатели дома уже знают, что я здесь.

Когда я иду к входной двери, под моими сапогами хрустит сухая мертвая трава. Я открываю сетчатую внешнюю дверцу и стучу. Ничего. Я выжидаю, стучу снова. Входная дверь со скрипом открывается, и облако сигаретного дыма окутывает меня. Я отшатываюсь и смотрю на стоящую передо мной высокую тощую женщину. Волосы у нее прямые и редкие, местами между ними просвечивает розовая кожа головы.

– Миссис Арсено?

Она втягивает воздух сквозь обветренные бледные губы, выдыхает.

– Ну да. – Потом стряхивает пепел со своей коричневой сигареты прямо на пол. – Вы кто?

– Меня зовут доктор Уилла Уоттерс.

– Нам не нужен никакой доктор.

Она начинает закрывать дверь, но я придерживаю ее ногой.

– Я… подруга Трэвиса. Можно поговорить с вами и с Эдди?

– Нет, – отрезает она и хлопает дверью прямо перед моим носом.

Вдали каркает ворона. Я смотрю на входную дверь. Время принимать решение. Я могу продолжать донимать этих людей и рисковать тем, что они вызовут полицию, – а это определенно не то, чего я хочу. Или же я могу сойти с крыльца, уехать прочь, вернуться в Тенистый Утес и заняться своими делами, которых накопилась чертова уйма.

– Я хочу поговорить о вашей дочери! – кричу я. Решение принято. – Я хочу поговорить об Эмили!

Дверь остается закрытой. Я говорю себе, что медленно досчитаю до двадцати, а потом уйду, но такое впечатление, что мой язык и мои мозги работают вразнобой. Я выкрикиваю:

– Я не уйду!

Я сдаюсь и уже не пытаюсь убедить себя, что поступлю разумно. В сумке вибрирует телефон. Я проверяю номер. Мамин лечащий врач. Входная дверь снова открывается. Я перевожу звонок на голосовую почту и поднимаю глаза, но в дверном проеме стоит не миссис Арсено, а Эдди. Его взгляд так же смутен, как и помещение за его спиной. Он делает шаг от двери, которую до этого загораживал своим массивным телом, и я воспринимаю это как приглашение войти.

Гостиная, если ее можно так назвать, завалена испорченными продуктами и переполненными картонными коробками. Здесь стоит густой сладковатый запах гнили, смешанный с сигаретным дымом. В каждом углу высятся стопки журналов. Порванный кожаный диван стоит напротив огромного телевизора. На полу перед ним валяются игровые пульты. Судя по виду телевизора, цена его выше, чем стоимость всего этого дома. Я прикрываю нос рукой и следом за Эдди пробираюсь через весь наваленный на полу хлам в маленькую кухню.

Лив Арсено сидит за карточным столом на складном стуле. Кухня лишь немного чище гостиной. Раковина завалена грязной посудой, а стены забрызганы грязью, но карточный стол безупречно чист. В моей голове прокручиваются диагнозы – как будто кто-то листает старинный справочник. Я останавливаюсь на нескольких: ОКР, накопительство и депрессия. Интересно, когда это началось? Интересно, вызвано ли это состояние потерей мужа, дочери и – если Эрмина права – сына? Или же хаос, царящий в этом доме, стал лишь отражением чего-то, что началось задолго до этого? Медленно движущейся лавины, от которой мать семейства не могла спастись.

– Предложи нашей гостье стул, Эдвард, – приказывает Лив.

Эдди вытаскивает из-под стола складной стул и придвигает его ко мне, как будто на свидании. От Эдди пахнет вареной капустой. Когда я сажусь, у меня сжимается желудок.

Лив пристально смотрит на меня.

– Почему ты упоминаешь мою малышку?

Я смотрю на Эдди. Он стоит за спиной матери, уставившись в потолок, как будто там начертаны все ответы.

– Я давняя подруга Трэвиса. Я вернулась в Брокен-Байу, чтобы забрать кое-какие вещи моей матери, и мы снова встретились.

Она хмурится, зажигает еще одну коричневую сигарету. Ее лицо наполовину скрывается в облачке сизого дыма.

– Трэвис рассказывал тебе, что он мочился в постель?

Судя по ухмылке, она ждет от меня реакции, но я сохраняю самообладание.

Язык тела и выбор слов обычно позволяют мне довольно быстро понять, с кем я имею дело. Лив установила рекорд. Она показала мне это всего за несколько секунд. К счастью, мой предыдущий разговор с Эрминой подготовил меня к тому, чего я могу ожидать от этой женщины, и я могу слушать ее колкости, даже не поморщившись.

Когда я не отвечаю, Лив продолжает:

– Трэвис всегда поступал нечестно по отношению к собственной семье. Он ушел, когда мы больше всего в нем нуждались. Он думает только о себе.

Я слышала эту фразу раньше – от своей матери, когда наконец набралась смелости уехать. Мама ругала меня за то, что я заставила их последовать за мной в Техас, а теперь бросаю на произвол судьбы. Если бы у меня не было Кристофера, я бы, наверное, осталась. Но, хорошо это или плохо, брак с ним позволил мне уйти из того дома. Трэвис тоже нашел свой выход, и очевидно, что это отнюдь не сделало его любимым ребенком Лив Арсено.

– Я здесь, потому что нашла альбом, в котором рисовала моя сестра, и один из ее рисунков заинтересовал меня. – Я достаю альбом из сумки. Кладу его на хлипкий столик и открываю на рисунке с девочкой и мальчиком. – Это Эмили? Моя сестра нарисовала…

Звук, который вырывается из уст Эдди, можно сравнить только с криком страдающего, умирающего животного. Я вздрагиваю, и моя рука замирает над раскрытой сумкой, куда я положила еще одну вещь. Лицо миссис Арсено превращается в маску скорби.

– Моя малышка, – всхлипывает она. Ее изуродованная артритом рука нежно гладит рисунок, в глазах стоят слезы. Она придвигает альбом ближе к себе, очерчивает пальцем контуры лица Эмили, затем переносит внимание на изображение мальчика. Эдди хнычет и вытирает сопли. Лив изучает эскиз. Затем одним быстрым движением вырывает рисунок из альбома.

– Ты не можешь ее забрать, – заявляет она, и голос ее сочится ядом. Затем она разрывает рисунок пополам, отделяя мальчика от Эмили. Половину с изображением мальчика она подталкивает ко мне.

В моей душе зарождается гнев. Это рисунок Мейбри. Лив не имеет права вот так взять и испортить его. Я заставляю себя не реагировать.

– Я бы сама предложила вам взять его. Нужно было только попросить. – Я забираю альбом обратно.

Лив бросает сигарету на пол кухни и растирает грязным шлепанцем.

– Мальчики ужасно ей завидовали – все они, – сообщает она, водя пальцем по рисунку. – Она была идеальной. Иногда я представляю себе, что она просто сбежала и скоро вернется.

– Мне очень жаль, – отзываюсь я. Несмотря на то что прошло уже не одно десятилетие, ее скорбь все еще ощутима, она запечатлелась в каждой морщинке на лице Лив. Потеря ребенка – самое страшное горе. Слава богу, мне не пришлось испытать это на себе. Но я была близка к этому.

– Миссис Арсено, я детский психолог, я могу подобрать множество книг, которые способны помочь людям справиться с горем. Если хотите, я с удовольствием пришлю их вам.

Ее лицо становится жестким.

– Это была не моя вина.

Я выпрямляюсь, откидываюсь на спинку стула.

– Я и не говорила, что это была ваша вина. Я просто пытаюсь помочь.

– Мне не нужна твоя помощь. – Ее тон становится резким, словно она от чего-то защищается. – Никто не разрешал тебе вот так приходить в мой дом и начинать говорить об Эмили. Говорить, что мне нужна помощь. Показывать мне изображения моей умершей дочери. Кем ты себя возомнила?

На кухне воцаряется полная тишина – если не считать скребущего звука, доносящегося откуда-то из темного коридора. Я представляю себе крысу, производящую этот звук, и меня бросает в дрожь. Пора заканчивать. Я сглатываю, примирительно поднимаю руки.

– Я ухожу. – Краем глаза я замечаю, как Эдди приближается ко мне. Я отодвигаю стул. – Что ж, спасибо за…

Быстрым движением – мне казалось, он не способен на такую быстроту, – Эдди оказывается рядом со мной и кладет мясистую ладонь мне на плечо. Она тяжелая, и это свидетельствует о том, насколько он силен.

– Останься, – отрывисто бросает он.

Я смотрю на него, стараясь говорить как можно спокойнее.

– Убери от меня руку, Эдди.

– Эдвард, не пугай женщину, – произносит Лив, улыбаясь. Он убирает руку, но остается рядом со мной.

– Прости за него. – Она указывает на сына пальцем, но в ее голосе нет ни капли подлинного сожаления. – Глупее краба-скрипача. Проводи эту милую женщину, Эдвард.

Я смотрю на разорванную картинку, нарисованную Мейбри. Лив Арсено тоже смотрит на нее. Затем придвигает ее ко мне. Я кладу листок обратно в альбом для рисования и вслед за Эдди выхожу в гостиную. У двери он останавливается, перекатываясь с носка на пятку и непрерывно обшаривая взглядом коридор. Я прослеживаю его взгляд. Воздух вокруг меня наполнен странной, незримой энергией. Часть моего разума кричит мне, чтобы я бежала прочь, а другая часть умоляет остаться. Я не хочу оставлять Эдди наедине с этой женщиной.

– Ты хочешь мне что-то сказать, Эдди? – спрашиваю я. Он кусает нижнюю губу. – Ты оставлял мне подарки в Тенистом Утесе? – добавляю я.

Он кивает.

Я улыбаюсь.

– Хорошо. Расскажи мне о подарках.

Он снова смотрит вдоль коридора.

– Покажу.

– Ты хочешь мне показать? – уточняю я.

Воздух в доме горячий и душный, но по моей спине пробегает дрожь, когда Эдди указывает на закрытую дверь. Я оглядываюсь на вход, затем снова кидаю взгляд вдоль по коридору. Сую альбом для рисования в сумку и шарю в ней, пока не нащупываю прохладную рукоятку пистолета. Затем отыскиваю другие предметы, за которыми зашла по дороге сюда.

– Покажи мне, – прошу я.

Он старательно крадется по коридору на цыпочках. Я следую за ним. Он сдвигает засов, на который дверь заперта снаружи.

– Беречь ее, – произносит он.

Холод, который я почувствовала ранее, усиливается, превращаясь в морозное лезвие, когда Эдди открывает дверь и из маленькой спальни вылетает порыв воздуха. Как будто сломана магическая печать. В комнатке чисто. Пока что это единственная чистая комната, которую я видела в этом доме. У одной стены стоит односпальная кровать с потрепанным розовым одеялом. На ней лежит старая кукла без одной руки и с поредевшими волосами. Ей составляют компанию несколько металлических куколок Эдди. В дальней стене виднеется одинокое окно. Остальные стены просто голые. Ни шкафа. Ни ванной. Я вхожу в дверь, запирающуюся снаружи на засов, и с каждым шагом мое сердце бьется все чаще. Эти люди запирали Эмили здесь, в этой голой комнате. Мы с Эдди вдвоем едва помещаемся в крошечной спаленке. Видя, как он высок и массивен, я думаю о том, что нужно бы держаться на расстоянии от него. Он может сломать мне шею одним движением.

Эдди топчется рядом со мной, описывая тесные круги.

– Эдди. – Он перестает кружить. Я достаю горсть металлической мелочевки, которую купила в магазине «У Эйса». Показываю железные и латунные детали и запчасти, гайки и болты, винты и обрезки, с которыми Эйс с удовольствием расстался. Эдди тянется к ним, и я сжимаю ладонь. – Вот что я тебе скажу. Каждый раз, когда ты ответишь на вопрос, я дам тебе одну. Хорошо?

Он кивает.

Надо начать с чего-то простого. Я оглядываюсь по сторонам.

– Это была комната Эмили? – Он кивает. Я протягиваю ему металлическую детальку. Он сует ее в карман. – Ты скучаешь по ней? – спрашиваю я.

Он снова кивает и берет еще одну деталь.

– Почему ты хотел показать мне ее комнату?

Он закрывает уши ладонями, свешивает голову к своей бочкообразной груди и начинает раскачиваться. Я поспешила.

– Эдди? Эдди! – Он поднимает глаза и смотрит на меня. – Какой был любимый цвет Эмили?

– Розовый.

Я протягиваю ему маленький металлический болт.

– Я тоже люблю этот цвет. – Я указываю на металлические фигурки на кровати. – Ты сделал этих куколок для нее?

Он кивает, и я роняю ему в ладонь винт.

– Ты очень талантлив. – Я делаю паузу. – И спасибо, что поделился ими со мной. – Он улыбается, и я сглатываю. – Почему ты делишься ими со мной, Эдди?

Эдди склоняет голову набок. Снова начинает раскачиваться с пятки на носок.

– Это секрет. – Его голос напоминает шепот ребенка. Я протягиваю ему болтик. Медленно.

– Ты умеешь водить машину, Эдди?

Он качает головой. Еще один болт.

– Ты все еще ездишь на велосипеде?

Кивок.

– Ты знаешь, где я живу в городе?

Еще один кивок, еще один болт. Итак, Эдди мог доехать на велосипеде до Тенистого Утеса, чтобы оставить на крыльце куклу, – однако тот, кто оставил номерной знак, приехал на грузовике.

– Ты знаешь еще о чем-нибудь, что оставили для меня? Например, о номерном знаке?

Он перестает раскачиваться и повторяет:

– Это секрет.

– Ты знаешь, откуда взялся номерной знак? – спрашиваю я.

Это происходит так быстро, что я бы упустила это из виду, если бы не всматривалась в него так пристально. Вот оно, то, что я искала. Взгляд Эдди смещается к окну в дальней стене. Он отступает от меня, и я подхожу к окну и выглядываю наружу. По ту сторону полосы, поросшей сухой, мертвой травой, в нескольких метрах от нас виднеется недоделанное оборудование для детских площадок и сарай, который я заметила, когда подъехала. А за ними в лесополосе, окружающей участок Арсено, из земли торчит одинокий белый крест. Может быть, это могилка домашнего животного, а может быть, знак, отмечающий место, где нашли Эмили. Я вздрагиваю.

Что-то скрипит у меня за спиной, и я оборачиваюсь. Эдди сидит на маленькой кровати, рама которой похрустывает под его весом. Он качает головой.

– Она не хочет быть одна, – тихо бормочет он.

– Все в порядке. Я могу тебе помочь, Эдди. Я доктор.

Он раскачивается всем телом.

– Никто не поможет.

Я рассматриваю металлических кукол на кровати рядом с ним, и у меня появляется идея. Как и те, что стоят в кухне Тенистого Утеса, они напоминают маленькую семью. Я уже использовала кукол во время сеансов терапии с детьми, которые не хотят говорить о насилии. Это безопаснее, несет в себе меньше угрозы. Игровая терапия также очень многое может выявить. Дети могут играть только в то, что им знакомо.

– Эдди. – Я смотрю на кукол. – Хочешь во что-нибудь поиграть? Может, поиграем в домик и семью? – Я указываю на каждую куклу по очереди. – Эта может быть мальчиком. Эта может быть мамой. Эта может быть братом.

Эдди мотает головой и сгибается пополам. Я думаю, что он снова плачет, пока не вижу, как его рука шарит под кроватью, что-то выискивая. Я отступаю на шаг.

– Эдди?

Он опускается на четвереньки и забирается глубоко под кровать, пытаясь добраться до самого дальнего и темного угла. Я наклоняюсь и смотрю. Он вытаскивает коробку из-под обуви, наклоняется и нюхает ее. Глубокий, долгий вдох.

– Что это? – Мое сердце начинает биться чаще.

– Подарок.

Я протягиваю ему еще один кусок металла.

– Кто тебе его дал?

– Брат. – Это стоит двух болтов.

Он открывает коробку, и я наклоняюсь поближе, чтобы посмотреть, что внутри. Эдди резко вскидывает голову, захлопывает крышку и заталкивает коробку обратно под кровать. Потом начинает стонать и раскачиваться.

– Эдди? – Я наклоняюсь к нему, и он наносит удар – так быстро, что я не успеваю уклониться от его руки. Его открытая ладонь ударяет меня по лицу и сбивает с ног. Я привыкла к тому, что пациенты дерутся и швыряют вещи, когда испытывают стресс или перевозбуждение, но это дети, и руки у них маленькие. Эдди – взрослый мужчина, и никогда прежде мне не наносили удар с такой силой. Моя щека пылает от боли, и я встаю, потирая челюсть.

Эдди тяжело бредет к двери спальни.

– Прячься.

– Прячься?

Он выпрямляет руку, отталкивая меня с пути и перекрывая выход наружу. Бросает взгляд в коридор, а затем снова переводит на меня.

– Ты – прячься.

– Я?

– Ему не понравится, что ты здесь.

– Кому?

– Брату.

Хлопает входная дверь. До крошечной спальни из прихожей доносится мужской голос:

– Похоже, у нас гости.

Мне знаком этот голос. Эти интонации. Дойл вернулся домой.

Я слышу разговор в гостиной. Эдди в испуге смотрит на меня.

– Прячься, – повторяет он. Потом, сотрясая пол, одним прыжком налетает на меня, хватает за руки и пытается затолкнуть за дверь. Его мясистые пальцы впиваются мне в плечи.

– Эдди, перестань! – кричу я, пытаясь вырваться из его хватки.

– Прячься. Прячься. Прячься.

– Нет! Перестань! – Мне удается выкрутиться из его рук в тот самый момент, когда Дойл стучит в дверной косяк.

– Эй! Есть кто дома? – с недоброй ухмылкой спрашивает он.

Эдди замирает. Я потираю руку, стараясь успокоить дыхание.

– Что тут происходит? – интересуется Дойл, переводя взгляд с брата на меня, затем на сумку, внутри которой моя рука снова сжимает пистолет.

– Я как раз собиралась уходить, – говорю я.

– О чем вы здесь трепались? – Он так и торчит в дверном проеме, искоса посматривая на брата.

– Эмили, – шепчет Эдди.

Дойл снова переносит внимание на меня.

– Тебе не следует здесь находиться.

– Я же сказала, что ухожу. – Я пытаюсь пройти мимо него, но он по-прежнему преграждает мне путь. – Дойл, пусти меня, – размеренно выговариваю я. Сердце колотится, когда я вспоминаю, как он стоял на крыльце с ножом и смотрел на меня, словно на добычу. Я крепче сжимаю пистолет.

– Что у тебя там? – спрашивает он, глядя на мою сумку.

– Тебе лучше не знать, – отвечаю я.

Я вижу, как подпрыгивает его кадык, когда он сглатывает. Дойл открывает рот, собираясь что-то сказать, снова закрывает, двигает челюстью туда-сюда. Что бы он ни намеревался высказать, он оставляет это при себе. Вместо этого он смещается в сторону ровно настолько, чтобы дать мне пройти, и когда я протискиваюсь мимо него, его горячий шепот обжигает мне ухо:

– Будь осторожна.

Я пересекаю грязную гостиную. Миссис Арсено стоит на крыльце, продолжая курить. Солнце висит высоко в небе, влажность не дает мне дышать.

– Нашла то, что искала? – спрашивает миссис Арсено.

Я не отвечаю. Я уже дохожу до своей машины и распахиваю дверцу, когда эта жалкая пародия на женщину кричит мне от входной двери своего дома:

– Если увидишь Эмили, скажи ей, чтобы приходила домой вовремя. Слышишь меня?

Я срываю свой внедорожник с места и уезжаю прочь от дома Арсено. Дойл, Эдди и миссис Арсено стоят у двери, и я смотрю на них в зеркало заднего вида, пока они не исчезают из глаз, подобно призракам.

Глава 18

Запах дома Арсено все еще держится на моей одежде, когда я паркуюсь перед низким зданием полицейского участка. Когда я вхожу в парадную дверь, Марджи поднимает глаза. По дороге я позвонила ей, чтобы сообщить, что уже еду.

– Он ждет тебя, – говорит она, указывая в сторону короткого коридора. Тома Борделона и Уилсона я обнаруживаю в кабинете шефа. Я кладу кассету с записью с камеры наблюдения на стол. Том придвигает ее к себе, и мне хочется схватить его за руку и остановить. Сказать ему, чтобы он был осторожнее. Там Мейбри. Милая, невинная Мейбри. Рана в моей груди заново начинает кровоточить.

– Есть еще что-нибудь, чем вы хотите с нами поделиться? – спрашивает Том.

