Современный зарубежный детектив-18". Компиляция. Книги 1-17

Девочка

Вначале каждое ощущение имеет космический, необъятный и всеобъемлющий масштаб. Сладкий теплый запах источающей молоко груди. Мягкая темнота обволакивающих объятий и гулкий равномерный стук, отбивающий ритм само́й вселенной. Звуки пока не имеют формы и имени: бормотание, плач, лязг и стук; в отсутствие паутины слов, куда можно уловить чувства, они текут мимо, уносимые ветром в небо, пока свет и тьма бесконечно сменяют друг друга.

Будь у нее тогда слова, чтобы облечь в них ощущения, она, возможно, позднее смогла бы вспомнить, что чувствовала, когда лежала в ложбинке согнутого локтя правой руки матери, а пальцы все время задевали какую-то штуку, свисавшую с маминой левой руки. Смогла бы вспомнить, как покачивалась в объятиях матери, носившей ее на руках в тот день, изменивший жизнь девочки и жизнь всех, кто ее окружал. Мерное движение успокаивало, и она сладко погрузилась в темноту, слушая над головой бормотание голосов.

Потом в теплую темноту внезапно ворвался пронизывающий порыв ветра. Свет и хаотичные формы и звуки атаковали зрение и слух девочки. Прикрывавший ее плащ приподнялся и был подхвачен ветром. Паника сковала горло и пробралась наверх к разверзшейся пустоте рта. Но в последний момент попавшая в горло пылинка защекотала внутри, и вместо готового вырваться наружу вопля ужаса раздался лишь легкий всхлип.

Новые руки потянулись к ней, снова окутали ее объятием, но запах оказался совершенно незнакомым: острым, без примеси молока. Она хныкнула, но снова почувствовала покачивающее движение, и тепло растеклось по телу. Вскоре перед веками поплыла красноватая сонная темнота.

Разбудила ее смена покачивающих движений: они стали резкими, не убаюкивали, а толкали и дергали. Девочка открыла рот, и теперь крик вырвался свободно. И откуда-то сзади эхом раздался другой крик, но он становился все тише и тише, по мере того как ускорялся топот ног.

В те моменты ощущения были для нее всем – целым миром. Но не существовало слов, чтобы удержать их. Чувства утекали и парили, не задерживаясь даже легким следом в памяти. Ветер уносил их, смешивал с пылью, песком и пучками соломы, с деревянной стружкой и цыплячьими перьями. Они исчезали в сером и мрачном осеннем небе, нависавшем над Коммершиал-стрит, удаляясь в сторону простиравшейся за ней огромной реки.

Ада

Девочку разместили на маленькой выдвижной койке в дежурном помещении здания окружной управы Нортон-Фолгейт. Она лежит на спине совершенно неподвижно со скрещенными на груди ручками. Пряди влажных темных волос прилипли ко лбу. В комнате так темно, что Ада Флинт едва может разглядеть лицо ребенка.

– Пожалуйста, откройте ставни, – просит она Джону Холла, безучастно стоящего в другом конце дежурки, скрестив руки поверх круглого брюха.

Скрипят деревянные ставни, но свет, проникший через стекло, тусклый и блеклый от пыли. Ада замечает в углу окна тени от паутины. Здесь царит беспорядок больше обычного: огромный стол у стены завален лампами и подсвечниками, перьями и чернильницами, а также стопками самых разных по размеру тетрадей, в которых фиксировалась долгая история местных преступлений. Веревки для усмирения несговорчивых правонарушителей не смотаны аккуратными кольцами, а валяются бесформенной кучей под столом. Ада вспоминает, что не прибиралась в дежурке уже недели две, а с учетом всего остального…

Теперь видно, что девочке на вид лет семь или восемь. Выглядит она безмятежной и прямо-таки неестественно чистенькой. Ее накрыли ночной рубашкой из грубого льняного полотна на несколько размеров больше, чем нужно. Одежда, все еще мокрая от дождя, лежит одинокой стопкой возле кровати. Ада перебирает один за другим каждый предмет, поднося к свету и тщательно осматривая. Маленький черный плащ, промокший насквозь, но на удивление без единого пятнышка грязи. Платье, когда-то розовое, а теперь выцветшее и ставшее белесым. Черная нижняя юбка с потрепанным и грязным подолом, блеклый голубой фартук, тоже украшенный грязными разводами, фланелевая нижняя рубашка, на вид слишком маленького размера, с желтыми пятнами у подмышек и заштопанная в двух местах. Ада проводит пальцами по аккуратным стежкам штопки.

Девочка не подкидыш или воспитанница работного дома. О ней кто-то заботился, кому-то она и сейчас небезразлична.

Ада откидывает волосы со лба малышки и замечает на левом виске побелевший участок кожи с небольшой вмятиной, при этом кожный покров не поврежден. В дежурке пахнет мылом, травами и чем-то кислым. Часы на стене беспощадно тикают, а об оконное стекло с жужжанием бьется муха. На улице грохочет тележка, слышатся приглушенные женские проклятия. И внезапно в утреннем воздухе раздается звон колоколов церкви Святого Леонарда, пронзая пространство волнами чистых звуков.

Ада приподнимает ночную рубашку и медленно, тщательно осматривает худые ножки девочки. Такие тонкие, что лодыжки можно обхватить пальцами. На одном колене виднеется бледный шрам. Ада изучает впадину пупка и слегка выпирающие нижние ребра. Девочка недоедала, но все же не голодала, думает она. Кроме небольшой отметины на лбу ребенка, других следов насилия и повреждений не обнаружено.

Не смерть является загадкой, а жизнь. Всего день или два назад в этом маленьком тельце теплилась искра жизни. Целый мир, вселенная чувств, воспоминаний и надежд. Протянув руку, Ада касается пальцем живота, в котором никогда не будет расти дитя. Новые миры не появятся на свет, они исчезли, как лопнувшие мыльные пузыри. Ада так сосредоточилась на изучении безжизненного тельца девочки, что не замечает, как в комнату входит Энни и садится на стул в изголовье койки. Голос Джоны приводит женщину в чувство.

– Что здесь делает твоя дочь? – рявкает он.

Энни не смотрит ни на Джону, ни на мать. Достав бумагу и перо, она бегло и искусно делает чернильный набросок. Ада наблюдает за ней пару мгновений, ощущая странную боль в сердце. Лицо Энни остается спокойным, ум и тело сосредоточились на работе: она старается как можно точнее изобразить на бумаге лицо ребенка. Свет, проникающий сквозь открытые ставни, мягко очерчивает щеку Энни и полуприкрытое веко. Разве правильно, что такому юному существу приходится видеть смерть совсем близко? Вот только Аде не удалось оградить своих детей от созерцания смерти. Подрастая, они видели мертвыми своих братьев и сестер, не говоря уже о телах несчастных, которых приносили в дежурное помещение управы. Видели они и мертвого отца, лежавшего на большой кровати наверху в своем лучшем наряде…

– Мистер Холл, – горько замечает Ада, – вы относились ко мне с бо́льшим почтением, когда мой муж был окружным надзирателем. И хоть Уильяма больше нет, я прошу вас не забывать, что я теперь местный дознаватель. В мои задачи входит выяснить, кто эта девочка и что с ней стряслось. Дочь мне помогает. Как мне исполнять обязанности, не имея портретного изображения погибшей?

– Небось, иностранка, – презрительно бормочет Холл. – Возможно, португалка. Или цыганка. В наши дни этот сброд повсюду.

– Сброд… – медленно повторяет Ада.

Она опускает ночную рубашку и правой рукой, такой крупной, красной и грубой рядом с нежной ладошкой девочки, гладит малышке голову. Волосы на удивление мягкие, словно пряди мокрого шелка.

Набросок Энни уже готов. Ада всегда поражалась проворности, с которой дочь рисует портреты. Портрет точно изображает восковое лицо ребенка, только рот кажется слегка скошенным. Энни вопросительно смотрит на мать, та кивает, и они рука об руку выходят из дежурного помещения, махнув на прощание Джоне Холлу, который продолжает неподвижно стоять на своем посту.

Как всегда после осмотра тела, Ада тихо затворяет дверь, словно боясь потревожить сон мертвеца.

Хэтти Йенделл, дворничиха округа, во время работы носит плащ из грубого коричневого брезента. Пока она широкими шагами рассекает Лайон-стрит в этот зимний день, плащ хлопает на ветру, и со стороны она похожа на баржу под парусом, плывущую по Темзе. Впечатление усиливают огромные ноги в неуклюжих коричневых рабочих башмаках.

Беспощадно изливавшийся несколько дней подряд дождь сделал передышку, и жиденький свет начинает просачиваться сквозь облака в конце улицы, мерцая на покрытых рябью поверхностях лужиц, скопившихся в выбоинах мостовых. Но над дымоходами и крышами уже собираются новые плотные тучи. Фигура Хэтти Йенделл, небрежно шлепающей по лужам, вспыхивает в мерцающих снопах света и кажется огромной, загадочной и мощной. Ада стоит на ступеньках управы, кутается в тонкое черное пальто, накинутое на плечи, и наблюдает за приближением дворничихи.

– А, миссис Флинт, – грохочет низкий голос Хэтти, подошедшей на расстояние слышимости. – Печальное событие, очень печальное. А как вы, в добром здравии? Как дети? Справляетесь в одиночку?

Весьма неловкое приветствие, и на мгновение Ада теряется, не зная, что ответить. Осознав, что со дня смерти Уильяма миссис Йенделл впервые обратилась к ней столь многословно, она вспоминает, что дворничиха и ее покойный муж от всего сердца ненавидели друг друга.

– Мы вполне справляемся, – бормочет она в ответ, – насколько возможно с учетом обстоятельств.

И все же в голосе Хэтти Йенделл слышится грубоватое сочувствие.

– Бедное дитя, – вздыхает она. – По возрасту выглядит как моя младшая. Меня аж затрясло, когда утром я нашла ее на улице совсем одну, холодную и мокрую. У меня тогда все нутро перевернулось и до сих пор на место не встало. Вы ведь хотите взглянуть, где я наткнулась на бедняжку? Пойдемте.

Резко развернувшись, она устремляется вперед по Блоссом-стрит, Аде приходится почти что бежать, чтобы поспеть за ее энергичным шагом. Через плечо дворничихи перекинута огромная сумка из мешковины, совсем пустая; рыжие с проседью волосы стянуты в узел под объемным коричневым чепцом. Двое детишек, играющих в классики, беспокойно оглядываются, когда она проходит мимо. Ада вспоминает, как Уильям говорил их малышам в детстве: «Хорошенько рассмотрите эту сумку. Знаете, что там внутри? Непослушные ребятишки, которые не делали, что им велели. Теперь она бросит их в Темзу».

На углу Блоссом-стрит невысокий сухонький мужичок установил деревянный ящик и раскладывает на нем свои жалкие товары: горстку картофеля и лука, таких же сморщенных, как он сам. Неподалеку старый солдат в потрепанных лохмотьях, оставшихся от некогда красного мундира, сидит возле дверей с протянутой рукой. Второй руки у него нет, и пустой рукав мундира болтается на ветру.

Как быстро все поменялось после смерти Уильяма.

Словно прочитав мысли Ады, Хэтти Йенделл оглядывается с сардонической ухмылкой.

– Твой Уильям живо прогнал бы их с улицы, и пикнуть не успели бы, – замечает она, – но новый окружной надзиратель Бивис – загадочный тип. Говорит со мной таким тихим и нежным голосом, что я едва разбираю слова, а еще позволяет всякому сброду торчать на улице и замышлять разные безобразия. Но я слышала, что в гневе он сущий дьявол. Сама я его таким не видела, конечно, однако…

– Со мной он всегда безупречно вежлив, – сухо возражает Ада.

– И вежливо выставил вас из собственного дома, чтобы стать полновластным хозяином в здании управы, – парирует дворничиха. – Вы должны были воспротивиться, миссис Флинт. Ваш Уильям и его отец превратили развалины в прекрасный дом. И вы ведь теперь дознаватель, верно? Так что имеете полное право жить здесь вместе с детьми.

Ада хранит молчание. В отличие от Уильяма, который презрительно называл миссис Йенделл костлявой помоечницей, она испытывает перед Хэтти странное восхищение. Какая-то мощь ощущается в высокой широкоплечей фигуре, пристальном взгляде и нежелании кланяться и приседать при встрече с вышестоящими. Она управляется с выводком своих ребятишек – их то ли девять, то ли десять – с той же непоколебимостью, с какой ведет переговоры с членами совета Нортон-Фолгейт и ставит на место полицейских, посмевших ее рассердить. О мистере Йенделле ничего не известно. По мнению одних, он сбежал от супруги за море, другие считают, что он коротает время в тюрьме для должников. Есть и версия, что его никогда не существовало, а дети у Хэтти все от разных отцов. Но все эти слухи дворничиху, похоже, мало волнуют. Она убирает улицы и неплохо зарабатывает благодаря разным сокровищам, на которые натыкается ее метла. И ей все равно, что говорят люди. Хотела бы Ада обладать такой же невозмутимой самоуверенностью. Но ей претит сочувствие этой женщины, да и просто неприятно, что чужаки судачат о ее делах. И что хуже всего, слова миссис Йенделл в точности отражают ее собственные мысли.

Булыжники на Блоссом-стрит скользкие после дождя, и тонкие ручейки мутной, как эль, воды стекают в канавы по краям дороги. Миссис Йенделл все еще делится своим мнением о новом надзирателе, но слова ее заглушает стук ставней на здании Лум-Корт, крики прохожих и неистовый лай пары дворняжек, подравшихся из-за пожеванного ботинка. Когда они проходят мимо благотворительной школы, к хаосу звуков добавляется хор голосов воспитанниц: они бездумно зубрят урок. Ада с беспокойством бросает взгляд на закопченные кирпичные стены крошечного домика по левой стороне улицы, сдающегося в аренду: там ей вместе с шестью детьми придется тесниться уже через две недели, когда они навсегда покинут здание окружной управы. Мысль о неизбежном переезде наваливается свинцовой тяжестью, вызывая страх и усталость.

Не дойдя до богадельни, Хэтти сворачивает в переулок Мэгпай-эллей и останавливается у видавшей виды ограды, на которой болтается на одной петле перекошенная калитка. Дальше глинистая дорожка ведет через задворки домов к саду и пустоши между Блоссом-стрит и Бишопсгейт. Место унылое и неприятное. Они протискиваются через сломанную калитку, и в нос ударяет густая вонь гниющих растений. Но Хэтти бодрым шагом движется вперед, прибивая к земле буйно разросшиеся сорняки.

Чуть дальше рядком теснятся за заборами ухоженные садики, и Ада краем глаза замечает голые ветви фруктовых деревьев и стебли фасоли, все еще цепляющейся за подпорки. Странное давящее чувство охватывает ее в этом заброшенном диком уголке, с обеих сторон ограниченном бурыми кирпичными стенами домов. После шумной Блоссом-стрит внезапно наваливается тишина. Слышатся только слабые трели певчего дрозда, примостившегося на ветке сухого дерева, и мягкое шуршание снова зарядившего дождика.

– Чистая случайность, что я первым делом заглянула сегодня сюда, – объясняет на ходу миссис Йенделл. – Я в этот переулок не то что не каждый день прихожу, даже не всякую неделю, говоря по правде. Но сегодня шла мимо и заметила, что калитка сорвана с петли, вот и решила, что кто-то здесь побывал. Иногда бродяги сюда забредают, вдруг какой беспорядок оставили. Слава богу, что я не поленилась проверить. Как подумаю, что бедное дитя могло пролежать здесь много дней и даже недель… прямо содрогаюсь!

Там, где заканчиваются сады, открывается буйно заросшее пространство; вероятно, раньше здесь был дворик для лошадей, а сейчас высится целый лес сорняков и валяются пустые бочки и сломанные колеса тачек.

– Будь моя воля, я бы все здесь вычистила, – миссис Йенделл машет рукой в сторону гниющих деревянных обломков, – но мне сказали, что это собственность старого Ходжеса, что работает на мистера Тилларда, и тут нельзя ничего трогать. – Потом добавляет совсем тихо: – Вот то место. Здесь я ее и нашла.

Ада сразу замечает клочок пустыря, где трава примята, и почти различает очертания маленького тельца, лежавшего здесь. Земля там рыхлая и вязкая, но, когда Ада наклоняется и раздвигает пучки сырой травы, взгляд ее выхватывает какой-то бледный предмет между стеблями. Осторожно, чтобы не поранить пальцы об острые как бритва края жестких травинок, она просовывает руку в просвет между растениями и ощупывает корни. Наконец пальцы натыкаются на ровный, сглаженный кусок песчаника. Весьма крупный обломок старого камня спрятан среди сорняков, заполонивших заброшенный двор. Вероятно, часть каменной отмостки. И перед мысленным взором встает четкая картина: бедная девочка, вероятно, потерялась, бежала по траве и поскользнулась, или нога запуталась в густой траве. Малышка упала головой вперед и ударилась о скругленный край камня. По крайней мере, все произошло быстро.

Пару мгновений они с Хэтти Йенделл стоят молча, разглядывая отпечаток на траве.

– Сколько времени, по-вашему, она тут пролежала?

– Я бы сказала, почти всю ночь, – отвечает дворничиха. – Одежда насквозь промокла от дождя, когда я нашла бедняжку. И еще я вам покажу кое-что интересное.

В углу заброшенного участка возвышаются развалины конюшни. Крыша местами провалилась, почерневшие балки перекрытия торчат наружу, как ребра мертвого зверя. Когда Ада сквозь густую траву продирается к зданию, она видит, что деревянные стойла для лошадей сохранились и в нескольких лежат охапки соломы, трухлявой, но вполне сухой. После кислого запаха глинистой дорожки аромат соломы кажется теплым и сладким.

Ада осторожно входит в конюшню. Доски пола под ногами проседают и скрипят, готовые треснуть в любой момент. Широкая полоска блеклого света проникает через щель в крыше, подчеркивая мрак спрятанных в тени уголков здания. Капельки дождя поблескивают на огромной паутине, пологом свисающей с центральной балки, отделяя видимую часть пространства от непроницаемой тьмы в глубине. Возле входа Ада замечает то, на что указывает дворничиха: охапку сена, недавно взворошенную, собранную в высокую кучку и слегка примятую сверху, чтобы удобнее было спать. Заблудившемуся ребенку в дождливую ночь это место, несомненно, приглянулось: сухая солома и остатки крыши, дающие хоть какую-то защиту от непогоды. Девочка, вероятно, спала здесь, и ее что-то спугнуло. Спросонья она выбежала посреди ночи или в предрассветных сумерках и, споткнувшись в густой траве, упала…

Ада наклоняется и тщательно ворошит сено, надеясь обнаружить следы пребывания девочки: косынку или узелок с пожитками, которые помогут узнать, кто она. Но ничего не находит, лишь следы грязи и примятые соломинки, словно еще хранящие тепло утраченной детской жизни.

И тут Ада вздрагивает от резкого грохота. Что-то шевелится в дальнем темном углу. Шум такой, словно там роняют один за другим деревянные столбики.

– Кто там? – вскрикивает Ада.

Наступает глубокая тишина, посреди которой женщина ощущает, как некое живое существо старается замереть абсолютно неподвижно в глубине конюшни. Выпрямившись, Ада осторожно идет в темный угол: там совсем непроглядная чернота, а доски проседают прямо-таки угрожающе. Собственное дыхание кажется ей слишком громким, она старается сдерживать его, чтобы расслышать шевеление другого существа. Но тишина вокруг такая же тяжелая и густая, как темнота. Тихонько, шаг за шагом Ада крадется вперед, и вдруг нога проваливается сквозь прогнившую половицу. Сильно оцарапав лодыжку, женщина вскрикивает от неожиданности и боли, и в то же мгновение из темноты выскакивает тощая кошка и с шипением проскакивает мимо в открытую дверь конюшни. Грустно усмехнувшись, Ада ковыляет наружу, потирая лодыжку.

Дворничиха сочувственно похлопывает ее по руке.

– Чтоб им пусто было, этим бродячим тварям, – басит она. – Как по мне, настоящее проклятие.

Теперь, присмотревшись внимательно, Ада четко видит линию примятой травы, ведущую от конюшен к месту, где умерла девочка. В одном месте, где трава растет реже, даже удается различить нечеткий, размытый дождем отпечаток маленького следа.

– Что ж, по крайней мере, в смерти ребенка нет ничего загадочного.

– Вы так считаете? – настороженно спрашивает миссис Йенделл. – А как же странность с ее плащом?

– Какая странность?

Дворничиха косится на Аду.

– Неужели вам не сказали про плащ? Я все подробно описала офицеру смены, когда принесла тело.

– Никто ничего не сказал, – отвечает Ада. Сердце сжимается от гнева. Ее снова выставили дурой.

– Видите ли, плащ не был надет на девочку, когда я ее обнаружила. Не был накинут на плечи и застегнут как полагается. Он просто лежал сверху. Словно кто-то пытался ее прикрыть.

– Как прикрыть? Хотите сказать, спрятать тело?

– Нет, – задумчиво бормочет дворничиха, – не спрятать, ведь голова оставалась открытой. Плащ просто натянули вверх к подбородку, словно пытались согреть малышку, устроить поудобнее.

Сбитая с толку, Ада снова наклоняется и шарит по клочку примятой травы, где лежала мертвая девочка, ощупывает корни и поверхность камня под ними. Но пальцы не встречают ничего неожиданного. И вдруг у самой поверхности земли, укрытой краешком щавелевого листа, взгляд выхватывает какой-то предмет. И как она не заметила раньше?

Вещица размером с монету, скользкая от дождя и грязи, но слишком белая для монеты.

Это и не монета, а блестящий маленький диск с выгравированными на нем замысловатыми узорами. Как можно осторожнее Ада зажимает его большим и указательным пальцами и вытаскивает на свет: кружок жемчужно-белый, гладко отполированная поверхность тускло поблескивает, и на ней заметно выделяются тонкие извилистые линии. Аде удается различить изогнутый хвост, когти, оскал зубов и глаз – похоже, дракон? Она переворачивает диск. Обратная сторона погрубее, и там есть небольшой выступ с отверстием, куда можно продеть иголку с ниткой.

Это не монета, а пуговица. Особенная, затейливая, нарядная пуговица.

Ада лежит на спине на огромной кровати в своей комнате, уставившись в темноту. После смерти Уильяма она провела так много ночных часов. В комнате тихо, только иногда посапывают малыши, Амелия и Каролина, свернувшиеся в теплый клубок рук и ног в общей деревянной кроватке. А еще едва слышно осыпается пепел с угольков очага. Последние тлевшие огоньки наконец угасли, но густой аромат древесного дыма еще наполняет спальню. Если открыть ставни, слабый мигающий свет газового уличного фонаря проникнет в окно, но ставни плотно затворены, свеча не горит, и Ада не может различить даже силуэт собственной ладони перед глазами.

Темнота вокруг плотная и обволакивающая, но Ада замечает: если вглядываться в нее достаточно долго, происходит нечто странное. Ей кажется, что она больше не видит закопченный потолок спальни, на котором причудливые пятна и трещины нарисовали карту неизведанных континентов, а устремляет взгляд прямо в ночное небо, словно с дома сняли крышу, обнажив тусклый лондонский небосвод, и можно заглянуть за пределы самого рая. В безграничной ночи город сжимается до размеров булавочной головки, и Ада словно плывет в крошечной лодчонке по волнам бесконечного океана темноты. Над городом, над всем земным шаром простирается нескончаемая черная пустота и ведет прямо… куда? Ада всматривается и всматривается в темноту, но так и не находит ответа.

После смерти Уильяма она стала спать урывками и сейчас погружается в лихорадочное забытье, временами просыпаясь в надежде ощутить широкую теплую спину мужа, прижавшуюся к ее телу, но чувствует лишь холод и пустоту и не понимает, где находится. Холод и пустота наряду с чувством вины терзают сердце, но вслед за ними приходит и нечто более страшное, в чем она не осмеливается признаться даже себе, – смутное облегчение.