– Я боюсь оставаться здесь. Можно ли мне уехать обратно в Форт-Уэрт? Обещаю: если я понадоблюсь здесь, я сразу же вернусь.

Том Борделон качает головой, не дожидаясь, пока я закончу фразу.

– Вам нужно остаться здесь. Беспокоиться не о чем. Подозреваемый задержан.

– А что, если подозреваемый – совсем не тот человек?

– Доктор Уоттерс, – вмешивается шеф, игнорируя мои слова, – спасибо, что принесли нам эту запись. Если нам понадобится ваша помощь, мы вам сообщим.

Другими словами, заткнись и убирайся.

– Я не чувствую себя здесь в безопасности, – повторяю я им.

Мужчины обмениваются взглядами, в которых явственно читается, что я им надоела со своей паранойей.

– Запирайте покрепче двери, – советует Том. – И если мы вам будем нужны, звоните 911.

Сидя в машине с включенным двигателем, я достаю телефон и пишу Трэвису, чтобы он позвонил мне, а затем вижу множество пропущенных звонков от мамы. Я не разговаривала с ней с тех пор, как посмотрела окончание записи на кассете. Она не имеет понятия, чем завершились те события на парковке.

Сняв трубку, мама начинает кашлять в микрофон.

– Привет, мама.

Она опять заходится влажным грудным кашлем. Когда приступ завершается, она издает стон.

– Ты дома?

– Еще нет. – Я смотрю на здание полицейского участка. – Нам нужно поговорить кое о ком. О Зике Джонсоне.

– О ком?

– Хватит притворяться. В этом уже давно нет нужды.

Она откашливается.

– Ну так что?

– Он жив. Отбывает срок в федеральной тюрьме.

В трубке наступает долгая тишина. Я жду.

– Похоже, нам нужно поговорить об этом лично, – произносит мама.

– Сейчас это невозможно, поэтому мы поговорим прямо сейчас.

– Ты же знаешь, что разговор по мобильнику можно подслушать.

– Сейчас мне важно, чтобы меня услышал один-единственный человек – ты. – Я понижаю голос, хотя в машине кроме меня никого нет. – В ту ночь… ты знаешь, о какой ночи речь… твой босс выбрался из багажника. Я посмотрела запись с камеры наблюдения. Всю запись, до конца. Я видела это. Я видела, как он вылез из машины. И я видела, кто был за рулем, мама. Я знаю, что произошло. И я знаю, что ты сознательно послала меня туда, чтобы я подчистила все за тобой, – потому что я была несовершеннолетней.

Знакомая острая злость начинает разгораться в моей душе, но вместо того, чтобы подавлять ее, я позволяю ей пылать. Может, пора прочувствовать эту злость, дать ей волю. То, что я держала ее в себе, вероятно, было выгодно моей матери, но это чувство буквально разъедает меня изнутри. Пожирает меня. Я вспоминаю то, что говорила многим родителям: злиться – это нормально.

– Ты послала меня туда, чтобы я избавилась от трупа, – говорю я, вкладывая горькую ярость в каждый слог, выталкивая ее из себя. – Послала меня. Твою дочь. Твое дитя. Ты должна была защищать меня, а не посылать навстречу опасности. Какая мать так поступает?

Наступает глубокая, застывшая тишина. Мое дыхание сбивается. Я все жду, когда же почувствую себя немного лучше, но этого не происходит. Я чувствую то же, что и прежде. Только теперь к гневу примешивается новое чувство – печаль. Когда мама не отвечает, я продолжаю:

– Местная полиция знает, что эта машина принадлежала тебе. Вчера я пришла в участок с адвокатом.

– Боже мой, Уилламина! Только виновные нанимают адвокатов. – В трубке раздается скрежет, когда она пытается что-то прокашлять. Это все, что она может ответить, услышав мой рассказ. Я растираю ладонью лицо. Проходит несколько секунд, прежде чем мама добавляет: – Если то, что ты мне рассказала о нем, правда, то, по-моему, нам не о чем говорить.

– О, нам есть о чем поговорить. В багажнике машины, когда ее вытащили из байу, нашли человеческие останки.

Я слышу, как она хрипло выдавливает через разделяющие нас километры:

– Но… как? Ты меня запутала. Это полная бессмыслица.

– Вот почему я все еще здесь. Вот почему мне придется на какое-то время остаться здесь.

– Девочка моя, я устала. То, что они нашли в машине, не имеет к нам никакого отношения. А полиция, если хочешь знать мое мнение, – это просто источник проблем. У них есть дела поважнее, чем мы с тобой. Я смотрю новости. Я вижу, что там происходит. Это ужасно, отвратительно, тебе нужно уехать из этой дыры, пока ты не оказалась в том же байу. Кто знает, какие еще психи там бродят. Это небезопасно.

Мама права. Здесь небезопасно. Но я должна остаться здесь.

– Я буду осторожна.

– Уилламина, это может оказаться тебе не под силу. – Ее голос звучит потерянно, тускло.

– Мейбри считала, что убила человека, мама.

Мама ахает.

– Заткнись. Не говори так.

– Это правда. – Тяжесть этой правды давит мне на грудь.

– Я больше так не могу, Уилламина. Возвращайся домой. Я устала.

У нее действительно усталый голос. У нее депрессия. Депрессия – это тяжело, это полное отсутствие радости в жизни. Готова поспорить, что маме трудно вставать по утрам с постели. Мне нужно начать думать о жизни за пределами этого городка. Жизнь продолжается и в других местах. И нравится это или нет, но не только дети нуждаются в защитниках. Иногда они нужны и родителям.

– Я позвоню твоему врачу, мама. Хорошо?

Мне кажется, что я слышу, как она кивает. Грустным шепотом произносит:

– Хорошо, девочка моя, сделай это.

Она вешает трубку. Я сразу набираю номер ее врача. Этот святой человек дал мне свой мобильный телефон. Я оставляю ему сообщение, а затем задним ходом выезжаю со стоянки и выруливаю на Мэйн-стрит. На глаза мне попадается «Кафе у Нэн», и я чувствую, как урчит у меня в желудке.

У посетителей «Кафе у Нэн» совершенно оглушенный вид. Я хорошо вписываюсь в общую обстановку. Найдя свободный столик в дальнем углу, я усаживаюсь за него. Подходит официантка, переворачивает вниз донышком мою кофейную чашку и наливает кофе.

– Вы уже определились, чего хотите? – спрашивает она усталым голосом.

– Что-нибудь жирное, пожалуйста.

– Тогда вы попали в нужное место. – Она указывает на закатанное в пластик меню. – Сегодняшнее специальное блюдо – бисквиты на пахте с подливой из раков и гарниром из яиц с голландским соусом. Достаточно жирное?

Я почти слышу, как мои артерии забиваются жиром. Я возвращаю ей меню.

– Звучит замечательно.

Я окидываю взглядом зал. Все сидят, опустив голову. Некоторые перешептываются, глядя на экраны своих телефонов. Я думаю о Трэвисе и о том, что он сказал вчера, – что мы с ним не так уж и отличаемся друг от друга. Он прав. Мы шли параллельными путями. И вот теперь байу извергает свою добычу, я приезжаю в город, и наши пути снова пересекаются. Я по глупости своей думала, будто могу что-то похоронить навсегда. Какая дурацкая шутка! Мы с Трэвисом были такими наивными. Он, наверное, даже в бо́льшей степени, чем я. Я знала, с кем имею дело. Со своей матерью. Где-то в глубине души я понимала, что не должна была ей помогать. А Трэвис доверял мне. И теперь его карьера под угрозой. А моя карьера – совсем наоборот, как по мановению волшебной палочки обрела второе дыхание.

Брокен-Байу затмил мое фиаско в прямом эфире. Для остального мира моя популярность в социальных сетях угасла. Почти мгновенно. Уведомления стали поступать реже. Голосовые сообщения прекратились. Но я оказалась вовлечена в нечто гораздо худшее, нежели печально популярные видеоролики.

Я достаю телефон и ввожу в поисковике: «Эмили Арсено, Брокен-Байу, смерть». Официантка доливает мне кофе, проходя мимо к другому столику. Я пристально смотрю на экран. Появляется несколько результатов, большинство из них – учетные записи в социальных сетях. Я прокручиваю страницу, пока не нахожу старую газетную статью, которая привлекает мое внимание. Но она не об Эмили. Она о неком утонувшем мужчине. Я нажимаю на ссылку. На экране возникает фотография отца Трэвиса. Я просматриваю статью: оказывается, в день своей смерти он рыбачил с Дойлом. Дойл сказал, что его отец был пьян, поскользнулся на причале, ударился головой и упал в воду. Дойл прыгнул за ним, но было уже слишком поздно. Утопление было признано несчастным случаем.

Похоже, в паутине, опутавшей этот маленький городок, есть еще одна нить, и теперь все мои размышления вертятся вокруг Дойла. А вдруг он знал, что я тогда, давным-давно, утопила в байу красную машину? Трэвис мог рассказать ему, или, что более вероятно, Эдди мог проследить за нами и проболтаться брату. Но что потом? Зачем Дойлу соваться к полузатонувшей машине посреди ночи? Я выпрямляюсь и с грохотом ставлю кофейную чашку на стол. «Чтобы что-то скрыть».

В колледже, когда я работала с группой сексуальных преступников, я немного изучала судебную психологию. Я знаю достаточно, чтобы понимать: серийные убийцы совершенствуются с каждым новым убийством. Первое обычно бывает исполнено неаккуратно. Но постепенно они учатся. Я смотрю на свой телефон. Эмили нашли в лесу. Ее нашел Дойл. Их отец утонул. Дойл был там. Теперь из того же водоема вытаскивают давно забытые тела.

Кто-то вежливо кашляет у меня над головой, я вздрагиваю, поднимаю глаза и вижу Чарльза ЛаСалля Второго. Сегодня он сменил «бабочку» на фиолетово-золотой галстук. Он улыбается мне.

– Я увидел, как вы вошли, и решил поздороваться. Как ваши дела?

Я откашливаюсь, снова сосредотачивая внимание на непосредственном окружении.

– Пожалуй, вполне неплохо.

– Я рад, что смог вам помочь вчера.

Не уверена, что его вчерашние действия можно назвать помощью, но, по крайней мере, у меня был союзник. Я киваю.

– Знаете, на самом деле я просто хотел улучить момент, чтобы поблагодарить вас.

– За что?

– За малыша Чарли. Я обдумал то, что вы сказали о нем. Позвонил его педиатру и получил рекомендацию по поводу центра тестирования в Батон-Руже. Мы поедем туда на следующей неделе.

Его румяные щеки становятся еще розовее. Я впервые за несколько дней улыбаюсь по-настоящему, а потом хмурюсь.

– Ох, Чарльз, я же обещала помочь вам с этим. Простите. Я была…

– Занята, – заканчивает он за меня. – Ничего страшного. Мы все организовали сами.

– Я очень рада. За вас и за Чарли.

– Я тоже. – Он оглядывается по сторонам, затем снова смотрит на меня грустными глазами. – Знаете, моя жена поговаривает о переезде. Утверждает, что малыш Чарли не может расти в таком городе. Я просто… не могу поверить, что такое происходит… здесь. – Он указывает куда-то в пол. – Я сам вырос в Брокен-Байу. Мои родители выросли здесь. Родители их родителей тоже выросли здесь. Я до мозга костей – житель этого маленького городка. Здесь всегда было безопасно. Ты формируешь связи, ты растишь детей в мире, где они могут сгонять на велосипедах до магазина, и тебе не придется бояться того, что их похитят. А теперь всё это… – Он снова оглядывается на окружающих нас людей. – Мне просто невероятно тошно.

– Понимаю. Это сложно переварить.

Он потирает ладони.

– Что ж, не хочу и дальше мешать вам завтракать. Я просто хотел поблагодарить и заверить вас, что вы можете звонить мне, если вам снова понадобится юридическая помощь. Я сделаю всё, что смогу.

– Вам тоже спасибо, Чарльз, за то, что перепостили тот видеоролик.

Он улыбается.

– Это самое меньшее, что я мог сделать.

Я впихиваю в себя завтрак – столько, сколько могу, – но, едва выйдя из кафе, застываю на месте. Рядом с моей машиной припаркована другая, и двигатель ее все еще работает. За рулем сидит Рита Мид, пристально глядя на меня сквозь лобовое стекло. Она улыбается и машет мне рукой – как будто все это время ждала меня.

Я позволяю Рите ехать следом за мной до Тенистого Утеса. Я просмотрела запись на кассете. Я побеседовала с полицией. В сравнении с этим очередной разговор с Ритой кажется мелочью. К тому же, когда мы общались в прошлый раз, она поведала мне гораздо больше, чем я ей. Может быть, она продолжит делиться информацией.

Я сворачиваю с Мэйн-стрит на проселок, ведущий к Тенистому Утесу. Окаймленная дубами темная аллея тянется, подобно кроличьей норе. Норе, куда я неудержимо проваливаюсь. В последнее время мне отчаянно не хватает сна, но дело не только в этом. Меня гнетет скорбь по девушкам и женщинам, убитым и сброшенным в байу. И по их близким, которые вынуждены постоянно следить за новостями, в которых рассказывается об их трагедии. Эта скорбь несколько унялась в последние дни, когда я вынуждена была отвлечься на собственные проблемы. А тут еще Уолтер Деларю… Полиция, очевидно, получила достаточно доказательств, чтобы арестовать его, но что, если они ошибаются? Кто-то ведь оставил для меня этот номерной знак, и это точно не был Уолтер Деларю. Рита, возможно, сможет пролить свет на это. Не то чтобы она была непревзойденным экспертом, но у нее могут быть ответы, которые мне нужны. А за это я дам ей те ответы, которые нужны ей. Первый шаг к тому, чтобы облегчить свою душу.

Яркие пятна солнечного света рассыпаны по ракушечной подъездной дорожке. На душе у меня, как и на переднем дворе дома, лежат тени. На сердце мрачно. Тело болит изнутри. Мысли о Мейбри и маме плавают у меня в голове, как семена одуванчика, но я не цепляюсь ни за одно из них, просто позволяя им умчаться прочь. Сейчас они, даже самые сладкие, мне ни к чему. Я слишком уязвима для них.

В какой-то момент я увяжу все это воедино и вернусь к той жизни, которую оставила в Форт-Уэрте. Но как будет выглядеть эта жизнь? Я снова буду улыбаться в камеру, сидеть в модной шелковой блузке и с тщательно уложенными волосами, готовая раздавать советы зрителям? Я не могу себе это представить. И из всех пугающих вещей, с которыми я столкнулась за последние несколько дней, эта страшит меня больше всего. В течение многих лет, даже десятилетий я представляла себе эту картину. Видела, как поднимаюсь по карьерной лестнице. Видела, как начинаю работать на себя и оказываю помощь огромному количеству людей. Видела, как добиваюсь успеха и полностью контролирую ситуацию. Но сейчас эти видения начинают выцветать и расплываться. В данный момент главным успехом для меня будет возможность уехать из этого города и не угодить за решетку.

Я паркуюсь перед домом, и Рита вслед за мной поднимается по ступенькам крыльца. Войдя в дверь, я жестом указываю ей направо. Она проходит в гостиную и размещается на диване.

На кухне я ставлю кофе и рассматриваю металлические куклы Эдди, стоящие на столе. Что-то проносится в моей памяти, но я не могу понять, что именно. Что-то связанное с тем домом, с коробкой из-под обуви, которую Эдди сжимал в своих мощных руках, с Дойлом, который стоял в дверном проеме и говорил, чтобы я была осторожна.

Я наливаю две чашки кофе и отношу их в гостиную. Усаживаюсь рядом с Ритой и ставлю кофе на стол. В комнате тепло и светло, но я все равно чувствую холод. Рита смотрит на меня, и по ее глазам понятно: она знает больше, чем ей следовало бы знать.

– Спасибо, что впустили меня, – говорит она. – Снова. – Она улыбается.

Рита вызывает у меня неоднозначные чувства. Словно пакет, в котором смешаны разные виды орехов – и соленые, и сладкие. Я должна быть осторожна с ней, но есть в ней и некая искренность. Я слышу это в ее голосе.

– Я подумала, что, если не впущу вас, вы просто вернетесь завтра.

– И послезавтра тоже, – добавляет она с улыбкой.

С минуту мы сидим в тишине, потом я признаюсь:

– Послушайте, я не знаю, с чего начать.

Рита скрещивает ноги в лодыжках и подается вперед. Достает из сумки телефон и кладет его на кофейный столик.

– Зато я знаю. – Она смотрит на приложение звукозаписи, открытое на телефоне, затем на меня. Я киваю.

– Вы мне нравитесь, доктор Уоттерс, – продолжает она. – Мне нравится ваш подкаст. Мне нравится ваша книга. Я никоим образом не хочу навредить вашей карьере. Я только хочу осветить эту историю с байу. И хотя вы не единственная участница этой истории – но все же участница.

– Да, я в ней поучаствовала.

– Давайте начнем с вашего участия в ней, а потом я хотела бы поговорить еще кое о чем. О том, что может быть для вас гораздо более щекотливым.

Я не удивлена. Я знаю, о чем она на самом деле хочет поговорить. Меня уже спрашивали об этом прежде. Я могу рассказать об этом. Я должна рассказать об этом. Я сглатываю комок, образовавшийся в горле.

– Я готова.

Рита расправляет плечи.

– Я знаю, что вчера вы общались с ведущим следователем. В присутствии адвоката.

– Новости здесь распространяются быстро.

Она склоняет голову.

– Я позаботилась об этом.

Я вспоминаю, как она говорила, что у нее есть источник в полицейских кругах, и в моей памяти всплывает образ женщины, сидящей в приемной участка. Марджи.

– Марджи позаботилась об этом, – дополняю я.

Рита пожимает плечами.

– Я знаю, что вы столкнули ту, первую машину в байу пару десятилетий назад. Но я не верю, что вы утопили ее с телом в багажнике. На протяжении всей своей карьеры я общалась с людьми, виновными в преступлениях. Вы в данном случае невиновны. Но вы что-то скрываете.

– Разве мы все не скрываем что-либо? – риторически замечаю я, отгоняя мысли о видеокассете.

– Вы расскажете мне о машине?

Я делаю глоток кофе. Я уже поведала обо всем полиции. Пересказать теперь эту историю Рите – сущий пустяк. Мне вспоминаются собственные слова, обращенные к моей матери: «Начни с самого начала».

Я мысленно отматываю время назад, к тому лету, и воспроизвожу ту же историю, которую поведала следователю. Рита слушает внимательно, не перебивая. Я завершаю рассказ на номерном знаке, оставленном на ступеньках моего крыльца. Журналистка с минуту смотрит куда-то в сторону, а затем спрашивает:

– Вы не догадались, кто оставил его на вашем крыльце?

– У меня есть кое-какие догадки.

– Интересно. Кто-то пытается либо напугать вас, либо сообщить вам что-то, и я сомневаюсь, что это делает человек, сидящий в тюрьме. Он не из тех, у кого есть связи на свободе – особенно с людьми, которые могли бы выполнять за него грязную работу. Полиции придется постараться, чтобы как-то связать Уолтера с вашей машиной. Сами сведения о том, что она была утоплена возле его участка, могут им помочь. Но тот факт, что кто-то привез сюда этот номерной знак, затрудняет возможность как-то связать Деларю и машину погибшей учительницы.

– По-моему, следователь сказал, что смерть учительницы была несчастным случаем. На той пресс-конференции у байу.

Глаза Риты загораются.

– Это ни в коем случае не может быть совпадением. Конечно, она могла погибнуть в результате несчастного случая. Но что-то в этом мне не нравится. И полиции тоже. Они просто не готовы сказать, что именно.

– Что вам известно об Уолтере Деларю?

Рита ерзает на диване.

– Кто здесь кого интервьюирует?

Я поднимаю брови.

Она делает глоток кофе, ставит чашку на стол и продолжает:

– Старина Уолтер с восемнадцати лет то попадал в тюрьму, то выходил на свободу. В основном за мелкие правонарушения. И хотя полиция не нашла никаких связей с жертвами, однако связь с бочками прослеживается однозначно. Они принадлежали ему. Он утверждал, что их украли много лет назад, но доказательств нет. Вдобавок Уолтера уже ловили на сбросе отходов в байу. Удобрения и химикаты с его фермы. Проблема на данный момент, кажется, заключается в мотивах преступлений. Некоторые останки пролежали там больше десяти лет. Вдобавок машина вашей матери, которую вы утопили возле самого участка Уолтера Деларю. И вот теперь машина пропавшей учительницы. Меня преследует ощущение, что ваша машина и машина учительницы – как обложка книги. А бочки между ними – некие страницы. Они должны быть как-то связаны. – Рита снова ставит кофе на стол. – На данный момент мне известно, что Уолтера Деларю связывают только с одной из жертв, дочерью сенаторши. У старика с сенаторшей вышел конфликт из-за каких-то нестыковок в правилах выращивания деревьев, и он писал ей кучу бессвязных писем. Доказательство в лучшем случае слабое, но поскольку жертва – известная личность, полиция действовала быстро. Кто бы ни был тот, о ком у вас есть «догадки» – она жестом изображает в воздухе кавычки, – это неплохо бы обсудить.

Я молчу.

Рита переплетает длинные пальцы и кладет руки на колени.

– Кто?

– Дойл Арсено.

Она прищуривает глаза.

– Вы думаете, это он оставил номерной знак?

– В то утро я слышала на подъездной дорожке шум грузовика, и по звуку это было похоже на грузовик Дойла. Но я не разглядела его как следует. Чем-то этот Дойл меня настораживает.

Она кивает.

– Интересная семья.

– Вы знаете о его сестре?

Рита снова кивает.

– О, я знаю о них всех. А с Эмили Арсено связана странная история.

– Я слышала кое-что. Но не знаю, что из этого – местные сплетни, а что правда.

– Вы знали ее?

Я качаю головой.

Рита открывает файл на телефоне и пролистывает, водя пальцем по экрану.

– Эмили Арсено. Младшая в семье. Единственная дочь. Болезненный ребенок. Много медицинских записей, но в основном потому, что мать водила ее по врачам, настаивая, что она больна. Носилась с ней как курица с яйцом. – Она поднимает глаза от телефона. – Но в городе говорили разное. Оказалось, что есть несколько жалоб на мать Арсено, особенно в том, что касалось ее отношения к Эдди и к единственной дочери.

– Делегированный синдром Мюнхгаузена, – отмечаю я.

Рита проводит по своему тонкому носу кончиком изящного пальца. Снова пролистывает несколько страниц на телефоне, поднимает глаза.

– Эмили ходила в школу до восьми или девяти лет. Учителя и даже директор школы отмечали, что девочка никогда и ничем не болела, но мать продолжала настаивать, что ее дочь серьезна больна. В показаниях сотрудников школы говорилось, что Эмили была счастливой, здоровой девочкой. Некоторое время. Есть даже заявление от местного врача насчет того, что он не нашел никаких признаков болезни, но мать была до такой степени настойчива, что врач был вынужден вызвать полицию, дабы вывести ее из своего кабинета. Затем мать забрала девочку из школы. Есть запись о переводе на домашнее обучение, но нет доказательств, что Лив действительно занималась этим. После этого Эмили на самом деле заболела. Было несколько визитов к врачу, где было отмечено, что Эмили похудела и выглядела так, как будто плохо питается. Я даже нашла запись о визите службы защиты детей в дом Арсено – примерно через год после того, как девочку забрали из школы. Проверка социального благополучия. Никаких нарушений не было выявлено. Все было в порядке.

«Все было в порядке». Я вздыхаю. За много лет я выслушала бесчисленное количество историй о проверках социального благополучия в домах, где все было в порядке, – но позже до меня доходили сведения о детях, погибших из-за недосмотра родителей или опекунов в тех же домах. Это происходит слишком часто – из-за неэффективной системы, перегруженных работой государственных служащих и родителей, которые лгут, чтобы выпутаться из неприятностей. Мне трудно поверить, что в доме Арсено все было в порядке, но, возможно, в то время там не было такого хаоса и беспорядка. Может быть, тогда Лив лучше умела притворяться.

Рита продолжает:

– Ходят слухи, что мать держала ее дома взаперти, лечила от болезней, которых у девочки не было. Некоторые говорят, что эта женщина была излишне опекающей и тревожной, другие утверждают, что она была нерадивой, а третьи считают, что она была попросту сумасшедшей. Но какой бы она ни была, факт остается фактом: была ли Эмили больна или нет, она умерла в октябре девяносто девятого года. – Рита делает паузу, неотрывно глада мне в глаза. – И была похоронена во владениях ее семьи.

– Что? – выдыхаю я.

– Да.

Крест, который я видела сквозь окно спальни Эмили. Я вздрагиваю.

– А это законно?

– Да. Фокус в том, – добавляет Рита с кривой улыбкой, – что ее, возможно, больше нет в этой могиле.

Я смотрю на нее раскрыв рот.

– Что? – повторяю я. Кажется, это единственное слово, которое я сейчас в силах произнести.

– Соседи, живущие за их участком, полагают, что тело Эмили в какой-то момент выкопали и куда-то перенесли.

– Зачем? – Я снова вспоминаю слова Лив о том, что ей кажется, будто Эмили просто исчезла. А что, если это так?

– Кто знает? Может быть, это просто слухи. Нет никаких подтверждений, кроме слов излишне любопытных соседей. – Она снова скрещивает ноги и подается ближе ко мне. – Я все еще работаю над этим.

– Вы тоже думали о Дойле Арсено, – отмечаю я.

– Я думала обо всех. В отличие от полиции, я изучаю все версии.

Она разминает шею, проверяет телефон. Приложение для записи все еще активно.

– Хорошо, – говорит Рита, устремив на меня пристальный взгляд. – Может, перейдем к следующему вопросу?

Я ничего не отвечаю ей. В голове у меня мутится от сведений, которыми она только что поделилась, и я пытаюсь сопоставить их с тем, что мне известно об этой семье. Мне нужно поговорить с Трэвисом как можно скорее.

– Доктор Уоттерс? – окликает меня Рита.

Я возвращаюсь к реальности.

– Да?

– Я хотела бы поговорить о вас.

Какое бы значение я ни придавала своему публичному унижению, к этому моменту оно стало казаться мне совершенно ничтожным. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, почему этот вопрос все еще волнует Риту. Но это же Рита Мид. Разного рода сенсации волнуют ее гораздо дольше, чем других людей – даже их участников.

Иногда я хочу задержать жизнь на том моменте моего детства, когда мы с Мейбри были счастливы. По иронии судьбы, это было здесь, в Брокен-Байу. В то лето, когда мы ловили светлячков или плескались в байу, брызгая друг в друга водой, а на следующее утро я чувствовала запах солнцезащитного крема на волосах сестры.

А иногда мне хочется полностью стереть свое детство, притвориться, будто его никогда не было. Слишком тяжело выдерживать эту сладкую боль. Но Рите нужна именно моя боль – неожиданный поворот в той истории, которую она рассказывает. И по какой-то необъяснимой причине я хочу поделиться с нею этой болью.

Истории с неожиданным поворотом – самые лучшие.

Глава 19

– Интервью для «Форт-Уэрт лайв»? – уточняю я.

– Начнем с этого, – тихо соглашается Рита. – Что там произошло?

Я протяжно выдыхаю. Скрещиваю руки на груди.

– Вы знаете, что произошло.

– Я имею в виду – почему это произошло? Что заставило вас потерять самообладание настолько, что вы начали рвать на себе блузку в прямом эфире?

Жара в гостиной вдруг делается невыносимой. Я потираю затылок.

– За минуту до этого вы были в порядке, – продолжает Рита. – Потом позвонила та зрительница, и… – она щелкает пальцами, – как будто сработал переключатель. Я смотрела эту сцену несколько раз. – Я внутренне ежусь, а она продолжает: – Причина в голосе той зрительницы? Или в том, о чем, как вам показалось, она спросила? Очевидно, какая-то причина была. И у меня есть ощущение, что я знаю, что – или, вернее, кто – был этой причиной. Я живу ради историй, доктор Уоттерс. Я живу ради расследований. И Эмили Арсено – не единственная, о ком я собирала сведения в последнее время. Я знаю, что вам пришлось трудно. И я очень уважаю людей, которые превращают свои жизненные трудности в успех.

С губ моих срывается резкий смех.

– Успех? Я уже не уверена, будто знаю, что это такое.

Я опускаю взгляд. У меня, похоже, нет ни сил, ни желания двигаться туда, куда ведет меня Рита. Потом я поднимаю глаза и вздыхаю.

– Дело в той зрительнице. Она говорила совсем как моя сестра.

Рита слегка кивает.

– Я так и думала. Вы хотите поговорить о своей сестре?

Я обдумываю вопрос. Моя первая реакция – «ни за что». Но я напоминаю себе, что уже рассказывала о Мейбри раньше. Пусть редко, но рассказывала. И эти вопросы обязательно всплывут снова. Мой срыв в прямом эфире неизбежно должен был стать источником неудобных вопросов. Может быть, если я все расскажу Рите, я смогу как-то контролировать ход разговора. Я смотрю в окно на огромные сучковатые дубы. Птицы порхают между ветвями. Белки бегают по толстым стволам. Все так, как и должно быть. И все же происходящее в этой комнате кажется совершенно ненормальным. Но я не могу больше уклоняться от разговоров о Мейбри. Это слишком утомительно.

Я смотрю Рите в глаза.

– С чего вы хотите начать?

Рита кладет руку мне на плечо.

– С того дня, когда вы ее нашли.

Я отворачиваюсь от окна, смотрю на Риту и высказываю вслух то, о чем думала каждый день в течение последних пяти лет. С того момента, как обнаружила безжизненное тело Мейбри, плавающее в ванне в доме моей матери.

– Я не смогла ее спасти.

Я закрываю за Ритой входную дверь; в доме по-прежнему тепло и тихо. Я вновь остаюсь наедине с лежащей на сердце тяжестью – здесь, где каждая деревянная половица хранит воспоминания о моей сестре. Я прижимаюсь спиной к двери и сползаю на пол. В глазах щиплет, слезы текут по щекам. Я сумела рассказать Рите эту историю, не проронив ни слезинки. Теперь, когда она ушла, я не могу унять слезы.

Милая Мейбри! Рассказав все Рите, я сама создала брешь в стене, выстроенной, чтобы защититься от того, что случилось пять лет назад. Картины прошлого проникают в эту брешь, и я не могу отделаться от них. Застывшие, широко раскрытые глаза Мейбри. Ее мокрые волосы. Вес ее тела у меня на руках, когда я выхватила ее из ванны и попыталась вернуть к жизни. Последнее, что она мне сказала, было «оставь меня в покое». Она злилась на меня за то, что я вышла замуж, бросила ее, оставила наедине с мамой. Я столько раз пыталась восстановить с ней отношения! Когда мой брак распался, я думала, что смогу вернуть ее, убедить ее жить со мной. Я оставляла ей умоляющие сообщения, обещая, что снова буду о ней заботиться.

А она приняла все рецептурные препараты, которые нашла в маминой спальне, забралась в ванну и ушла навсегда. Ни записки. Ни прощания. Ничего.

Я поднимаюсь с пола и иду на кухню. Там меня ждет очередная бутылка вина. Я открываю ее, наполняю бокал. Пью стоя. Мне было так трудно принять то, что сделала Мейбри. Принять свою роль в этом. Я подвела ее. Я каждый день помогала детям, но не смогла помочь собственной сестре.

Я роюсь в сумке, стоящей на столе, и вытаскиваю мобильный. Я достигла вершины успеха, у меня популярный подкаст, у меня вышла книга по самопомощи, а на телефоне полным-полно звонков на автоответчик моей умершей сестры. Я даже сохранила ее телефон. Он стал для меня чем-то вроде талисмана. Еще одна нездоровая вещь, от которой я не готова отказаться. Каждый год я клянусь, что избавлюсь от ее телефона и перестану вносить абонентскую плату. Но тогда исчезнет и ее ангельский голос, и ее смех. Еще одна вещь, за которую я цепляюсь.

Я делаю очередной глоток вина. Конечно, та зрительница, звонившая в студию, не была моей сестрой. Я знала, что это не она. Но ее голос был таким юным, таким беспомощным! Когда я пересматривала ролик, этот голос совсем не походил на голос Мейбри. Но в то утро, в тот момент, я услышала ее голос. Я услышала глупое кодовое слово, которое дала Мейбри. Как выстрел может вызвать лавину в горах, так и это слово обрушило на меня целую лавину эмоций.

Мой взгляд падает на термос, рядом с которым притулились металлические куклы Эдди. Я не раскрыла Рите все свои секреты. Самый печальный из них все еще спрятан на виду у всех. В горле у меня встает твердый комок. На глаза снова наворачиваются слезы. Я сжимаю челюсти, пытаясь их сдержать, но они все равно текут по щекам. На этот раз я плачу о себе. О своей глупости. Своей чертовой токсичной глупости.

Квартира в высотном здании улучшенной планировки, подкаст, туфли на удобном невысоком каблуке. Это то, что я демонстрирую миру. Но став терапевтом, помогая другим, читая лекции для широкой публики, написав книгу под названием «Честное исцеление», я так и не вырвалась из плена своих заблуждений. В лучшем случае я нашла им оправдание.

Я беру свой мобильный, вино, альбом, в котором когда-то рисовала Мейбри… и термос. А потом ковыляю наверх.

После поминальной службы по Мейбри мужчина в красивом костюме вручил маме урну с прахом. Мама сказала, что для нее это слишком тяжелая ноша, поэтому я взяла эту урну – с таким ощущением, будто всё, что было для меня важно, отсечено и сожжено вместе с Мейбри. Пока мама везла нас обратно домой, я пообещала Мейбри, что буду защищать ее, беречь ее. Что она всегда будет со мной. В ту ночь мы с мамой легли в одну кровать, она крепко обняла меня, поцеловала в макушку и пела мне на ухо, пока я наконец не заснула.

Я пообещала маме, что найду идеальное место для праха Мейбри. Место, где она всегда будет свободной и счастливой. Яркий свет проникает сквозь старые оконные стекла в спальне. Я еще не нашла это место.

Но, может быть, я просто не искала.

Мой чемодан стоит у двери в спальне, около него – коробки с вещами, принесенные с чердака. Старый телевизор и видеомагнитофон выключены. Рядом с ними лежат мешки для мусора, наполненные видеокассетами.

Я хотела, чтобы Мейбри была со мной. Она должна была всегда быть со мной. Если бы она была со мной, может быть, она бы не… Я поклялась себе, что это временно. Это всего лишь способ оставить ее рядом, пока мы с мамой не решим, где ее положить на вечный отдых. А пока пусть покоится в сосуде, который ни у кого не вызовет подозрений.

Не ваза. Не урна. Просто термос, стоящий на кухонном столе.

Я бросаю на кровать все, что принесла наверх, и иду в ванную. Моя дорожная косметичка открыта, и среди тюбиков с кремами для лица и зубной пастой лежит острое напоминание о моей боли. Я вытаскиваю лезвие и, не успев даже задержать дыхание, делаю быстрый хирургически точный надрез на левом предплечье. Боль резкая, но это всего лишь царапина. Я жду. Ничего не происходит. Облегчение не наступает. Конечно, его и не будет. Как только ты осознаешь и поймешь причины своих токсичных действий, они теряют свою силу.

Я беру с раковины полотенце и прижимаю его к свежей ране.

Глупая, глупая, отчаявшаяся женщина.

Я забираюсь в односпальную кровать, прихватив вино и свою горестную коллекцию. Натягиваю тонкую простыню до подбородка и возвращаюсь мыслями к тому дню, когда вломилась на чердак, чтобы достать коробки и найти ту самую кассету. Я вспоминаю письмо, лежащее на кухонном столе в Форт-Уэрте, свое участие в шоу, Харпер Бьюмонт и то, как я рвала на себе блузку в прямом эфире. Затем вспоминаю предшествовавшую всему этому неделю, когда абсолютно ничего не происходило. Чего бы я не отдала, лишь бы вернуться в ту неделю!

Дрожь заново сотрясает мое тело. Мейбри. Она так никогда и не узнает, что не совершала убийства.

Я вытаскиваю телефон из-под одеяла и набираю номер Мейбри. Смех. «Оставьте сообщение». Я завершаю звонок и набираю номер снова и снова, пока слезы не затуманивают мой взгляд. Я бросаю телефон через всю комнату и с головой укрываюсь простыней. Мое тело содрогается, когда поток сдерживаемой скорби прорывается через брешь в моей дамбе. Слезы по маме и Мейбри. Слезы по маленькой девочке по имени Эмили. Слезы по моему неудавшемуся браку. Слезы по всем людям, которые считали, будто я действительно им помогаю. Я даже себе не могу помочь!

Призраки тетушек шепчут мне на ухо слова о спасении. В то утро, когда я попросила маму раздобыть нам машину, она вернулась с размазанной по лицу красной помадой, держа в руке ключи от нашего старого автофургона. Мы с Мейбри обняли тетушек на прощание, а мама перегнулась внутрь машины через окно с пассажирской стороны и сунула что-то в бардачок.

Я села за руль. Мейбри забралась на переднее сиденье, а мама улеглась на заднее. Я заглянула в открытый бардачок. Внутри лежала пачка денег. Я захлопнула его, убеждая себя, что это страховая выплата, хотя в глубине души знала, что это не так.

Как бы я ни хотела уехать из Брокен-Байу и забыть обо всем, что я натворила, меня так и подмывало распахнуть дверцу и бегом помчаться к дому Трэвиса, но драгоценный груз рядом со мной удерживал меня на месте.

Перл закричала вслед:

– Я буду молиться за ваше спасение!

Когда мы уезжали из Брокен-Байу, в машине не звучали песни Хэнка Уильямса-младшего или Лоретты Линн. Нас провожали только цикады, козодои и золотое солнце над байу. Мама вырубилась, так и не выпустив изо рта сигарету, еще до того, как мы добрались до Бассейна Атчафалайя. Я махнула Мейбри, чтобы она забрала у мамы сигарету. Она перегнулась через спинку переднего сиденья и вытащила ее из маминого рта. Затем поднесла к собственным губам и затянулась. Кашляя и сердито глядя на маму, она опустила окно и выбросила сигарету, резко взмахнув маленькой рукой – в свои двенадцать лет она еще не пробовала курить. Я протянула правую руку поверх спинки сиденья, и Мейбри перебралась на мою сторону, опустив мне на плечо голову – легонькую, маленькую, почти как у младенца.

– Люблю тебя, сестренка, – прошептала она.

Я погладила ее по волосам.

– Я тоже тебя люблю.

Затем я резко нажала на газ, и мы убрались оттуда ко всем чертям.

Глава 20

Когда на следующее утро я захожу в «Напитки и закуски у Тейлора», Эрмина стоит за кассой. Она бросает на меня один-единственный взгляд и провожает к столику в стороне от других, щелчком пальцев приказывая, чтобы официантка налила мне кофе. Кофе крепкий и горячий, он унимает дрожь в руках. Эрмина садится на стул рядом со мной. Она не говорит ни слова, только поглаживает мою руку.

Глаза у меня сухие и соленые от долгого плача, а грудь словно наполнена песком. Я кусаю нижнюю губу, чтобы помешать слезам пролиться снова.

– Хочешь поговорить об этом – чем бы оно ни было? – Она смотрит на мое лицо, на мои спутанные волосы, на мою грязную одежду.

Я пожимаю плечами.

– Милая, что случилось?

– Мейбри. – Это имя ложится на язык свинцовой тяжестью.

– Ох, дорогая… Мы все так горевали, когда узнали о ее смерти. Это ужасная трагедия. Когда твоя мама позвонила твоим двоюродным бабушкам и рассказала им, они были вне себя от горя.

– Мама позвонила им?

– Да. Но далеко не сразу. Уже после мемориальной службы. Я хотела сказать тебе что-нибудь, когда увидела тебя в то утро, но ты выглядела так хорошо, что я решила не трогать тебя – мне показалось, что ты в полном порядке.

Я смотрю ей в глаза. Слезы текут по щекам.

– Я не в порядке.

Несколько местных жителей сидят у дальней стойки, поглощая завтрак, в воздухе висит тяжелая тишина и запах жареного бекона.

Эрмина прищуривается, глядя на стойку, а затем на меня.

– Моя квартира там, наверху. – Она указывает в потолок. – Может, поднимешься туда, а я принесу тебе завтрак?

Черная лестница крутая, с неровными ступеньками, и я удивляюсь, как Эрмина преодолевает ее каждый день. Наверху обнаруживается маленькая площадка и одна-единственная дверь. Она не заперта.

Дверь ведет в небольшую гостиную. Свет льется сквозь огромное окно в дальней стене. Напротив окна стоит маленький диван, перед ним два кресла-шезлонга. На каждом из кресел спит кот, свернувшись калачиком и греясь в солнечных лучах. Один из них поднимает серую голову, смотрит на меня, укладывается снова. Справа размещается открытая кухня, отделенная от гостиной барной стойкой. Повсюду виднеются фотографии. На большинстве из них Эрмина с внуками – такое впечатление, что их целая спортивная команда. Ни одна из фотографий не выглядит постановочной. И Эрмина, и дети на этих фото улыбаются, смеются, хохочут – на пляже, в этой самой гостиной, перед стойкой «Напитков и закусок у Тейлора». На глаза мне попадается фотография, на которой Эрмина и мистер Тейлор стоят за кассой внизу. Я собственными глазами видела, с какой любовью они смотрели друг на друга. Даже Мейбри запечатлела это на своих рисунках. Я закрываю глаза. Сглатываю ком в горле. Открываю их.