Теперь, когда Уильяма не стало, не раздастся внезапное бренчание колокольчика, соединяющего спальню с дежурным помещением внизу. Не придется вылезать из постели на холод в пять утра, половину ночи промаявшись с кормлением малышей, и, следуя требованию назойливого колокольчика, греть Уильяму воду для умывания и заваривать чай, пока муж натягивает служебную форму, которую она уже приготовила ему. В этот час он всегда в дурном настроении: «Шляпу неси, женщина! Куда ты подевала мою шляпу?»

Но мужа больше нет, и она может лежать в постели, дожидаясь, пока серые проблески рассвета тонкими линиями замерцают в трещинах ставен или приползут малыши, растрепанные после сна, шмыгая сопливыми носами, и влезут к ней под одеяло на огромную родительскую постель.

Сопение в кроватке рядом с Адой переходит в икающее всхлипывание – первый признак того, что Каролина сейчас заревет, разбудив Амелию и, вероятно, остальных детей тоже. Ада с неохотой выбирается из-под теплого одеяла и подносит младшую дочь к груди. Каро уже слишком большая, чтобы питаться молоком, но сосание ее успокаивает. А Уильяма тут нет и некому выбранить Аду за потакание прихотям ребенка. После пары минут причмокивания Каро тихо роняет отяжелевшую головку на плечо матери, и Ада осторожно кладет дочь назад в кроватку.

Но сон окончательно ускользнул. Много месяцев после смерти мужа она надеялась, что ночные пробуждения постепенно прекратятся, но последние две ночи опять лежит без сна, хотя думает вовсе не об Уильяме, а о безвестной мертвой девочке.

Закрывая глаза, Ада снова видит землистое личико и отметину на лбу. Иногда ей представляется, как укрытый плащом ребенок лежит в груде сена посреди той богом забытой конюшни. Снова и снова Ада воображает, как девочка поднимается с наспех сооруженной соломенной постели, бредет в темноте во двор, бежит, спотыкается, падает и лежит неподвижно… а потом тень другого человека – кто это, мужчина или женщина? – выходит из конюшни и накрывает маленьким черным плащом недвижимое тело погибшей.

Почему? Почему не позвали врача или дежурного полицейского? А если это невидимое лицо – злодей, укравший ребенка, отчего он не убегает после случившегося? Зачем накрывать тело, что за странное проявление нежности? И где родители девочки? Может, где-то в огромном городе лежит в темноте женщина и молится о возвращении своего ребенка целым и невредимым. Но она уже не увидит дочери, чье маленькое тельце вчера забрали из дежурки и зарыли в могиле для бедняков в уголке кладбища Банхилл-Филдс. И откуда взялась необычная пуговица, которая теперь, отмытая дочиста от грязи, лежит на краешке подоконника?

Тьма заполняет мысли Ады. Она не видит ни малейшего проблеска света, нет ни одной идеи, как выяснить имя девочки и найти ее родных. И все же ужасно, что ребенок, покоящийся теперь под толщей земли, словно никогда и не существовал.

Новая роль дознавателя, возложенная на нее членами совета попечителей округа из сочувствия, вызванного внезапной смертью супруга, требует от Ады осматривать тела умерших при невыясненных обстоятельствах и решать, нужно ли дальнейшее расследование. Обучать этому делу ее никто не стал, а местные полицейские советы давали очень скупо и относились к ней одновременно с жалостью и раздражением. Но годы супружества с окружным надзирателем не прошли даром. Она помнит, как тщательно Уильям расследовал каждое дело, охотясь даже за самыми мелкими правонарушителями с упорством, которое временами почти пугало. Сумей она хоть примерно повторить логический ход его мыслей, наверняка разобралась бы в этой трагедии и, по крайней мере, вернула мертвому ребенку имя и достоинство.

Девочка пришлая, она не из их округа. Это известно почти наверняка. Темные волосы и землистый цвет лица, возможно, указывают на иностранное происхождение, но точно сказать нельзя. Джона Холл убежден, что она чужих кровей, испанка или португалка. Аду терзает искушение воспользоваться своей особой связью с португальской общиной и аккуратно порасспросить о девочке. Но она гонит эти мысли прочь со всей решимостью. Рафаэль Да Силва стал для нее лишь смутным воспоминанием за последние четыре с лишним года и должен таковым оставаться. Лучше уж обратиться в поисках информации к незнакомцам, чем подвергать себя риску всколыхнуть непрошеные эмоции, ведь одно только имя Рафаэля угрожает ее покою. К тому же для португальской общины и своей честной семьи торговцев он не меньший чужак, чем для тесно сплоченного мирка достойных жителей Нортон-Фолгейт. Придется найти другую отправную точку для поисков.

Огонь давно погас, и сырой холод начинает проникать в спальню из каждой щелки. Темнота угнетает, и Ада чувствует, что ей необходим свежий воздух. Двигаясь на ощупь вдоль кровати, она осторожно шагает по неровному деревянному полу в сторону окна. Пальцы касаются леденящего металла задвижки, скрепляющей ставни. Медленно и тихо, чтобы не разбудить спящих детей, Ада открывает задвижку и распахивает ставни.

Новый газовый фонарь на углу Уайт-Лайон-стрит, вместо того чтобы освещать пространство, кажется, только оживляет окружающую темноту. Он мигает от порывов ветра, несущихся по пустынной улице, и от мерцания луча тени вокруг движутся и пляшут, отбрасывая длинные темные языки на мокрый тротуар и снова отступая. Если не считать этих теней и мусора, носимого ветром туда-сюда по улице, все вокруг неподвижно. Но вот на мгновение облака расступаются, и свет полной луны падает на фасад дома напротив, где живет серебряных дел мастер. И вдруг Ада замечает там шевеление.

Маленький темный силуэт отделяется от мрака и быстро перебегает от двери к двери, а потом исчезает. Тень слишком маленькая для взрослого, но слишком крупная для кошки или собаки. Ада стоит у окна не шелохнувшись, гадает, не почудилось ли ей, и ждет, не появится ли силуэт снова.

А потом слышит, как кто-то скребется. Звук тихий, но настойчивый и, кажется, доносится от парадной двери здания управы, которая находится почти под окном спальни Ады. Кто-то постукивает и скребется, словно небольшое животное пытается войти в дом. Ада высовывает голову в окно как можно дальше и пытается разглядеть, что там внизу, но с этого угла дверь не видно. Звук прекращается, и она уже решает закрыть окно и вернуться в постель, как вдруг он раздается снова.

Стук и царапанье. Будто маленькие ноготки скребут по дереву.

Во рту становится сухо, а сердце начинает дико колотиться. Ада на цыпочках крадется к двери спальни, выходит в коридор и, осторожно нащупывая перила в темноте, тихо спускается по лестнице к парадному входу. Полированное дерево старых ступеней скользкое и холодит босые ступни. На повороте лестницы – там, где умер Уильям, – она машинально повторяет про себя привычные слова молитвы.

Холл внизу погружен во тьму, и только узкая полоска света проникает из-под двери дежурного помещения в дальней стороне. Я не одна в доме, напоминает себе Ада, нет причин бояться. Полицейский из ночной смены в дежурке всегда начеку: схватит любого бродягу, который нарушит спокойствие округа.

Глупо звать сюда полицейского просто потому, что ей почудился странный шум. И все же сердце сжимается и холодеет. В непонятном царапанье слышатся страх и настойчивость.

Ада пересекает холл и отворяет маленькую внутреннюю дверь в дежурку. Слова извинения уже готовы сорваться с ее губ, но она так и не успевает их произнести. Комната слабо освещается меркнущим огнем камина и свечой на столе; расплавленный воск стекает причудливыми ручейками по краям подсвечника. В дальнем углу помещения Ада различает очертания выдвижной койки, на которой вчера лежало тело девочки. А в ближнем углу развалился в кресле Джона Холл; его огромное, как гора, брюхо вздымается и опадает под служебной формой. Он спит как убитый.

Ада медлит на пороге, не решаясь разбудить дежурного. Потом разворачивается, возвращается в прохладную темноту холла и прислушивается. Бегут мгновения. Она вспоминает, как стояла в разрушенной конюшне рядом с местом гибели девочки и прислушивалась к тихому невидимому существу в затянутом паутиной темном уголке конюшни. И сейчас, во тьме холла в здании управы, она снова ощущает чье-то присутствие.

Царапанье слышится отчетливо. Словно ноготки скребутся в запертую на засов дверь. Короткая пауза – и новый звук, похожий на дыхание, а потом тихое всхлипывание. Очень человеческое.

Ада замирает и ждет, повторится ли всхлип. Затем трясущимися руками поворачивает большой железный ключ, который выскальзывает из ее слабой ладони. Наконец удается отворить входную дверь, и тут же порыв ветра подхватывает створку и широко распахивает, чуть не сбив Аду с ног. Пару мгновений она приходит в себя, потом делает шаг за порог и всматривается в темноту ночной улицы. Но видит лишь еле различимую тень вдалеке, напоминающую по силуэту ребенка, которая маленьким вихрем исчезает за домами Бишопсгейта.

Леденящий сырой воздух бьет Аду в лицо. Зимний холод крадется по пустынным улицам. Лунный свет исчезает за облаками.

Ничего больше не слышно, кроме воя ветра и доносящегося издалека призрачно-тревожного голоса городского глашатая: «Пять часов, все спокойно».

Позже утром, стоя перед синагогой в полубреду от недосыпа, Ада все еще мысленно слышит звук скребущихся ногтей и человеческого дыхания, а еще тихие всхлипы. Она слышит их так отчетливо, что начинает сомневаться в собственных ощущениях. Может, встревоженное воображение выдумало эти звуки, выудив их из глубины ее ночных полусонных видений? Но ведь темный холл и порыв холодного воздуха на лице были реальны?

Она оставила Энни присматривать за остальными детьми, и какая-то часть мозга отвлеклась на повседневные тревоги. Не раскричится ли снова маленькая Каролина? Не забудет ли Энни разжечь огонь под лоханью для мытья?

Раньше Ада не отваживалась заходить в переулок и не видела этого здания. Оно оказалось совершенно, поразительно не похожим на ее представления о нем. Она ожидала, что испано-португальская синагога – темное, богато украшенное и причудливое сооружение в багровых и глубоких синих тонах с золотой отделкой и экзотическими орнаментами вроде того дракона на белой пуговице. Вместо этого перед ней простой дом кубической формы из красного кирпича, очень похожий на Новую церковь в Бетнал-Грин, куда набожная тетя Доркас водила Аду в детстве и где ворчала краешком недовольно сжатых губ, когда пятилетняя племянница зевала или чихала во время проповеди.

Окна у синагоги высокие, арочные, с простыми стеклами, пропускающими внутрь яркий дневной свет. Сквозь окно Ада ясно различает ряды полированных дубовых скамеек. При виде их вспоминается запах сырой штукатурки и кирпичной пыли в церкви ее детства в Бетнал-Грин. Прошло лет тридцать пять, если не больше, с тех пор как она в последний раз вдыхала тот характерный запах, и вот он снова ударяет в ноздри. Единственное экзотическое украшение синагоги – огромная бронзовая люстра, свисающая с потолка. В ее округлых дугах отражаются лучи света. Аде хочется подойти поближе и лучше разглядеть интерьер, но она понимает, что столь откровенное любопытство может показаться оскорбительным. И хотя на улице никого нет, Аду не покидает чувство, что за ней наблюдают. Развернувшись, она торопливо идет дальше. Дом, который она ищет, стоит совсем недалеко от синагоги. Темно-синяя дверь украшена блестящей латунной колотушкой в форме головы льва.

Мысль о том, что придется общаться с людьми, которых она знает только по имени, вызывает стеснение и неловкость. Возможно, все же стоило сперва поговорить с Рафаэлем Да Силвой: он, по крайней мере, представил бы ее и рассказал, чего ожидать. Но теперь уже слишком поздно. Она зашла так далеко, что теперь будет малодушием вернуться домой, не попытавшись начать расследование. Она стучит, думая, что дверь откроет старик в кипе с торжественно-мрачным лицом и длинной белой бородой. Но ее вновь подстерегает сюрприз. После долгого ожидания, когда Ада уже поднимает руку, чтобы постучать еще раз, слышатся тихие шаги, и в дверях появляется высокая стройная молодая женщина с кудрявыми каштановыми волосами. На ней простое, но элегантное платье из серого в полоску муслина и шаль из такой же ткани. Зеленые глаза смотрят на гостью пристально и вопросительно.

– Мне нужно поговорить с раввином Мелдолой, – объясняет Ада.

Женщина пару мгновений не сводит с нее взгляда, потом поворачивает голову внутрь дома и что-то говорит на своем языке.

На мгновение Ада начинает сомневаться, что обитатели дома говорят по-английски, но затем молодая женщина отворяет дверь шире и мелодичным тоном, свойственным приличным лондонцам, приглашает:

– Прошу вас, входите, миссис…

– Флинт, – представляется Ада.

– Миссис Флинт, прошу прощения за некоторый беспорядок. Наша горничная заболела сегодня утром. Моя мать сейчас выйдет поговорить с вами.

Из полумрака в глубине выложенной плиткой прихожей появляется мать – почти точная копия дочери, только постарше. Выражение волевого лица более строгое, и на нем уже заметны морщинки, но взгляд такой же открытый и любопытный.

– Вы хотите видеть моего мужа, хахама[393]? Какое у вас к нему дело?

– Я дознаватель из Нортон-Фолгейт. В нашем округе обнаружен труп ребенка, и я пытаюсь выяснить, кем была эта девочка. Она… – Ада замолкает. Она собиралась сказать «смуглая», но внезапно засомневалась. Джона Холл, считая погибшую чужестранкой, предложил ей расспросить раввина испано-португальской синагоги – вдруг у кого-то из прихожан потерялся ребенок. Но теперь, глядя на зеленоглазую девушку с каштановыми волосами и ее мать, Ада понимает, что логическая цепочка весьма хрупка. Не все прихожане синагоги темноволосые и смуглые, и внешность девочки не так уж очевидно говорит об иностранном происхождении. Может, она все же англичанка или уроженка Уэльса. – Мы подумали, что девочка, возможно, испанка, – неуклюже добавляет Ада.

Женщины молча смотрят на нее пару мгновений, потом старшая из них говорит:

– Мой муж очень занят. Не знаю, найдется ли у него время встретиться с вами, но я спрошу.

Они уходят, оставив ее стоять в прихожей. Пока Ада ждет, взгляд привыкает к полутьме и начинает различать силуэты мрачных семейных портретов на стене и висящую возле прохода в коридор, выложенный черной и белой плиткой, чудесную бронзовую люстру – уменьшенную копию той, что она краем глаза разглядела через окно в синагоге.

Наконец возвращается дочь и сообщает со сдержанной учтивостью:

– Отец извиняется за то, что очень занят и сможет уделить вам совсем мало времени, но он поговорит с вами пару минут. Прошу вас, идите за мной.

Ада следует за девушкой по коридору в просторный кабинет, в окна которого проникает приглушенный зеленоватый свет из сада, окруженного изгородью из темных тисовых кустарников. Стеллажи вдоль стен заставлены рядами книг, мелькают корешки самых разных оттенков: бежевые, коричневые, оливково-зеленые, блекло-красные. Из кресла возле письменного стола встает поприветствовать ее мужчина средних лет с покатыми плечами и печальным вытянутым лицом. Под глазами у хахама морщинистые складки, а вместо кипы на голове старомодный желтоватый парик. На письменном столе громоздятся высокие стопки бумаг, часть из которых рискует посыпаться в любой момент. На маленьком столике в центре комнаты стоит чернильница с гусиным пером и тарелка с недоеденным апельсином. Аде любопытно, связан ли беспорядок с болезнью горничной, или кабинет всегда так выглядит.

– Миссис Флинт, чем могу служить?

Голос у хахама тихий, а выражение глаз одновременно вопросительное и на удивление печальное.

Ада объясняет свою проблему: на Блоссом-стрит на мусорной площадке найден мертвый ребенок, имя неизвестно, никаких опознавательных знаков нет; у девочки темные волосы, и внешне она похожа на иностранку. Одновременно взгляд Ады блуждает по книжным полкам. Она подмечает на корешках тисненные золотом буквы, прочитать которые не в силах, и непонятные названия латинским шрифтом. Один из томов в особенности приковывает ее внимание: он стоит на ближайшей к ней полке, а золотые буквы на корешке особенно витиеватые: «Духи животных». Название загадочное, но притягательное.

Хахам медленно качает головой. Говорит он по-английски с акцентом, но интонации такие же, как у дочери.

– Мне жаль, миссис Флинт. Происшествие очень печальное, но, увы, я не в силах помочь. В нашей конгрегации, насколько мне известно, ни у кого не пропадал ребенок. Община у нас небольшая и очень дружная. Случись подобное, я бы точно знал, но ни о чем таком я не слышал.

Похоже, сказать больше нечего.

Бормоча слова благодарности и чувствуя себя ужасно глупо, Ада уже собирается уходить, но хахам задумчиво добавляет:

– Возможно, вам стоит попытать счастья в Шедвелле или Уоппинге. Там живут люди самых разных национальностей, и вы удивитесь, как часто в местные доки на кораблях прибывают женщины и дети со всего света. Я слышал, год или два назад туда на судне Ост-Индской компании попал ребенок из Сиама. Его нашли, когда он потерянно блуждал по рынку Биллингсгейт. Но лучше вам послать в доки с расспросами одного из дежурных полицейских, – предупреждает он. – Неподходящее место для леди.

Плохо он меня знает, думает Ада. Но взгляд хахама проникает в самую душу, и вдруг то ли из-за выражения глаз собеседника, то ли из-за названия странной книги про духов животных, всколыхнувшего воспоминания, она не раздумывая выпаливает:

– Рабби Мендола, а можно кое-что спросить?

Он молча кивает.

– Вы верите в призраков?

Глава общины медлит с ответом, наблюдая за гостьей, словно ищет ответ на невысказанный вопрос.

Наконец он заявляет:

– Вы столкнулись с необычным явлением. Оно связано с мертвым ребенком?

Она кивает.

– Миссис Флинт, – произносит хахам, – вы ведь христианка? О подобных материях вам лучше побеседовать со своим пастором. Он именно тот человек, который сумеет вам помочь.

Аде представляется преподобный Хендерик из церкви Святого Леонарда и суровый неодобрительный взгляд, с которым он неохотно покрестил ее младших, предварительно как следует выбранив мать, что слишком долго подвергала их опасности адского пекла.

– Что до моего мнения, – добавляет хахам скорее для себя, чем для нее, – согласно нашим верованиям, потревоженные духи могут ходить по земле в темноте ночи, и мы, смертные, должны быть достаточно мудры, чтобы уловить их присутствие и принять меры для защиты от их влияния. Но я также считаю, что смертный ум часто вытворяет разные фокусы, однако у них есть свой смысл. И наша задача его разгадать.

Он улыбается гостье, и та замечает, что улыбаются при этом только губы, а глаза остаются бесконечно печальными.

Девочка

Весной ей разрешали играть в саду. Там была длинная, усыпанная галькой дорожка, которая вилась между двумя рядами темных деревьев и упиралась в зеленую деревянную калитку в изгороди сада. Камешки на дорожке были бесконечно притягательны: округлые и гладкие, то голубоватые с прожилками, напоминавшими воду, то белые, а иногда пыльно-розовые.

Девочка сидела на дорожке и один за другим подбирала камешки, катала их по ладони. Они были твердые и в то же время нежные на ощупь и хранили тепло весны. Небо над головой было высокое-высокое, и его рассекали тонкие полоски облаков. В поле зрения появилась птица – темное пятнышко на райском небосклоне. Иногда она представляла, что рядом сидит другая девочка, без имени, такого же роста, как она сама. Она улыбалась воображаемой подруге и протягивала ей камешки, а потом выхватывала назад и складывала в свою кучку.

Рядом стояла женщина в тяжелых черных ботинках на шнуровке, ее звали Салли. Подол ее черного платья был заляпан ржаво-коричневыми пятнами.

Салли наклонилась и подобрала голыш толстыми красными пальцами.

– Один камешек, – сказала она, положив его на кирпичный бордюр, окаймляющий дорожку. Потом подобрала следующий, серо-голубой. – Два камешка, – продолжила она нарочито ласково и добавила к ним еще один, на этот раз желтоватый. – Три камешка.

Девочке нравилась эта игра. Она тоже подобрала камешек и, покатав его в пальцах, медленно и аккуратно положила в линию к остальным.

– Хорошо! – похвалила Салли. – Четыре камешка.

Деревянная калитка в конце дорожки была заперта. Откройся она, и девочка увидела бы за ней целый мир. Далеко внизу, за лесом, возвышались две каменные башни, а за ними лениво текла, изгибаясь, река. Она тоже напоминала оживший камешек: серая с легкими белыми прожилками.

– Камешек, – медленно произнесла девочка. Она почувствовала округлый вкус этого слова, словно взяла голыш в рот.

– Умничка! Видишь, ты уже можешь сама сказать! Пять камешков! – восхищенно воскликнула Салли.

Девочка начала подбирать новые голыши и добавлять в линию.

– Камешек, камешек, камешек, – повторяла она.

Она могла бы продолжать бесконечно, но внезапно Салли схватила девочку за руку.

– Хватит, – оборвала она. Настроение у Салли изменилось, словно солнце скрылось за грядой облаков. Она грубо подняла девочку на ноги и потащила в сторону дома. По дорожке через двор, где сквозь неровную кирпичную отмостку пробивалась трава. Сквозь дверь кухни, где ощущался запах супа, кипевшего на огромной черной плите. Потом вверх по черной лестнице с такой силой, что заболела рука, зажатая мертвой хваткой в мощной женской ладони. Посадив девочку на пол в детской, Салли схватила кувшин для умывания и фланелевую тряпку и торопливо обтерла девочке ледяной водой лицо, шею и руки.

– Пора увидеть мамочку. Ты же хочешь увидеть мамочку? – спросила она.

В маминой гостиной стоял сладкий запах древесного дыма. В очаге горел огонь. Его янтарное пламя мерцало за каминной решеткой, отбрасывая блики на покрытый ковром пол. Ковер был мягкий и состоял из красных квадратов с более темного оттенка красными цветами и завитками листьев в центре. Мама сидела в кресле-качалке у огня, возле столика, ножки которого оканчивались когтями и напоминали птичьи. Мама протянула тонкие длинные руки и прижала ребенка к складкам атласной юбки, от которой пахло древесным дымом, чаем и лавандой.

– Cara[394], cara, – сказала мама.

На коленях у нее лежала книга. Девочка увидела знакомую потрепанную зеленую обложку и наклонилась поближе, чтобы рассмотреть иллюстрацию на странице. Ей нравилась эта картинка: загадочная и пугающая. На ней изображалось огромное создание с острыми ушами и вздернутой вверх мордой: оно смотрело на низенького бородатого мужчину с короной на голове. Пока мама читала ей книжку, девочка сидела у ее ног и одним пальцем водила по цветам на ковре. Слова лились словно музыка, непрерывно и успокаивающе, ритмично и напевно, но не имели никакого смысла.

– Dovete adunque sapere, donne mie care, – читала мама, – che Galeotto fu re di’Anglia, uomo non men ricco di beni della fortuna che di quelle dell’animo; ed aveva per moglie la figliola di Matthias re di Ungheria…[395]

Огонь мягко потрескивал в очаге, ветер стучал по оконным рамам. Ковер податливо приминался под пальцами девочки. Пока она смотрела на детали узора с одной стороны, они напоминали цветы, но под другим углом походили на странных зверей, а самое темное красное пятно посередине казалось полуоткрытым глазом. Маленькие золотые часы на каминной полке прозвонили четверть часа.

Когда музыка голоса затихла, мама наклонилась и погладила девочку по волосам мягкой ладонью.

Салли, сидевшая рядом в своих черных ботинках, пятнавших цветы на ковре под стулом, пробормотала:

– Пожелай маме спокойной ночи: «Спокойной ночи, мама!»