Я усаживаюсь на одну из барных табуреток у стойки. В помещении тихо и тепло. Здесь нет телевизоров. Слышен только щебет птиц за окном.

Эрмина открывает дверь и входит, держа в руках поднос. Она ставит его на стойку передо мной.

– Ешь, – говорит она. – Не смей умирать у меня на глазах.

Мне предлагается тарелка с пышными булочками и соусом и двумя кусочками хрустящего бекона. Мой желудок урчит. Эрмина достает из шкафчика стакан, наполняет его водой и ставит передо мной.

Первый кусочек еды встает мне поперек горла, и я думаю, что не смогу выполнить требование Эрмины. Но как только я проглатываю этот кусочек, его вкус подстегивает мой аппетит еще сильнее, чем запах. Этот вкус подобен теплым объятиям. Утешительная еда.

Я съедаю еще несколько кусочков, и Эрмина говорит:

– Вот так.

Она разговаривает со мной как с ребенком – хотя я в некотором смысле и чувствую себя ребенком. Совершенно неспособным справляться со своими эмоциями. По идее, это моя профессия, то, что я должна уметь делать лучше всего. Я опускаю вилку и утыкаюсь подбородком в грудь.

Эрмина обходит стойку и касается моего плеча. Я разражаюсь рыданиями. Она обнимает меня своими хрупкими, тонкими руками и крепко прижимает к себе.

– Выплесни это, – шепчет она. – Выплесни все.

И я выплескиваю. Я позволяю Эрмине держать меня в объятиях и укачивать, словно ребенка, и шептать мне на ухо, что все будет хорошо. Я выплескиваю все слезы, весь яд, который хочу адресовать своей матери, весь яд, который хочу адресовать себе. Затем выдаю все тайны. Я рассказываю Эрмине о телефоне Мейбри, о том, как я оплачиваю за него счета, чтобы по-прежнему слышать смех своей младшей сестры, о том, как я сохранила сам телефон. Затем я рассказываю ей о том, что сохранила прах Мейбри, и когда я это делаю, Эрмина обнимает меня еще крепче.

Спустя несколько минут я поднимаю голову и вытираю лицо. Я делаю хриплый вдох, перевожу дыхание, выдыхаю.

– Прости, – говорю я. – Я не хотела вываливать все это на тебя. Просто… я держалась за то, за что больше не могу держаться. Может быть, рассказать это тебе – первый шаг…

Эрмина поглаживает мою руку и говорит:

– Отпусти это, или оно утопит тебя, милая.

Эрмина наливает чай в две кружки, и я беру одну из них. Чай пахнет розами. Она ведет меня к маленькому дивану. Оба кота уже проснулись и теперь проявляют любопытство. Они спрыгивают с кресел и начинают виться вокруг тонких лодыжек Эрмины. Она наклоняется и чешет их за ушами.

– Это Фрэнк, – представляет она, указывая на черно-белого кота. – А это Боб, – она чешет за ухом серого.

Впервые за долгое время я смеюсь настоящим, искренним смехом.

– Фрэнк и Боб?

– Ну же, перестань, – говорит Эрмина, но сама при этом хихикает. – Они знают, что ты смеешься над ними.

Но не похоже, чтобы Фрэнк и Боб знали это. Фрэнк уже устроился у меня на коленях, мурлыча и ритмично запуская мне в ногу коготки, а Боб сел на диван рядом с Эрминой.

– Спасибо, Эрмина, – благодарю я. – За то, что позволила мне подняться сюда, наверх. За то, что выслушала и не осудила.

Она похлопывает меня по колену.

– Я рада, что смогла помочь.

Низкий грохот сотрясает стекла в окне гостиной. Эрмина смотрит на меня, затем спрыгивает с дивана. Боб удирает в коридор справа от меня. Когда Эрмина подходит к окну, звук повторяется.

– Ну, в кои-то веки… – Она оглядывается на меня через плечо. – Дождь пошел.

Пока мы с Эрминой спускаемся по лестнице, гром продолжает греметь. Мы проталкиваемся на переднее крыльцо «Напитков и закусок у Тейлора» мимо толпящихся в дверях посетителей и повара. По крыше звенят дождевые капли. Какая-то женщина хлопает в ладоши.

– Хвала Всевышнему, – выдыхает Эрмина.

Все достают мобильные телефоны и открывают приложения с прогнозом погоды. Яркий день мрачнеет, над нами вспыхивает зигзаг молнии. Потом небеса разверзаются и низвергают на землю потоки ливня. Мы все стоим на крыльце, глядя, как дождь ниспадает сплошной стеной.

– Несколько месяцев ни единой капли, – замечает повар, – а теперь вот настоящий потоп.

Эрмина ухмыляется ему через плечо.

– Я выбираю потоп.

Я снова благодарю Эрмину и бегу под дождем к своей машине. Оказавшись внутри, я отправляю сообщение и жду ответа. Мой телефон звякает почти сразу же.

Дождь все еще идет, когда я открываю дверь и приглашаю Трэвиса в дом; на мне по-прежнему футболка с надписью «Форт-Уэрт лайв». Парадные вещи, лежащие в моих сумках, сейчас еще сильнее кажутся мне насмешкой над всем происходящим. Трэвис стряхивает с волос дождевую воду, переступая порог. Сегодня на нем нет обычной полицейской формы. Он одет в джинсы и простую футболку и обут в ковбойские сапоги. Выражение лица у него такое же, как у меня. Горестное.

В кухне я наливаю ему чашку кофе, и он принимает ее, но не садится. Он прислоняется к кухонной стойке, и я присаживаюсь рядом с ним.

– Я в административном отпуске, – сообщает Трэвис, глядя в свою кружку с кофе. – Но только потому, что шеф похлопотал за меня. На самом деле это бессмысленно. – Он смотрит мне в глаза. – Меня увольняют, Уилла. Я потерял их доверие. Для копа это гвоздь в крышку гроба.

– Ох, Трэвис, мне так жаль. – Я заранее предчувствовала, что последствия будут именно такими, но слышать это из его уст горько до тошноты. – Я не хотела, чтобы так получилось. Пожалуйста, пойми, я утаила бы от них твое имя, если бы могла.

– Знаю.

– Я чувствую себя просто ужасно. – Я тянусь, чтобы взять его за руку, но он отдергивает ее.

– Шеф сказал, что, если бы я с самого начала сознался во всем этом, он, возможно, смог бы сделать так, чтобы я остался на этой работе. Но я не хотел втягивать тебя в это. – Я вздыхаю и пытаюсь что-то сказать, но он продолжает: – Мне понадобится время, чтобы осознать случившееся. Работа копа – это все, что я знаю и умею. Для меня это вся жизнь. И теперь ее отобрали у меня. Одна глупость, которую я совершил восемнадцать лет назад, – и все пошло под откос. – Он пытается делать вид, будто спокоен, но я вижу, как играют желваки у него на челюсти. – Какого черта тебе понадобилось вызвать меня в ту ночь?

Я понимаю, что он делает. Уклоняется от осознания. Это естественная реакция. Он мог бы сказать «нет», когда я позвала его в ту ночь, или же после того, как он понял, о чем я его прошу – но не сказал.

– Я сожалею, что позвала тебя, – говорю я.

– Нам нужно поговорить еще кое о чем. – Он переминается с ноги на ногу. – Я слыхал, что вчера ты заезжала к моей матери.

Черт! Я начинаю отвечать, умолкаю, заново собираюсь с силами.

– Да, заезжала. Я просто хотела навестить их. Я никого не хотела беспокоить.

– Уилла, разве я не просил тебя оставить моих братьев в покое?

Я обхватываю себя руками. Я хронически не высыпаюсь и эмоционально опустошена, поэтому не настроена выслушивать упреки. Поэтому я задаю вопрос, чтобы отвлечь Трэвиса:

– Почему вы так уверены, что Уолтер Деларю – действительно тот, кого следует подозревать?

Он на несколько секунд прикрывает глаза.

– Что ты творишь? Зачем ты пристаешь к моей родне?

– Я ни к кому не пристаю. Я просто задаю вопросы.

– Теперь ты тоже подалась в репортеры?

– Я просто ищу ответы.

– На что?

– На то, что происходит в этом городе.

Он вздыхает.

– И ты полагаешь, будто я не ищу ответы? На то, что происходит в моем городе? Мы… – Он умолкает, делает вдох. – Они взяли подозреваемого под стражу. И у них была на то причина.

Я решаю переключить его внимание на тему, которая не дает мне покоя.

– Расскажи мне об Эмили.

– Что?

– О твоей сестре. Я нашла набросок в старом альбоме для рисования, принадлежавшем Мейбри.

– Какое отношение она имеет ко всему этому?

– Не знаю. Мне просто интересно. На самом деле я ее почти не помню. И ты почти никогда не говорил о ней. Как давно она болела?

Он внимательно рассматривает свои сапоги.

– Столько, сколько я ее помню.

– Почему она заболела? И чем?

– Уилла, что ты творишь?

– Ты знаешь, что я творю. Дети, в частности те, кому может понадобиться особая забота, всегда привлекают мое внимание, и я ничего не могу с этим поделать.

Он ставит свою чашку на стойку и поворачивается лицом ко мне.

– Она была больна не в этом смысле. Не по твоей части. Она просто была болезненным ребенком. И это случилось до того, как ты в последний раз приехала сюда на лето.

Я снова тянусь к его руке, и на этот раз он позволяет мне коснуться ее.

– Трэвис, почему мы никогда не говорили о ней?

– Моя мать запрещала нам говорить о ней. К тому времени мой отец постоянно пил и смирился с ее решением. Потом моя мать не позволила патологоанатому забрать ее. Схватила отцовское ружье и заявила, что убьет любого, кто придет за ее девочкой.

– Должно быть, это было ужасно для всех остальных в доме.

– Было. – Трэвис продолжает: – Моя мать подала заявление в Комиссию по обустройству кладбищ Луизианы – чтобы нам позволили сделать могилу на нашем участке. Местное регистрационное бюро выдало разрешение. Моя сестра была похоронена. А мы все продолжили жить своей жизнью, не говоря ни слова. Именно так, как хотела моя мать. А спустя несколько недель она снова завела речь об Эмили, настаивая на том, что моя сестра сбежала. Продолжала твердить, что та вернется. Это просто сводило с ума.

– Мне очень жаль. – Я делаю паузу, затем спрашиваю: – А твой отец? Он тоже похоронен там?

Трэвис издает короткий хриплый смешок.

– Нет. Мать сказала, что земля, где лежит Эмили, священна. И пьяницы туда не допускаются.

– Ох, Трэвис…

Его лицо не выражает ничего, но он не может обмануть меня. Под этой бесстрастностью таится невыразимая скорбь, и я гадаю, как ему удается скрыть ее. Но, конечно же, я могу это понять. Я точно так же скрывала скорбь всю свою взрослую жизнь. Годы и годы практики.

– Может быть, мы все-таки минутку потолкуем о твоих братьях? – Я стараюсь говорить тихо, не провоцируя конфронтации. – В особенности о Дойле. Как ты считаешь, он не мог проследить за нами той ночью, когда я утопила ту машину? У меня хорошо развиты инстинкты. Это часть моей работы, моей карьеры. Мне кажется, Дойл что-то скрывает.

– Что? – Трэвис смеется. – Ты шутишь, Уилла? Дойл не имеет к этому никакого отношения. Ты переходишь черту.

Он прав. Я перехожу черту, но что-то из того, что сказала Рита, не дает мне покоя.

– Почему твоя мать вдруг стала говорить об Эмили так, как будто та сбежала из дома?

Трэвис окидывает взглядом кухню, потом снова смотрит на меня.

– Потому что Эмили действительно сбегала из дома. Много раз. – Он трет ладонями лицо. – Но я всегда возвращал ее. – Он смотрит в сторону и вздыхает. – Кроме того последнего раза.

– В тот последний раз ее нашел Дойл, – напоминаю я.

– С кем ты разговаривала? – интересуется он.

– В чем была причина ее смерти?

Он пристально смотрит на меня, его челюсть двигается из стороны в сторону.

– Послушай, я знаю, какие слухи ходят о моей матери, ясно? Но это просто слухи. А теперь ты хочешь пустить слух о моем брате.

– Трэвис, нам нужно поговорить об этом.

– Нет, не нужно. – Он отлепляется от стойки, и я провожаю его до выхода. Я останавливаюсь на крыльце, а он сбегает по ступенькам под дождь. Потом останавливается и оглядывается на меня. – Пожалуйста, Уилла, оставь мою семью в покое.

Я паркуюсь на обочине Ривер-роуд и выключаю двигатель. Уже темно. Дождь прекратился. Я убеждала себя не приезжать сюда. Здесь небезопасно. И все же я оказалась здесь, проигнорировав собственный здравый смысл, ускользнув в ночь – чтобы завершить кое-что, очистить душу, пока не иссяк порыв, толкающий меня на это. И здесь – лучшее место для этого. Не говоря уже о том, что сейчас – лучшее время. Никаких свидетелей.

Я проверяю сумку. Мой пистолет лежит там вместе с двумя другими предметами. Выходя из машины, я окидываю взглядом дамбу. Она пуста, как я и надеялась. Ни одного новостного фургона. Никто не расхаживает по берегу водоема. Похоже, все послушались приказа шефа Уилсона держаться подальше. Все, кроме меня.

Я нахожу травянистый пятачок, чтобы присесть. Мутный байу хлюпает под берегом. Столько секретов, похороненных там, теперь выплыло на поверхность!

Голова пульсирует болью. Порыв ветра дергает мои волосы, и одинокая капля дождя падает мне на лицо. Эта капля стекает по моей щеке вместе со слезами, которые снова начинают катиться из глаз, когда мысли о Мейбри и нашей матери смешиваются с мыслями об Эмили и ее матери. Две совсем юные девушки, которые умерли слишком рано, – и их невменяемые матери.

Воспоминание о поминальной службе по Мейбри причиняет мне боль, словно удар кулаком в живот. Я вижу ее огромную фотографию в обрамлении розовых и белых цветов. Я вижу, как мама бросается на пол похоронного бюро и рыдает. Я смотрела, ошеломленная. Мама настаивала, что Мейбри ни за что бы не захотела быть погребенной в земле, – поэтому ее кремировали. Я была рада. Я тоже не была готова расстаться с Мейбри. Как ни печально, я понимаю, что могла чувствовать Лив Арсено. Отпустить кого-то очень тяжело.

Я смотрю на термос, стоящий у меня на коленях. Интересно, что бы сказала Эми, если бы могла увидеть меня сейчас – сидящую на дамбе в темноте, теряющую всякую власть над тем, над чем я должна была быть властна по определению? Однако я знаю, что бы она сказала. Она говорила мне это много раз. «Отпусти Мейбри».

За моей спиной на дамбе что-то хрустит. Ветка. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Никого нет. Но этот звук заставляет меня занервничать, напоминает, что я не должна надолго оставаться здесь в одиночестве. Мне нужно покончить с этим.

Я достаю из кармана мобильный телефон и набираю номер круглосуточной службы, который запомнила много лет назад. Автоответчик спрашивает, какая услуга мне требуется. Я отвечаю словами, которые так долго хотела сказать:

– Расторгните договор услуг на абонентский номер мобильной связи.

Женщина, которая перехватывает звонок вместо автоответчика, делает все, что в ее силах, чтобы помешать мне заблокировать номер Мейбри. Она не знает. Не понимает. Она просто хочет удержать клиента. Наконец я сообщаю:

– Она умерла.

Спустя семь минут после того, как я позвонила в службу, учетка Мейбри удалена. Голос Мейбри исчез. Навсегда. В моей груди открывается зияющая трещина, и я хочу избавиться от боли, исходящей из нее. Я хочу кричать, сотрясая затхлый, влажный воздух. Я хочу порезать кожу и выплеснуть боль на мокрую траву вокруг меня. Я хочу так много всего. Я потираю маленькую татуировку в виде сердечка на внутренней стороне руки, рядом со свежими порезами. Сердце Мейбри. Я сжимаю губы и сдерживаю тошноту, подкатывающую к горлу. И где-то внутри меня, глубоко под болью, зарождается и разрастается другое чувство. Что-то, чего я не ощущала уже давно – если вообще когда-либо ощущала. Облегчение. Сладкое, освобождающее облегчение. И вместе с этим облегчением приходит еще одно. Прощение. Отпущение, которого я ожидала. Я всегда говорила своим пациентам: когда оно наступает, это похоже на то, как если бы кто-то выкручивал вам руку, а потом вдруг отпустил ее. Это происходит мгновенно. Но прощения я не ожидала. И тем важнее оно кажется. Прощение может даровать свободу.

Я бросаю взгляд на термос в сумке, но вынимаю другой предмет, который принесла с собой. Устаревший мобильный телефон. Батарея уже давно разряжена. Раньше я регулярно заряжала его, но потом поняла, что мне не нужно сохранять его заряд, чтобы слышать голос Мейбри.

Сжимая телефон в руке, я спускаюсь с дамбы к берегу байу. Здесь грязно, и эта грязь прилипает к моим оранжевым сапогам. Темная вода несется бурными потоками после прошедшего ливня. Моя рука дрожит, и я, опасаясь передумать, с силой швыряю телефон в теплый ночной воздух. Всплеск, и ничего больше.

– Хороший бросок.

Я вскрикиваю и резко поворачиваюсь. Луч фонарика ослепляет меня. Я вскидываю руки, чтобы защитить глаза, оцениваю расстояние между мной и этим незнакомцем и думаю, смогу ли убежать. Мне представляется Дойл, стоящий там с ножом в руке.

– Ой, прости, – говорит мужчина, и свет делается слабее.

Мои глаза снова привыкают к темноте. Я осознаю, что передо мной стоит полицейский, и делаю выдох, думая о Трэвисе. Потом вспоминаю, что Трэвиса лишили формы. Да сама эта форма была не такой, как у этого человека. Полицейский подходит ближе, и я наконец могу разглядеть его лицо.

– Рэймонд…

– Что ты, черт возьми, здесь делаешь? – спрашивает Рэймонд Сент-Клер. Он озирает берег, подсвечивая себе фонариком.

– Занимаюсь тем, что должна была сделать много лет назад, – отвечаю я.

Рэймонд смотрит на байу, затем снова на меня.

– Ну, тебе не следует находиться здесь одной.

– Знаю.

– Я увидел машину, припаркованную у дамбы, и забеспокоился.

– Я как раз собиралась уходить. – Я улыбаюсь, закрывая сумку, чтобы скрыть большой серебристый термос. Мой талисман.

Рэймонд озирается по сторонам, затем снова устремляет взгляд прямо на меня.

– Здесь нужно быть осторожнее.

Я смотрю на байу, потом опять на Рэймонда.

– По крайней мере, вы взяли подозреваемого под стражу.

Он роняет короткий смешок, в котором нет ни капли веселья.

– Все знают, что Деларю – совсем не тот, кто нам нужен. Его арест лишь позволяет полицейскому управлению сделать хорошую мину при плохой игре. – Рэймонд качает головой. – Нет. Тот, кто нам нужен, слишком умен, чтобы попасться.

«Умен» – не то слово, которое я применила бы к Дойлу. Скорее «хитер». Может быть, «везуч». Но не «умен».

– И весь город знает, что ты разговаривала с той репортершей, – продолжает он. – Я бы не стал афишировать свое участие, если ты понимаешь, о чем я.

– Я ни для кого не представляю угрозы.

– Я это знаю. И ты это знаешь. Но… все равно. Будь осторожна. Многие люди подвергаются опасности и даже не подозревают об этом. Это безумие какое-то. – Он кивает в сторону воды. – Как те женщины в бочках. Только что они беспечно веселились, а спустя минуту оказались уже неспособны ничего сделать, только умереть. – Он потирает шею сбоку. – Сейчас всем нам нужно заботиться друг о друге. Понимаешь?

У меня по коже бегут мурашки. Я киваю. Что-то в выражении лица Рэймонда кажется мне знакомым, но я не могу понять, что именно.

– Пойдем я провожу тебя, – предлагает он, кивая на гребень дамбы.

– Дай мне минутку, – прошу я.

Рэймонд кивает, не задавая вопросов. Он поднимается чуть выше по дамбе, останавливается на мгновение, затем поворачивается ко мне спиной.

Байу журчит внизу, и я представляю, как беру термос и спускаюсь к самой кромке воды. Вижу, как откручиваю крышку и рассыпаю прах Мейбри по ветру, в ту самую воду, где мы были крещены. Столько ужасных вещей выплыло на поверхность из этой воды. Что-то чистое и хорошее должно вернуться обратно.

Но мои мышцы объявляют забастовку. Я собираю свои вещи и вместо того, чтобы направиться к воде, иду прочь от нее, мимо Рэймонда, обратно к своей машине.

Уже поздно. Я устала. И еще не время.

Эмили Арсено проверила дверь своей спальни. По-прежнему заперта. Хорошо. Они подумают, что она легла спать. Эмили ждала. Она просто хотела быть нормальной. Она хотела быть такой же, как все остальные девушки в городе. Она хотела веселиться. Она не могла вспомнить, когда в последний раз смеялась. Хотя нет, это неправда. Он заставлял ее смеяться. И теперь хотел, чтобы она ушла с ним. Это заставило ее улыбнуться. А Эмили улыбалась нечасто.

От окна донесся звук. О стекло ударился камушек. Эмили подбежала к окну и открыла его. Он будет ждать ее там, снаружи.

Она выхватила из-под кровати маленькую сумку, лежащую рядом с кучей таблеток, которые она тайком прятала там. Впервые за долгое время она почувствовала, что может ясно мыслить.

Это он подал ей идею не принимать больше лекарства. Он был прав. Он был прав и в другом. Ей нужно было уйти из этого дома. Уйти от матери.

Она метнулась обратно к окну. Прыгать было не страшно. Она делала это раньше, много раз, но в этот раз она знала, что не вернется. На этот раз ее братья не найдут ее. Никто не найдет.

Она бросила вниз сумку, и та упала на землю с тихим стуком. Затем Эмили выскользнула через окно в ночь, схватила сумку и побежала в лес. Побежала к своему милому Рэймонду. К парню, который обещал спасти ее.

Глава 21

Горячие струи душа обрушиваются на меня, пока пар не заполняет всю ванную комнату. Они разминают мышцы моих плеч, стянутые узлами. Несмотря на то что произошло ночью на дамбе – или, может быть, благодаря тому, что произошло ночью на дамбе, – я чувствую себя лучше. Увереннее в себе. Я протираю «окошечко» на запотевшем стекле кабины и смотрю на термос, стоящий на столике возле умывальника. Хотя, может быть, я не настолько уверена в себе, как мне кажется. Но, по крайней мере, я поспала. Первая полноценная ночь сна за последние дни – меня наконец-то настигло изнеможение.

Вода расслабляет и мой разум, и мои мысли уносятся к месяцу, последовавшему за похоронами Мейбри. Мама все время лежала в постели. В конечном итоге я заставила ее встать. Наклонила ее голову над раковиной на кухне и помыла ей волосы, одела ее в чистую одежду. Потом она обняла меня. Крепко прижалась ко мне и зарыдала мне в шею.

– Мне так жаль, – выдавила она между рыданиями. – Я должна была справиться лучше.

Вода в душе становится холодной, я вскрикиваю и уклоняюсь от ледяных струй. Но от воспоминаний мне не уклониться. От жестокой правды в маминых словах. От того момента ясности, когда она была честна и открыта, не прячась за кривляньями и прочими проявлениями своей «разносторонности». Тупая боль растекается у меня в груди. В самой глубине души раздается голос, который я хотела бы игнорировать: «Звучит знакомо?» Я выхожу из кабинки, чтобы вытереться, и тут слышу это. Некий звук за пределами спальни. Я замираю, кутаясь в полотенце, с мокрых волос капает вода. Вот оно снова. Скрип. Как будто кто-то ступает по старым половицам. Затем звук исчезает. Я стою неподвижно минуту, но, не услышав ничего больше, тихо вхожу в спальню.

Комната пуста. Кровать по-прежнему не застелена. Все так, как было, когда я ложилась спать минувшей ночью. Коробки и мой чемодан на своих местах. Старый телевизор по-прежнему стоит на полу. К счастью, кассеты с записью с камеры наблюдения здесь больше нет. У меня есть сильное ощущение того, что она стала бы заменой автоответчику на телефоне Мейбри, если бы я это допустила.

Звук больше не повторяется, но я все равно беру с тумбочки пистолет и иду вниз, держа его в руках. Весь дом залит светом из окон. Буря миновала. Здесь тоже все на своих местах. Входная дверь по-прежнему заперта.

Мобильный телефон у меня в руке звонит, и я вздрагиваю.

– Да чтоб тебя! – Посмотрев на экран, я вижу имя своей матери и провожу пальцем по экрану, принимая звонок.

– Ты уже дома?

Я окидываю взглядом прихожую Тенистого Утеса.

– Еще нет.

– Девочка моя, тебе лучше убираться оттуда.

Я хочу рассказать ей о своем срыве из-за Мейбри. О прахе. Обо всем. Я действительно хочу поговорить. Но я не могу подобрать слова.

– Я скоро уеду отсюда, – обещаю я.

– Вчера ко мне заходил врач.

Я выхожу на крыльцо и сажусь на ступеньки.

– Ой, мама, я оставила ему сообщение и забыла перезвонить. Дела здесь приняли… немного… суматошный оборот.

Через лужи во дворе перескакивают белки, в каждом тенистом уголке квакают лягушки. Горячий, пропитанный солью воздух висит над крыльцом, как мокрое одеяло.

– Он хочет, чтобы я попробовала новое лекарство.

Я не слышу в ее голосе горечи, но продолжаю соблюдать осторожность.

– Я беспокоюсь за тебя. Я волнуюсь, когда ты перестаешь принимать лекарства. Я просто хочу, чтобы ты была здорова.

– Ну, я сказала ему, что попробую.

Это заставляет меня сесть ровнее.

– Правда?

– Правда. Ты же знаешь, что не ты одна беспокоишься. Я тоже волнуюсь.

Я делаю долгий выдох. Это самое разумное, что она говорила за последние месяцы. У меня такое чувство, что она уже начала принимать то, что прописал ей врач.

– Твой голос звучит очень хорошо, мама. Бодрее, чем раньше.

– Да, но сегодня утром я не выспалась. Твоя подруга пришла слишком рано. Разбудила меня. Слишком много посетителей.

– Кто к тебе приходил? Эми?

Мама кашляет мне в ухо, прочищает горло.

– Нет. Другая дама.

Кровь стынет у меня в жилах.

– Какая другая дама?

– Такая, нарядная, она еще одевается совсем как ты. Рита Мид.

– Что?! – Я вскакиваю с лестницы. – Какого черта?!

– Деловая такая, как пчела. У нее было много вопросов о моей старой машине, о тебе и о какой-то девочке по имени Эмили.

– Черт возьми, мама. Что ты ей ответила?

– Я сказала ей, чтобы она убиралась из моей палаты вместе со своими моднявыми брюками.

Я улыбаюсь.

– Конечно, ты не могла поступить иначе.

– Кто эта женщина?

– Извини. Она… Я не знаю, кто она. Мы обсуждали некоторые вещи. Она журналистка.

– Мы уже говорили об этом, Уилламина. Тебе не следует ни с кем разговаривать. Это не имеет к нам никакого отношения. Тот идиот выбрался из машины. Ты сама так сказала. – Мама снова кашляет, и на этот раз кашель длится до тех пор, пока она не отхаркивает мокроту из горла. Я слышу, как она сплевывает.

– Это отвратительно, что Рита приехала к тебе. Она просто ищет материал для своей статьи, вот и все. Но она должна была сказать мне, что хочет поговорить с тобой.

Мама продолжает бубнить мне в ухо что-то о Рите, но я не слушаю. Я открываю мессенджер и пишу сообщение Рите:

Ответ приходит быстро:

Я сижу в «Напитках и закусках у Тейлора», попивая кофе, когда в зал входит Рита. Она машет мне и, щелкая каблуками, направляется к дальней стойке. Заказывает кофе и подсаживается ко мне. Выглядит она безупречно, хотя должна была вести машину без остановок, чтобы вернуться в Брокен-Байу так быстро.

Я поворачиваюсь к ней.

– Ты была у моей матери? Серьезно?

– Извини, я должна была сказать тебе заранее. – Ей приносят кофе, и она делает огромный глоток. – Мне понравилась твоя мать. Свирепая женщина.

– Начинай объяснять.

Рита подается вперед. Глаза у нее блестят, зрачки расширены. Эта история для нее – как наркотик, и несмотря на безупречную прическу и аккуратно накрашенные губы, видно, что она поддалась этому наркотику. Что-то в ней выглядит неправильно. Она слишком напряжена, слишком настойчива.

– Я должна была поговорить с ней. С твоей матерью. Я должна была поговорить с женщиной, которой принадлежала та машина. Я хотела выслушать ее версию того, что случилось в ту ночь, когда она послала тебя избавиться от этой машины. Я хотела видеть ее лицо, когда она будет мне это рассказывать, хотела пережить это вместе с ней.

– И как все прошло?

– Не очень хорошо. Она велела мне выметаться за дверь вместе с моей моднявой задницей. – Рита смеется.

– Я могла бы поберечь тебе силы и время, затраченные на эту поездку.

Рита снова прихлебывает кофе, хотя, судя по ее трясущимся рукам, сейчас это для нее совершенно лишнее.

– Я только хотела удостовериться, что заглянула под каждый камень. Эта история – целый монстр. Кит. Левиафан. И я его загарпунила.

Я снова изучаю ее руки.

– Сколько часов ты спала за последние несколько дней? На мой взгляд, скорее эта история загарпунила тебя.

Она улыбается, но эта улыбка выглядит безумной, маниакальной. Я знаю это чувство. Последние два раза, когда я смотрелась в зеркало, именно это я в нем видела. Это место творит с людьми что-то странное.

– Ничто меня не загарпунило, – отвечает она, глядя на меня стеклянным взором. – Я просто много времени провела за рулем. И очень много думала. И что-то во всем этом мне не нравится.

Я подаюсь вперед.

– Дойл, – произносит она.

– А что насчет него?

– Не знаю. Но что-то не так. Я все время обдумываю то, что сказал мне следователь, вспоминаю наши разговоры, и всё указывает на него. А тут еще песок…

– Какой песок?

Она подхватывает прядь, упавшую ей на лицо, и заправляет за ухо.

– В некоторых бочках, тех, которые поновее, был обнаружен песок.

Я смутно припоминаю, что слышала нечто об этом на одной из пресс-конференций.

– Я кое-что раскопала, – сообщает Рита, снова улыбаясь.

– Потрясающе, – хмыкаю я.

– Ты знаешь, что существуют десятки видов песка? Речной песок, пустынный песок, морской песок. – Она отсчитывает, загибая пальцы. – Так много разновидностей, просто с ума сойти. Но ты знаешь, какой песок, по словам моего источника, был найден в некоторых из этих бочек?

И тут до меня доходит. Работа Дойла. Я думаю о грудах песка, которые видела из окна спальни в доме Арсено.

– Тот, которым наполняют песочницы на игровых площадках? – говорю я.

– Именно. И, кроме того, угадай, что я только что узнала? – Она даже не дожидается, пока я спрошу «что?». – Отпечатки пальцев Дойла обнаружены на номерном знаке с машины пропавшей учительницы.

Мой пульс учащается. Дойл привез мне этот знак. Когда я спросила Эдди об этом, он сказал: «Это секрет». Он знает, что его брат не замышляет ничего хорошего. Я откидываюсь на спинку стула.

– Тогда что не сходится?

– Полиция что-то утаивает. – Она подается ближе ко мне. – Ходят слухи, что по крайней мере некоторые жертвы были одурманены наркотиками.

– Откуда они это знают? Ведь если учесть… в каком состоянии найдены жертвы… – Я отгоняю эту мысль.

– Учительница. – Глаза Риты широко раскрыты и блестят. – Вскрытие ее тела дало кое-что интересное.

– Они не могли так быстро получить эти сведения.

Рита кивает.

– Ты не поверишь, как быстро можно получить информацию, когда в деле замешан сенатор. – Она понижает голос. – Есть еще кое-что. Следователю не понравилось то, как офис шерифа обошелся с заявлением об украденных бочках. Судя по всему, документы были заполнены неправильно, возможно намеренно. Как будто кто-то специально допустил ошибки при их заполнении, чтобы создать проблемы позже, если это дело снова всплывет.

Я думаю обо всех правоохранительных органах, роящихся вокруг байу. Каждый хочет отхватить себе кусочек этого пирога.

Рита отпивает кофе.

– В любом случае, – продолжает она, – есть еще кое-что.

– О боже… Что?

– Точнее, кое-кто. Эмили.

– А что насчет нее?

– После нашего разговора я связалась по поводу нее с Томом Борделоном. Как ты и сказала, они решили, что она – важная часть всего происходящего. Возможно, так и есть. Мой источник позвонил мне сегодня утром. Они хотят получить образец ДНК Лив Арсено или одного из братьев.

– Зачем?

Рита опирается обеими руками на стол и наклоняется ближе.

– Чтобы сравнить с останками, найденными в багажнике той машины, которую ты утопила.

Воздух в «Напитках и закусках у Тейлора» вдруг становится слишком разреженным, чтобы им можно было дышать, – как будто я поднялась значительно выше уровня моря. Моя грудь судорожно вздымается. Желудок стягивается в узел.

– Только не это!

– Послушай, нет сомнений, что малышка Эмили была похоронена на участке своей семьи. Вопрос в том, осталась ли она там похороненной. Полиция намерена добыть ордер, чтобы это выяснить.

Если Дойл следил за нами в ночь, когда я утопила машину, и видел, где она находится, он мог перенести останки Эмили в багажник. Но зачем ему это делать?

– Повтори еще раз… Даты… Когда она умерла?

– В октябре девяносто девятого года, – говорит Рита.

– А моя мать попросила меня избавиться от машины в августе двухтысячного года. Я решила сбросить ее в байу. Я выгребла из машины весь хлам, который там лежал. Трэвис ушел домой. Я использовала его пикап, чтобы столкнуть машину в воду. Вот и все.

– Это определенно не все, – возражает Рита. – Вот почему я все еще здесь. Части головоломки появляются одна за другой. Пора их сложить воедино. И я уверена, что я гораздо ближе к разгадке, чем этот шеф полиции из задрипанного городка и тот следователь.

– Рита. – Я опускаю голову и внимательно смотрю на нее. – Притормози.

Она допивает кофе и встает.

– Если тормозить, то ничего не добьешься. Я нахожусь на верном пути.

– Ты меня пугаешь.

Она громко смеется, и два других посетителя «У Тейлора» поворачиваются, чтобы посмотреть на нас.

– Хорошо.

Я не пересказываю Рите то, что сказала мне мама, – что это дело может оказаться ей не по силам. Она не намерена слушать. Независимо от того, сможет ли она сложить эту головоломку воедино или нет, я надеюсь, что это произойдет быстро. Несмотря на крепкий сон и кофе, я чувствую, как что-то зловещее витает рядом.

Рита смотрит на меня.

– Сегодня днем я собираюсь проверить кое-что. Хочу взять интервью у одного человека. Возможно, он был парнем Эмили – втайне от всех. Это то, что я обнаружила в ходе своего расследования. Потом я побеседую с Томом Борделоном.

Мне вспоминается рисунок из альбома Мейбри. Как и на рисунках, изображавших Эрмину и ее мужа, Трэвиса и меня, даже маму и ее босса, Мейбри запечатлела в этом наброске свое представление о любви. Эмили и парень.

Рита наставляет на меня длинный ухоженный ноготь.

– Оставь телефон включенным. Я тебе все расскажу, когда закончу. – Она, звонко стуча каблуками, идет к выходу из «Напитков и закусок у Тейлора» выходит за дверь, прежде чем я успеваю выкрикнуть ей вслед предупреждение.

Эрмина подходит к моему столику.

– Эта дамочка – настоящая штучка.

– Воистину.

– Она тебе надоедает?

Я качаю головой.

– На самом деле я думаю, что она начинает мне нравиться.

Затем Эрмина говорит мне то, что я собиралась крикнуть вслед Рите:

– Будь осторожна.

Я пишу Трэвису и прошу его заехать снова. Вернувшись домой, я прохожу по всем комнатам, сжимая в руке пистолет. Хотя я не уверена, что бы сделала, окажись здесь кто-нибудь. Я не продумала свой план настолько далеко, когда начала осматривать комнаты. Слава богу, я никого не обнаруживаю.

Я кладу ключи и пистолет на кухонный стол и смотрю на дверь. Стул, которым я подперла дверную ручку перед уходом, так и стоит на месте. Я слышу, как хрустят по усыпанной ракушечником подъездной дорожке шины, потом кто-то окликает меня по имени.

Трэвис сидит в своем пикапе, опустив окна. Я подхожу к пассажирской дверце. У него такой вид, словно он всю ночь провел на ногах. Волосы торчат во все стороны, одежда измята. Он смотрит на меня полными горечи глазами.

– Дойл пропал.

– Что?

Трэвис склоняет голову набок.

– Я полагал, ты именно поэтому написала мне.

– Нет, Трэвис. Не поэтому. Я написала тебе, потому что у меня только что состоялся весьма интересный разговор с Ритой Мид, и…

Трэвис фыркает. Я продолжаю:

– И она упомянула кое о чем, что заставило меня задуматься.

– И о чем же?

– Эмили тайно бегала с кем-нибудь на свидания?

– Что? Каким образом?

Я поднимаю палец вверх.

– Сейчас вернусь.

Я бегу на кухню и хватаю со стойки альбом для рисования, принадлежавший Мейбри. Листаю страницы, пока не нахожу отдельно лежащий набросок, который Лив Арсено разорвала пополам. Потом бегом возвращаюсь к Трэвису.

Я, слегка запыхавшись, протягиваю ему рисунок.

– Это рисовала Мейбри. На второй половине изображена Эмили.

У Трэвиса от удивления отвисает челюсть.

– Что за хрень?

Он хватает рисунок и подносит ближе к глазам. Его горло вздрагивает, когда он сглатывает.

– Ты знаешь, кто этот парнишка?

Челюсть Трэвиса больше не отвисает. Она настолько напряжена, что я вижу выступившие на ней желваки. Он поднимает глаза, и я угадываю ответ еще до того, как он его произносит. Это выражение на лице парнишки… Я видела его прошлой ночью у байу. На лице Рэймонда Сен-Клера.

– Это Рэймонд, – тихо выговариваю я.

Трэвис кивает и сует рисунок обратно мне в руки.

– Да. Я всегда подозревал.

Затем мне приходит в голову еще одна мысль, и набросок трепещет у меня в пальцах.

– Рита также упомянула… возможно, есть доказательства того, что по крайней мере некоторым жертвам вводили наркотики.

– Боже! Хорошо же вы с ней поболтали. – Он растирает ладонями лицо.

– Это правда?

Он кивает.

У меня по спине бегут мурашки. Вспоминается прошлая ночь у байу. «Многие люди подвергаются опасности и даже не подозревают об этом. Только что они беспечно веселились, а спустя минуту оказались уже неспособны ничего сделать, только умереть».

– А Рэймонд был парамедиком, прежде чем стал полицейским.

– Откуда ты это знаешь?

– Он упомянул об этом, когда мы встретились на штрафстоянке.

Трэвис поднимает брови.

– Что ты делала на штрафстоянке?

Я торопливо отвечаю:

– Это неважно. Но, послушай, вчера вечером я была возле байу…

– Одна? Уилла, на твоем месте я бы сейчас не стал так делать.

– Я была не одна. Там был Рэймонд, и он сказал мне…

Трэвис перебивает меня:

– Что значит «там был Рэймонд»? Рэймонд сейчас в Новом Орлеане. Сказал, что должен проверить одну зацепку.

Меня пробирает холод.

– Вчера ночью Рэймонд не был в Новом Орлеане.

Рэймонд, который работает в том же шерифском управлении, которое, возможно, несколько лет назад подделало отчет. Отчет, который имеет отношение к этому делу. «Тот, кто нам нужен, слишком умен, чтобы попасться».

Но что насчет песка? Я видела песчаные кучи из окна спальни Эмили в тот день, когда заезжала домой к семейству Арсено. Возможно, его видел кто-то еще. Может быть, Дойла и нельзя назвать умным, но он достаточно умен, чтобы понять: этот песок может привести следствие к нему.

– Трэвис, – начинаю я. – А что, если это он? Рэймонд?

Трэвис недоверчиво качает головой.

– Ни за что. Ни за что, черт возьми.