Но девочка смотрела на мамины ступни, такие светлые и сияющие по сравнению с черными ботинками Салли. На маме были белые хлопковые чулки и персикового цвета атласные домашние туфли с застежками, украшенными крошечными зелеными камешками. Девочка осторожно коснулась одного камешка.

– Пожелай маме спокойной ночи, – повторила Салли, склонившись над ней и обдав кислым дыханием.

Девочка все еще не могла оторвать взгляд от застежек на маминых туфлях.

– Камешек, – сказала она. – Камешек.

Ада

И вот наступает день, которого она так страшилась. Ада снимает передник и приглаживает волосы, на мгновение застывая перед пятнистым зеленоватым зеркалом, все еще висящим на стене спальни. Чужое, искаженное лицо смотрит на нее из глубины. Зеркало, как и многие другие пожитки, придется оставить здесь.

Юный Уилл первым ушел из дома рано утром, проглотив одним махом огромный ломоть хлеба и запив его кружкой эля. Когда она спрашивает сына, куда он идет, тот всегда отвечает: «На работу». Но редко приносит домой деньги. Ада знает, что должна отвести парня в сторонку и серьезно побеседовать с ним, но не знает, что ему сказать. Смерть мужа возвела стену молчания между ней и старшим сыном.

Девятилетний Ричард изо всех сил помогает Аде и Энни таскать ящики с одеждой и посудой вниз по лестнице и по скользкой мостовой в их убогий новый домишко на Блоссом-стрит, но мальчику все время приходится останавливаться, чтобы откашляться и перевести дыхание. Кажется, коробкам и мешкам не будет конца. Ада и представить себе не могла, что у них так много вещей, пока не пришлось их перевозить: чугунок и деревянные ложки, подсвечники и ночные горшки, а еще пол-ящика угля и ведерко с содой, слишком ценные, чтобы бросить их на старом месте. А сколько воспоминаний… В пылу переезда она чуть не позабыла про странную белую пуговицу, найденную в траве в том месте, где лежало тело девочки. Лишь по чистой случайности заприметив ее на подоконнике, Ада осторожно переносит ее в новый дом и кладет на угол стола среди беспорядочно расставленных солонок, ваз, свечных огарков, кусков сургуча и катушек с нитками в маленькой темной спальне, которую ей придется теперь делить с четырьмя дочерями.

Наконец перевозка вещей почти завершена. Ричард сидит в дальней комнате и осторожно кашляет в платок. Каро и Амелия весело кувыркаются на зеленом лоскутном коврике перед кухонным очагом, а Салли носится вокруг в диком возбуждении и умудряется попасться под ноги каждому.

На секунду присев передохнуть, Ада замечает, что волосы Салли, белокурые при рождении, стали со временем стремительно темнеть. Блестящие локоны цвета конского каштана начинают выделяться на фоне соломенных голов других детей.

Приходит мистер Кэнсделл, стряпчий, с тремя попечителями: целая армия чужаков. Кэнсделл – грузный мужчина с карманными часами и рыхлой красной шишкой вместо носа. В одной руке у него книга в кожаном переплете, в другой чернильница, и вид его напоминает Аде судью, приговаривавшего заключенных к повешению, которого она однажды видела во время посещения Олд-Бейли: тогда она наблюдала, как Уильям дает показания по делу сумасшедшего бедняги Джона Стэффорда. У меня нет причин плохо относиться к стряпчему, думает Ада.

Мистер Кэнсделл протягивает мягкую белую ладонь и неуклюже пытается погладить Салли по голове, но та уворачивается, изображая наездника, скачущего на лошади вслед за гончими. Стряпчий поворачивается к Аде с вкрадчивой всезнающей улыбкой и спрашивает:

– Это тоже одна из ваших младшеньких? Какие чудесные темные локоны!

Ада пытается следить за тем, как члены совета топчутся по полупустому дому, пожевывая губы и постукивая по трещинам в штукатурке стен, а их ботинки оставляют грязные следы на полах, которые они с Энни тщательно намывали накануне. Но мысли ее блуждают далеко.

Куда ни взгляни, каждая мелочь вызывает воспоминания; из недр памяти то и дело возникают образы.

Когда передвигают тяжелый деревянный сундук из большой спальни, Ада находит за ним пожелтевший гребень из слоновой кости со сломанным зубчиком, застрявший в щели за стеновой панелью. И внезапно вспоминает давно умершую мать Уильяма Элизабет: та заламывала руки от горя, когда гребешок пропал, и перерыла дом сверху донизу в его поисках. Это случилось сразу после Рождества. Сколько же лет назад, пятнадцать или двадцать?

Оглядывая оголенную комнату, лишившуюся почти всей мебели, Ада вдруг вспоминает себя сразу после свадьбы: как впервые переступила порог этого здания, чувствуя себя неловко и неуверенно. Дом казался ей тогда слишком огромным, темным и холодным по сравнению с уютным беспорядком славного жилища ее отца в Фулхэме. Странно, что теперь те же комнаты стали для Ады домом, наполненным знакомыми запахами и множеством воспоминаний, как сладких и манящих, так и горьких.

Пока непрошеные посетители топчутся наверху, бормоча и записывая какие-то цифры в обтянутую кожей книжечку, Ада, не удержавшись, спускается по лестнице к площадке, где обнаружила тело Уильяма в ту безотрадную ночь. Она может в точности вспомнить место, где покоилась его голова, хотя пятна крови, оставшиеся на деревянных досках, давно оттерли. Муж еще дышал, когда она его обнаружила, но Ада в мгновение ока поняла, что долго муж не протянет. После врач сказал, что с ним случился апоплексический удар, но все вокруг считали, что виновата выпивка. Даже теперь, рассматривая место, где лежал Уильям, она не верит, что муж умер.

– Миссис Флинт! – раздается снизу прерывистый голос.

Это новый надзиратель, Бенджамин Бивис, свежевыбритый, с горящими глазами и совершенно запыхавшийся.

Он выглядит немного старше, чем Уилл в начале службы, думает Ада.

Надзиратель явно торопился: щеки у него раскраснелись то ли от усилий, то ли от смущения. В одной руке у него небольшой сверток, обернутый в серую бумагу и наспех перевязанный веревкой.

– Прошу прощения за вторжение, – бормочет Бивис, – мне ужасно жаль, но увы… – Рука со свертком описывает круги в воздухе, пока он подыскивает слова.

– Нет нужды извиняться, мистер Бивис, – прерывает Ада, почувствовав напряжение в его голосе, – теперь здесь ваш дом.

– Я принес вам вот это. Небольшой подарок. – Надзиратель протягивает ей серый сверток и удаляется наверх к попечителям.

Ада развязывает веревку. Внутри, аккуратно сложенная, лежит полоска льняной ткани с розово-голубым узором в мелкий цветочек, вышитым крестиком. Она даже не знает, для чего эта вещь нужна.

Нечто непонятное в обмен на дом, думает она. Но намерения у надзирателя добрые. Эти люди не злодеи: они из жалости дали ей работу дознавателя после внезапной смерти Уильяма. Но когда Ада попыталась защитить свои интересы и попросила разрешения остаться жить в здании окружной управы, жалость превратилась в раздражение. Все только обрадуются, когда она уедет. И еще больше обрадовались бы, откажись она от должности. Но этого они не дождутся – во всяком случае, пока она не выяснит имя мертвой девочки.

Внезапно Ада ощущает дикую усталость, с трудом подымается в свою пустую спальню и в отчаянии ищет, куда бы присесть, чтобы дать отдых ногам. Из мебели тут остался единственный стул с мягкой обивкой, который стоит возле окна. Опустившись на сиденье, Ада не может сдержать вздох. Ей вспоминается свекор: давным-давно он за два фунта купил пару этих стульев. В то время они казались невероятно экстравагантными. Сейчас мистер Кэнсделл настаивает, что их стоимость всего фунт четыре шиллинга за оба, но Ада слишком утомлена, чтобы спорить.

Слабый солнечный свет проникает сквозь открытые ставни и падает ей на лицо. На улице вопит ребенок – крик невыразимого горя, которое все мы испытываем порой, но только малышам разрешено выражать его так открыто. Затем принимается лаять собака, и мужской голос через дорогу сердито кричит: «Прекратите гвалт!» Впрочем, непонятно, имеет он в виду пса или ребенка.

Ада пристально смотрит на фасад дома напротив, где живет серебряных дел мастер, и вспоминает недавнюю лунную ночь, когда ей привиделась странная темная фигура, бежавшая вдоль домов. Сейчас, посреди бела дня, ничего не может почудиться. Грохочет на улице экипаж, пара ребятишек катят по мостовой серсо и вопят от страха и восторга, когда обруч выскальзывает у них из рук и несется в сторону канавы. Все кажется таким нормальным, спокойным в солнечном свете. Но мысленно Ада все еще слышит дикие звуки той ночи, раздававшиеся возле двери: стук и царапанье ногтей, а еще тихие всхлипы…

И вдруг они раздаются снова. У нее перехватывает дыхание. Царапающий звук, а потом вздох, где-то совсем рядом.

Сердце пускается вскачь, но Ада тут же осознает свою ошибку. На этот раз шум идет не от невидимого существа на улице, а со стороны коридора, из-за двери спальни. Створка чуть приоткрыта, так что ей удается разглядеть лишь тень стоящего в коридоре мужчины. Даже не одного, а двоих: склонив головы друг к другу, они о чем-то шепчутся.

– Я про Джону Холла, – тихо говорит надзиратель Бивис. – Ему придется уйти.

Один из попечителей что-то неясно бормочет в ответ.

Ада понимает, что разговор не предназначен для ее ушей, но слишком устала, чтобы шевелиться.

– А всё выпивка, – продолжает Бивис. – Как и у бедняги Флинта в последние его дни. Случится еще одна трагедия, если не действовать быстро.

– Я считал Холла трезвенником, – бубнит второй голос. – Он регулярно посещает церковь по воскресеньям, и я никогда не видел, чтоб он пил больше пинты эля за раз. Вы уверены?

– Я видел, как он спит на посту в пять утра, – поясняет Бивис. – Еле добудился. И это уже второй раз. В четверг было то же самое, а сегодня еще хуже. Совсем умом тронулся… Болтал о призраках.

– Призраках? – резко вскрикивает второй.

– Призраках, которые ночью бродят по улице, так он говорил. Вернее, бессвязно лепетал. – Бивис понижает голос до шепота, но почему-то его слова становятся лишь отчетливее. – И еще упоминал того погибшего ребенка. Мол, видел призрак мертвой девочки на улице. Клялся, положив руку на сердце. «Я видел ее лицо в свете лампы. Это тот же ребенок» – вот как он сказал. Не сомневаюсь, что Холл и сам в это верит, но тут либо выпивка, либо психическое расстройство. В любом случае ему придется уйти.

Джемми Харботтл, владелец «Зеленого дракона», с яростной энергией швыряет грязные кружки из-под пива в бочку с водой. Мутные волны перехлестывают через край бочки и оставляют лужи на плиточном полу. В воздухе висит застарелая вонь спиртного, дыма трубок и мочи.

Огонь в большом открытом камине едва теплится, в зале становится все прохладнее. Джемми стоило бы поворошить тлеющие угли и подбавить дров, но ему и дела нет. Он злится из-за пустого трактира, ведь в это время уже должно быть полно посетителей. Злится на свою жену Бетси, строившую глазки постояльцу с порочным лицом. А в особенности злится на молодую женщину, которая сидит в углу трактира уже целый час и молча смотрит на бутылку джина перед собой. Харботтл понятия не имеет, кто она, но втайне винит ее за то, что в четыре часа дня трактир все еще пустует. Она его сглазила, это точно.

Единственное живое существо в трактире помимо нее – старая облезлая дворняга, громко храпящая среди корзин и пустых бочек под старой дубовой скамейкой. Закопченные стены заставлены полками, на которых теснятся разнообразные бутылки, фляги и кувшины с выпивкой, в клетке болтается полинявшее чучело попугая, морская ракушка, привезенная одним моряком с Азорских островов, и череп павиана – его провалившиеся глазницы таращатся на пустой зал. Замызганный кусок ткани, свисающий с потемневших стропил, когда-то был украшен изображением святого Георгия, который пронзал извивающееся тело зеленого дракона, но теперь холст так обтрепался и выцвел, что на нем с трудом можно разглядеть очертания чешуйчатого хвоста и конского копыта.

Женщина, сидящая в углу, худая и изможденная. Сухие блеклые волосы паклей спадают ей на глаза. Тощие руки сжимают бутылку с джином, и время от времени посетительница делает большой глоток. Но в основном просто сидит и смотрит в одну точку. Джемми замечает, что ее можно было бы назвать красивой, не будь лицо таким костлявым и заплаканным. Слишком костлявым, чтобы понравиться Харботтлу. Она сидит абсолютно неподвижно и беззвучно, а слезы не переставая текут у нее по лицу, оставляя постепенно разрастающиеся мокрые пятна на потертой зеленой шали, наброшенной на плечи.

Настроение у Джемми не улучшается, когда распахивается входная дверь и появляется еще одна женщина: маленькая, пухлая, средних лет и в голубом чепце, из-под которого выбиваются кудряшки. Она настолько не к месту в «Зеленом драконе», что гнев трактирщика закипает с новой силой.

– Что вам угодно? – угрюмо спрашивает он, уставившись на веснушчатое лицо женщины и ее слегка полинявшие платье и накидку. Не то чтобы бедная, думает он, но и не богата. Джемми гордится своим умением с ходу определять такие вещи.

– Дайте мне глоток чистой воды, а я заплачу вам пенни, – говорит женщина, выдержав его пристальный взгляд. Глаза у нее серые и удивительно проницательные.

– Воды? – возмущенно вскрикивает Джемми. – У вас разве нет воды дома? Для чего вы здесь, если вам не нужна выпивка? Ищете пропавшего мужа?

– Нет, ищу пропавшую мать. Я дознаватель из округа Нортон-Фолгейт. К нам в здание управы принесли мертвого ребенка. Я пытаюсь выяснить, кем была погибшая и откуда пришла.

«Зеленый дракон» – пятый трактир, куда Ада заходит сегодня. Ноги ноют от долгой ходьбы, и ее с каждым разом все сильнее тошнит от кислых запахов заведений и устало-враждебных взглядов хозяев. Но чем дальше она продвигается в своих поисках, тем непреодолимее стремление продолжать. Теперь она просто не может сдаться. Где-то в городе есть человек, который знает имя мертвой девочки. И она найдет этого человека. Девочка меня преследует, думает она. Призрак она или не призрак, но точно меня преследует.

– Если вы из Нортинг-Фальгейт, – ворчит Джемми, коверкая название района, – тогда что делаете в этих краях? Скорее всего, ребенок из вашей части города.

– Девочка похожа на иностранку. Возможно, приплыла сюда на корабле или ее отец – испанец. Мне посоветовали поискать в Шедвелле.

Джемми Харботтл фыркает.

– Верная мысль с Шедвеллом. Там народ всех мастей: испанцы, малайцы, китайцы, полукровки на любой вкус. Если кто-то из них потерял ребенка, я ничуть не удивлюсь.

Он возвращается к своим кружкам, с подчеркнутой злостью швыряя их в бочку с водой. Все еще стоя к Аде спиной, трактирщик снова что-то бормочет, но слов не разобрать. Она просит повторить. Он с явной неохотой оборачивается и цедит сквозь зубы:

– Разве что это как-то связано с той сумасшедшей.

– Какой сумасшедшей?

– То ли сумасшедшей, то ли пьяной, – добавляет трактирщик. – А может, и то и другое. – Он переходит на жуткий фальцет, передразнивая женский голос: – Они снова украли моего ребенка, они снова украли моего ребенка! Отведите меня на корабль! – И тут же возвращается к привычной манере говорить: – Но она не упоминала Нортинг-Фальгейт. Просто кричала: «Отведите меня на корабль!» И, насколько могу судить, та женщина не иностранка.

– Она не сумасшедшая, – произносит вдруг женщина в углу, четко и ясно, повернув к ним заплаканное лицо.

Ада пристально разглядывает ее. Незнакомке, вероятно, не сильно больше двадцати, но выглядит она старше. Под глазами залегли темные круги, а ногти на руках обгрызены до самого мяса.

Ада подходит ближе и подвигает стул к ее столику.

– Расскажите мне, – тихо просит она. – Вы знаете женщину, кричавшую, что ее ребенка украли? Где мне ее найти?

Трактирщик снова фыркает и выпаливает, прежде чем посетительница успевает открыть рот:

– В рундуке Дэви Джонса[396], вот где вы ее найдете. Прыгнула в реку и утопилась вчера вечером, вот так. Дежурные полицейские до сих пор ищут тело.

– Бедняжка, – бормочет молодая женщина. – Упокой ее Господь. Она не была сумасшедшей, разве что слегка неуравновешенной. Много лет назад она, по ее словам, потеряла ребенка, а теперь пропал второй. Уж не знаю почему, но она была уверена, что ребенка, маленькую девочку, украла жена моряка. Мать обезумела от горя, но не спятила. Думаю, она хотела доплыть до одного из кораблей. Говорят, пошла на дно как камень.

– Вы не видели, как это случилось? – спрашивает Ада.

– Нет, меня там не было. Я слышала от девушек, вместе с которыми живу. Две из них стояли на набережной, когда все случилось. Но до этого мы с утопленницей разговаривали прямо здесь. – Она показывает рукой на скамейку с другой стороны зала, под которой все еще дрыхнет пес, дергаясь во сне. – Вот там она сидела два дня назад. Слегка выпила, но не была пьяна, и сумасшедшей не была тоже. Рассказывала, как любит дочку. И уже много дней ее разыскивает. Малышка Рози – так она называла ее. Мне было жаль, что я ничем не могу помочь. Я ей так и сказала. А она ответила: «Ничего, милая. Хорошо просто выговориться человеку с таким добрым лицом». – Молодая женщина горько усмехается. – Забавно. Немногие считают, что у меня доброе лицо.

Рози. Ада тихо повторяет имя, вспоминая восковое лицо девочки в караульной. Рози.

– А ее мать не назвалась сама? Были у нее другие дети, муж?

– Этого не знаю, она не говорила ни о муже, ни о детях. Сказала только, что много лет назад потеряла еще одного ребенка. Но имя свое назвала. Кэтрин, – молодая женщина запинается, – Кэтрин как-то там… забыла. Кэтрин. А потом что-то на «К».

Ада протягивает руку и берет холодную ладонь женщины в свою. Рука свидетельницы неподатлива и неподвижна, но женщина ее не отдергивает.

– Спасибо, моя милая, – говорит Ада. – Спасибо, вы очень помогли. Вы поэтому плакали? Из-за того, что Кэтрин утонула?

– Нет, – отвечает молодая женщина так резко, что Ада понимает: выпытывать не стоит.

Вопросы множатся, думает она, а ответов нет. Кое-что она успела узнать за двадцать лет жизни с Уильямом: большинство загадок остаются неразгаданными. Находишь один ответ, а он оборачивается лишь началом следующей головоломки. И главную тайну труднее всего раскрыть.

Рози. Возможно, так и звали девочку. Или трагическая история этой матери – простое совпадение. Ребенок, умерший в том заброшенном дворе возле старой конюшни, мог быть потерянной Рози, а мог и не быть. А теперь мать мертва, и, похоже, никто о ней больше ничего не знает. Дверца захлопнулась так же быстро, как приоткрылась.

Ада оставляет пенни на стойке трактирщика, хоть ей это и не по карману, да и стакан воды принести он так и не потрудился.

Она уже идет к дверям трактира, когда молодая женщина в углу внезапно вскидывает голову и произносит:

– Кример!

– Что? – растерянно переспрашивает Ада.

– Кример, – повторяет молодая женщина. – Так ее звали. Мать. Кэтрин Кример. Или, возможно, Крамер. Но вроде бы все же Кэтрин Кример.

Река вот-вот выйдет из берегов, ее мутные темные воды, пенясь, выплескиваются на булыжную пристань, когда Ада возвращается домой в быстро сгущающихся сумерках. Поднимается ветер и силится сорвать плащ с ее плеч. Фигуры встречных прохожих движутся торопливо, сутулясь от резких порывов, и спешат вернуться в тепло своих домов или гостеприимных трактиров. Огни светильников на пришвартованных на глубине судов мигают в темноте, отбрасывая на покрытую рябью поверхность воды танцующие отражения, похожие на языки пламени.

В дальнем конце пристани возле большого темного предмета, лежащего на земле, собралась горстка людей. У одного в руках фонарь, который он держит высоко над головой, пока остальные разглядывают бесформенную кучу у своих ног и тихо переговариваются друг с другом. До Ады долетают лишь обрывки слов, приносимые ветром. Двое держат в руках абордажные крюки, и, приблизившись, Ада замечает небольшую лодку, пришвартованную к причалу.

Не остается сомнений, что за предмет лежит на земле. Светлый кружок от фонаря падает на темную мокрую ткань, из-под которой выбивается прядь черных волос и бледная рука со скрюченными пальцами, покрытая полосами речного ила. Тело утонувшей женщины нашли.

Ада колеблется, не зная, стоит ли подойти, чтобы расспросить людей, столпившихся вокруг, и взглянуть на лицо трупа. Возможно, она уловит сходство с мертвой девочкой. Но от вида этой бледной безжизненной руки Аду бросает в дрожь. И в конце концов она поворачивается и идет в сторону дома, повторяя про себя давно забытую фразу, непрошено возникшую в памяти, как только ей назвали имя утопленницы.

«Бедняжка Кэтрин Кример».

Словно обрывок мелодии, которую давно слышал и позабыл, а потом услышал еще раз, и теперь она непрестанно крутится в мозгу, как надоедливая муха.

Она слышит, как ее муж называет это имя. Видит Уильяма мысленным взором: он сидит у камина с трубкой в руке и с кем-то разговаривает. Когда же это было? Шесть или семь лет назад. Может, и больше. Больше Ада ничего не помнит. С кем Уильям разговаривал? Что еще сказал? Вспоминаются только две фразы, произнесенные жалостливым и слегка самодовольным тоном, каким часто обсуждают чужие невзгоды.

– Бедняжка Кэтрин Кример, – говорит Уильям, и она слышит, как его голос взмывает вверх и снова падает. – Бедняжка Кэтрин Кример, прямо в точности как бедняжка миссис Дэллоу. Кто мог подумать, что такое случится снова?

Девочка

В те дни, когда к маме приходил престарелый святой отец Шихан, Салли с девочкой играли в прятки. Салли вела ее вниз в маленькую кладовку позади кухни, где всегда пахло плесенью и луком, и они сидели там, слушая шаги и отдаленные голоса священника и мамы: те разговаривали в комнате наверху.

– Давай будем вести себя тихо как мышки, – шептала Салли, угощая девочку маленькими кусочками сыра. Девочка еле слышно хихикала, пряча лицо в фартук.

Но затем появился новый священник – отец Амвросий. И оказалось, что им больше не нужно играть в прятки. Они с Салли поднимались к маме в гостиную и стояли в углу комнаты возле черного с золотом шкафчика, который девочка любила больше всего на свете. Когда она была младше, шкафчик казался очень высоким: она не могла видеть верхнюю полку, и маме приходилось поднимать девочку на руки. Но потом она подросла и уже могла восхищенно разглядывать предметы, лежавшие на блестящей поверхности, покрытой черным лаком, – все те странные и красивые вещи, которые капитан привез из Индии, с Фиджи и с побережья Тартарии.

– Смотри, это слон, – любила повторять мама. – Видишь, какой длинный хобот? Капитан нашел эту картину в далекой Бенгалии. А вот ракушка с Сандвичевых островов. Приложи ее к уху. Слышишь шум моря внутри?

Когда девочка приложила большую розовую раковину к уху, она различила далекий ревущий звук, но тот не показался ей похожим на шум моря.

Больше всего ей нравилось, когда мама разрешала подержать полупрозрачную круглую белую штуку, лежавшую в самом центре на верхней панели шкафчика. Ведя по ней пальцем, девочка чувствовала сложные изгибы рисунка, украшавшего поверхность.

– Это нефрит, – говорила мама. – Китайская пуговица из нефрита, приехала прямо из Кантона. Видишь на ней извивающегося дракона?

Однажды на шкафчике появились предметы, которых девочка раньше не видела: два оловянных подсвечника и две крошечные серебряные мисочки. В тот день ее нарядили в новое белое платье с жестким кружевом на воротничке, а в волосы повязали большой белый бант.

– Какие чудесные карие глазки, – сказал отец Амвросий, поглядев на девочку сверху вниз. – Прямо как у мамы.

Мама захлопала в ладоши и восторженно рассмеялась.

Священник с одутловатым сизым лицом был одет в черную сутану, а на груди у него висел огромный золотой крест. Центр креста украшал зеленый камень. Девочка не могла оторвать от него взгляд.

– Как тебя зовут, малышка? – спросил отец Амвросий.

– Грейс, – ответила за нее Салли.

– Грация, – одновременно с ней сказала мама.

– Какое чудесное имя![397] Благодать Божья, – улыбнулся священник, потом помолчал и добавил: – Она очень молчалива, как я погляжу.

– Настоящее золото, наша милая Грация, – сказала мама, – с ней никаких хлопот.

– У нас теперь есть чудесная маленькая часовня, – снова заговорил отец Амвросий. – Не лучше ли подождать пару недель и сделать все там?

– Ох, нет! – воскликнула мама. – У малышки Грации слабые легкие. Она часто болеет. Мы не можем везти ее так далеко. Ветер и прохлада губительны для нее.

– Тогда, конечно, лучше провести обряд как можно скорее. Почему отец Шихан не позаботился обо всем раньше?

– Он был в отъезде в Риме, когда девочка родилась. Отсутствие крещения уже давно меня тяготит. Я так счастлива, что вы сможете его устроить.

– А ты, малышка Грейс, счастлива? Счастлива, что войдешь в царство Господа нашего Иисуса Христа?

Девочка кивнула, не спуская глаз с золотого креста на груди священника.

Салли принесла вощеный фитиль, отец Амвросий зажег две свечи на шкафчике, и комната наполнилась ароматом пчелиного воска. Священник накинул на плечи вышитую золотом столу, а мама повязала голову белым платком.

– Quid petis ab Ecclesia Dei?[398] – спросил девочку отец Амвросий. Та молча смотрела ему в глаза, не понимая ни слова.

– Она не знает латынь, – прошептала мама. – Я скажу всё за нее. – И потом проговорила громко: – Fidem[399].

– Fides, quid tibi praestat?[400]

– Vitam aeternam[401].

Когда мама ответила на вопросы священника, он наклонился над девочкой; от него пахло сахаром. Отец Амвросий прижал большой палец ко лбу девочку, а она размышляла о маминых словах про ее легкие и прохладу. Почему мама сказала, что ей нельзя гулять на ветру? Девочка обожала ветер.

Иногда в сумерках, когда вокруг было мало людей, Салли выводила ее за зеленую калитку в стене, окружавшей сад, и они гуляли по узкой дорожке среди деревьев. Они доходили до поворота, и девочка видела вдалеке реку, текущую к морю, а за рекой – неясные очертания огромного города. Ветер, идущий с реки, дул ей в лицо и трепал волосы. На реке можно было разглядеть высокие корабли: их огромные паруса тянулись в небо.

– Этот плывет на Ямайку, – говорила Салли. Или: – Смотри, это «Нортумберленд», он направляется в Индию. Капитан плавал на таком корабле.

В те редкие дни, когда они отваживались выйти за пределы сада, казалось, что Салли прямо раздувается от ветра. Вихры волос развевались во все стороны, а еще слова начинали прямо-таки изливаться из нее, обычно довольно молчаливой. Она рассказывала девочке о своем детстве в Грейстонсе – это за морем, в Ирландии. И о путешествиях капитана. Она описывала, как капитан и мама впервые встретились на балу далеко отсюда, в порту Неаполя, как влюбились и поженились всего через неделю, чтобы капитан смог привезти маму к себе домой – сюда, в Уэсткомб. Девочка обожала эти истории не меньше, чем странные рассказы из маминой книжки, полной загадочных слов и картинок.

– Oremus, – говорил священник, – Omnipotens sempiterne Deus, Pater Domini nostri lesu Christi, respice designare super hanc famulam tuam[402] по имени Грация…

Святой отец взял со шкафчика одну из маленьких серебряных мисочек и крошечную серебряную ложечку, зачерпнул что-то белое и протянул к губам девочки. Она крепко сжала их. Сердце ее затрепыхалось, словно птичка в клетке.

– Все хорошо, cara mia[403], – мягко успокоила мама. – Открой рот. Это просто соль.

Девочка медленно разжала губы, и ложка скользнула внутрь. Вкус соли наполнил рот. Словно соленый ветер прилетел с моря, где исчез за горизонтом корабль капитана.

Стояло лето, и вечерами подолгу было светло. В конце того дня, после того как девочка съела смородиновый пирог, ей расчесали волосы, намокшие от воды, неуклюже вылитой ей на голову отцом Амвросием. Новое жесткое белое платье сняли и снова надели старое синее с серым передником. Салли молча взяла подопечную за левую руку и повела к зеленой двери сада. В другой руке Салли несла букет белых цветов, обернув стебли мокрой тряпкой, с которой капала вода на галечную дорожку. Девочка разжимала и сжимала свободную правую ладошку, воображая, что держит за руку невидимую девочку, которая молча идет рядом с ней.

Воздух оставался неподвижным. Длинные тени деревьев падали на дорожку, но, когда Салли с воспитанницей дошли до поворота и взглянули вниз на реку, на воде еще виднелись серебристые отблески: река не отпускала свет дня, не желая уступать ночи.

Далеко в направлении моря виднелся силуэт высокого трехмачтового судна на фоне темнеющего неба.

– Как думаешь, куда он плывет? – спросила Салли.

– В Индию, – заявила девочка. Индия была темным сине-фиолетовым словом, и его, словно ночное небо, усеивали звезды.

– Индия! – воскликнула Салли, сжав руку девочки. – Точно, в Индию он и направляется. – Потом добавила задумчиво: – Туда плыл и капитан, когда пропал. Ты же знаешь. Твоя бедная дорогая мама смотрела вдаль и ждала много дней, надеясь, что он вернется домой. Случаются дни, когда мне кажется, что она все еще ждет… А потом новое горе… – Она помолчала пару мгновений, потом снова сжала руку девочки и сказала более радостным тоном: – Она так добра к тебе, твоя мама. Она ведь добра, моя милая?

– Добра, – ответила девочка.

– Ты свет ее жизни, ты ведь знаешь, – добавила Салли.

Девочка смотрела на сияние реки, серебристо-серое и слегка зыбкое от ветра. Оно переливалось, словно серый шелк на огромной кровати в маминой спальне.

Дальше, в самом конце дорожки, виднелась маленькая запертая калитка в старой стене. Дверца вела в заброшенное дикое место, похожее на лес: там росло много кедров и высились большие камни. В вечернем свете белизна камней выделялась среди деревьев, темные ветви которых клонились книзу, почти касаясь земли. На открытых участках росли осока и иван-чай. Иван-чай был такой высокий, что щекотал щеки девочки, когда они молча шагали между камней через сад. Стайка птиц, устроившаяся здесь на ночлег, прочирикала что-то с одной из веток дерева и замолкла.

Салли твердой рукой подвела девочку к двум валунам, стоявшим почти вплотную к покрытой мхом стене. Серый камень был огромный, выше девочки, и на нем были вырезаны какие-то слова и силуэт парусника. Трехмачтового – и на двух мачтах расправлены паруса. Вокруг кораблика бушевали каменные волны.

Второй камень был белый и совсем маленький – такой маленький, что девочке пришлось присесть на корточки, чтобы дотронуться до него. На ощупь он напоминал нефрит, из которого была сделана пуговица, приплывшая из Кантона. На камне имелась гравировка: шесть слов и маленький цветок рядом с ними. Перед камнем стояла крошечная ваза из алебастра, спрятанная в траве. Салли поставила в нее цветы, а потом прикрыла глаза, сложила руки на груди и беззвучно зашевелила губами.

Девочка потянулась пальцами к гладкому белому камню и пощупала лепестки вырезанного на нем цветка. Капля воды упала с тряпки, в которую Салли заворачивала цветы, прямо на камень, побежала по нему вниз и застряла крупной бусиной на одном из лепестков каменного цветка. Девочка потрогала эту прохладную бусину пальцем, а потом аккуратно смахнула.

Ада

Ступени дома на площади Спитал выглядят как обычно: на поверхности несколько грязных пятен, через трещины пробиваются листья одуванчиков. Только коричневая краска на двери облезла еще сильнее и совсем стерлась над дверной ручкой.

Ада с живостью вспоминает, как много лет назад стояла здесь впервые. Ее послал сюда Уильям с каким-то банальным сообщением о встрече с членами совета. Сообщение она давно позабыла, но не сам момент. В тот день, стоя на крыльце с колотящимся в груди сердцем, она никак не могла собраться с духом и взять в руку медную колотушку. И вот опять она на этом пороге, и сердце сотрясается, словно тяжелый молот, а рука дрожит, когда она пытается постучать.

Открывает ей слуга Стивенс; на его не меняющемся с возрастом лице застыло привычное кислое выражение. Он, разумеется, узнал ее, но не подает вида.

– Прошу вас, передайте мистеру Да Силве, что с ним хочет переговорить Ада Флинт. – Ада удивляется тому, как твердо звучит ее голос.

Она мысленно готовится к жесткому отказу, но после паузы, продлившейся, как ей показалось, вечность, Стивенс возвращается и неприязненно кивает.

– Хозяин примет вас наверху, – бурчит он.

Половицы скрипят, когда она медленно идет вслед за старым слугой наверх. Стивенс стал еще медленнее и косолапее с их последней встречи. Штаны болтаются на тощих ногах, а на пиджаке оливкового цвета разошелся шов на спине. Однако комнаты наверху точно такие же, какими она их помнит.

Из кабинета, уставленного стройными рядами книг и украшенного двумя акварелями на стене, открывается вид на студию, где царит настоящий хаос. На каждой плоской поверхности там разбросаны в беспорядке морские ракушки, бутыли из тыквы, вазочки и засушенные цветы. Рафаэль Да Силва установил мольберт у стеклянной дверцы шкафа и рисует дверцу и свалку предметов за стеклом. Ада видит на холсте неясные очертания пергаментного свитка, стакана воды и украшенной кисточками шапочки. Воздух пропитан ароматическими травами и скипидаром.

Ада ждет, пока художник положит еще несколько мазков на холст. В то время, как он творит, она разглядывает изображения Ямайки, украшающие все стены кабинета. Она полюбила эти картины с того момента, как впервые увидела. Само название Ямайка звучит для нее как музыка, когда Рафаэль произносит его – название места, где он родился. На одной из акварелей изображены черная женщина и светлокожий мужчина: они сидят друг напротив друга в беседке, увитой пышными лозами тропического винограда. На другой черный мальчик протягивает мужчине в треуголке миску, доверху наполненную сахаром. На заднем плане через открытое окно видны пальмы и кусочек бирюзового моря. Неужели на Ямайке море и вправду такого цвета, лениво думает Ада. Надо как-нибудь спросить Рафаэля об этом.

Наконец Да Силва отворачивается от мольберта, вытирая покрытые пятнами краски руки о кусок ткани. На вытянутом худом лице ни тени улыбки. Темные глаза сияют все так же ярко, но она замечает яркую седую прядь, почти белую, в его некогда черных волосах.

– Миссис Флинт, – сурово бросает он, – сколько времени прошло. Слышал про вашего супруга Уильяма. Соболезную. – Она уже забыла мелодичность его голоса, необычный музыкальный ритм и мягкую картавость звука «р».

Он жестом указывает на мягкие бархатные стулья, стоящие в кабинете.

– Миссис Флинт выпьет чаю, – говорит он Стивенсу, не спрашивая о ее пожеланиях. Вероятно, помнит, что она всегда любила чай.

Но как только слуга уходит, он наклоняется к гостье и спрашивает более нежно:

– Как ты, Ада? У тебя неприятности? Как дети?

Конечно, он спрашивает о Салли, но она отвечает уклончиво:

– Дети хорошо, очень хорошо. Только бедняжка Ричард все кашляет. Нам пришлось выехать из здания управы, но нашлось жилье поблизости, на Блоссом-стрит. Дом маленький, но вполне удобный. Ты слышал, что меня сделали дознавателем после смерти Уильяма?

– Да, конечно.

– Разумеется, члены управы проявили доброту, – как только поток слов вырвался наружу, она уже не в силах его остановить, – но я не могу отделаться от чувства, что мне не доверяют. До сих пор мне поручали совсем мелкие задания, но теперь… теперь речь идет о загадочной смерти ребенка. Бедняжка. Несчастная малышка. Ей было, вероятно, лет семь. Дворничиха миссис Йенделл обнаружила труп во дворе возле старой конюшни позади Мэгпай-эллей ровно неделю назад. Девочка упала и ударилась головой о камень. Вроде бы простая история, но…

Продолжая говорить, она с удивлением чувствует, как в уголках глаз скапливаются слезы. Как же давно я плакала в последний раз, думает она. Чтобы остановить поднимающийся из глубины горла и грозящий вырваться бурный поток рыданий, она отворачивается и теребит ручки маленькой полосатой сумочки, выуживая из нее пуговицу с извивающимся драконом.

– Ты когда-нибудь видел похожий предмет? – спрашивает она.

Рафаэль осторожно берет пуговицу двумя пальцами. Смуглая кисть его руки покрыта разводами синей краски. Ада снова замечает, что костяшки у него выглядят бледнее темной кожи вокруг них. У Рафаэля лицо ученого, а вот руки труженика. Он подходит к окну и подносит пуговицу к свету.

Ада вспоминает, как он стоял спиной к ней на фоне света, падавшего в окно, когда она была в этом кабинете в последний раз. И как еще раньше сидела тут же, а Рафаэль листал страницы книги выпачканными в краске пальцами и заставлял ее повторять трудные слова из текста.

Он поворачивается к ней и качает головой.

– Китайский нефрит, – говорит он. – Это все, что я могу сказать.

– Я нашла пуговицу в траве там же, где лежало тело мертвой девочки. Бедный ребенок. Родители за ней не пришли, пришлось похоронить малышку в безымянной могиле в Банхилл-Филдс. Я перерыла район вдоль и поперек в поисках ее семьи, но разузнала только историю бедной полубезумной женщины, которую видели в трактирах Шедвелла. Она искала пропавшую дочку, но к тому моменту, как я услышала о ней, она уже умерла: утонула в реке. Но самое странное… – Нет, не стоит упоминать призрак. Слова замирают у нее на губах. – Самое странное в том, что имя женщины, которая погибла, разыскивая дочь, мне знакомо. Уверена, что слышала его от Уильяма несколько лет назад. Кэтрин Кример, так ее звали.

– Кэтрин Кример, – медленно повторяет Рафаэль. – Кэтрин Кример… Да… Да, имя мне тоже знакомо. Но не припомню, где я его слышал.

Гремит посуда, когда Стивенс входит в кабинет с подносом: на нем стоит забавный чайник с узором из капустных листьев, две чашки с другим рисунком и тарелка с подсохшими на вид кексами.

Они молчат какое-то время, пока Рафаэль разливает бледный китайский чай. Пар густо валит из чашек, и Ада только сейчас замечает, как тут холодно. Она обнимает чашку пальцами, чтобы согреть их.

– Помнишь, что еще Уильям говорил о той женщине? О Кэтрин Кример. Может, надзиратель Бивис что-нибудь о ней знает? – спрашивает Рафаэль, когда Стивенс уходит.

– Не хочу расспрашивать мистера Бивиса, – возражает Ада. Трудно объяснить это даже самой себе, но ей неприятно делиться историей девочки с надзирателем и полицейскими. – Что же до Уильяма, я помню только, как он говорил: «Бедняжка Кэтрин Кример, в точности как бедняжка миссис Дэллоу».

– А! – вскрикивает Да Силва. – Теперь я вспомнил! Дэллоу, ну конечно! Я не слишком хорошо помню историю Кэтрин Кример, но про дело Томаса Дэллоу ты тоже наверняка слышала.

Стоит ему произнести эти слова, как Ада тут же вспоминает: Томас Дэллоу. Украденный мальчик. Нашумевшая в свое время история. И как только она могла забыть?

– Подожди, – говорит Рафаэль, – посмотрим, что мне удастся найти. Когда это случилось? Лет восемь назад?

Он поворачивается к длинным рядам коричневых томов Олдвичского альманаха, занимающим целую полку шкафа. Пока он одну за другой просматривает книги, Ада нервно ломает на кусочки кекс. Он сухой и безвкусный, но она не голодна. Она обещала себе, что больше не переступит порог этого дома. Чего стоят одни только косые взгляды мистера Кэнсделла, но хуже всего тяготят воспоминания о долгих молчаливых раздумьях Уильяма в последние месяцы его жизни: он садился один за стол и потягивал джин стакан за стаканом. Пузырь его чрезмерно разросшейся гордости сдулся, а раскатистый смех сменился протяжными вздохами. Муж ни разу не сказал ей, что́ его тяготит. Когда родилась Салли, он был в восторге от малышки, щекотал ее под подбородком и укачивал на руках. Они с Адой продолжали спать в одной постели, но постепенно, когда Салли стала подрастать и уже начала ходить, Уильям стал ложиться в кровать пьяный и полусонный, а иногда молча лежал без сна по полночи, уставившись в темноту. Возможно, он так вел себя не из-за рождения Салли. Возможно, дело было в чем-то другом. Теперь уже не узнать, были ли у мужа подозрения.

– Нашел! – восклицает Рафаэль, поворачиваясь к ней. Лицо его оживляется от волнения. – Вот эта история. В точности как я помню. Сейчас я тебе прочту.

Он придвигает свой стул ближе к ней и, положив на колени Олдвичский альманах за 1815 год, начинает читать.

Томас Дэллоу

Среди темных преступных историй, растревоживших чувства жителей нашего и соседнего округов в последние годы, несколько самых мрачных глав связаны со злодейскими кражами детей. Вероятно, стоит вспомнить, как законы нашей страны оказались бессильны в душераздирающем деле юного Томаса Дэллоу.

Томас Дэллоу и его младшая сестра Ребекка оставались под присмотром соседки из ближайшей лавки, пока их мать с легким недомоганием посещала врача. Дети играли возле порога, когда какая-то женщина выманила их, обещая угостить яблоками и сливовым пирогом. Как только дети исчезли из поля зрения бдительной соседки, незнакомка схватила мальчика и убежала с ним, бросив сестренку одну на улице, где ее вскоре спасла соседка. Представьте отчаяние матери, узнавшей по возвращении, что ее драгоценный единственный сын исчез – просто растворился в воздухе!

Напечатали листовки, и дядя Томаса Дэллоу мистер Шерголд, работник Вест-Индской компании, участвовал в поисках и раздавал листовки вместе с полицейскими. Сначала казалось, что история вскоре разрешится счастливо, ведь несколько лавочников в районе Сент-Мартин-лейн и Фиш-Стрит-Хилл (где и было совершено преступление) заявили, что видели некую даму вместе с обоими детьми Дэллоу в тот самый час, когда исчез Томас. На основании полученной информации дядя ребенка пошел по адресу Трафальгар-Плейс, 7, где и нашел даму, чья внешность и приметы соответствовали описаниям свидетелей. Когда даму привели в городскую ратушу, юная Ребекка Дэллоу, которую попросили показать, кто обещал угостить ее сливовым пирогом и украл брата, без колебаний указала на задержанную. И все же, как вскоре выяснилось, следствие пошло по ложному пути. Когда дама предстала перед судом в Олд-Бейли, быстро выяснилось, что свидетелей подвела память, а обвиняемая – респектабельная особа с безупречной репутацией. К тому же существовавший в то время закон не предусматривал ответственности за кражу детей, и подозреваемую можно было судить лишь за кражу одежды Томаса Дэллоу, в чем ее сочли невиновной.

А как же сам ребенок? Любящие родители мальчика были, вероятно, уже на грани отчаяния к тому моменту, когда через год после таинственного исчезновения выяснилось неожиданное обстоятельство. Житель Госпорта, случайно увидевший листовку, в которой описывались родимые пятна и другие особые приметы Томаса Дэллоу, признал в нем мальчика, которого некая миссис Харриет Магнис, жена госпортского моряка, выдавала за своего сына. Дело стало настоящей сенсацией в столице, и шум только усилился, когда выяснились обстоятельства преступления, совершенного миссис Магнис.

Как стало известно, пока ее доверчивый муж Ричард Магнис находился в одном из долгих плаваний, хитроумная женушка решила вытянуть из него часть сбережений, убедив (посредством писем), что ждет ребенка и скоро родится их долгожданный первенец.

Уловка сработала, и Ричард Магнис щедро отсыпал жене не менее трехсот фунтов для подготовки к важному событию.

Все глубже увязая во лжи, миссис Магнис затем объявила супругу, что первенец и вправду появился на свет. Все это время Ричард Магнис находился в плавании, а когда вернулся домой, этого простака убедили, что сын жив-здоров, но временно отсутствует: якобы няня увезла его на лечение. Со временем, однако, скрывать обман стало невозможно. И миссис Магнис отправилась в Лондон искать подходящего ребенка. На беду семейства Дэллоу, на глаза ей попался Томас, и мальчика увезли в Госпорт и выдали за сына четы Магнис.

Благодаря острому глазу их знакомого история завершилась счастливо: ребенка обнаружили и вернули невредимым в родной дом. Но тут снова обнаружилась слабость правосудия. Харриет Магнис должны были посадить в тюрьму в Винчестере за кражу одежды Томаса Дэллоу. Однако она избежала даже малого наказания, предусмотренного за столь незначительное преступление: ее адвокат подал протест, заявив, что преступление было совершено в Лондоне, а значит, незаконно сажать ее в тюрьму в Винчестере.

Гнев общественности в связи с этим делом привел к принятию нескольких новых законов, позволяющих привлекать к ответственности похитителей детей, и вскоре правовые акты испытали в деле, ведь в октябре 1814 года (всего через полгода после включения новых законов в свод) произошло еще одно чудовищное преступление, обстоятельства которого очень походили на дело Томаса Дэллоу. На этот раз пострадала бедная женщина по имени Кэтрин Кример из Свонкорт, Каухил-эллей в Голден-лейн («Ага, вот она, – восклицает Рафаэль, – Кэтрин Кример!»), просившая милостыню во дворе церкви Святого Павла. На руках у нее были дочки-близнецы. К Кэтрин подошла женщина и отвлекла обещанием денег, а сама выхватила одну из малышек из рук у матери. И снова распечатанные листовки помогли найти преступницу, причем похитительницей опять оказалась жена легковерного матроса, судно которого было пришвартовано на Темзе. Но на этот раз правосудие восторжествовало, и преступница, некая Сара Стоун, была приговорена к семи годам ссылки.

Рафаэль какое-то время молчит, а потом произносит:

– Вот так. Теперь я помню все четко. Об этой истории много говорили тогда. Кэтрин Кример и Сара Стоун.

Но мысли Ады, обескураженной столь резким окончанием истории, вращаются вокруг одного-единственного слова: «близнецы».

– Близнецы. Конечно. Как же я сразу не поняла? Это не призрак, а сестра-близнец.

Девочка

Мама заболела. Она сидела, опираясь на подушки, в своей большой кровати, а руки беспокойно двигались, шурша по поверхности серого шелкового покрывала. Волосы, распущенные по плечам, потеряли блеск. Скулы выдавались над впавшими щеками и рдели странного цвета румянцем.

– Подойди ближе, малютка Грация, – тихо сказала она девочке. – Дай маме прикоснуться к твоим волосам.

Но девочка боялась. Когда она все же приблизилась, мама зашлась в приступе кашля и отвернула голову.

Салли взяла воспитанницу за плечи твердой хваткой.

– Пойдем, дорогая, – сказала она. – Маме нужно отдохнуть.