– Ты сказал мне, что, когда это кто-то из своих, ты просто знаешь это, вот и всё. А что, если ты не знал?

– Я бы знал.

Я смотрю на набросок.

– Насколько ты уверен, что Эмили умерла по естественной причине?

– Что? – Он снова мотает головой, затем замирает и резко выдыхает. – Подожди минутку. Просто подожди минутку… – Он поднимает палец, призывая меня к молчанию, сидит так несколько секунд, потом говорит: – Я когда-то часто видел Рэймонда в лесу за нашим домом. Иногда я прогонял его. Я думал, он приходил туда, чтобы дразнить меня, но…

– Но ты его не интересовал, – заключаю я.

Трэвис снова сжимает челюсти.

– Его интересовала Эмили.

– Трэвис… – Я оглядываюсь. – Сегодня утром мне показалось, что кто-то был в доме. Ходил на цыпочках.

Он выходит из машины, не позволяя мне больше сказать ни слова. Я поднимаюсь вслед за ним на крыльцо и вхожу в прихожую.

– Трэвис, я…

– Оставайся за порогом.

Я жду на крыльце, притопывая ногой, но не могу стоять на месте. Я нагоняю Трэвиса, когда он спускается по лестнице, чтобы осмотреть комнаты на первом этаже. Все помещения пусты.

Вернувшись к входной двери, он говорит:

– Все это выходит из-под контроля. – Он проводит рукой по волосам, возвращается к своей машине и запрыгивает за руль.

Я провожаю его до водительской дверцы.

– Не знаю уж, что, черт возьми, происходит, но когда я найду Рэймонда… – Не договорив фразу, он резко включает передачу.

– Мне кажется, это плохая идея. Пусть с этим разбирается следствие.

– Это может затронуть мою семью. Я разберусь сам.

– Именно потому, что здесь может быть замешана твоя семья, ты не должен этим заниматься.

Он смотрит на меня холодным взглядом.

– Если увидишь его, позвони мне. И не приближайся к нему.

Затем он выезжает с подъездной дорожки, не дав мне сказать больше ни слова.

Глава 22

Я ухожу обратно в прихожую и запираю входную дверь. Выжидаю минуту, чтобы перевести дыхание. Мне слишком сильно действует на нервы пребывание здесь, в этом доме, в этом городе. В голове у меня все путается. Я сосредоточилась на Дойле до такой степени, что упустила из виду все остальные улики. Я упомянула о Дойле не только в разговоре с Трэвисом, но и с Ритой, и со следователем – настолько я была уверена… Я зажмуриваюсь и растираю лицо ладонями. О господи, что я делаю? Я настолько запуталась во всем этом, что потеряла возможность ясно видеть ситуацию. Мне казалось, будто я все вычислила правильно. А прошлой ночью… В горле у меня встает комок. Я была наедине с Рэймондом, который якобы случайно обнаружил меня на дамбе. Который солгал Трэвису о том, что собирается в Новый Орлеан.

Остановит ли стул, которым я подперла сломанную дверь, того, кто захочет вломиться в дом? Убийцу? Я не хочу сидеть и ждать, пока это случится.

Я начинаю гуглить отели в Батон-Руже, поднимаясь по лестнице на второй этаж. Есть несколько вариантов. И Батон-Руж достаточно близко, чтобы я могла вернуться, если понадоблюсь следствию. Как там сказал Том Борделон: «оставаться поблизости» или «не покидать город»? Я убеждаю себя в том, что он сказал «оставаться поблизости». Батон-Руж – это близко.

В спальне я без всякого порядка запихиваю в дорожную сумку свои вещи: зубную щетку, юбки, туфли. Застегнув молнию сумки, я обвожу взглядом комнату. Вроде ничего не забыла. Я стаскиваю с кровати простыни и бросаю их в одну кучу с использованными полотенцами. Пытаюсь припомнить указания относительно уборки. Ладно, позвоню Чарльзу II и предложу оплатить услуги клинингового сервиса. Добавлю это к оплате ущерба, нанесенного чердачной двери. Холодный камушек возникает у меня в желудке. Чердак. Я не осмотрела чердак, когда вошла. Может быть, это сделал Трэвис. Я присоединилась к нему, когда он осматривал дом, но это было на первом этаже. Я говорю себе, что всё в порядке. У меня просто паранойя. Но я, тем не менее, смотрю на прикроватный столик в поисках своего пистолета. Черт! Я оставила его на кухне. Рядом со своими ключами.

Я перебрасываю ремень своей дорожной сумки через плечо и уже направляюсь в коридор, когда слышу это. На сей раз это не просто какой-то неопределенный скрип или стук. Это четко различимый звук. Шаги. И они раздаются у меня над головой, на чердаке.

Я бегу к лестнице. Чердачная дверь со скрипом отворяется. Сердце неистово колотится у меня в груди, когда я сбегаю по лестнице и мчусь к своим ключам и пистолету. За спиной у меня по ступеням грохочут шаги. Сворачивая в кухню, я врезаюсь сумкой в дверной косяк, застонав от боли, и бросаю свою ношу в прихожей. Стул уже не подпирает дверную ручку – он стоит у кухонного стола. Я кидаюсь к столику, хватаю ключи и…

Мой пистолет исчез.

– Мне нужно, чтобы ты не двигалась, – звучит у меня за спиной голос с тягучим акцентом. Возможно, пьяный. И определенно знакомый мне.

Я не двигаюсь.

– Теперь повернись, очень медленно, – говорит он.

Я поворачиваюсь и вижу наставленный на меня ствол моего собственного пистолета. Пистолет держит в руках Дойл Арсено. Глаза у него слезятся. Руки дрожат.

– Я не хочу причинять тебе вреда.

Я сглатываю, глядя ему прямо в глаза. Делаю вдох.

– Знаю, что не хочешь.

– У тебя проблемы.

– Дойл, пожалуйста, опусти пистолет.

Он смотрит на оружие, словно изумленный тем, что оно находится у него в руке, несколько секунд колеблется, потом опускает. Я выдыхаю. Дойл бросает взгляд на кухонную дверь.

– Этот стул не сработал. Я знал, что тут кое-что нужно починить.

– Что ты здесь делаешь? – Я прикасаюсь к своему телефону и гадаю, смогу ли набрать 911 так, чтобы он не заметил.

– Мне нужно было где-то спрятаться. Это сделал не я.

– Знаю, – отвечаю я, хотя на самом деле я не знаю ничего такого. Просто, хотя все факты указывали в одном направлении, случилось нечто, полностью перевернувшее мою теорию. Как, например, появление в моей кухне Дойла, наставившего на меня мой собственный пистолет. Мое сердце колотится о ребра. Я решаюсь задать вопрос. Может быть, этот вопрос позволит мне получить те ответы, в которых я нуждаюсь. – Дойл, зачем ты оставил мне номерной знак?

Он широко раскрывает глаза.

– Где он?

– Я отдала его полиции.

Его плечи слегка расслабляются.

– Они знают.

– Дойл, все, что они знают, – это то, что на нем повсюду твои отпечатки пальцев.

– Я ничего плохого не сделал! – кричит он.

Я поднимаю руки.

– Ладно-ладно.

Дойл обводит взглядом кухню. Он похож на ребенка, которого поймали на чем-то недозволенном.

– Я прятался в одной из спален. Потом перебрался в сарай. – Он указывает пистолетом на открытую дверь. – Потом увидел, как подъехал Трэвис, и побежал на чердак. Он меня ищет. – Он снова смотрит на мой пистолет. – Я подумал, что оружие может мне понадобиться.

Он говорит совсем не так, как в последний раз, когда мы с ним разговаривали. Это скорее похоже на голос испуганного ребенка. Менее угрожающе. Как будто Дойл наконец понял, что его жесткость на самом деле просто бравада.

Я продолжаю смотреть ему в глаза, голос у меня ровный.

– Тебе больше не нужно прятаться.

Он направляет пистолет в мою сторону.

– Нет, нужно! – выкрикивает он пронзительно, словно защищаясь.

Я продолжаю держать руки поднятыми.

– Хорошо. Как скажешь.

Дойл дышит часто и поверхностно. Он постукивает себя пистолетом по ноге, затем широко раскрывает глаза, впервые заметив у меня в руке телефон. Я делаю шаг назад. Он прыгает на меня так стремительно, что я заваливаюсь назад, и вырывает телефон из моих пальцев. Дверь кухни открывается.

Мы оба смотрим на нее, пока он сует мой телефон в задний карман своих штанов. Инстинкт «бей или беги» умоляет меня немедленно удирать отсюда. Дойл, возможно, не собирается намеренно причинить мне вред, но по его голосу понятно, что он боится. Он в отчаянии. Это опасное сочетание. Я разворачиваюсь и бегу к открытой двери.

Я выскакиваю на задний двор, но Дойл быстро догоняет меня.

– Стой! – кричит он.

Я продолжаю бежать. Я слышу его дыхание совсем рядом, потом чувствую, как он хватает меня за волосы. Моя голова запрокидывается назад, и я кричу. Несмотря на тощее сложение, он силен. Сильнее меня. Я сопротивляюсь и бью его ногами, но он наваливается на меня и садится мне на грудь. Я снова кричу, он дает мне пощечину.

– Заткнись!

На мгновение я замираю, оглушенная. Щека горит. Затем адреналин в крови зашкаливает, я высвобождаю руку и пытаюсь ударить его пальцами в глаза, но дотягиваюсь только до щеки. Мои ногти впиваются в его лицо и оставляют красные, кровоточащие следы, когда я раздираю его кожу. Он кричит, как животное, и поднимает пистолет. Я вижу, как рукоятка оружия приближается к моей голове.

Это последнее, что я вижу.

Я прихожу в себя от ослепляющей головной боли. Что-то липкое покрывает мою правую щеку. Я пытаюсь потрогать ее, но понимаю, что руки связаны у меня за спиной. Я чувствую запах капусты и немытого тела, а когда мои глаза снова начинают видеть, я начинаю жалеть о том, что вообще очнулась. Я лежу на боку на маленькой кровати в комнате с голыми стенами и единственным окном. За окном темно.

Я в доме Арсено. В комнате Эмили. В ее постели, под простыней, к моей голове прижимается сломанная одноглазая и однорукая кукла. Я издаю тихий стон, отстраняясь от куклы. Дыхание у меня неровное, и я стараюсь контролировать сердцебиение. Паническая атака сейчас будет совершенно не к месту, но мне трудно сохранять ясность ума. Я вспоминаю: я была в Тенистом Утесе, на кухне. Дойл с пистолетом. Я бежала.

Еще один стон срывается с моих губ, когда я ухитряюсь приподняться и сесть. Голова кружится. Руки болят. Я пытаюсь определить время по ночному небу за окном, но темнота не говорит мне ничего.

Однако очень многое говорит мне рваный клочок бумаги с неровными каракулями. «Я хочу помочь тебе. Это ради твоего блага».

Я не могу оставаться здесь. Дойл может быть виновен или невиновен в ужасных преступлениях, совершенных вокруг байу, но сейчас он определенно виновен в похищении. И хотя в своем извращенном сознании он, кажется, верит, что помогает мне, мое пребывание в этой комнате никоим образом не способствует этому.

Когда я встаю, перед глазами у меня начинают танцевать черные точки. Я шатаюсь, но каким-то образом удерживаюсь на ногах. Я подхожу к двери и поворачиваюсь спиной, чтобы попробовать повернуть ручку. Она не подается. Я тяжело вздыхаю, думая о засове, на который дверь запирается снаружи. Делаю медленный вдох, потом выдох. Паниковать нельзя.

Я обвожу взглядом комнату. Металлические куклы Эдди сидят рядком у противоположной стены; большинство из них похожи на те, которые он мне подарил. Одна выглядит законченной только наполовину, как будто он еще над ней работает. Детали некоторых из них кажутся острыми. Я направляюсь туда, ступая по пыльному полу. И тут я замечаю, что на мне нет обуви. Я задаюсь вопросом, где же сапоги, которые были у меня на ногах, но решаю, что это не имеет значения. У меня есть гораздо более важные вещи, о которых нужно беспокоиться в первую очередь. Затем я замечаю, во что одета. На мне больше нет штанов, в которые я была одета ранее. На мне вообще нет штанов. На мне только нижнее белье и огромного размера золотая футболка с фиолетовой надписью «УШЛ» на груди. Футболка Эдди. Я помню ее – видела в тот раз, когда он был на дамбе с Дойлом. Мне становится не по себе от мысли, что Дойл переодел меня в это, пока я была без сознания, но я не могу зацикливаться на этом. Мне нужно действовать.

Я добираюсь до металлических кукол, сажусь на пол рядом с ними и выбираю ту, которая кажется самой острой. Я поворачиваюсь спиной, хватаю куклу одной рукой и пытаюсь орудовать ею, чтобы перерезать то, чем связаны мои запястья. Но я не могу изогнуть кисть под правильным углом и в конце концов роняю куклу.

– Черт!

Я нащупываю ее у себя за спиной и осознаю, что узел не настолько тугой, как мне казалось. Если я буду прилагать достаточно усилий, то, возможно, смогу высвободить руки. Я начинаю медленно тереть руки одну о другую. Веревка при движении обжигает мне запястья, но я продолжаю тереть, продолжаю давить, чтобы расширить петлю. Рука слегка скользит, и я вскрикиваю. Я не отрываю глаз от двери. В доме Арсено тихо. Через несколько минут я чувствую, что веревка поддается и одна рука выскальзывает из петли. Я с трудом выдыхаю и подношу руки к лицу, массируя ярко-красные следы, оставленные веревкой. Прикасаюсь пальцем к шишке на лбу, которую поставил мне Дойл, и морщусь от боли. Затем сбрасываю веревку с другой руки и бегу к окну. Оно высоко, но я все-таки могу достать до шпингалетов. Я поддеваю их, нажимаю, и в конце концов мне удается их открыть. Я пытаюсь поднять оконную раму, но она не сдвигается. Я пробую еще раз, сильнее. Всё так же безуспешно. Старая засохшая краска по краям держит раму, словно суперклей. Следующие несколько минут я безрезультатно пытаюсь отковырять эту краску то с той, то с другой стороны. В груди у меня нарастает дрожь, но я отказываюсь сдаваться. Я найду выход. Я разобью окно. Я заглядываю под кровать, но вижу только коробку из-под обуви, которую Эдди доставал, когда я была здесь в последний раз. Этим стекло не разбить. Я поворачиваюсь и смотрю на металлических кукол. Может быть, это и поможет. Потом я слышу перестук шагов в коридоре.

Я бросаюсь на кровать, забираюсь под простыню и завожу руки за спину. Дверная ручка поворачивается. Я вижу лежащую на полу веревку и хочу схватить ее, но уже слишком поздно. Засов клацает, и дверь распахивается. Я закрываю глаза. Воздух в комнате движется, смещается, когда кто-то проходит через дверь к кровати. Потом меня тыкают чем-то острым. Я приоткрываю глаза. Эдди нависает надо мной, держа в руке длинную палочку. Он снова тычет меня ею.

– Жива?

– Конечно, она жива.

Дойл выходит из-за спины Эдди и пристально смотрит на меня, как будто не совсем уверен в сказанном. На его щеках видны полосы засохшей крови в тех местах, где я его поцарапала.

Я принимаю сидячее положение. Сосредотачиваюсь на Дойле. Подавляю ярость, вызванную тем, что он сделал. Я должна сохранять спокойствие, разговаривать с ним так, чтобы не вызвать защитную реакцию.

– Дойл, мне нужно уйти отсюда.

Он качает головой.

– Не уходить. Не безопасно, – говорит Эдди. Лицо его вытягивается, он начинает раскачиваться с носка на пятку. Растирает свои массивные предплечья, дыхание его становится тяжелым.

– Все в порядке, Эдди. – Я украдкой бросаю взгляд на веревку, лежащую на полу. Они еще не заметили ее. – Все хорошо.

Он прекращает раскачиваться. Я смотрю на Дойла. Он переступает с ноги на ногу.

– Я позвонил в полицию.

Волна облегчения обрушивается на меня.

– О, слава богу. – Затем я встречаю взгляд Дойла. – Кому из полицейских ты позвонил?

– Рэймонду, – отвечает он.

Я открываю было рот, чтобы заговорить, но тут из передней доносится громкий стук в дверь.

– Не отвечай, – говорю я Дойлу.

– Эй! Есть кто-нибудь дома? – кричит с крыльца мужской голос.

Я узнаю́ этот голос. Мое сердце на миг замирает, а потом начинает биться с удвоенной быстротой.

Снова громкий стук.

– Кто-нибудь, откройте чертову дверь! – раздается из соседней комнаты голос Лив Арсено. Я совсем о ней забыла. Знает ли она, что я заперта здесь?

– Позвони Трэвису, – обращаюсь я к Дойлу. – Вытащи меня отсюда.

Я слышу, как открывается входная дверь.

– Здравствуйте!

Дойл с минуту смотрит на меня, потом выбегает из комнаты. Я закрываю за ним дверь и смотрю на Эдди.

– Эдди, мне нужно, чтобы ты мне помог.

Он пристально смотрит на меня, но ничего не отвечает.

– Я добуду тебе еще металлических деталек, если ты это сделаешь.

Он кивает. Я слышу, как в гостиной разговаривают Дойл и Рэймонд.

Я смотрю на окно.

– Мне нужно, чтобы ты открыл для меня это окошко.

Голоса в гостиной становятся громче и эмоциональнее.

– Быстрее! – шепчу я Эдди.

Эдди ковыляет к окну и поднимает створку – одним движением, одной рукой. Старая краска отслаивается и трескается, когда рама со скрипом ползет вверх. В комнату врывается горячий ночной воздух и стрекот насекомых. Окно расположено довольно высоко, и я прикидываю, что мне придется ухватиться за нижний карниз, чтобы подтянуться и пролезть.

В передней части дома раздается выстрел. Эдди зажимает ладонями уши и воет.

Я подтягиваюсь и пролезаю в окно так стремительно, что буквально выпадаю с другой стороны, ударившись плечом и боком о твердую землю. Грязь плещет мне в лицо. Игнорируя боль в руке, я вскакиваю и бегу к границе участка, даже не задумываясь о том, где находится дорога. Земля, раскисшая после недавнего дождя, засасывает мои босые ноги, как зыбучий песок, но я продолжаю бежать, обводя взглядом темный двор в поисках подъездной дороги. Я чувствую себя сбитой с толку, меня тошнит, мне трудно даже понять, в каком направлении я бегу. Затем я вижу машину, припаркованную под странным углом возле площадки с игровым оборудованием. В отличие от других автомобилей здесь, это не старая развалина. Новенькая машина. В ней могут быть ключи. Я пригибаюсь и бегу к ней.

Облака проносятся над головой и закрывают луну, окутывая меня тьмой, но мои глаза уже привыкли к темноте, и я осторожно пробираюсь вдоль боковой стороны автомобиля. Пробую открыть водительскую дверцу. Она заперта. Дергаю остальные три двери, но они тоже заперты. Заглядываю в окно, но ключей не вижу.

Затем я вижу луч света, обшаривающий двор; он исходит откуда-то из леса. Фонарик. Я приседаю пониже. Прижимаюсь к заднему колесу и присматриваюсь. Во всех уголках двора квакают лягушки. Я вижу подъездную дорожку. Она так близко. Но насколько быстро я могу бежать босиком и с легким сотрясением мозга? Ответ приходит быстро: достаточно быстро, чтобы спасти свою жизнь.

Я распрямляюсь и направляюсь к дороге, но тут со всех сторон дома вспыхивают большие прожекторы. Они озаряют передний двор, словно беговую дорожку на стадионе. Я ныряю обратно в тень, высматривая другой путь к отступлению.

Мой взгляд останавливается на сарае в нескольких футах от меня. Похоже, его приспособили для каких-то работ. Мастерская, где Эдди работает по металлу. Что-то находящееся возле сарая привлекает мое внимание. Этот силуэт кажется мне знакомым. Но когда я пытаюсь сосредоточиться на нем, входная дверь дома распахивается. Эдди выбегает наружу, крича в ночь:

– Она не хочет быть одна!

Затем я слышу крик Трэвиса:

– Уилла!

Из моей груди вырывается долгий, судорожный вздох.

– Здесь! – кричу я в ответ.

Луч фонарика направляется в мою сторону. Трэвис бежит ко мне, и когда он добегает, я падаю ему на грудь.

– Все в порядке, – говорит он, прижимая мою голову к своей груди. – Все в порядке.

– Трэвис, Рэймонд…

– Знаю. – Он приподнимает мою голову. – Я последовал за ним сюда. У меня остался полицейский сканер. Уилла, он мертв. – Он смотрит поверх моего плеча. – Где Дойл?

– Что?

– Он убежал, когда я вошел.

Сверчки поют свои ночные песни. Сердце неистово колотится у меня в груди. Каждый звук кажется мне во много раз громче. Каждый силуэт – в десятки раз четче. Сарай. Автомобиль. Я прищуриваюсь, глядя на нее. Машина. Я знаю эту машину. «О боже!» Это машина Риты. Я поворачиваюсь к Трэвису, приоткрываю рот, но не могу выговорить ни слова.

– Где он? – спрашивает Трэвис.

– Я не знаю.

– Мне это не нравится. – Трэвис хватает меня за руку и тянет вокруг сарая. Его пикап припаркован за сараем, вне поля зрения. Он открывает пассажирскую дверцу. – Залезай.

– Я не останусь здесь одна.

– Запри двери, – приказывает он и бежит к дому.

Я бросаю взгляд на приборную панель автомобиля. Ключей не видно. Я слезаю с пассажирского сиденья и бегу к водительской дверце. Оказавшись за рулем, отжимаю тормоз и запускаю двигатель. На приборной панели высвечивается сообщение: «Ключ не обнаружен». Я пробую еще раз. Тот же ответ. Я осматриваю приборную панель и все индикаторы. Ни один не светится. Нет возможности вызвать помощь. Возможно, соседи услышали выстрел и вызовут полицию, но я не могу на это рассчитывать. Надо исходить из того, что здесь больше никого нет. И я здесь одна, без оружия.

Громкий стук пугает меня, я поднимаю взгляд и вижу Эдди, барабанящего в заднее стекло. Я захлопываю дверцу водителя и нажимаю кнопку блокировки. Эдди подходит к этой стороне машины и прижимается лицом к окну.

– Брат сказал, чтобы я тебя забрал.

Брат. Дойл.

Эдди пробует открыть дверь, но у него не получается. Я отшатываюсь. Он бьет по окну огромной ладонью. Я перелезаю через центральную консоль на пассажирскую сторону, не сводя с него глаз, пока он обходит машину и направляется к окошку с другой стороны.

Снова бьет по стеклу. Затем поднимает другую руку, и я кричу. В руке у него молоток.

Одним резким движением он разбивает окно со стороны пассажира. Осколки закаленного стекла градом осыпают меня. Эдди просовывает руку через окно и открывает дверцу. Я пытаюсь перебраться обратно на сторону водителя, но Эдди хватает меня за лодыжки и вытаскивает через открытую дверь машины. Я сильно ударяюсь о землю, моя футболка задирается мне на голову. Я изо всех сил пинаю его, но Эдди крепко держит меня.

– Не сопротивляйся, – говорит он. Отпускает мои ноги и хватает меня за руки, вздергивая на ноги. Потом одергивает мою футболку, отводя взгляд от моей обнаженной груди. – Не будет больно.

Я стою неподвижно. Эдди смотрит на меня грустными глазами.

– Мамы нет.

У меня перехватывает дыхание.

– Где она?

Эдди сжимает мои руки еще сильнее.

– Умерла.

– Как она умерла, Эдди?

Он отводит взгляд.

– Брат.

Я чувствую, как его руки начинают дрожать. Я стараюсь говорить как можно спокойнее:

– Пожалуйста, не позволяй ему сделать мне больно.

Эдди не ослабляет хватку. Одной рукой он обхватывает меня поперек туловища, а другой зажимает мне рот и тащит меня к задней части дома. Я упираюсь босыми ногами в землю, но это мало помогает. Он невероятно силен. На заднем крыльце нас ждет Дойл. Чем сильнее я сопротивляюсь, тем крепче Эдди сжимает меня.

– Прекрати, – произносит Дойл резким шепотом.

Я замираю. Что-то в Дойле тревожит меня. Сбивает с толку. Затем Дойл поднимает мой пистолет. Я вздрагиваю и напрягаюсь, но он целится не в меня. Он направляет оружие поверх моего плеча.

Эдди убирает ладонь от моего рта. Дойл встречает мой взгляд. И тогда я понимаю: он в ужасе. Я медленно поворачиваюсь, чтобы увидеть, что там, у меня за спиной.

Там стоит Трэвис со служебным пистолетом в поднятой руке.

– Подожди! – кричу я, но уже слишком поздно.

В густой ночной тишине звучит выстрел, и одновременно с этим боковая часть черепа Дойла взрывается. Он падает на землю окровавленной грудой. Эдди завывает, как животное, сжимая мои руки все сильнее, ноги у меня подламываются, тело становится безвольным.

– Нет! Нет, нет, нет, нет, нет… – Это все, что я могу произнести. Снова, и снова, и снова. В ушах у меня звенит; я вижу, как Трэвис неспешно приближается ко мне. – Я… мне… мне кажется, что он не хотел мне ничего плохого. – Я смотрю на Трэвиса. – Он хотел мне помочь.

– Я знаю, Уилла. – Трэвис склоняет голову набок, проводит стволом пистолета по моей щеке. – В этом-то и проблема.

Глава 23

Истина вспыхивает передо мной подобно зажженной спичке. Горячий выброс адреналина проносится по моим жилам, возвращая силу моим ногам. Я лягаю и пинаю Эдди, но его массивное тело как будто не чувствует этого. Мысли проносятся у меня в голове так стремительно, что мне трудно ухватить какую-то одну из них. Трэвис – вот на ком я должна была сосредоточиться. Не Дойл. Не несчастный Рэймонд. Не Лив Арсено. Трэвис. Человек, с которым я себя сравнивала, которому сочувствовала. Мой желудок подкатывает к горлу. Мужчина, с которым я целовалась. Мой мозг отказывается соотнести монстра, стоящего передо мной, с тем парнем, который когда-то похитил мое сердце. Все, все это было ложью. Его желание защитить своих братьев. Его забота о родном городе. Что случилось с парнем, который помог мне в ту ночь много лет назад? Я смотрю в его холодные голубые глаза, вижу ямочку на его щеке, когда он улыбается мне, и тошнотворная мысль кристаллизуется у меня в мозгу. Это я помогла ему тем летом, а не наоборот.

– Это ты. – Слова срываются с моих губ полузадушенным шепотом. Трэвис сердито смотрит на Эдди.

– Тащи ее обратно в мой пикап.

– Нет, Трэвис! Послушай меня!

– Заткнись, Уилла. Это зашло слишком далеко. – Он смотрит на тело Дойла, распростершееся на земле в кровавой луже. – Надо как-то разгребать этот хаос.

– Брат? – произносит Эдди, глядя на Дойла.

– Этого брата больше нет, – отвечает Трэвис. – Он был плохим братом. Теперь я – единственный брат.

Я в ужасе смотрю на Трэвиса.

– Ты убил всех этих женщин. Ты положил Эмили в машину моей матери.

Это Трэвис посоветовал мне ехать на участок Деларю. Это он скрылся в одном из сараев и вернулся с мешками для мусора. Но с одним из этих мешков что-то было не так. Воспоминание, вставшее у меня перед глазами, подобно удару в живот. Я вижу это. Вижу отчетливо. Он выволок мешки из сарая, и один из них уже выглядел полным. В ту ночь, охваченная паникой, и в течение всех последующих лет, когда я пыталась отделаться от этих воспоминаний, я не желала осознавать это. Но теперь это осознание обрушивается на меня лавиной. Я не могу ее остановить. Я вижу, как мы в спешке выгребаем хлам из машины, кидая мусорные мешки в кузов старенького пикапа Трэвиса. А что, если в суматохе он засунул что-то обратно? Я стояла по другую сторону от его пикапа, когда услышала, как он захлопнул багажник. Я помню, как сказала ему уходить: «Я сама доделаю остальное».

– Ты положил Эмили в машину моей матери. – Вместе с этими словами с моих губ срывается всхлип. Трэвис снова склоняет голову набок.

– Эмили нужно было преподать урок. Она думала, что этот мерзавец Рэймонд любит ее. Но она принадлежит семье.

Эдди испускает протяжный утробный вопль:

– Она не хочет быть одна!

– Она не одна! – рявкает брату Трэвис. Потом его лицо разглаживается, голос становится монотонный: – Там, где я положил Эмили, с ней будут подруги. Подруги, которых я ей привел. И никто никогда не найдет ее, не спросит, что случилось с ней в этом лесу. Бедняжка думала, что Рэймонд придет за ней. Моя записка сработала.

Мой пульс достигает угрожающей частоты. Я заставляю себя дышать глубже. Я не потеряю сознание.

Трэвис наклоняется ко мне.

– Эмили должна была понимать. Она должна была понимать, что никогда не уйдет из этого дома. – Я извиваюсь в руках Эдди, но он крепко держит меня. – Я сделал все, чтобы она никогда больше не сбежала. – Его голос остается ровным, безэмоциональным. – Люди сплетничали о моей матери. О смерти Эмили. Я не мог позволить им выкопать ее. Сарай Деларю был идеальным местом. Пока ты не позвала меня.

Ноги у меня подкашиваются, но Эдди держит меня, не давая упасть. Трэвис положил останки своей сестры в багажник машины моей матери. Женщины, которых нашли в бочках… Как он, должно быть, охотился на них… Симпатичный офицер полиции на новеньком пикапе. Даже будучи одет в брюки цвета хаки и темно-синюю рубашку поло, он все равно выглядел «при исполнении». Достойным доверия. И он смотрел, как его мать каждый день травит его сестру лекарствами. Было не так сложно понять, как превысить дозу, чтобы обездвижить человека. Ледяные когти сжимают мою гортань, дыхание пресекается, я хватаю ртом воздух. И Рэймонд… Я предупреждала Трэвиса на его счет, хотя должна была сделать наоборот. И теперь Рэймонд… Я не могу закончить эту мысль, потому что перед моим внутренним взором встает другой образ. Машина возле сарая. Машины Риты. Риты, которая в последний раз, когда я видела ее, спешила по некоему следу. Она знала.

Я складываюсь вдвое в приступе тошноты. Трэвис остается бесстрастным. Он указывает на меня.

– Из-за нее я не могу больше привести к нашей сестре ни одной подруги, Эдвард. Отнеси ее в мой пикап. Нам нужно уехать отсюда.

Эдди не шевелится. Он по-прежнему крепко держит меня, но остается на месте.

– Не слушай его, Эдди, – говорю я.

– Брат, отнеси ее обратно в пикап, – повторяет Трэвис спокойным тоном.

Я пинаюсь и лягаюсь изо всех сил, но Эдди не чувствует моих ударов. Он отрывает меня от земли и перекидывает через плечо, как будто я ничего не вешу.

– Стой, Эдди! Стой!

Я извиваюсь в его хватке, но он держит крепко, и адреналин в моей крови уже иссякает. Я прекращаю сопротивляться. Мне нужно сохранить силы. Все еще удерживая меня на плече, Эдди приседает на корточки и поднимает что-то с земли. Потом ковыляет за сарай и бросает меня рядом с пикапом. И тут я вижу, что он поднял, – мой пистолет. Теперь он заткнут за пояс Эдди. Я пытаюсь встать, но Эдди прижимает меня к земле и держит за плечи, пока Трэвис обшаривает заднее сиденье.

Всю свою жизнь я училась анализировать поведение людей. Читать их. Изучать их. И пропустила все сигналы, исходящие от Трэвиса. Улыбку за улыбкой, гримасу за гримасой – он превосходно мимикрировал. Он был очарователен и убедителен, а я была так занята тем, что анализировала остальных, так ослеплена своим общим с ним прошлым, что не смогла подвергнуть анализу его. Я обшариваю взглядом землю в поисках хоть какого-нибудь оружия. Сарай близко, но я ни за что не смогу попасть в него. Потом я вижу предмет, который заметила прежде среди теней. Он выглядит знакомо, и мгновенный ужас пронзает мое сердце. Там не один предмет. Их несколько, они аккуратным рядком выстроены у стены. Стальные бочки на пятьдесят пять галлонов каждая.

Трэвис заканчивает возиться в пикапе и возвращается ко мне, держа в руках прозрачный пластиковый пакет.

Я пытаюсь оттолкнуть Эдди, упираюсь ногами в землю, дергаюсь и кричу:

– Перестань!

Но ничего не получается. Эдди продолжает держать меня, а Трэвис натягивает пакет мне на голову. Я отчаянно втягиваю воздух, и пакет прилипает к моему лицу. Я кричу и пинаюсь, крутя головой из стороны в сторону. Я вижу, как Эдди смотрит на меня сверху вниз, и отвечаю ему взглядом, полным мольбы. И тут я чувствую, как одна рука Эдди соскальзывает с моего плеча, и в следующее мгновение что-то меняется. Пакет перестает быть непроницаемым. У меня кружится голова, но я чувствую вкус свежего воздуха. Я пытаюсь глубже вдохнуть его. Тьма сгущается, и за секунду до того, как потерять сознание, я слышу, как Трэвис говорит:

– Помоги мне в сарае, Эдди. Наша маленькая Эмили все-таки получит еще одну подругу.

«Темно». Это моя первая мысль. Вторая мысль – «меня куда-то везут». Громко ревет двигатель тяжелой машины. Мои колени прижаты к груди, а руки сложены передо мной. Позвоночник пронзает невыносимая боль. Я пытаюсь пошевелить руками, но не могу. Пытаюсь пошевелить ногами. Они тоже стиснуты чем-то. И тогда меня охватывает паника. Я хватаю воздух ртом, давлюсь и чувствую на лице пластиковый пакет. Обжигающий, вызывающий клаустрофобию жар охватывает меня, когда я понимаю, где я нахожусь. В чем я нахожусь. Я кричу, но бочка гасит все звуки. Я пытаюсь оттолкнуться от ее дна, но мои ноги заклинены между моим животом и стенкой бочки слишком плотно, чтобы я могла ими пошевелить. Горячая, ослепляющая паника накрывает меня. Я умру здесь. Я должна выбраться. Но пространство внутри бочки настолько мало и тесно, что я не могу пошевелиться. Я дышу часто и неглубоко. На горло словно давит незримая петля. Я чувствую, что теряю сознание.

Когда я снова открываю глаза, вокруг нет ни движения, ни звука. Я больше не слышу гул мотора. Я откидываю голову назад и смотрю вверх. Меня приветствует полоска утреннего света. Над моей головой, между краем бочки и крышкой, есть щель. Крышка не закреплена. Потом я слышу голоса. Трэвис и Эдди. Где-то рядом.

– Поставь ее на дамбу, – это говорит Трэвис.

Бочка сдвигается. Я слышу, как Эдди пыхтит, ворочая ее из стороны в сторону. Его сила поразительна, и я задаюсь вопросом, помогал ли он Трэвису и с другими бочками. Я также размышляю, у какой части байу мы находимся. Но ответ быстро всплывает у меня в голове: у самой глубокой.

Адреналин жжет меня изнутри. Я медленно двигаю правой рукой, неестественным образом выгибая плечо, чтобы получить хоть немного свободного места для маневра, пока Эдди продолжает перемещать бочку. Моя рука поднимается вверх, и я тянусь к пластиковому пакету на голове, хватаю и дергаю его, пока не срываю. Я делаю глубокий вдох, обжигающий мои легкие, и заставляю себя оставаться в сознании.

Что-то металлическое лежит у меня на груди. Я опускаю подбородок так низко, как могу, чтобы рассмотреть это. Одна из кукол Эдди, а рядом с ней – гигантский болт. Эта кукла завершена еще в меньшей степени, чем та, которую я видела в спальне. Просто металлический скелет, состоящий из винтов и острых кусков металла. Достаточно острых, чтобы разрезать пластиковый пакет на моей голове и дать мне возможность дышать. Эдди хочет мне помочь.

Я снова поднимаю глаза к крышке, и у меня появляется идея.

– Эдди, – шепчу я. Горло у меня пересохло, голос похож на скрип.

Бочка перестает двигаться.

– Эдди, – повторяю я. – У меня есть кое-что для тебя. – Я вижу тень в щели крышки. Утренний воздух врывается внутрь бочки. Я чувствую запах собственного пота и рвоты на футболке, но теперь к ним примешивается еще один запах. Теплый зловонный запах байу. – Я знаю, что ты хочешь мне помочь. Я тоже хочу тебе помочь. – Крышка приоткрывается еще чуть-чуть. – Молодец, Эдди. Молодец…

– Дальше не надо, – говорит Трэвис, и я зажимаю себе рот. Его голос раздается прямо надо мной. Тени на краю крышки двигаются. – Что за черт? Да чтоб тебя, Эдди! Ты неправильно закрыл бочку. – Крышка с грохотом захлопывается, и я погружаюсь в полную темноту. Я с трудом сдерживаю крик. – Где болт? – Его голос звучит глухо, как будто доносится до меня сквозь туннель.

Болт здесь, со мной.

– Что ты творишь, черт бы тебя побрал? – кричит Трэвис.

Что-то с оглушительным звуком врезается в боковую стенку бочки. Затем я чувствую, как она начинает опрокидываться, и не могу сдержать крика. Бочка качается, затем падает и с отвратительным стуком ударяется о землю. Я с размаху бьюсь плечом о металлическую стенку, и руку пронзает мучительная боль. У меня перехватывает дыхание, когда крышка отлетает. Затем бочка начинает катиться. Моя голова колотится о стенку. Пока бочка катится, я бьюсь об нее изнутри и пытаюсь подготовиться к тому, что будет дальше. Когда это происходит, мой инстинкт выживания не подводит меня. Я задерживаю дыхание, слыша громкий всплеск, и теплая вода начинает заливаться сверху. Я выворачиваю руки и тянусь вверх – туда, где уже нет крышки. Мои пальцы цепляются за край бочки, и я выволакиваю свое тело наружу. Бочка сваливается с меня, словно сброшенный кокон. Затем я плыву, держа голову над водой. Я хватаю ртом воздух и гребу ногами, пока не чувствую под босыми ступнями прибрежный ил и грязь, и тогда я встаю – вся мокрая, с левой рукой, свисающей под странным углом. Я вытираю воду с лица. Еще одно тело лежит на берегу, рядом с другой бочкой. Рита. И Эдди со всех ног бежит ко мне, к краю байу. За его спиной Трэвис поднимает пистолет.

– Эдди, стой! – кричу я, когда он добегает до самой воды.

Выстрел раскалывает жаркий утренний воздух, и тяжелое тело Эдди врезается в меня, сбивая с ног. Тяжесть не дает сделать вдох, я пытаюсь столкнуть тело Эдди с себя. Он еще дышит. Я стараюсь освободиться, действуя здоровой рукой. Трэвис идет к нам. Я понимаю, что не успею выбраться вовремя. Потом вспоминаю, что находится у Эдди за поясом. То, что он поднял после того, как был убит Дойл.

Я сую руку за пояс Эдди и ощупываю липкую кожу, пока не натыкаюсь на знакомую рукоять моего пистолета. Трэвису видна только спина Эдди, а я зажата под его животом. Что-то мелькает на лице Трэвиса – почти похожее на жалость. Потом оно исчезает, и он обращает на меня взгляд, вмиг сделавшийся стеклянным и пустым. Взгляд социопата.

– Я мог бы спасти тебя, – говорит он и снова смотрит на Эдди. – Но они вмешались. Это действительно очень плохо. Ты была хорошей подмогой мне.

Я не свожу с него глаз и стараюсь дышать ровнее, в то время как медленно извлекаю свой пистолет из-за пояса у Эдди.

– Трэвис…

Он подносит палец к губам – совсем как его сестра на картинке, нарисованной Мейбри. Уголки его губ изгибаются в улыбке, и я не жду, пока он снова заговорит. Времени больше нет.

Я выхватываю пистолет и стреляю. Выстрел проходит мимо. Трэвис приоткрывает рот, ошеломленный. Я стреляю во второй раз. Его плечо дергается назад, он кричит. Потом собирается с силами, наводит пистолет на меня, но я уже снова нажимаю на спуск и не собираюсь останавливаться, пока в моем пистолете есть хоть одна пуля. Третий выстрел попадает ему прямо в грудь. Он роняет свое оружие. Четвертая пуля попадает ему в живот. Он падает на колени. Я стреляю, пока не заканчиваются патроны. В ушах звенит. Трэвис лежит на земле и не шевелится.

Я опускаю дрожащую руку. Слезы текут по щекам. Я лежу в грязи возле самого байу, не в силах шевельнуться под тяжестью тела Эдди, и смотрю в мертвые глаза Трэвиса, пока не слышу приближающиеся сирены. Раздаются громкие мужские голоса. Кто-то кричит мне, чтобы я бросила оружие. Я бросаю. Они поднимают Эдди, освобождая меня. Медики осматривают мою левую руку, требуют, чтобы принесли носилки. Я лежу неподвижно, пока над моей головой бушует хаос, и прижимаюсь щекой к берегу, мои глаза устремлены на мутно-коричневую воду Брокен-Байу, которая струится рядом.