В доме, и так очень тихом, повисло полное безмолвие. Девочка ходила из комнаты в комнату: посидела в кладовке и поиграла в мышку, потом побрела в гостиную, где огонь в камине совсем потух, но продолжали бесконечно тикать золотые часы, мелодично звеневшие каждую четверть часа. Она смотрела через окно в сад. Ей хотелось гулять, но шел проливной дождь, который совсем не собирался заканчиваться. В последний раз, когда она ходила по галечной дорожке за ограду до дальнего конца, река внизу была бурой и разбухшей. Она проглотила все луга на том берегу.

Девочка услышала на подъездной дорожке шелест колес экипажа. Раздался резкий стук в дверь, потом послышались быстрые шаги Салли и приглушенные голоса.

– Ей не лучше, доктор, – сказала Салли. – Я так рада, что вы здесь. Мне страшно…

Девочка достала с верха шкафчика ракушку и прижала к уху. Рокот звучал громче обычного, но напоминал не шум моря, а рев сердитой реки перед потопом. На шкафчике скопился тонкий слой голубоватой пыли, и, когда девочка положила ракушку на место, мелкие пылинки взмыли в воздух.

После ухода врача девочка ждала, что Салли придет за ней. Она проголодалась. Золотые часы пробили час, но никто не приходил. Медленно поднявшись по изгибу лестницы, девочка встала возле двери маминой спальни. Внутри раздавались тихие голоса, но слов она не могла различить.

Она уже собиралась вернуться вниз, когда услышала, как Салли громко крикнула за закрытой дверью:

– Нет! Нет! Я не могу этого сделать!

Девочка ни разу не слышала, чтобы Салли так разговаривала с мамой.

– Ты должна, – тихо, но твердо сказала мама. – Должна попытаться найти ее. Это единственное решение.

Внезапно испугавшись, девочка побежала вниз по лестнице и вернулась в гостиную. Она прижала руки и лицо к черной поверхности шкафчика, потом ощупала пальцами предметы на нем. Раскрашенный индийский слон смотрел на нее не мигая. Девочка схватила нефритовую пуговицу с извивающимся драконом и положила на банкетку у окна. И сама свернулась там в уголке за тяжелыми парчовыми шторами, уставившись на дождь, без устали заливающий голые ветви деревьев. Малиновка села на ветку прямо возле окна, стряхивая с перышек капли воды, а потом вспорхнула и исчезла за оградой сада.

– Мы поедем в экипаже, – сказала на следующее утро Салли. – Тебе же хочется прокатиться? Ты ведь раньше не видела экипажа с лошадьми. А если и видела, то совсем давно и вряд ли помнишь.

Они были в комнате девочки и складывали вещи в саквояж. Девочка выбрала белое платье с жестким кружевным воротничком, но Салли покачала головой:

– Оно уже мало тебе, детка. К тому же не влезет в сумку. Она и так уже еле закрывается.

Что-то нехорошее случилось у Салли с лицом: оно покрылось красными пятнами, а голос звучал странно – так у нее иногда бывало после приступов чихания.

Девочка сунула нефритовую пуговицу за пояс нижней юбки и почувствовала, как круглая поверхность давит на живот. Это было неприятно, но в то же время успокаивало, ведь только она знала про пуговицу.

– Сходи попрощайся с мамой, дорогая, – сказала Салли. – Мы поедем в небольшое путешествие, и вы с ней какое-то время не увидитесь.

На этот раз Салли не пошла с ней в комнату к маме. Там пахло лекарствами и чем-то странным, а шторы были задернуты. Глаза у мамы были сперва закрыты, и девочка ждала в полутьме возле постели, не зная, можно ли заговорить. Она осторожно прикоснулась к шелковому покрывалу. У маминой постели стояли кувшин и чашка с темной жидкостью. Потом мамины веки зашевелились, и глаза приоткрылись совсем чуть-чуть, словно в полусне. Она не подняла головы, только руки задвигались по покрывалу, словно порхающие бабочки. Мама улыбалась.

– Luce della ma vita[404]. Luce della ma vita, – пробормотала она.

– До свидания, мама, – сказала девочка.

В экипаже было тепло. Салли с девочкой обернули ноги меховым пологом. Сиденья были обтянуты красной кожей, блестящей, но потрескавшейся от времени. Везли экипаж две лошади: серая в яблоках и цвета имбирного печенья. Имбирная девочке нравилась больше. Нравилось, как та трясет головой, а упряжь при этом звенит. Сначала девочка смотрела в окно на высокие дома и голые деревья на другой стороне дороги и на проблески реки далеко внизу, но вскоре скрип и покачивание усыпили ее. Ей снилось, что ее держат на руках и несущий ее человек бежит. Ее тело раскачивалось из стороны в сторону, все быстрее, и, завернув за угол улицы, они нос к носу столкнулись со слоном, а тот им подмигнул…

Разбудил ее голос кучера.

– Здесь начало рынка Голден-Лейн, – рявкнул он, оглянувшись через плечо на пассажирок. – Подвез вас как можно ближе. Дальше придется идти пешком.

Голден-Лейн[405]. Название казалось солнечным, но, когда кучер открыл дверь экипажа и выпустил их, на девочку налетел порыв холодного ветра. Ей не хотелось выходить на странную шумную улицу, где не было совсем никакого золота.

– Пойдем, моя милая, – сказала Салли. – Просыпайся и выходи. Поможешь мне нести сумку.

Улица была серая и скользкая, мир вокруг бурлил, как речная стремнина. Рев, крики, стук и гвалт. Мимо прогрохотала тележка, нагруженная бочками и запряженная огромными черными ломовыми лошадьми. Улица была завалена конским навозом и капустными листьями. И повсюду сновали люди – странные люди. Они таращились на Салли с девочкой.

И кричали:

– Убирайтесь с дороги!

– Кому вкусные яблоки?

– Джордж! Джордж! Что у тебя в сумке?

– Крещенские пироги! Покупайте крещенские пироги!

Куда ни взгляни, повсюду были люди, лошади, стены и двери. Дряхлая старуха в черном чепце, со сморщенными руками сидела, ухмыляясь, на пороге. Мычали коровы, стучали крышки молочных бидонов, дурманящий аромат теплого молока смешивался с запахом дрожжей, навоза и сажи из сотен дымоходов. В окне соседнего дома девочка увидела худосочного портного с булавками во рту. Он таращился на недошитый пиджак без рукавов. Пиджак походил на безрукого калеку и выглядел так же устрашающе, как и старуха в чепце. До сегодняшнего дня девочка видела только тихий дом и сад, а по вечерам гуляла по безлюдным дорожкам в лесу. Мир Голден-лейн напугал ее сильнее самых страшных волшебных сказок из маминой книжки.

– Крепко держи меня за руку, – велела Салли.

Девочке хотелось закрыть глаза, но приходилось смотреть под ноги. Они прошли мимо дохлой крысы: из живота у нее вылилось что-то красное, словно узоры на ковре в маминой гостиной.

– Не подскажете дорогу к Каухил-эллей? – спросила Салли проходившую мимо женщину с корзинкой цыплят. Женщина ткнула свободным большим пальцем в направлении молочного цеха, а потом сплюнула себе под ноги.

Сразу за молочным цехом улица сузилась. Заложенные кирпичом окна домов слепо таращились на них.

– Подожди здесь всего минутку, – сказала Салли, отпуская руку девочки. – Я скоро вернусь.

У девочки пересохло во рту от ужаса. Она хотела попросить: «Не оставляй меня одну», но слова застряли в горле.

Трое детей сидели на корточках на обочине переулка, бросая в воздух какие-то горсточки камушков и наблюдая, как они падают на землю. Когда Салли торопливо направилась к сводчатому проходу и исчезла во внутреннем дворе за ним, дети уставились на девочку со странным выражением на лицах.

Девочка закрыла глаза и зажала руками уши, чтобы спрятаться ото всех этих взглядов и звуков. Она думала о пуговице с драконом, прижатой к коже поясом нижней юбки. Она ждала, уставившись в темноту закрытых век, как ей казалось, целую вечность.

Потом ее мягко похлопала по плечу чья-то рука, и девочка повернула голову. Открыла глаза и тут же увидела, что воображаемое стало реальностью, а сны обрели плоть.

Ада

Она торопливо режет брюкву крупными кусками и бросает в большой котелок с супом, который варит на ужин. Огонь в очаге ярко пылает. Ада приносит из сарая ведерко с углем и торопливо отряхивает с рук угольную пыль. Их новое жилище такое маленькое, что хотя бы долго убираться не приходится. Только вот трудно найти место, где сушить вещи после стирки. И Аду беспокоят серые следы плесени, появившиеся на задней стене. Она залпом выпивает чашку обжигающего чая и чувствует, как с внутренней стороны щеки появляется волдырь от ожога.

У Салли круп, и она лежит, свернувшись калачиком под одеялом, необычайно смирная и плаксивая.

– Не уходи, мама, – ноет она.

– Я ненадолго, любимая. Энни, присмотри за ней, хорошо? Я вернусь к шести или чуть позже.

Стоит Аде направиться к Голден-лейн, как путь ей перекрывает крошечная, но разъяренная фигурка. Это маленький сморщенный старичок, продающий фрукты и овощи на углу Блоссом-стрит. Она проходила мимо него несколько раз и однажды (из жалости) даже купила у него связку лука, но не знала имени старика и ни разу не видела его стоящим на ногах. Сегодня он впервые оказался перед ней в полный рост, и ноги у него напоминают кривые палочки: одна изгибается наружу, а другая от колена идет под странным углом. Бедняга еле ходит.

Лицо его, раньше пепельно-бледное, покраснело от гнева, а клочковатые седые волосы стоят дыбом.

– Эта мерзавка! Эта подлая воровка! – вопит он. – Она сбежала, украв мои яблоки. Ловите ее! Ловите ее!

Ада замечает размытую фигурку ребенка, бегущую со всех ног по булыжникам и уже достигшую дальнего конца Блоссом-стрит. Вокруг никого, а бедный старик явно не может бежать сам, и Ада, подобрав юбки, кидается вслед за ускользающей фигуркой, но, пробежав сотню метров, понимает, что погоня бесполезна. Девочка такая шустрая, что исчезает за углом, прежде чем ее преследовательница успевает преодолеть треть пути до поворота. Ада бегает уже не так быстро, как в юности. Пока она доберется до конца Блоссом-стрит, девочка наверняка затеряется в толпе квартала Бишопсгейт или исчезнет в лабиринте переулков, начинающихся дальше.

Но образ маленькой бегущей фигурки крепко врезается в мозг, когда Ада, запыхавшись, медленно бредет назад к торговцу, который все еще чертыхается и трясет кулаками в воздухе, стоя у разоренной кучки яблок. Яблочная воровка ростом точно как мертвая девочка и очень напоминает темную тень, пробежавшую посреди ночи по улице под окном спальни Ады.

С тех пор как Рафаэль прочел ей истории Харриет Магнис и Кэтрин Кример, одно слово непрестанно крутится у Ады в мозгу: близнецы. Не один ребенок, а двое. Двое детей одинакового возраста и внешности, сбежавшие вместе или вместе украденные. Вот только один ребенок теперь мертв. Если девочек было две, то вторая, возможно, где-то бродит, потерянная, напуганная и одинокая.

«Глупая ты, глупая женщина, – мысленно упрекает себя Ада, поправляя юбку и чепец, съехавший набок во время бега. – В твоем возрасте верить в призраков».

Ей страшно при мысли, что царапающий звук, который она слышала у двери, издавал не мертвец и не призрак, а бедный потерявшийся ребенок, оставшийся один посреди холодной и темной ночи. Если бы не дурацкие страхи и суеверия, Ада могла бы открыть дверь девочке, впустить и успокоить.

– Позовите полицейских! – кричит уличный торговец, все еще трясясь от гнева. – Пусть ее арестуют. Мерзавка. Воровать у бедняка вроде меня! И ведь уже в третий раз. До этого дважды воровала морковь, а теперь яблоки!

– Погодите минутку, – говорит Ада.

Она открывает сумку, которую держит в одной руке, и осторожно вынимает скрученный в трубку лист бумаги, перетянутый голубой лентой. Развернув лист с чернильным наброском Энни – портретом мертвой девочки, – она показывает его старику.

– Она вот так выглядела, та девочка, укравшая морковь и яблоки?

Старик прищуривается и внимательно смотрит на рисунок. Его полуслепые глаза видят так же плохо, как бегают ноги.

– Хм, – бормочет он. – Волосы не похожи. Длинные и лохматые, как у дикарки. Но вот лицо… Пожалуй, да. Похоже на нее… Только рот не совсем такой.

Ада аккуратно сворачивает рисунок и опять кладет в сумку, а потом направляется в сторону Голден-лейн.

– Эй, – кричит старик, – куда же вы? Позовите полицейского! Пусть арестует эту воровку!

Ада с неохотой бредет назад и, выудив из сумочки три пенса, кладет их на угол ящика с товарами старика.

– Не волнуйтесь, – говорит она. – Я дознаватель округа. Я найду девочку.

Ада медленно идет по Примроуз-стрит, заглядывая в каждый угол. И каждый раз надеется заметить лицо мертвой девочки, глядящее на нее с порога дома. Но похожих лиц нет, даже почти не попадаются дети того же возраста. Тем временем в голове у Ады вновь прокручивается история, которая не отпускает ее последние три дня. Она повторяет себе факты снова и снова, надеясь, что разрозненные кусочки соберутся вместе и все обретет смысл. Но мозаика никак не складывается. Всегда что-то не совпадает. И дело даже не в том, что одного из фрагментов не хватает. Скорее каждый раз остается лишний кусочек головоломки.

Детей было двое: близнецы Кэтрин Кример. Одного ребенка украла жена моряка почти восемь лет назад, еще младенцем. Но похитительницу поймали и судили, а значит, ребенок вернулся в семью Кример. Но Кэтрин пережила много дней, а то и месяцев ужаса и страданий, прежде чем дочка к ней вернулась. Воспоминания о пережитом страхе и боли могут объяснить ее исступление, убежденность в том, что кошмар может повториться и ее ребенка или обоих детей снова украдут, возможно та же злодейка.

Могли ли близняшки сбежать вместе, или их обеих увели, а потом девочки улизнули от похитителя и затерялись в незнакомой части города? Может, обе нашли пристанище в развалинах конюшни позади Мэгпай-эллей, а потом одна из них, малышка Рози (или не Рози, а вторая, пока безымянная девочка), споткнулась в темноте, ударилась головой о камень и умерла. А вторая сестра – напуганная и растерянная, возможно не осознавшая, что Рози умерла, – накрыла ее тело плащом, чтобы согреть. Или того хуже: вдруг звуки, которые Ада слышала в заброшенной конюшне, издавала девочка, напуганная и прячущаяся в темноте?

Если так – ох, бедняжка! Как ужасно, должно быть, потерять сестру и остаться одной в незнакомом месте, не зная, к кому обратиться за помощью. И впрямь словно призрак.

Такой расклад вроде имеет смысл. Но что-то не сходится.

Противный, издевательский голос трактирщика из «Зеленого дракона» все еще звенит в ушах Ады. Она слышит, как тот передразнивает голос Кэтрин Кример: «Они снова украли моего ребенка, они снова украли моего ребенка. Отведите меня на корабль!»

Не «моих детей», а «моего ребенка». Если близнецы исчезли вместе, почему миссис Кример не сказала «моих детей», а только «моего ребенка»? Почему говорила о «маленькой Рози», ни разу не упомянув имя второй дочки?

Возможно ли, что Рози убежала из дома первой, а сестра отправилась ее искать уже после того, как Кэтрин Кример бросилась в исступленные поиски потерявшейся дочери? Ада ругает себя за то, что не порасспрашивала хорошенько народ в Шедвелле, пока была возможность.

Тени становятся длиннее, когда она добирается до Артиллери-Граунд, где лежат поваленные зимними ветрами деревья. Но сегодня впервые с начала года появляется чувство приближающейся весны. Небо ясное, лишь слегка запятнанное бледными облачками, а по краям стрелкового поля пробиваются из земли ростки крокусов и нарциссов. После дождливой зимы весна в этом году будет ранняя.

Ада трогает языком ошпаренную изнутри щеку: болит не так сильно, как она боялась. Она ускоряет шаг к своей цели. Если и есть ответ на все ее вопросы, то искать его надо здесь, у выживших членов семьи Кример. Она повторят про себя адрес снова и снова, чтобы не выскочил из памяти: Свонкорт, Каухил-эллей, Голден-лейн.

Пройдя через Артиллери-Граунд, Ада поворачивает за угол кладбища Банхилл-Филдс, где покоятся Уильям, его родители и ее родители. Но сегодня она не вспоминает о них. Вместо этого она думает о малышке, захороненной в безымянной могиле в темном дальнем углу.

Рози – так тебя зовут? Или это имя твоей сестры-близняшки? А может, и вовсе другого ребенка?

Ада сворачивает на Чизвел-стрит, и тишина тенистого парка и кладбища вновь сменяется шумом города. Улица стиснута между высокими, покрытыми сажей стенами корпусов пивоварни. Аду с головой накрывает запах дрожжей и хмеля. Воздух гудит и вибрирует от шума цехов и грохота длинной вереницы пустых тележек, которые ломовые лошади тащут назад на пивоварню после развозки дневных заказов.

Когда она добирается до рынка Голден-Лейн, начинает сгущаться темнота, и многие лоточники уже собирают товар, но на улицах и в переулках еще толпится народ. Ада проходит мимо лотка гадалки, перед которым сидит бедно одетая женщина с ребенком и внимательно смотрит на колесо предсказаний, желая узнать, что приготовила ей судьба.

– Кто купит мои блюдца? Последний шанс на сегодня!

Ада останавливается и спрашивает у починщика обуви, где Каухил-эллей. Тот чешет лысину перепачканной ручищей и потом машет в самый конец улицы.

– Я сам тута недавно, – бормочет он с жутким ирландским акцентом, – но вроде это вон там, за молочным цехом.

Мычащие коровы и запах теплого молока уводят мысли Ады далеко в детство, когда отец посылал ее за молоком на ферму в Фулхэм. Она помнит, с какой гордостью и важностью шагала лет в семь-восемь – как раз в возрасте мертвой девочки – по узкой тропинке вдоль берега с ведерком в руке, как в это ведерко лилось густое молоко и как торжественно протягивала она молочнику пенни, что дал ей отец, завязав монетку для надежности в край шали.

За молочным цехом на Голден-лейн она обнаруживает крошечные и извилистые, как кроличьи норы, переулки, погруженные в темноту сумерек. То тут, то там в закопченном не задернутом шторой окне мелькает огонь свечи. Справа, с одной стороны узкого арочного прохода, Ада различает намалеванные краской слова «ван-кор». Первая и последняя буквы в названии стерлись с годами. За арочным проходом открывается мощенное булыжником пространство двора со скользкими от мха камнями. Когда Ада заходит во двор, дверь распахивается и женщина опорожняет прямо на булыжники ведро с помоями. Окна возле соседней двери заколочены, но в дальнем конце Свонкорт Ада замечает огонь свечи в приоткрытом окне второго этажа. Там же рядом с входной дверью натянуты веревки для сушки белья. Она идет к двери и громко стучит, и почти тут же окно распахивается шире и в полумраке появляется лицо женщины.

– В чем дело? – кричит она.

– Я ищу семью Кример. Слышала, что они живут здесь, – объясняет Ада.

– Да, – отвечает женщина. – Вернее, жили. Вы их тут не найдете. Они уехали.

– Куда? – спрашивает Ада.

– В Ливерпуль. – Женщина резко захлопывает окно.

Ада чувствует, как сердце падает прямо в живот: замаячивший было ответ на загадку погружается в темноту. В отчаянии она снова колотит в дверь и кричит женщине:

– Пожалуйста! Мне нужно поговорить с вами.

К ее удивлению, окно распахивается снова, и опять появляется голова женщины.

– Что еще? – огрызается она.

– Откройте, – умоляет Ада. – Мне нужно задать несколько вопросов о семье Кример. Мне очень нужно с вами поговорить.

Раздается громкий щелчок: ничего не ответив, женщина захлопывает окно.

Ада в растерянности стоит на пороге. Стучать в третий раз кажется бесполезным. Крупная рыжая кошка высовывается из соседней двери и трется о ноги Ады, потом начинает лизать ее левый ботинок. Аде очень хочется пнуть ее, но не хватает духу.

Затем дверь внезапно распахивается, свет очага из комнаты заливает улицу, и на пороге появляется та же женщина. Лицо у нее красное, как вареная ветчина, на голове растрепанная копна седых кудрей. На ней надето что-то вроде мужской шинели, стянутой на талии красной веревкой с кисточками, напоминающей шнур дверного звонка.

– Вам лучше войти. Не обращайте внимания на беспорядок, – говорит женщина.

В комнате и вправду царит кавардак, какой Аде, пожалуй, редко доводилось видеть. На каждом столе и стуле, в каждом свободном углу валяются груды старой одежды всех цветов радуги.

Возможно, женщина старьевщица, думает Ада. Запах в комнате не совсем приятный, но огонь в очаге горит ярко, и над пламенем весело кипит закопченный чайник. Женщина убирает со стула стопку одежды и спокойно бросает прямо на пол на кучи другого тряпья.

– Садитесь, садитесь. Чувствуйте себя как дома, – приглашает она. – Ко мне в последнее время не часто заходят посетители.

– Вы, должно быть, хорошо знаете семью Кример, миссис… – начинает разговор Ада.

– Мюррей, – поспешно подсказывает женщина. – Элизабет, но можете звать меня Лиззи. Тут все их знают. Да, видит бог. Мы знакомы с бедной Кэтрин Кример много лет, с тех пор как обе только-только вышли замуж.

На какое-то мгновение Ада начинает сомневаться, что женщине известно о безвременной кончине соседки, но сомнения вскоре рассеиваются. Лиззи Мюррей чуть слышно добавляет:

– Бедняжка Кэтрин. Я слышала, она утонула в реке. Ужасная смерть! Почему Господь посылает одной семье столько страданий? Сначала забрали малышку Молли, потом пропала малышка Рози, и вот теперь Кэтрин. Может, они и не ангелы, эти Кримеры, но такого не заслужили. Кэтрин так и не пришла до конца в себя после пропажи Молли. Всё думала, что укравшая ее Сара Стоун вернется и похитит других детей. Сколько раз я ей твердила: «Сару Стоун отправили в колонию Ботани-Бэй, там ей и место. Она больше не вернется сюда, дорогая». Но Кэтрин не слушала. А потом, после того как исчезла малышка Рози – как раз перед Рождеством, когда шли дожди и река вышла из берегов, – несчастная Кэтрин, похоже, снова потеряла разум. Я говорила ей: «Подожди немного, Рози вернется со дня на день. Она просто сбежала потехи ради, как до этого мой Том в ее возрасте, маленький паршивец». Ох и заставил он меня тогда поволноваться. Две недели спустя вернулся мой сыночек, как только хорошенько продрог и наголодался. «Рози придет со дня на день, помяни мое слово», – повторяла я. Но нет, Кэтрин не слушала и знай себе твердила, что женщина, укравшая Молли, опять вернулась.

На секунду она замолкает: от приступа кашля у нее перехватывает дыхание. Потом продолжает рассказ.

– Знаете, что самое странное? Она твердила, что своими глазами видела похитительницу ее ребенка прямо тут, на нашей улице, в тот самый день, когда исчезла Рози. «Она вернулась и забрала нашу Рози. Это наказание за мои грехи». – «Глупости, моя милая, – возражала я. – Ты не сделала ничего плохого. И ты не больше грешница, чем все вокруг. А Сара Стоун за десять тысяч миль отсюда в далекой колонии отбывает заслуженное наказание». Но Кэтрин уже не понимала слов. День за днем ходила в доки и разыскивала Рози. Но не нашла, так ведь? Просто упала в реку и утонула, спаси ее душу Господь. Бедняга Мэтью (муж Кэтрин, ну да вы это, вероятно, знаете) впал в отчаяние, услышав горестную новость. Не знал, куда податься. И как только Кэтрин похоронили на прошлой неделе, отправился со всем семейством в Ливерпуль. Я говорила ему: «Тебе лучше остаться здесь. Вдруг малышка Рози вернется и станет разыскивать тебя. Она ведь не знает, что мама умерла. Останься и подожди дочку». Но он сделал по-своему. Рози тогда уже два месяца как пропала, и он утратил надежду на ее возвращение, вот и отправился в свой родной Ливерпуль, прихватив с собой детей, кроме старшего сына Мэтта. Тот все еще где-то в Лондоне, насколько мне известно, но вам очень повезет, если удастся его отыскать. Он тот еще сорванец, всегда таким был…

– Миссис Мюррей, – прерывает Ада бурный поток ее слов. – Боюсь, я принесла горькие вести. Меня зовут Ада Флинт, и я дознаватель из округа Нортон-Фолгейт. В прошлом месяце у нас обнаружили тело ребенка и принесли в дежурное помещение управы. Есть опасения, что это тело малышки Рози Кример. – С этими словами Ада выуживает из сумки нарисованный ее дочкой портрет мертвой девочки. – Вот изображение ребенка. Скажите, есть сходство с Рози?

Как только Лиззи Мюррей бросает взгляд на развернутый перед ней рисунок, она вскрикивает, выхватывает из ближайшей груды одежды передник и прижимает к глазам.

– Господь милосердный! Это Рози Кример, в точности! Не может быть – и малышка Рози тоже! Принесли тело в управу? Только не говорите, что ее убили!

– Нет-нет, – поспешно заверяет Ада, – ничего такого. Похоже, произошел несчастный случай. Девочка бродила по улицам и спала в старой конюшне, а потом споткнулась и ударилась головой о камень. Простите, что я вас расстроила, миссис Мюррей.

Слезы текут по щекам женщины, а вцепившаяся в передник рука трясется.

– Господь всемогущий! Теперь и бедняжка Рози мертва. Что же скажет несчастный Мэтью, когда услышит об этом?

– Миссис Мюррей, а вы не знаете, как с ним связаться? – спрашивает Ада. – Он оставил адрес места, куда уехал?

Лиззи качает головой, смахивая слезы.

– Ливерпуль. Вот и все, что он сказал. Мэтью не любитель читать и писать. Возможно, их сын Мэтт знает, где отец. Но как найти самого Мэтта, мне тоже неизвестно. Я сообщу им, если кто-то из них вернется. Но один Господь ведает, случится ли это. Боже мой! Одна трагедия за другой. А виновата во всем мерзавка Сара Стоун. Не укради она Молли много лет назад, ничего не случилось бы. По мне, так ее стоило повесить или того хуже. Виселица – слишком мягкое наказание за подобное зло. У нас вешают за кражу цыплят и шелковых платков, так ведь? Почему же не вешают за кражу детей?

Лиззи снова захлебывается потоком слез, а за этим следует еще один жуткий приступ кашля. Ада выжидает немного, пока стихнет выплеск горя, а потом спрашивает:

– Миссис Мюррей, вы могли бы рассказать мне про украденную малышку? Про маленькую Молли. Они ведь с Рози были близнецами? Вы жили здесь, когда произошла та кража?

– Святые угодники, да, – отвечает Лиззи. – Я была здесь в тот день. Никогда не забуду. Я вышла на улицу искать старшего сына Тома, он снова затеял какое-то озорство. В то утро я видела Кэтрин с обеими малышками на руках: уж такие были худенькие, и Молли, и Рози. И очень похожи, только Молли чуть покрупнее сестры и волосики немного светлее и не такие тонкие. Им тогда было недели три-четыре. И Сюзанна, старшая дочка Кэтрин, тоже была с ними. Ей тогда было года четыре. Сюзанна бежала следом. В тот год Мэтью Кримеру совсем не везло. Он уже не один месяц сидел без работы, поэтому отправился на север на несколько недель в поисках заработка. А Кэтрин надо было кормить целую ораву. Близнецы стали для родителей тяжким бременем, они никак не ожидали появления сразу двух новых ртов в семье. И Кэтрин приходилось просить милостыню. Иногда она возвращалась почти ни с чем, но время от времени добиралась до собора Святого Павла и садилась на паперти. Там много людей ходит, и ей удавалось получить пару шиллингов. «Пойду к Святому Павлу, Лиззи», – сказала она в тот день.

– А вы хорошо помните, что произошло? – уточняет Ада.

– Ну, я не назову вам день и даже месяц, но дело было осенью, лет семь или восемь назад. Расскажу вам все, что помню. Это случилось незадолго до знаменитого пивного потопа. Вы ведь его помните? Когда огромная бочка пива лопнула на Тоттенхем-корт и жители выбегали на улицу с ведрами и зачерпывали ими пиво. Все произошло как раз перед тем потопом. Я видела, как Кэтрин уходит с детьми. А позже в тот день – помню, уже темнело – говорю своему Тому: «Странно, Кэтрин еще не вернулась домой. Интересно, где она так задержалась». И вскоре приходит она – в жутком состоянии. Рыдает и вся трясется, маленькая Сюзанна тоже плачет. А на руках у Кэтрин только одна малышка, Рози, и орет так, что мертвого поднимет. А Молли нигде не видать. «Она украла Молли! Украла мою Молли!» – твердит Кэтрин. «Кто украл Молли?» – спрашиваю. И она рассказывает всю историю. Просто кошмар. Трудно поверить, что такое может случиться средь бела дня… – Лиззи Мюррей вдруг замолкает, вспомнив что-то важное. – Постойте! – вскрикивает она. – Я вам кое-что покажу. Магистрат вручил документы Кэтрин после суда, а она отдала один листок мне. Уверена, что сохранила его, постараюсь отыскать.

Она исчезает в углу комнаты и зарывается в груды вещей. Ада слышит звон падающей посуды и тихую ругань. Потом Лиззи появляется снова с гордым видом и протягивает Аде потрепанный бумажный свиток.

– Я не слишком хорошо читаю длинные слова, но тут все написано о случившемся, – заверяет она.

Ада придвигает документ к свету и читает:

– Ничего более странного вы точно не слышали, – говорит Лиззи, пока Ада изучает листовку. – Я присутствовала, когда Кэтрин рассказывала о похищении мужу. Мы первые обо всем узнали, сразу после чиновников магистрата. По ее словам, она сидела перед собором Святого Павла. День выдался мрачный и ветреный, людей мало. И миска для подаяния была совсем пуста. Потом подходит женщина и кидает ей новенький пенни. Конечно, Кэтрин удивилась, ведь женщина была небогата на вид. Выглядела совсем просто. И эта женщина заговаривает с Кэтрин, вся такая милая и дружелюбная: «В такой холодный день вы сидите на улице и просите милостыню. Как же вам накормить ваших тощих малышей, когда миска совсем пуста?» И все такое прочее. Потом эта странная женщина начинает сочинять историю, будто бы знает некую знатную леди. Та живет в большом доме с садом и обожает детишек. И если она увидит Кэтрин и ее тощих малышек, то даст им столько денег, что можно будет год питаться клубникой со сливками. «Что проку сидеть тут на холоде, – говорит она Кэтрин. – Давайте я отведу вас к этой доброй леди в ее чудесный дом?» Что ж, Кэтрин таких историй раньше не слышала, но решает, что вреда от этого не будет. И идет за незнакомкой, держа малышей на руках, а Сюзанна бежит рядом. Они все идут и идут через Лиденхолл-маркет и дальше по Уайтчепел…

– А Кэтрин не спросила имя незнакомки? – перебивает Ада.

– Спросила. Женщина назвала ей какое-то имя, но потом в суматохе случившегося Кэтрин его забыла. Да и вообще все слова похитительницы были просто охапкой лжи. Когда они добрались до начала Коммершиал-роуд, говорила Кэтрин, руки у нее стали болеть от тяжести близнецов, а порывы ветра срывали с нее плащ. И незнакомка предложила помочь: понести Молли. К тому моменту старшая дочка Сюзанна устала и начала хныкать. И женщина говорит Кэтрин: «Смотрите, вон трактир. Может, посидим и выпьем что-нибудь? Не волнуйтесь, у меня есть деньги». Кэтрин не хотела пить, она хотела поскорее прийти к богатой леди, показать ей своих тощих близнецов и узнать, сколько денег та им даст. И она уже стала подозревать, что в рассказе незнакомки концы с концами не сходятся. Они прошли еще немного, и тут женщина говорит: «Подождите минутку. Я сейчас вернусь» – и сворачивает в проулок за Коммершиал-роуд. Кэтрин уже начала что-то подозревать и не собиралась выпускать незнакомку из виду. Поэтому ринулась следом за ней в проулок. Там тогда строили много новых домов, кругом кирпичи, доски, кучи мусора. Они сделали всего пару шагов, и тут маленькая Сюзанна споткнулась и расцарапала колено. Она разрыдалась, а Кэтрин повернулась ее успокоить. А когда снова посмотрела перед собой, злодейки и след простыл! Убежала с малышкой Молли на руках! Конечно, Кэтрин подняла крик и бросилась следом за ней, но та словно испарилась. Бедная мать с воплями и рыданиями прибежала в трактир на главной улице и позвала на помощь мужчин, просила найти ее дитя. Но было уже поздно: похитительница буквально растворилась в воздухе. В конце концов один из мужчин отвел Кэтрин с детьми в магистрат на Ламбет-стрит. Кэтрин сказала, что работники магистрата вели себя как джентльмены, угостили Сюзанну молоком с печеньем и послали полицейских искать малышку Молли. Но, разумеется, те ее не нашли.

– Миссис Мюррей, – снова прерывает ее Ада, – вы позволите мне забрать этот листок на пару недель? Обещаю вернуть его вам. А кстати, – добавляет она, – кто печатал листовки? Должно быть, они обошлись недешево.

– Боже мой, конечно, можете оставить листок себе, – машет рукой Лиззи. – Какой прок от него теперь, когда все Кримеры уехали? Магистрат сам напечатал листовки. Кэтрин отвели прямо к главе магистрата: сэр Дэниэл, так его звали, по ее словам. Он рассказал ей о краже другого ребенка, мальчика в Госпорте, подлой женщиной Харриет Магнис, и о том, как магистрат там напечатал листовки и мальчика вернули домой. «Вам повезло, что теперь кражу ребенка сделали преступлением, – сказал он Кэтрин. – Больше никому такое не сойдет с рук, как сошло Харриет Магнис. Мы найдем вашу Молли, даже если придется перерыть всю Англию вдоль и поперек».

Сэр Дэниэл, помечает себе Ада. Лиззи, может, слегка странноватая и чересчур говорливая, но историю, похоже, знает как следует. Ведь глава магистрата на Ламбет-стрит и вправду сэр Дэниэл. Она вспоминает, что Уильям отзывался о нем весьма прохладно и даже (что необычно для мужа) с некоторой долей страха.

– Но прошло целых шесть недель, прежде чем удалось отыскать Молли, – продолжает рассказ Лиззи Мюррей. – Кажется, весь Лондон говорил об этом преступлении. К нам приходили разные любопытные и задавали вопросы. Каким-то образом они узнавали адрес Кримеров, и всем хотелось посмотреть на несчастную, у которой украли ребенка, как и того мальчика. Все это время Кэтрин пребывала в отчаянии, плакала каждый день и не спала ночами, думая, что больше не увидит свое дитя. В конце концов малышку нашли. Все это время она была на корабле, стоявшем на Темзе. Ее отнесла туда эта подлая шлюха, жена матроса. Кэтрин отвели на корабль, и она сразу узнала малышку, и укравшую ее женщину тоже. Но к тому времени – через шесть недель после кражи Молли – от бедной малышки остались кожа до кости.

– Но ее вернули домой и арестовали похитительницу, так ведь? – снова вмешивается Ада. – Так где же малышка Молли теперь?

Элизабет Мюррей замолкает и застывает как вкопанная. Она удивленно смотрит на Аду, широко раскрыв рот, словно подозревает, что та лишилась рассудка.

– Боже правый, что за вопрос! – наконец приходит в себя она. – Разумеется, малышка Молли мертва.

– Мертва? – ахает Ада. – Но когда она умерла?

– Я думала, вы знаете, – говорит Лиззи Мюррей. – Она тогда же и умерла. Через пару месяцев после похищения.

Теперь Ада теряет дар речи.

– Я… я не понимаю, – заикаясь, бормочет она.

– Ее вернули домой, – объясняет Лиззи, – но не здоровой и невредимой. Я же говорила, что она превратилась в сплошные кости, когда ее нашли. Эта стерва Сара Стоун выдавала девочку за своего ребенка. Пыталась обмануть глупца мужа, как до этого ухитрилась сделать Харриет Магнис. Только Сара Стоун со своим даже не была обвенчана. Все это потом выяснилось на суде. Они жили как муж и жена, но во грехе. И она всей семье рассказала, что родила ребенка, но, разумеется, соврала. И молока у нее не было. Вот она и не кормила ребенка как следует. Молли и так была худышкой, когда ее украли, а после возвращения от малышки почти ничего не осталось. И чудесные волосики стали редкие и клочками повыпадали. Мы с Кэтрин всё перепробовали, чтобы вернуть ей здоровье. Приносили молоко с фермы, делали ей жидкие кашки. И у Кэтрин еще не пропало молоко, ведь близнецам исполнилось всего два месяца. Только малышка Молли больше не брала грудь и таяла на глазах. Умерла еще до суда над Сарой Стоун. Я была с Кэтрин в комнате, когда малышка умерла у матери на руках. Похоронили ее прямо здесь, на кладбище Голден-Лейн. Но могилы вы там уже не найдете: совсем заросла травой. Кримеры не могли позволить себе надгробный камень. Вот почему я сказала, что следовало бы повесить Сару Стоун. Она настоящая убийца. Довела малышку до смерти, все равно что задушила своими руками. А теперь и ее близняшка тоже мертва…

Слезы снова льются из глаз Лиззи, и она смахивает их тыльной стороной ладони.

– Но о чем же я думаю? – восклицает она, сглотнув слезы. – Не предложила вам никакого угощения, а ведь вы проделали такой долгий путь из Нортон-Фолгейт. Еды в доме немного, но чай где-то есть, и чайник вскипел. Выпьете чашечку?

– Нет-нет, благодарю вас, – отказывается Ада. – Мне пора возвращаться домой. Если Кримеры снова сюда приедут, свяжитесь со мной, пожалуйста, через отдел полиции Нортон-Фолгейт. Там знают, где меня найти.

Она встает с неудобного стула и уже собирается попрощаться, но тут вспоминает еще кое-что. Лезет в сумку, достает оттуда маленькую нефритовую пуговицу с силуэтом дракона и протягивает ее Лиззи Мюррей.

– Скажите, вы когда-нибудь раньше видели эту вещицу?

Та качает головой:

– Ничего подобного не встречала ни разу за всю жизнь.

Ада всего пару раз ездила прежде в наемном экипаже и не очень-то может себе это позволить сегодня. Но когда она выходит с рынка Голден-Лейн, церковный колокол отбивает семь часов. Она вспоминает про больную Салли, мечущуюся в постели, про остальных детей, изголодавшихся без ужина.

Кроме того, она чувствует странное головокружение, поэтому делает знак проезжающему экипажу и с благодарностью опускается на сиденье.

Лампы ярко вспыхивают на воротах долговой тюрьмы, когда они едут мимо. С наступлением темноты внезапно становится очень холодно.

Я должна бы чувствовать облегчение, думает Ада. Поиски привели меня к ответу. Я выяснила имя погибшего ребенка: Рози Кример. Печальная и странная история. Сначала украли малышку Молли и вернули полумертвой от голода месяц спустя, она скончалась на руках у матери. А теперь второй близнец, Рози, едва дожив до семи лет, исчезает. А сама Кэтрин погибает в ходе отчаянных поисков дочери. Что ж, по крайней мере, ее смерть избавляет от тягостной необходимости сообщать Кэтрин о гибели дочери. Едва лишь эта мысль приходит Аде в голову, как она упрекает себя в эгоистичности.

Трясясь в экипаже по темным улицам, она вспоминает слова раввина Мелдолы: «Смертный ум часто вытворяет разные фокусы, однако у них есть свой смысл. И наша задача его разгадать». Молли, сестра-близнец Рози, умерла давным-давно. Царапающий звук, померещившийся Аде у двери окружной управы, возможно, издавала кошка. Темная тень на улице в ту ночь была просто тенью. А призрак, увиденный Джоной Холлом, – просто игрой его пьяного воображения. Девочка, укравшая яблоки у нищего старика, всего лишь беспризорница, внешне похожая на Рози Кример.

Но как бы Ада ни старалась отмахнуться, ее преследуют другие слова раввина. Как он сказал? «Согласно нашим верованиям, потревоженные духи могут ходить по земле в темноте ночи, и мы, смертные, должны быть достаточно мудры, чтобы уловить их присутствие и принять меры для защиты от их влияния». В голове непрошено возникает леденящий душу образ и сжимает холодной рукой сердце: призрак мертвой Молли Кример, безмолвно и незримо взрослеющий рядом с живой Рози, охраняющий сестру, словно маленький ангел, и следующий за ней в ту ночь, когда та бродила потерянная по улицам города. И в самом конце вышедший, словно тень, из старой конюшни и прикрывший сестру маленьким черным плащом.

Сара Стоун

В день суда, 11 января 1815 года, Сара Стоун стоит у скамьи подсудимых в Олд-Бейли и смотрит на собственные руки, которые сжимают отполированные деревянные перила, служащие ей опорой. За недели, проведенные в тюрьме Ньюгейт, руки у нее изменились. Ногти отросли, а потом их грубо отпилила ножом толстая надзирательница, которую все звали Королевой Шарлоттой. Пальцы приобрели сливовый оттенок и стали пятнистыми. На одной из костяшек правой руки белеет шелушащееся пятно. Руки ей больше не принадлежат: они словно парят отдельно от тела. Пока Сара слушает свидетелей, один за другим рассказывающих о ней судье, ни разу не повернувшись к ней лицом, она смотрит на свою жизнь будто извне. Она стала для самой себя незнакомкой, женщиной из чужого рассказа: она больше не она, а «та женщина, Сара Стоун».

Мужчины на передней скамье присяжных развернулись к сидящим в заднем ряду и ведут оживленный спор. Сара следит за ними внимательно, но равнодушно. Худой лысеющий мужчина в заднем ряду все время наклоняется вперед и спорит со старшиной присяжных, время от времени оживленно прокачивая головой. Присяжный в дальнем конце скамьи, рыжеволосый парень в плохо сидящем на нем коричневом пиджаке, напротив, совсем не принимает участия в обсуждении. Он нервно передвигает ноги и все время оглядывается через плечо, словно ищет в толпе знакомые лица.

Подняв голову и посмотрев прямо перед собой, Сара упирается взглядом в длинное зеркало на противоположной стене зала суда. В нем отражается белесоватый зимний свет, падающий через большие окна со всех сторон зала. В центре зеркала стоит и пялится на нее темноволосая женщина с пепельного цвета лицом, изрытым оспой, в сером тюремном платье: та женщина, Сара Стоун.

Через некоторое время споривший со всеми присяжный замолкает и занимает свое место. Шум голосов в переполненном зале стихает, возникает напряженная тишина ожидания. Старшина присяжных встает. Это крепко сложенный мужчина с одутловатым лицом и серебристыми волосами; они блестят, словно их намазали маслом и отполировали. Похож на галантерейщика или торговца вином.

– Вам удалось вынести вердикт? – рявкает судья. Похоже, он взбешен тем, что присяжным понадобилось целых двадцать минут на принятие решения.

– Да, ваша честь.

– Вы признаете обвиняемую, Сару Стоун, виновной или невиновной в краже ребенка?

Старшина открывает рот, чтобы ответить, и в это мгновение ему на лоб садится огромная черная муха, и он достает платок, чтобы смахнуть ее. Разглядывая пухлую, унизанную кольцами руку, сжимающую платок, Сара уже точно знает, что сейчас услышит.

– Виновной, ваша честь.

Зал взрывается громом аплодисментов, а старшина резко садится и чихает в платок. Среди ликующих или ухмыляющихся лиц и грозящих ей кулаков Сара видит свою мать: она склонила голову и закрыла лицо ладонями, плечи у нее трясутся. Рядом сидит Нед, уставившись на свои ботинки. Сара хочет поймать его взгляд, но ее сожитель не двигается.

Раздается голос судьи, обращенный к ней, но кажется, что он звучит где-то вдалеке.

– …Вы признаны виновной в чудовищном преступлении – краже ребенка. Мало что может быть более жестоким, чем лишить ни в чем не повинную мать ее ребенка. Более того, ваши подлые деяния, совершенные ради личной выгоды, привели к смерти младенца. Если бы я мог вынести более суровый приговор, я с радостью сделал бы это. Но закон позволяет мне приговорить вас лишь к максимальному наказанию в семь лет ссылки. И я приговариваю вас к максимальному наказанию и приказываю отправить в колонию на семилетний срок. Стража, уведите заключенную.

Ее крепко хватают с обеих сторон за руки. Сара даже не смотрит на охранников, которые то подталкивают, то волокут ее вниз по ступенькам со скамьи подсудимых. Она видит саму себя словно издалека: маленькая серая фигурка, которую тащат по проходу через арочную дверь из ярко освещенного зала суда вниз, в темноту, откуда доносится смрад социального дна, тревожащий тех, кто наверху.

Проходя через арочный свод, ведущий в темное чрево здания, она слышит позади женский голос, перекрикивающий гул толпы:

– Повесьте шлюху! Надо повесить эту шлюху! – И толпа одобрительно гудит.

Слова не имеют значения. Рев толпы не имеет значения. Вердикт «виновна» имеет не больше смысла, чем уханье совы или лай собаки. Она расслышала лишь одно слово среди сотен, произнесенных в зале суда. Только одно слово крутится у нее в голове, пока схватившие Сару руки волокут ее по скользкой брусчатке прохода, закрытого сверху сеткой и известного как Птичья клетка, назад в тюрьму Нью-Гейт.

Всего одно слово. «Мертва». Так они говорят.

Первой сказала это слово Кэтрин Кример. Подняв изможденное, заплаканное лицо и откинув прядь длинных слипшихся волос, она посмотрела на судью и прорыдала:

– Она мертва. Наша Молли умерла на прошлой неделе.

И вот теперь, завершая дело и вынося приговор, судья снова холодно и равнодушно упоминает о смерти младенца. Младенец умер.

Сначала все это казалось сном или одним из жестоких розыгрышей, которые младший брат Неда так любил проделывать с людьми: связывал посетителям шнурки ботинок, а еще как-то раз засунул пойманную им ласку в корзину для белья, и когда мать Сары собралась стирать, ее встретила разъяренная пушистая морда с дьявольски горящими глазами, а все белье было загажено мелкими шариками помета.

Несомненно, все это – ненормальный мир внутри тюремных стен, оскорбления, удары, сердитые лица – просто жестокая шутка или дурной сон.

А может, дурдом творится у нее в голове, а не в мире вокруг.

Когда Саре было лет одиннадцать-двенадцать, она жутко боялась своего дядю Джосайю. В ее самых ранних воспоминаниях дядя Джосайя с его красным мясистым носом и щетиной вокруг рта казался славным и легка комичным персонажем: он всегда готов был поиграть с детьми и покатать малышей на плечах, хотя Сара с сестрами частенько замечали, что от него попахивает джином, и нередко он бывал неуклюжим, разбивал тарелки или ронял ножи и вилки на пол. Но однажды вечером, когда дядя Джосайя возвращался домой из таверны, его сбила почтовая карета, и он два дня находился между жизнью и смертью. Ему удалось поправиться, но после того случая игры его стали странными, лихорадочными, вызывающими беспокойство. У него появилась привычка надевать на голову ведерко из-под угля и заявлять, что он король Георг. И еще дядя впадал в ярость, если над ним смеялись или осмеливались противоречить ему.

Чуть позже пришли полицейские и увели его в Бедлам, завязав рукава пиджака узлом спереди. И после того, как его забрали, Сару переполнял страх, что дядино сумасшествие заразно и могло передаться ей. И что мир вокруг может оказаться лишь сном, подобно вымышленному королевству дяди Джосайи.