Глава 24

Я смотрю сквозь лобовое стекло на одноэтажное здание в стиле 1970-х годов – оно прямо передо мной. Рядом с ним развеваются два флага: американский и техасский, техасский флаг немного крупнее. По обе стороны от здания вздымаются в ненастное небо гигантские башни с укрепленными на них спутниковыми тарелками. Студия телевещания осталась точно такой же, как запомнилась мне. Только сегодня я не буду давать интервью Харпер Бьюмонт. Она любезно уступила эту честь приглашенному ведущему.

Я еще раз окидываю взглядом свое отражение в зеркале заднего вида. Все не так плохо, как мне казалось. Минувшей ночью я по-настоящему спала. С той ночи в Брокен-Байу мое тело исцелилось. Мои кости снова целы. Но мой разум все еще не оправился. По счастью, я нашла психотерапевта, работающего с травматическими случаями. Она помогает мне ориентироваться на новом пути, по которому я сейчас иду. Мне все еще снятся кошмары. Я просыпаюсь, задыхаясь, колотя кулаками подушку, пытаясь сбежать. Но я принимаю это как часть происходящего. Часть исцеления.

Я бросаю взгляд на дорожную сумку и термос, лежащие на заднем сиденье. Еще одна часть излечения. Как и коробка «Лего», стоящая рядом с ними.

Шеф Уилсон навещал меня в больнице, пока Эдди лежал в палате по соседству. Шеф сказал мне, что старшие братья Эдди не знают, что с ним делать, и полиция практически ничего не может им посоветовать. Спрашивал, не могу ли я помочь. Эдди был такой же жертвой Трэвиса, как и я. У него не было ни малейшей возможности осознать, что делает его брат, и кроме того, в конечном итоге он помог спасти мне жизнь. Я хотела оказать ему ответную услугу. Эдди заслужил второй шанс. Вернувшись в Форт-Уэрт, я провела поиск, а потом засела за телефон. Это дало мне возможность сосредоточиться на чем-то позитивном, на помощи кому-то. Я поговорила с женщиной из OCDD – Офиса для граждан с нарушениями развития – и спросила, нельзя ли приставить к Эдди социального работника. Кого-то, кто будет мониторить его ситуацию. Я заполнила целые горы бумаг и даже заплатила старшему брату Эдди, чтобы тот свозил его на несколько десятков встреч, где бедняге полагалось присутствовать. Лишь бы что-то получилось. И это сработало. Эдди выделили соцработника и собственную комнату в интернате в Батон-Руже. Потом я позвонила в центр трудовой реабилитации и договорилась о том, чтобы Эдди протестировали на профпригодность. Как и ожидалось, его сочли в высшей степени способным к ручному труду и подыскали ему работу: починку и стирку белья в местной больнице.

Я еще один раз съездила на юг, чтобы проверить его рабочие и жилищные условия. То и другое превзошло все мои ожидания. Больничный кампус был окружен замечательным зеленым участком с садами и столиками для пикника. Эдди улыбался, когда я неожиданно приехала, чтобы навестить его. Интернат оказался чистым и благоустроенным, руководила им милая вдова с лицензией профессионального бухгалтера, которой я доверила помощь в распоряжении финансами, заработанными Эдди. Теперь у него есть безопасное место для проживания, полное любви и понимания. То, чего у него никогда не было. И еще у него есть первый в жизни шанс на то, чтобы нормально трудиться. Фрейд считал, что нам всем нужна причина на то, чтобы подниматься с постели по утрам. У Эдди теперь есть такая причина. Когда я на прошлой неделе звонила туда, он сказал намного больше слов, чем обычно. Он даже смеялся. Но, помимо этого, он упомянул о том, что скучает по своим куклам. В интернате запрещены острые предметы. И тогда я решила, что в следующую свою поездку на юг привезу ему подарок. Я снова оглядываюсь на заднее сиденье, где лежит коробка с «Лего». Кое-что безопасное, из чего он сможет построить новую семью.

К слову, о семье. Я проверяю время и набираю номер мобильного телефона своей матери.

Она сразу отвечает:

– Твоя кофеварка слишком сложная. Как ты, черт побери, ее включаешь?

Я улыбаюсь. Наши отношения чудесным образом исцеляются, так же как мои кости. Вскоре после возвращения я отправилась в «Техасскую розу» и поговорила с мамиными врачами. И с ней самой. Мы составили план медикаментозного лечения. Подобрали дозу, которая должна помочь ей выправиться. Мама сказала, что ей это не нравится, но я уговорила ее хотя бы попробовать. Сказала ей, что мы будем искать варианты, пока не отыщем правильный. И, слава богу, она согласилась.

– Средней кнопкой, – говорю я своей новой соседке. – Твой физиотерапевт будет через десять минут.

– Знаю.

Я качаю головой. Это будет нелегко для нас обеих, но в каком-то смысле мы нужны друг другу. Мы – последние из женщин семьи Уоттерс. Мы – всё, что у нас осталось. Мы должны работать над тем, чтобы простить и принять прощение. Чтобы преодолеть глубокие пропасти, разделяющие нас, и отыскать хорошие воспоминания среди этого хаоса. Может быть, со временем даже создать новые воспоминания.

– Ты собрала вещи? – спрашиваю я.

– Собрала, – отвечает мама.

– Я заберу тебя после шоу. – Я снова чувствую запах солнцезащитного крема, слышу смех Мейбри, когда мы бултыхаемся в теплой воде. – Пора отпустить ее.

Я завершаю звонок, открываю дверцу машины и ступаю навстречу холодному февральскому ветру. Над головой висят серые облака. После полудня ожидается мокрый снег. Нам нужно как можно скорее выехать в Брокен-Байу. Я бегу через парковку, топча кроссовками мокрый асфальт и плотнее кутаясь в пальто. Как бы ни было тяжело вернуться в этот город, это идеальное место для упокоения Мейбри. Там она когда-то была счастлива. Кроме того, этот байу нуждается в ангеле-хранителе.

В студии тепло, Эми ждет меня.

Я мало что помню о том ужасном дне шесть месяцев назад, но помню, как Эми, тяжело дыша, вбежала в мою больничную палату. Эрмина сидела рядом со мной. Они обе старались успокоить меня во время полицейского допроса. Я помню, как покидала больницу с рукой в гипсе и сердцем, полным боли. Эми отвезла меня в Тенистый Утес, и мы забрали мою машину. Затем мы ехали всю ночь, пока не добрались до Форт-Уэрта. Она осталась в моей квартире на неделю. Пока я не перестала кричать во сне.

Она берет меня за руку.

– Ты уверена, что готова к этому?

Я киваю.

– Готова.

Эми ведет меня по коридору. Мы проходим мимо гримерной. Сегодня мне нет нужды приукрашивать себя. Я хочу, чтобы мир видел меня такой, какая я есть. Раненой, травмированной. Исцеляющейся.

Свет в студии ослепляет. Я сажусь в кресло, которое знаю слишком хорошо. Звукотехник подходит ко мне, как к бомбе с часовым механизмом. Он протягивает мне микрофон. Взяв устройство, я продеваю его через петлю на поясе джинсов, а затем прикрепляю к свитеру. Он указывает на мое бедро и наклоняется, чтобы поправить провод. Затем он поворачивает кнопку на микрофоне, и индикатор загорается зеленым светом.

– Микрофоны подключены, – сообщает он через плечо.

В груди у меня все тревожно замирает. Я стараюсь делать вдохи и выдохи в медленном ритме – как можно более медленном. Затем я слышу ее голос.

– Боже, вы что, не можете ничего сделать как следует? Я же просила приглушить эти чертовы прожекторы! Нельзя, чтобы она чувствовала себя как на операционном столе. Между прочим, они даже меня нервируют, а я люблю быть на свету!

Рита появляется из-за угла в блестящих черных туфлях на каблуках и красной юбке с жакетом, которые облегают ее худое тело так плотно, как будто приклеены к нему. Наши глаза встречаются, и я улыбаюсь. Она касается моей руки, пока техник закрепляет микрофон на ее лацкане. Ее доставили в ту же больницу, что и меня. Оказалось, что ее накачали наркотиками, но в остальном она не пострадала. По-видимому, Трэвис предпочитал, чтобы его жертвы попадали в воду живыми.

Техник заканчивает работу, и в комнату входит гримерша. Она подправляет и без того идеальный макияж Риты.

– Ты справишься, – говорит мне Рита.

– С твоей помощью, – отвечаю я.

Мы помогали друг другу. В дни и месяцы, последовавшие за той ужасной ночью, мы с Ритой несколько раз разговаривали с шефом Уилсоном и следователем Томом Борделоном. Они держали нас в курсе событий по мере появления новых подробностей. Какие же это были кошмарные подробности! Той ночью, услышав выстрелы, соседи действительно вызвали полицию.

Полиция нашла тела Рэймонда и Дойла. Оба были убиты из одного и того же оружия. Из пистолета Трэвиса. Начальник полиции считал, что Рэймонд подозревал Трэвиса. Он сказал, что Рэймонд солгал Трэвису о своей поездке в Новый Орлеан, чтобы тот не заподозрил ничего и не стал его преследовать. Рэймонд следил за Трэвисом в ту ночь, когда тот нашел меня на дамбе. Он хотел защитить меня. Так же, как и Дойл.

Я сглатываю, откашливаюсь, применяю тот метод дыхания, который советовала другим – отсчитывая вдохи и выдохи в медленном методичном ритме. Лив Арсено также была найдена в ту ночь – внутри дома, задушенной и спрятанной под кучей старых газет и журналов. Полицейские нашли шкафы, забитые лекарствами, наркотиками, шприцами. Тем, что Трэвис, в его нестабильном психическом состоянии, не догадался применить к своей матери или ко мне. Слава богу.

Они также нашли коробку из-под обуви. Ту, которую мне показал Эдди. Она была спрятана под старой кроватью Эмили. Если бы только Эдди открыл ее в тот день, когда я навещала их дом! Если бы только я увидела ее содержимое! Внутри была пачка фотографий, сделанных «Полароидом». Женщины. Те самые женщины, которых нашли в бочках. Пропавшая учительница. Там была даже одна фотография Эмили Арсено, которую теперь считали первой жертвой Трэвиса. Ее останки наконец были опознаны. Останки, обнаруженные в багажнике машины моей матери. Настоящий монстр.

Я прячу лицо в ладонях.

Мы с Ритой сидели по многу часов, обсуждая каждую подробность. У нее накопилось множество записей и заметок. Она изучила все, даже отклоненное заявление о краже бочек, поданное несколько лет назад, – и то, что его не приняли, оказалось просто ошибкой. Рэймонд не имел к этому никакого отношения. Рита еще успела побеседовать с матерью Трэвиса. Лив призналась во многом. Как будто она знала, что времени у нее почти не осталось. Психологический портрет Трэвиса, вырисовывающийся с ее слов, выглядел тревожащим. Он был буквально одержим младшим ребенком и единственной дочерью в семье – Эмили. Лив боялась за свою дочь. Забрала ее из школы, чтобы держать рядом с собой. Хотела защитить ее не от мира, а от ее собственного брата. Лив не упомянула, что Эмили также нуждалась в защите от собственной матери. Она мимоходом обронила несколько слов о болезни Эмили, но в основном разговор вращался вокруг Трэвиса и его неприязни к матери. Лив призналась, что знала о бочках. Она видела их в сарае на улице. Она сказала Рите, что, по ее мнению, Трэвис использовал их для чего-то, что ее совершенно не касалось. Она ни слова не сказала полиции. Я предполагаю, что в какой-то момент – вероятно, когда Трэвис стал физически сильнее матери, – соотношение сил в доме изменилось. Теперь уже Лив боялась Трэвиса, а не наоборот. И у нее были веские причины.

Рита беседовала не только с матерью Трэвиса. Она разговаривала и с его прочими братьями. С теми, кто уехал. Они, казалось, точно так же не подозревали о психическом состоянии Трэвиса, как и люди, жившие в Брокен-Байу. Как я. Или, быть может – как я и все остальные, – они предпочитали видеть то, что хотели видеть. Не распознали в соседе настоящего дьявола.

Я убираю ладони от лица и вижу, что Рита смотрит на меня.

– Мы справимся, – говорит она.

Я киваю.

Визажист заканчивает работу и уходит.

Оператор за камерой кричит:

– Пять минут!

– Мы расскажем обо всем, – обещает Рита, не сводя с меня взгляда. Я снова киваю. – Даже о Мейбри.

– Даже о Мейбри, – подтверждаю я, а затем добавляю: – Особенно о Мейбри.

– Как бы мучительно это ни было, твоя история важна. Ты приняла правильное решение, решив поделиться ею.

Принять это решение было нелегко. Скрываться в своей квартире на тридцать пятом этаже казалось гораздо безопаснее, но после долгих разговоров с Эми, с моим психотерапевтом и даже с Ритой я поняла, что будет полезно прямо посмотреть в глаза тому, что произошло, и рассказать об этом своими словами, на своих условиях. Это будет полезно не только мне, но и людям, которым я в конечном итоге хочу начать помогать – снова. «Помоги людям исцелиться, показав им, как это сделать», – сказала Эми. И она была права. Сначала мне позвонили из «Доброго утра, Америка». Я отказалась. Я не хотела никуда ехать ради этого.

К Рите подходит еще один мужчина, и она отворачивается от меня, разговаривая с ним.

Как бы я ни старалась сохранять ясность ума и сосредоточенность, мысли все равно возвращаются к прошлому. К тем словам, которые – я это точно знаю – ничем и никому не помогут, но от которых так трудно отделаться. «Что, если бы…»

Что, если бы Дойл просто поговорил со мной на кухне в Тенистом Утесе, вместо того чтобы тащить меня в тот дом? Что, если бы он сказал мне тогда, что оставил номерной знак, чтобы навести на след Трэвиса, а не как некое загадочное сообщение, способное лишь напугать меня? Он не осознавал, что, оставив тот номерной знак, он подставил себя. Столько ошибок! И его попытки помочь мне едва не привели к моей гибели. Я зажмуриваюсь. Что, если бы Лив Арсено рассказала полиции, что знала о бочках?

Я выдыхаю с тихим стоном. Рита, даже сидя ко мне спиной, все еще держит меня за руку и теперь в очередной раз сжимает ее.

Трэвис вырос в семье, где царило насилие. Я достаточно разбираюсь в судебной психологии, чтобы понимать, что это опасная среда для ребенка с социопатическими наклонностями. И нет сомнений, что Трэвис был социопатом. Он подходил под все критерии: мать, которая плохо с ним обращалась. Отец, который пренебрегал им и не защищал от плохого обращения. Старшие братья, которые бросили его, оставив в этом ужасном доме. Все это сформировало человека с явным психическим заболеванием и подспудной, ненасытной потребностью в чем-то, чего он никогда не смог бы получить. После того как я вернулась домой, я прочитала и изучила все книги по этой теме, которые смогла найти. Я хотела понять, как я могла это проглядеть. Как я могла испытывать чувства к парню, который был настолько психически нездоров, как могла сойтись с ним? Как могла все эти годы верить, что он тоже испытывает ко мне теплые чувства? Я бы рассмеялась, если бы это не было так ужасно.

Его сочувствие, возмущение, гнев были хорошо срежиссированы. Соответствующие реакции в соответствующие моменты. Даже беспокойство, которое я, как мне казалось, увидела в его глазах в тот день, когда из байу извлекли кабриолет. Нервная энергия. Я неправильно это истолковала. В тот день он не беспокоился за меня. Возможно, он даже не беспокоился за себя. Оглядываясь назад, можно скорее допустить, что он был возбужден. Он хотел, чтобы я была с ним в тот день около байу, увидела, какие события он привел в движение. Как будто наконец-то началась игра. И он был уверен, что победит в этой игре. Его игра обманула меня и всех остальных в этом городе. Я в ужасе от того, что не смогла распознать, каким монстром он был на самом деле. Но я полагалась на свои дипломы, на годы обучения и не сумела узреть самый простой ответ, который маячил у меня перед глазами.

Статус представителя закона помогал Трэвису скрываться от этого самого закона. В заметках Риты был четко описан мужчина, который поступил в полицейскую академию с одной целью: научиться убивать.

Полиция предположила, что он выслеживал свои жертвы в толпе – начиная с той женщины в казино. Но ее тело было найдено довольно быстро. Поэтому Трэвис научился топить их так, чтобы они оставались на дне. Затем ему пришла в голову идея использовать песок в качестве балласта.

Трэвис хранил все необходимое в доме своей матери. Шприцы, рецептурные бланки и инъекционные транквилизаторы были найдены в одном из кухонных шкафов. По их предположению, он выбирал жертву, подходил к ней, усыплял ее, уносил в свой пикап и вез туда, где хранил бочки. Пропавшая учительница была единственной, кто не подходил под его стандартный образ действий. Он поступил с ней не так, как со всеми, нарушил привычный шаблон. Полиция считала, что она была случайной жертвой. Возможно, он наткнулся на ее машину, когда поздно ночью осматривал байу. Возможно, она оказалась рядом с ним, когда он избавлялся от бочки. Как бы то ни было, фотоаппарат был у Трэвиса с собой, и он узрел возможность для убийства. Он утопил ее машину, как я когда-то утопила машину своей матери. С этого все и начало́ распутываться. Родители Катарины привлекли к поискам водолазов. Может быть, для Трэвиса это был некий способ самосаботажа – как будто он знал, что игра почти закончилась и его скоро поймают, поэтому стал безрассудным. Или, что еще более вероятно, он сделался настолько самоуверенным, что считал, будто может уйти от наказания.

Рита приехала в дом семьи Арсено, чтобы поговорить с Дойлом о песке. Она считала, что Дойла подставили. Но Дойл в тот день был в Тенистом Утесе, скрываясь и ожидая меня, поэтому она поговорила с Лив; потом появился Трэвис, тоже ищущий Дойла, и нашел Риту. Она помнит только, как очнулась на берегу байу, окруженная парамедиками.

Я отпускаю руку Риты.

– Я сейчас вернусь, – говорю я, встаю со стула и спрашиваю одного из техников, где находится туалет.

Он указывает в конец коридора и уведомляет:

– У вас всего пара минут.

В туалете я включаю холодную воду и плещу ею в лицо. Каждый раз, когда я думаю о Трэвисе, у меня перехватывает дыхание – на грани панической атаки.

До сих пор ведутся споры о том, рождаются ли люди такими, как Трэвис, или же становятся такими в процессе взросления. Я начинаю думать, что верно и то и другое. Люди постоянно подвергаются насилию, злятся и испытывают обиду. Но когда такому обращению подвергается человек со скрытым психозом, человек, который видел, как его мать в самом буквальном смысле травит лекарствами его сестру, это многое меняет. Но не все.

Я вытираю лицо. Меня беспокоит мысль о том, насколько моя жизнь была похожа на жизнь Трэвиса. У каждого из нас была психически неуравновешенная мать. Каждый из нас потерял сестру. Но даже несмотря на то, что формально наши жизни могли показаться неотличимыми, мы шли в совершенно противоположные стороны. Я боролась, чтобы преодолеть свои травмы, извлечь из них уроки. Боролась, чтобы не стать одной из жертв Трэвиса. Я извлеку из этого урок. Между нами большая разница. И ему нет оправдания.

Я возвращаюсь на съемочную площадку, когда человек за камерой кричит:

– Одна минута!

На площадке воцаряется суета. Рита разминает шею. Эми подбегает и наклоняется ко мне:

– Если в какой-то момент ты поймешь, что нужно остановиться, просто скажи. Пусть даже это прямой эфир, ты можешь делать столько перерывов, сколько тебе потребуется.

Она сжимает мое плечо и бежит обратно, прочь из поля зрения камер.

– Десять секунд! – кричит оператор.

Столько жизней потеряно; столько людей пострадало от этих потерь…

– Девять.

Мы с Эми решили сделать перерыв в выпуске подкастов. Я также отложила рекламный тур в поддержку своей книги. После этого интервью я собираюсь сделать паузу, необходимую мне для восстановления.

– Восемь. Семь.

Рита широко улыбается в камеру.

– Шесть.

Ее рука находит мою.

– Пять.

Рита шепчет:

– Смелее!

– Четыре.

Я не уверена, обращается ли она ко мне или к себе.

– Три.

Я смотрю прямо в объектив.

– Два. Один.

Мужчина, стоящий за камерой, взмахивает рукой в нашу сторону. Рита в последний раз сжимает мою руку. Я делаю вдох.

Пора рассказать свою историю.