И сейчас ледяной страх опять пробрался к ней в сердце.

Снова и снова, как ни пытается она их отогнать, воспоминания возвращают ее в то до странности красивое утро поздней осени, когда они с ее матерью отправились в церковь Святого Леонарда крестить младенца. Тогда Сара в первый раз вышла на улицу с момента появления ребенка, и, если позволить себе погрузиться в эти воспоминания, она снова чувствует кожей свежую сладость воздуха, обвевавшего лицо. Утро было холодное. Корка льда покрывала лужи, изморозь блестела на паутинах, свисавших, словно фата невесты, с кустов боярышника. Малышка спала, уютно устроившись у нее на руках, и черные локоны, нежные, словно шелк, выбивались из-под малюсенького чепчика, который сшила ее мать, а маленький кулачок высунулся из-под складки одеяла. Высоко над головой простиралось безбрежное небо, и будущее казалось безоблачным…

Впрочем, возможно, то воспоминание – и не воспоминание вовсе, а лишь сон безумной женщины. Голова у Сары сейчас так затуманена, что она уже ни в чем не уверена. Даже Нед начал сомневаться в ней. Когда полицейские только отвезли ее в Ньюгейт, Нед был полон праведного гнева и кричал им вслед: «Она не сделала ничего плохого! Вы за это поплатитесь! Не бойся, Сара, тебя скоро освободят».

Однако, когда три недели спустя он пришел навестить ее в тюрьме, его поведение изменилось. Слова Неда по-прежнему были добры, и он украдкой сумел сунуть ей в руку полкроны: этого хватило, чтобы купить пива и чистую простыню у надзирателя. Только вот взглядом он с ней не встречался, и Сара заметила у него на лице смущение и ужас от вида переполненного людьми тюремного двора, воняющего неопорожненными горшками, и шумной вереницы женщин, тянувшихся из-за железных прутьев к посетителям, цепляясь за их одежду и пытаясь залезть к ним в карманы, а еще отпускавших непристойные шуточки, толкая друг друга локтями.

Нед провел там лишь несколько минут и больше не появлялся.

Сара невольно завидует Элизе Ди, странной высокой женщине, одетой в перепачканные сажей матросские брюки и мужской пиджак. Ее обвиняют в том, что она ударила деверя сбоку по голове сковородой, да так, что тот частично оглох на одно ухо. По поводу случившегося Элиза заявила, что он это «заслужил». Ее каждый понедельник навещает мать, похожая на птичку морщинистая женщина с копной седых волос под кружевным чепчиком и пронзительными голубыми глазами. Мать Элизы всегда несет на локте корзину с крышкой и достает из нее всякие чудеса, просовывая их сквозь прутья дочери: свежеиспеченные булочки, яблоки, а как-то раз принесла даже пачку жевательного табака и колоду карт. И хотя ей не хватает духу расспрашивать, Сара чувствует, что мать Элизы Ди сама посидела в тюрьме. Старушка ведет себя здесь без стеснения, как своя, и безошибочно выбирает момент, когда надо сунуть монету в алчущие руки надзирателя. Мать Сары ни разу не навестила ее, отчего, впрочем, в какой-то мере было только легче. Одна лишь мысль о слезах и заламывании рук казалась Саре невыносимой.

После единственного не самого радостного свидания с Недом отдушиной для нее становится узкое окно в тюремный двор: она стоит в углу рядом с ним и разглядывает приходящих посетителей. Отсюда по утрам видно также торговцев, несущих бидоны молока и охапки поленьев. А иногда появляются важные джентльмены в атласных жилетах или дамы в украшенных изящными перьями чепцах: они приходят инспектировать тюрьму, с суровыми лицами и вздернутыми носами отворачиваясь от окружающего убожества. Кое-кто из сокамерниц Сары просовывает руки сквозь прутья окон или дверей, хватает посетителей за рукава и клянчит: «Дайте бедной женщине пенни, леди! Я невинна, как нерожденный младенец».

Сара же лишь наблюдает за вереницей движущихся мимо лиц, а когда посетители удаляются, смотрит на воробьев и голубей, выискивающих крохи между грязными камнями мостовой, и следит за тощим хитрым котом, вытянувшимся как струна и притаившимся в тени на изготовку в ожидании неосторожного воробья, что окажется поблизости.

Однажды, когда она смотрела в зарешеченное окно, кто-то схватил ее за ногу. Удивленная, Сара опустила взгляд: перед ней был Том, маленький сын Кэтрин Уэллс. Ее обвиняли в краже украшений. Малыш Том целыми днями радостно ползал среди заключенных в камере, осыпаемый проклятиями и угрозами, а теперь добрался до Сары и, уцепившись за ее ногу, смотрел вверх широко раскрытыми голубыми глазенками. На перепачканной мордашке сияла чарующая улыбка.

– Привет, малыш Том, – прошептала Сара. – Хочешь посмотреть на птичек? Давай я тебя подниму.

Едва она нагнулась к ребенку, последовал удар кулаком от матери Тома, и Сару отшвырнуло на пол с такой силой, что у нее зазвенело в ушах, и она едва расслышала последовавшие за ударом крики:

– Убери свои грязные руки от моего мальчика, воровка детей!

После этого Сара держалась подальше от малышей и разговаривала лишь мысленно с котами и птицами и сама с собой.

– Невиновна, – шептала она. – Я невиновна.

Но ни котам, ни птицам не было до нее ни малейшего дела. Чем чаще она произносила эти слова, тем слабее и неувереннее звучал собственный голос у нее в голове.

День суда наступил и прошел. Сказали, возникла какая-то задержка. Обвинению требовалось больше времени для расследования дела. На мгновение у нее появилась тень надежды. Если ее признают невиновной, образ морозного осеннего утра во дворе церкви Святого Леонарда снова превратится в настоящие воспоминания, и Сара снова почувствует тепло ребенка у себя на руках и сладкий молочный аромат дыхания младенца…

Но теперь, в новой камере – камере осужденной преступницы, – Сара прячется как можно дальше от окна, в самом темном уголке. Она виновна, а младенец умер. Ее воспоминания – лишь сны сумасшедшей.

Нижняя часть стены, которую она разглядывает бо́льшую часть дня, покрыта зеленым мхом. Влага, стекающая тонкими струйками, оставила на стене рисунки, напоминающие призрачные деревья. В одном месте примерно в футе от пола какая-то давно исчезнувшая отсюда заключенная тщательно выцарапала три неровные буквы: «про».

Что это, часть имени? Или послание, оставшееся незавершенным, поскольку писавшую его женщину прервали? И что же тогда имелось в виду: «проклятье», «пройдет», «простите»?

Буквы так глубоко врезались в рыхлую штукатурку, что их все еще хорошо видно, особенно по утрам, когда слабые косые лучи проникают через прутья окон и падают на стену, хотя в бороздках уже прорастает мох.

Когда их вырезали – десять лет назад, двадцать? И что стало с той женщиной? И со всеми другими. Иногда она представляет их себе: длинную процессию женщин, отправившихся из этой камеры на виселицу, в колонию на Земле Ван-Димена и еще бог знает куда…

Ночью Сара лежит, повернувшись лицом к стене, на которой высечены буквы. Всего в нескольких дюймах за спиной громко храпит Элиза Ди, ее место рядом. Время от времени соседка просыпается и сыплет проклятиями или размахивает левой рукой, громко хлопая по плечу Сары. Саре до этого мало дела: она все равно лежит без сна, а темнота накрывает ей глаза мягкой рукой, и в этой темноте мимо шагает процессия женщин-призраков. Над головой в темноте колокола церкви Святого Павла беспрестанно отбивают каждую четверть часа с мучительной медлительностью.

Днем Сара вынимает небольшой острый камешек, который нашла в углу камеры и тщательно припрятала в башмаке, чтобы никто не отобрал. Медленно и осторожно она счищает мох со стены и добирается до штукатурки, старательно завершая оставленное неизвестной сокамерницей послание. «Й», а за ней «д», «е» и «т». И потом шепчет снова и снова законченное слово. Пройдет. Пройдет. Пройдет.

Однажды ее хватают за плечо, и Сара оборачивается в ужасе, словно в нее вцепился мертвец.

– Странная ты, – смеется Лея, стискивая предплечье Сары, – сидит себе в углу и бормочет себе под нос. Не видела, чтобы ты съела хоть кусочек с тех пор, как тебя привели в эту камеру. Не дело заморить себя голодом до смерти. Может, тебя и признали виновной, но к казни-то не приговорили. Какой смысл делать за палача его работу? Тебе надо жить. Семь лет в ссылке, такой у тебя приговор? Семь лет – это ерунда. Просто ешь и дыши, и семь лет пролетят – не заметишь.

Лея присаживается рядом на корточки, брезгливо подобрав при этом подол платья. Среди толпы немытых, прыщавых, одетых в лохмотья женщин, потрепанных жизнью, Лея Свифт выделяется, словно павлин в курятнике. И странным образом, насмехаясь над ней и передразнивая ее движения и грациозные жесты, другие женщины испытывают в ее присутствии зависть, смешанную с восхищением. Ведь она добилась почти невозможного: с судна для приговоренных преступников, которое должно было отвезти ее к антиподам, Лею вернули назад в тюрьму по приказу главного начальника, чтобы днем убирать его жилище, а холодными ночами (как всем известно) согревать ему постель.

– Держи. – Лея открывает маленькую кожаную фляжку, выуженную из-под подола платья. – Давай, выпей чуть-чуть. Это темный эль. Тебе станет получше. Мне дал его мой добрый покровитель.

Она хихикает и протягивает фляжку к лицу Сары. Пораженная и сконфуженная, та не решается отказаться, открывает рот и чуть не задыхается от резкого вкуса напитка, заполнившего рот. И все же Лея права: эль горький, но его тепло течет прямо в заледеневшие, спекшиеся вены. До этого момента Сара даже не сознавала, насколько пересохло во рту. Она хватает фляжку и делает еще один глубокий глоток.

– Вот это дело, – подбадривает Лея. – Нет лучшего лекарства, чем добрая порция эля. Прикончи всю фляжку, пока другие не наложили на нее лапу. Нужно поддерживать силы для долгого путешествия, которое тебе предстоит. Их понадобится немало, чтобы добраться до того берега. Так мне говорили.

– А как оно там? На корабле, – шепчет Сара. Острый камешек впивается в ладонь: она стискивает руку в кулак, задавая вопрос.

– Ай, да не лучше и не хуже, чем тут, – отвечает Лея, – только на нижней палубе очень мрачно. И говорят, что в открытом море корабль ужасно качает. У некоторых не выдерживает желудок.

– А Ботани-Бэй? Тебе рассказывали, каково там, в Ботани-Бэй?

– Я подружилась с одним моряком, который уже дважды сплавал туда. Он говорил, что в первый раз там несколько недель шел дождь и повсюду была грязь. А во второй он не увидел ни капли дождя. Лучше не уходить далеко в лес, рассказывал он. Там змеи, дикари и еще бог знает что. Так говорил мой друг моряк. Зато в море полно рыбы, и земля там изобильная, если сумеешь устроиться. Он встретил там женщину, сосланную за конокрадство. Она вышла замуж за торговца спиртным и теперь изысканная леди: каждый день носит шелка и ест с красивой посуды с золотыми цветочками. Говорил, что видел это своими глазами. – Лея вздыхает. – Красивый этот моряк. Глаза как янтарь, а на ягодицах тату: с одной стороны лев, с другой единорог. Было даже жаль расставаться с ним, когда приехали забрать меня назад.

Ботани-Бэй, шепчет про себя Сара. Ботани-Бэй. Вот куда меня отправят.

Теперь, лежа ночью без сна, она представляет себя там. Перед ней огромный темный лес, но почему-то она не боится. Говорят, что Ботани-Бэй находится на краю света и всё там вверх тормашками. Но даже ногами вверх Сара проходит по лесу до самого конца и видит за ним широкие зеленые просторы, тянущиеся во все стороны, куда ни кинь взгляд, и усыпанные золотистыми цветочками. Земля там изобильная, если сумеешь устроиться.

Это здесь, дома, теперь всё вверх тормашками, думает Сара. Может, если я выживу и доберусь в Ботани-Бэй, мир снова станет нормальным. Если я выживу и доберусь туда, то, возможно, сумею начать жизнь заново.

Еще затемно ее будит странный шум. После бессонных недель Сара стала погружаться в сон урывками: ее словно заливают волны тумана, заполняя мозг, – и наступают темнота и тишина. Утром она просыпается одурманенная и неотдохнувшая.

Но сегодня происходит нечто необычное. Сначала слышатся скрежет и лязг: открываются ворота, цепи волочатся по мостовой. Вокруг начинают ворочаться другие женщины. Элиза Ди приподымается на локте и бормочет:

– Матерь божья, что за грохот?

Вскоре раздаются цокот лошадиных копыт и дребезжание колес повозки по мостовой, а потом мужские голоса.

– Сколько их там?

– Понадобится еще повозка, Бен, чтобы все поместились.

– Эй, парни! Подгоните еще повозку!

В мутном свете рассеивающихся сумерек Саре удается разглядеть, что двор полон людей и лошадей. Дверь камеры ненадолго распахивается, и тюремщик сует корзинку с хлебом и ведро с водой в руки Эстер, старшей по камере.

– Поскорее ешьте и пейте, пока дают, – бормочет он.

Теперь уже просыпаются все женщины, расхватывают куски хлеба и наливают в кружки воду.

– За вами приехали. Вы отправитесь с ними, – объявляет Эстер.

Подымается шум голосов, словно гудит рой рассерженных пчел. Раздаются бормотания и проклятия, а потом скорбные завывания. Одна из женщин причитает громче остальных:

– Джейми! Джейми! Мне не дали попрощаться с моим Джейми!

Времени едва хватает наспех прожевать хлеб, и тут дверь открывается снова: в просвете, словно темная гора, возникает массивная фигура огромного мужчины в перепачканной темно-синей форме. Он на мгновение застывает на пороге, уставившись на заключенных с саркастической усмешкой на губах.

– Собирайте вещички, дамы. Вы отправляетесь в увлекательное путешествие.

При виде стоящих за ним рядами узников поднимается гвалт: толпа заключенных в цепях и кандалах напоминает армию демонов, которые вот-вот утащат их всех в ад. Завывания женщин достигают пика, и становится почти невозможно различить имена, выкрикиваемые одно за другим.

– Мэри Браун! Мэри Браун! Кто из вас Мэри Браун? – вопит гигант в синей форме. Ответа нет, и тогда старшая по камере подталкивает к охраннику трясущуюся бедняжку Мэри. Ее хватают двое стражников и надевают ей кандалы на ноги и на руки.

– Кэтрин Уэллс! Кэтрин Уэллс! Ты следующая.

Когда воровку драгоценностей хватают за руки, она издает вопль, который слышно во всех уголках тюремного двора.

– Том! – голосит она. – Как же мой мальчик Том?

– Не беспокойся об этом. Мы о нем позаботимся, – отвечают ей, и малыша, чьи крики присоединяются к общему хаосу, хватают сильные руки и исчезают вместе с ним в бурлящей толпе двора.

Сара падает на колени в углу камеры и, прикрыв уши в тщетной попытке заглушить гвалт, непрерывно шепчет:

– Пройдет, пройдет, пройдет.

Она слышит звяканье цепей на женщинах, идущих к повозке, и цокот копыт, когда отъезжает первая из телег. Тюремщики все еще выкрикивают имена женщин:

– Марта Галлахер! Выходи, Марта Галлахер! Эдит Парсонс! Где ты, Эдит?

Сара с ужасом ждет, когда выкрикнут ее имя. Но вместо этого слышит, как дверь камеры захлопывается и в замке поворачивается ключ. А потом на улице скрипят отъезжающие повозки и раздаются вопли и проклятия женщин.

– Многим из вас гореть в аду! – выкрикивает голос. Похоже на Кэтрин Уэллс.

– Ха! – усмехается один из мужчин. – Многие из вас окажутся там куда быстрее нас!

И тут раздается новый звук, еще более жуткий: рев толпы за тюремными стенами. Зеваки ждали этого: хотели понаблюдать, как повозки с закованными в цепи женщинами, преступницами и отбросами общества, прогремят по мостовым Лондона по дороге в Дептфорд на ждущий их там корабль.

Сара отворачивается от стенки и осматривает внезапно стихшую камеру. Недоеденные огрызки хлеба и перевернутые кружки валяются в беспорядке на полу вперемешку с брошенными ковриками, старыми ботинками и другим хламом, оставленным в спешке отъезда. Эстер, старшая по камере, сидит, скорчившись, на полу возле двери и рассматривает свои руки. Лея Свифт как ни в чем не бывало стоит со спокойным выражением румяного лица и улыбкой на губах возле окна, наблюдая, как исчезает за тюремными воротами последняя повозка. Одновременно Лея вытряхивает невидимые глазу комочки грязи из складок платья. Кроме этих двоих и Сары в камере остается еще только Элиза Ди. Она тихо насвистывает сквозь зубы какую-то невнятную мелодию, а чуть позже нарушает тишину словами:

– Что ж, мои дорогие. Зато теперь здесь полно места для оставшихся.

Сара пытается подняться, но колени дико трясутся.

– Почему? – шепчет она, не обращаясь ни к кому конкретно. – Почему они не забрали меня? Я была готова к отъезду.

Элиза издает смешок.

– Почему? – с сарказмом переспрашивает она. – Ты все еще задаешь такие вопросы? Почему они вообще что-то делают, все эти господа? Они творят, что им вздумается, только и всего. Скажи спасибо, что тебя пощадили. Возможно, у них на твой счет большие планы. – Она громко хихикает своим мыслям и снова принимается насвистывать, на этот раз мелодию «Мой дружок живет за океаном»[406], но неуверенно и не всегда попадая в ноты.

Рука лорда Сидмута занесена над документом и вот-вот подпишет его. Тут он замечает, что кончик пера притупился, но на заточку времени нет. И затем возникает еще одна проблема: уже коснувшись пером бумаги, виконт понимает, что клерк забыл добавить в документ имена женщин.

– Мергсон! – кричит он. – Мергсон, почему, черт возьми, ты не дополнил предписание?

В соседней комнате раздается шуршание бумаг, и клерк раздражающе медленно вплывает сквозь проем двери. Временами Сидмут готов покляться, что тот намеренно тянет время.

Близится полдень, и солнечные лучи роскошного июньского дня льются в высокие окна кабинета. Сидмут уже пообещал младшей дочери Генриетте встретиться с ней и ее сестрой Шарлоттой в половине первого в дальнем конце парка Сент-Джеймс. Он опаздывает, а виконт ненавидит любую непунктуальность, в том числе и собственную.

– Прошу прощения, ваша милость, – бормочет Мергсон елейным голосом, разглядывая пресловутый документ.

– Имена женщин, Мергсон. На документе должны быть имена женщин.

– Тысячу раз прошу прощения, сэр. Они, должно быть, на отдельном листе. Я тотчас отыщу его для вас.

– Сделай милость, Мергсон. У меня важная встреча, и я уже опаздываю.

Шаркая ногами, клерк выходит из кабинета, а Сидмут бросает взгляд на часы из золоченой бронзы, украшающие мраморную каминную полку. Без пяти двенадцать.

Стараясь унять нетерпение, он берет в руки доклад о беспорядках в Кембриджшире, который уже просматривал раньше, и начинает внимательно читать первую страницу. Его снова терзает приступ несварения: острая боль то и дело донимает его уже больше месяца. Утром она была такой сильной, что ему не удалось позавтракать, однако голод, похоже, только ухудшил дело.

А ведь год начинался так чудесно! Сладкий вкус победы над Наполеоном еще у всех на устах, и вдруг к нему стала примешиваться горечь. Доклады из графств беспокоят все сильнее: чернь грабит дома, вламывается в торговые лавки. Словно наступивший мир развязал руки и встревожил умы простолюдинов. Сначала в Ньюкасле и Ноттингеме, а теперь вот и в Кембриджшире. Кажется, жестокость толпы начала просачиваться сквозь трещины в земле и превратилась в темный угрожающий поток. Не приведи господь, Лондон будет следующим.

Мергсон все еще шумно копается в бумагах и ворчит на своего помощника. Часы уже пробили полдень. Какой абсурд, думает Сидмут, что, несмотря на тяжкий груз забот, на ответственность за безопасность государства, его сейчас волнует только одно: Генриетта и предстоящая ей сезонная поездка в Бат. Вот бы научиться лучше понимать своих детей. Почему Генриетта не похожа на других знакомых ему юных девушек, которые радуются наступлению сезона отдыха на водах и мечтают привлечь внимание достойного юноши? Но нет, младшую ничто не способно отвлечь от меланхоличных размышлений и заставить оторваться от книг, в которых она буквально похоронила себя. Главный интерес ее жизни составляет поэзия. И ладно бы Вергилий, Поуп или Драйден – нет, какие-то современные романтические бредни. Как будто мало того, что ее сестра Фрэнсис отдала сердце совершенно недостойному ее священнику и собирается за него замуж. «Уж точно я не для того карабкался по опасной крутизне социальной лестницы, – думает Сидмут, – чтобы мои дочери выскакивали замуж за священников и поэтов».

– Простите за задержку, ваша милость, – бормочет Мергсон, стремительно, насколько позволяют упитанные телеса, врываясь в кабинет и сжимая в руке скомканный листок с именами женщин, – юный Форсайт положил список не в ту стопку бумаг.

– Бог ты мой, Мергсон. Что за безобразие? Взгляни: угол оторван, имена смазаны. Нельзя же прикрепить такое к официальному документу. Придется переписать заново. Скорее, любезный. Принеси чистый лист бумаги.

Боль между ребрами становится все сильнее.

Виконт снова просматривает документ, который собирался подписать. Это еще одно достижение, еще один яркий момент года и еще одна пластина в сияющих доспехах, защищающих Англию от вздымающейся волны беспорядков и тьмы: Миллбанк.

Такое обычное название, но за ним чувствуется величие нового исправительного учреждения, которое с дальнего расстояния в туманный день напоминает старинный замок. Его построили на возвышении на берегу Темзы, чтобы охранять город от врагов. Эту миссию он и будет теперь исполнять. В воображении Сидмута крепость Миллбанк предстает во всем великолепии: она сдерживает натиск волн варварства, угрожающих затопить город. Но внутри нет и следа средневековья: там царят порядок, разум и христианское милосердие! Заведение спроектировано лучшими умами нации и управляется величайшими филантропами с целью исправления и искупления, а не наказания преступников. По крайней мере, некоторым счастливцам повезет избежать убожества и развращенности, которые ждут осужденных преступников на судах для каторжников. Осужденным заменят ссылку на моральное перевоспитание и практическое обучение в стенах этого великого здания. Перед тем как подписать документ, лорд Сидмут читает последнее предложение:

Будем надеяться, думает виконт с легкой ироничной усмешкой на губах, что хоть кто-то из этих женщин почувствует надлежащую признательность его высочеству.

– Мергсон! Я не могу больше терять время. Просто скопируй имена на поля документа, и покончим с этим.

Он царапает дополнение внизу последней страницы: «Список имен см. на полях изложенного выше письма», затем ставит подпись и передает документ клерку, который начинает мучительно медленно выводить на нем имена: Джейн Докерелл, Эстер Хортон, Элиза Дэй (она же Ди), Сара Стоун…

– Форсайт, проверь, ждет ли экипаж его милости у дверей! – кричит Мергсон, продолжая писать.

Лорд Сидмут снова бросает взгляд на бронзовые часы: они показывают уже десять минут первого. Шарлотта, конечно, рассердится и упрекнет его за опоздание, Генриетта же, как всегда, будет витать в облаках. «Возможно, это отчасти моя вина, – думает он. – После смерти матери Генриетте не хватало женского воспитания, а из-за бурных событий последних лет мне не хватало времени на домашние дела и заботы…»

Сидмут торопится вниз по витой лестнице к двустворчатым дверям, уже выжидательно распахнутым перед ним. На залитую солнцем улицу отбрасывают пятнистые тени вязы. Спустившись наполовину, виконт застывает, обдумывая пришедшую в голову идею. Он предложит устроить для Генриетты бал в Уайт-Лодж. Шарлотта, конечно, захочет помочь с организацией. Гости смогут взглянуть на все усовершенствования, которые он недавно добавил в резиденции в Ричмонд-парке. Мысль оказывается весьма приятной и воодушевляет лорда Сидмута, как и тепло солнечного дня. Даже несварение уже не так сильно мучает. Возможно, чуть позже он сможет осилить легкий ужин. Пироги из ресторана «Брукс» вполне подойдут. Но сначала надо встретиться с дочерями.

Миллбанк. Название ничего не говорит Саре Стоун: оно отзывается лишь смутным воспоминанием о запахе речной глины в тот давний день, когда брат отвел ее в здешние места купить ведерко незабудок. Тогда, насколько ей помнилось, в Миллбанке стояло лишь несколько покосившихся домиков, а вокруг простирались болота с высоким тростником и зарослями ивы.

Полной неожиданностью оказывается для нее зрелище, предстающее перед глазами, пока повозка, тягуче поскрипывая, тащится под дождем по Хорс-Ферри-роуд под завывания и гогот прохожих. Сперва здание кажется Саре чудом природы, по прихоти Провидения выросшим прямо в сердце города: оно возвышается на фоне неба, словно темная туча или мрачная зубчатая горная гряда. А может, это огромный зверь, затаившийся перед прыжком.

Вихрящиеся слои тумана на мгновение расходятся, обнажая сторожевые башни из бежевого кирпича и сланца, парящие высоко над крышами близлежащих домов. Башен много; одни ближе, другие дальше. Потом туман скрывает их снова, и Сара видит лишь неясные клочки теней на темнеющем лондонском небе.

Она сидит в третьей по счету повозке, и, когда хлипкая деревянная повозка со скрипом подпрыгивает на ухабах дороги, Сара сталкивается плечами с Элизой Ди и Эстер Хортон, расположившимися по бокам от нее. Цепи на лодыжках царапают кожу, а одежда промокла от моросящего дождя и тумана. Охранники в форме расположились на мягких сиденьях в передней части повозки, а еще трое едут позади на лошадях. Прилично одетый мужчина в широкополой шляпе и с тростью в руках застывает на обочине дороги, разглядывая проезжающую мимо вереницу повозок и забрызганных грязью женщин, трясущихся в кузовах по рытвинам. Потом прохожий разражается в их адрес бранными словами. И тут же какой-то предмет проносится мимо уха Сары, но, не задев ее и не причинив вреда, падает в грязь на пол повозки. Сара даже не оборачивается и не морщится от криков зевак и бросаемых в заключенных предметов. Она не отрываясь смотрит в сторону приближающегося здания.

Когда они подъезжают ближе, вокруг смыкаются дома, на какое-то время закрывая вид на тюрьму, но потом конвойные поворачивают на открытое пространство у пристани Гросвенор-Уорф, и Миллбанк предстает перед путницами во всем величии. Парящие в небе круглые башни с прорезями окон, увенчанные крышами наподобие ведьминских колпаков, возвышаются в каждом из многочисленных углов здания, похожего на причудливый лабиринт. Стены утыканы рядами квадратных окон, темных, словно пустые глазницы. Вокруг вырыт ров с водой, а за ним высится опоясывающая здание стена из желтовато-бежевого кирпича, сливающаяся цветом с лондонским туманом. В тени этой стены повозка медленно тащится к арочным воротам пенитенциария, которые смотрят прямо на реку.

Возле огромного деревянного въезда на территорию тюрьмы вереница повозок останавливается, и конвоиры через решетку в стене переговариваются с охранниками тюрьмы. И хотя на дворе лето, сырой холод пронизывает Сару до костей. Она чувствует, как дождь насквозь пропитывает грубую ткань ее хлопкового платья и начинает ручейками стекать по спине. Сара вдыхает ветерок, дующий с реки: в нем чувствуется запах глины и смолы, но все же он освежает после затхлого зловония Ньюгейта. На рябящей поверхности бурых вод Темзы виднеется баржа со спущенными парусами: она направляется к пристани, а еще пара рыбаков забрасывает сети с лодчонки, такой крошечной и ветхой на вид, что она в любой момент грозит пойти на дно. Над их головами кружат и пикируют к воде чайки, жалобно покрикивая. Внезапно сквозь туман прорывается столп бледного света, роняя отблески на воду позади лодки. Сара наблюдает, как три чайки стремглав бросаются вниз в этот столп света к рыболовной сети и неистово хлопают крыльями, нацелив когтистые лапы на попавшую в ловушку рыбу.

– Слезайте, слезайте! – кричит заключенным один из конвоиров. Женщины неуклюже выбираются из повозок: мешают кандалы на руках и ногах. Где-то в глубине тюремной территории Сара слышит звон колокола. А потом ворота Миллбанка медленно отворяются им навстречу.

Она ожидает увидеть внутри тюремный двор, но вместо него они попадают в караульную будку, встроенную прямо в стену: странное вытянутое помещение с высоким потолком, где стоит длинный узкий стол. За столом сидит худощавый мужчина в рубашке с высоким воротничком, а на самом кончике его похожего на клюв носа болтается пенсне. Перед мужчиной лежит огромная книга в кожаном переплете, открытая на первой странице и пока совершенно пустая.

– Имя и возраст! – рявкает он каждой из женщин, входящих в помещение. И записывает их ответы в книгу черной с золотом перьевой ручкой, такой же новехонькой, как и книга. Внешние ворота захлопнулись за женщинами, погрузив их в полумрак. Помещение освещается лишь двумя узкими окнами и свечами в обоих концах стола. Каждая из женщин произносит свое имя, потом к ней подходит охранник и снимает с рук и ног кандалы.

Сара так увлекается наблюдением за пером, которое выписывает на бумаге витиеватые вензеля имен и цифр, что не замечает еще одну фигуру, стоящую в тени в дальнем конце караульной, скрестив руки на груди и молча наблюдая за женщинами. Только после того, как завершается перекличка, этот человек выходит вперед и обращается к вновь прибывшим. Голос у него тихий и на удивление высокий, почти как у женщины, лицо мягкое и округлое, щеки розовые, а на голове ореол густых курчавых седых завитков.

– Меня зовут Шерман, и я начальник этого исправительного учреждения… – произносит он.

По непонятной причине Сару вдруг начинает бить дрожь. Голова кружится, и она слышит только отдельные слова начальника, вьющиеся вокруг назойливыми мухами: «дисциплина», «молитва», «труд», «милосердие», «послушание». Только последние два предложения полностью доходят до ее мозга:

– В этом здании вам не разрешено разговаривать ни с охранниками, ни друг с другом без особого на то разрешения. Всего доброго.

После будки привратников они проходят через пустынный двор, похожий на строительную площадку: там высятся горы песка, свалены в неряшливые кучки доски, разбросаны бесхозные тачки и кирки. Женщин ведут стайкой вверх по лестнице к дубовым внутренним дверям тюрьмы, а потом в узкий коридор со сводчатым потолком, словно в старой церкви. Когда они входят во внутреннее помещение, Элиза Ди, идущая сразу впереди Сары, поворачивается к ней и прижимает палец к губам, состроив забавную гримасу.

– Следуйте за мной, – приказывает охранник, и они устремляются в дальний конец коридора, где их провожатый, пыхтя и производя массу шума, перебирает огромную связку ключей и наконец выбирает тот, что отпирает дверь, ведущую к слабо освещенной винтовой лестнице. Молча шагая вверх по ступенькам, Сара ощущает, как ее охватывает все более глубокий страх, причина которого ей самой неясна. Сердце так сильно колотится в груди, что Сара не в силах дышать. Она цепляется рукой за центральный каменный столб лестницы, чтобы удерживать равновесие, и пальцы оставляют влажные отметины на его новой, только что обтесанной поверхности.

Пройдя только часть лестницы вверх, охранник отпирает еще одну дверь и ведет заключенных в другой коридор – в точности такой же, как предыдущий. И тут Сара осознаёт причину своего жуткого страха. Она пытается различить звуки, которые должны издавать другие обитатели здания: топот шагов, грохот дверей, гул голосов из камер – но ничего не слышит. Ни один звук не проникает снаружи, ни один не раздается внутри, кроме приглушенных шагов ее спутниц в бесконечно длинном коридоре. Потом они спускаются по другой спиральной лестнице и идут еще по одному коридору, а Сара слышит, как громко пульсирует кровь у нее в висках.

Время словно поворачивается вспять. Сводчатые потолки и глубоко утопленные в стены окна напоминают Саре старинный дом, на который они как-то наткнулись с братьями и сестрами, когда всей семьей охотились на кроликов в лесу Эбби-Вуд. Говорили, что там бродят призраки монахов. Но в Миллбанке пахнет свежей штукатуркой и краской, а бесконечные деревянные двери не успели потемнеть от времени. Похоже, они единственные обитатели этой цитадели. Прошлое вторглось в настоящее.

А может, они и вовсе единственные живые люди, оставшиеся в мире.

Помещение, куда приводят Сару, огромное, и в нем гуляет эхо. Ее привели сюда одну, в сопровождении лишь смотрительницы. Где-то в темном углу капли воды падают одна за другой в лужицу на полу. Стук каждой капли гулко разносится по сводчатому помещению. Внутрь проникает слабый свет из узких окон на дальней стене. В каменном полу сделаны четыре круглых углубления, напоминающих огромные котлы. Три пустые, а один наполнен чуть теплой водой.

– Снимай одежду, – велит смотрительница, и голос ее гудит в пустом пространстве.

Сара стягивает мокрое платье и нижнюю рубашку и кладет стопкой на каменную плитку. Воздух тут прохладный и влажный, а вода в углублении, куда она спускается, едва теплая. Смотрительница придвигает ногой на край ванны металлическое блюдце с мягким мылом.

– Потрись хорошенько вот этим, – приказывает она.

С того момента, как Сара переступила порог камеры в Ньюгейте, где воды для мытья давали мало, она ни разу не снимала одежду и не мылась целиком, и теперь разглядывает свое тело, как чужое: изучает ноги в мутноватой воде, потемневшие от грязи и исхудавшие до костей. Словно у нищенки, думает она.

Пока она натирается мылом, ее внезапно ослепляет и оглушает, чуть не утопив, ушат ледяной воды, вылитой сверху на голову смотрительницей.

– Теперь вылезай, – командует та, как только Саре удается отдышаться.

Смотрительница протягивает ей потрепанное полотенце, которым Сара протирает глаза, как можно крепче отжимает волосы и вытирает тело. Пока она приводит себя в порядок, в помещение входит пожилой мужчина в длинном черном пиджаке и старомодном парике и внимательно разглядывает Сару, словно экземпляр какого-то редкого животного, которое ему раньше не доводилось встречать.

– Подними руки, – велит ей мужчина. – Выше. – Голос у него хриплый с легкой картавостью.

Сара стоит в центре зала с гулким эхом, словно язычница во время обряда жертвоприношения, а мужчина и смотрительница разглядывают ее в абсолютной тишине.

Потом мужчина подходит так близко, что она видит белую бородавку у него на носу и узор в виде короны на пуговицах пиджака. Он смотрит Саре прямо в лицо, а она, не мигая, смотрит на него. Глаза у мужчины светло-серые и совершенно пустые.

– Открой рот, – командует он.

Она послушно открывает рот, а он сует в него деревянную палочку и нажимает на язык.

– Теперь закрой и сделай вдох. Повернись.

Сара медленно поворачивается кругом.

Оказавшись лицом к лицу со смотрительницей, высокой худощавой женщиной со впалыми щеками и выдающимся подбородком, Сара замечает у нее в руках блеск лезвия ножа, но не успевает даже вскрикнуть, когда смотрительница хватает ее за волосы и отхватывает ножом мокрые пряди. Они падают на пол как увядшие стебли сорняков.

– Стой смирно, если не хочешь пораниться, – требует смотрительница и сильнее тянет оставшиеся пряди, пока лезвие подбирается все ближе к черепу Сары.

Когда процедура завершается, Сара нетвердой рукой проводит по неровной щетине на обнажившейся голове, чувствуя себя еще более голой, чем прежде.

– У тебя или у кого-то из членов семьи наблюдались признаки сумасшествия? – спрашивает мужчина.

Сара чувствует, как на нее наваливается дурнота.

– Нет, – бормочет она.

– Не слышу.

– Нет, – отвечает она уже громче, и ее ложь эхом разносится по комнате.

И тут она понимает, что стала невидимкой. Эти люди рассматривают ее тело, но не видят ее саму. Не видят исхудавших ног и распухших грудей, не видят отметин на животе. Взгляды направлены на Сару, но словно проникают сквозь нее, будто она сделана из стекла.

Мужчина отворачивается и что-то пишет в книге, которую принес под мышкой. А смотрительница сует Саре в руки платье из грубой ткани ржаво-коричневого цвета:

– Надевай.

Каждая складка платья натирает свежевымытую кожу Сары, терзая нервные окончания. Ткань напоминает наждак.

Сара идет по длинному коридору, потом по другому коридору, вниз по винтовой лестнице и еще по какому-то коридору. Наконец открывается дверь, ее вталкивают внутрь, и дверь захлопывается.

Сара стоит на пороге, не веря своим глазам. Маленькая комната перед ней разукрашена на манер парадной гостиной. На окнах розовые бархатные занавески, рядом стоят два кресла, обитые парчой более темного розового оттенка, на полу узорчатый ковер. У стены шкаф со стеклянными дверцами, за которыми виднеется фарфоровый чайный сервиз. В камине горит яркий огонь, а на каминной полке красуются две керамические статуэтки пастушек. За столом в центре комнаты сидит крошечная женщина с седеющими волосами, собранными в узел на затылке. На пустом столе стоит только стеклянная ваза с огромным букетом роз, наполняющим комнату почти нестерпимо сладким ароматом.

Женщина улыбается Саре и указывает на деревянный стул возле стола. Усевшись, Сара крепко стискивает пальцы у себя на коленях, борясь с внезапным желанием протянуть руку и потрогать розы. Их лепестки такие шелковистые, что, если бы не аромат, она сочла бы цветы творением человеческих рук.

– Я миссис Чемберс, – говорит женщина с таким видом, словно раскрывает какую-то тайну. – А ты Сара Стоун.

Сара кивает.

– Ты похитительница ребенка, – добавляет женщина, продолжая улыбаться и не меняя тона. – Ты совершила жуткое преступление, украв младенца у другой женщины.

– Это был мой ребенок! – Слова срываются с губ прежде, чем Сара успевает их остановить.

Она отшатывается назад, вновь ожидая града ударов, что обрушился на ее голову, когда она произнесла эту же фразу в суде магистрата на Ламбет-стрит. Но ударов нет. Улыбка не сходит с лица женщины. Она лишь наклоняется над столом ближе к Саре и тихим нежным голосом говорит:

– Нет, Сара. Это был не твой ребенок, а дочка мистера и миссис Кример. Ты ее украла. Что заставило тебя поступить так подло?

Голос у Сары дрожит, пальцы сжаты так сильно, что ногти одной руки впиваются в костяшки другой.

– Я не помню, – шепчет она. И вправду, на память снова опускается туман, все расплывается. Она видит только морозное утро, когда иней покрывал паутину на кустах, словно фата невесты, и они с матерью вошли в церковь Святого Леонарда с крошечной малышкой на руках, а викарий нагнулся, сдвинул с бровей малышки чепчик и воскликнул: «Какое прелестное создание!»

Миссис Чемберс все еще наклоняется к Саре через стол.

– Но ты ведь сожалеешь о том, что сделала, Сара? – спрашивает она. – Наверняка сожалеешь, что украла ребенка.

Возможно, оттого, что миссис Чемберс говорит тихо, почти нежно, Сара вдруг разражается непроизвольными рыданиями. Вся ее боль, все смущение и ужас прошедшего года вырываются наружу бурной волной, и тело избавляется от скорби, превращая ее в воду, которая без спроса безостановочно течет по щекам.

Миссис Чемберс смотрит на нее безучастно, как человек, видевший подобное много раз. Проходят минута за минутой, и наконец рыдания Сары начинают стихать. Миссис Чемберс подходит к очагу и шевелит в нем угли. Из них вырывается небольшой сноп искр и устремляется вверх по дымоходу. Миссис Чемберс возвращается к столу и осторожно поглаживает собеседницу по руке.

– Успокойся, Сара, – говорит она. – Как я вижу, ты способна на раскаяние. Помни, что Господь больше всех любит раскаявшихся грешников. Как бы ни были черны твои грехи, наш милостивый Господь отмоет их добела. Поэтому ты здесь: чтобы подумать о своих злодеяниях, покаяться и получить прощение. В Миллбанке ты научишься полезному ремеслу и, если будешь искренне слушать голос совести и воспользуешься возможностями, данными тебе в этих стенах, сможешь покинуть путь греха, ведущий к погибели, и выйти на дорогу к вратам рая. Ты ведь этого хочешь?

– Да, – тихо кивает Сара.

Первое впечатление Сары оказалось ошибочным: место тут вовсе не безмолвное. Здание разговаривает само с собой. Ночью стонет и ворчит, словно его снедают дурные сны, а временами даже слегка содрогается.

Каким-то образом в ее одиночной камере никогда не наступает полная темнота. Даже в разгар ночи тусклый мигающий свет проникает в зарешеченное окошко у нее над головой. Днем туда не попадают солнечные лучи, но мигающий свет усиливается, наполняя окружающее пространство шевелящейся сумрачной серостью.

Впервые попав в Ньюгейт, Сара пришла в ужас оттого, что придется делить камеру с целой толпой других женщин. Теперь же, оказавшись в Миллбанке, она скучает по теплу других человеческих тел, жавшихся к ней ночью. Она лежит в одиночестве в узкой камере со сводчатым потолком: стоит только протянуть руки в стороны от набитого соломой матраса, служащего ей постелью, и они упрутся в стены. Словно лежишь в каменном гробу, замурованном в церковном склепе. Она забыла, сколько времени провела здесь. То ли две недели, то ли целый год.

Сегодня утром смотрительницы запаздывают. Они приходят уже после рассвета, необычно громко шумят, грохочут и гремят металлическими предметами. Похоже, какую-то из дверей камер заклинило, и ее приходится вскрывать ломом и молотком. Когда дверь резко распахивается, заключенные стайкой устремляются в коридор, шушукаясь и нервно матерясь.

– Тишина! – ревет одна из смотрительниц. – Я заставлю вас замолчать!

Голоса женщин стихают, и, шаркая ногами, узницы послушной шеренгой шагают в мастерскую, где занимают места на длинных деревянных скамьях и принимаются шить.

Работа тянется бесконечно. Из красновато-коричневой джутовой парусины им приходится шить мешки или нечто на них похожее – одежду для своих товарок по заключению. Как всегда по утрам, у Сары путаются мысли от бессонницы и голода. Она не отрывает глаз от иголки, непрерывно ныряющей в кирпичного цвета ткань, стежок за стежком, ярд за ярдом. Кончики пальцев у нее исколоты иглой, которую надо проталкивать в грубый холст.

Пока заключенные шьют, одна из двух дочерей миссис Чемберс, сидя перед женщинами на стуле с высокой спинкой, читает им священные тексты. На серой каменной стене за спиной чтицы висит вышитое изображение огромного глаза, окруженного листвой разных оттенков зеленого, так что кажется, будто он таращится из глубины джунглей. Над глазом слова: «Ты Бог, видящий меня»[407].

Сестры Чемберс совсем не похожи друг на друга: старшая высокая и тощая, с темными волосами, стянутыми в тугие косы, уложенные вокруг головы, а младшая – более пухлая и нежная копия своей матери. А вот голоса у них почти одинаковые: певучие и монотонные, словно они произносят заклинание на чужом языке.

Они уже прочитали притчу о Каине и Авеле, о Марфе и Марии, о заблудшей овце, об Ионе во чреве кита. Сегодня очередь Христианина и Уповающего в замке Великана Отчаяние[408].

Если долго сидеть над шитьем, мысли начинают медленно уплывать из тела. Они устремляются вверх к прутьям оконных решеток, и Сара обнаруживает себя в каком-нибудь совершенно ином месте: иногда это воспоминание детства, а в другой раз воображаемый край, которого она не видала в реальности, хотя он кажется до странности знакомым. Сегодня перед ней до самого горизонта простираются бесконечные красно-коричневые равнины. Сара смотрит, как пальцы ее механически сметывают ткань, но представляет, будто в руках у нее не игла, а плуг. Крошечным плугом она вспахивает землю, продвигаясь к горизонту. Но по мере продвижения горизонт удаляется, оставаясь по-прежнему недостижимым. Пока ее пальцы пашут землю, в ушах раздается певучий голос, и кажется, что он звучит где-то над головой.

Нет конца борозде, которую Сара оставляет в красно-коричневой почве. Вчера, сегодня, завтра, тысяча завтра, пахота продолжается бесконечно, горизонт бесконечно удаляется, а над головой не перестает звучать голос.

Вот только в Миллбанке все ключи в руках смотрительниц. И для заключенных нет обетования: лишь бесконечные коридоры, похожие друг на друга, по которым они ходят молчаливой вереницей день за днем. Веки у Сары слегка тяжелеют, пока она следит за плугом, рассекающим поле. В дальнем конце пашни, возле горизонта, возвышается одинокое дерево, приземистый темный дуб. И хотя он совсем далеко, Сара каким-то образом отчетливо видит его листву и слышит, как в его ветвях шелестит ветер…

Удар по плечу от одной из смотрительниц выводит ее из задумчивости. Шитье из парусины в руках Сары почти закончено, а старшая мисс Чемберс все еще бормочет нараспев:

На этой торжествующей ноте мисс Чемберс захлопывает толстенную книгу и поднимает взгляд на стайку женщин.

– Теперь можете приступить к завтраку, – объявляет она.

Узницы откладывают шитье на столы перед собой. Поднявшись, они склоняют головы, и тут Сара встречается глазами с Элизой Ди, сидящей на скамье как раз напротив, и та залихватски подмигивает.

– Элиза Ди! – тут же взвизгивает глазастая мисс Чемберс. – Что это за гримасы я вижу у вас на лице?

Элиза покаянно опускает голову.

– Простите, мэм, – бормочет она, – это последствия паралича в правом глазу. Страдаю с самого детства, мэм.

Удивительно, но Элизе всегда удается дурачить надсмотрщиц. Ее коротко остриженные волосы вновь отросли и стали мягкими и прямыми, а мужская одежда, которую она носила в Ньюгейте, сменилась тускло-коричневым платьем, как и у всех заключенных Миллбанка. Теперь Элиза напоминает кающуюся грешницу со старинного витража. По воскресеньям в часовне она роняет голову на руки в таком искреннем, берущем за душу порыве сожаления о своих дурных поступках, что все, похоже, верят ей – кроме Сары, которая сидит совсем рядом и видит озорной огонек иронии во взгляде Элизы, бросаемом по сторонам из-под прикрывающих лицо пальцев.

Элиза стала одной из четырех заключенных, кому доверили важнейшую задачу забирать с кухни еду и распределять среди сотоварок. Каждое утро она пытается налить чуть побольше какао в чашку Сары, чем в другие, и каждое утро Сара отодвигает чашку, едва пригубив напиток. Она голодна, но густая жидкость застревает в горле, и Сара не в силах ее поглотить. Хлеб, который дают на завтрак, тоже малосъедобен: твердый как камень и шершавый, словно кусок песчаника.

Элиза, видя невыпитое какао, недовольно хмурится и подгоняет подругу, жестами и ртом показывая ей, что надо постараться. Но Сара качает головой и подвигает кружку назад к Элизе, и та, сдавшись, выпивает какао сама с таким горестным отчаянием, что Сара улыбается, несмотря на болезненные голодные спазмы (или причина боли не только в голоде), беспрестанно терзающие ее изнутри.

Среди ночи Сару будит резкий грохот. Потолок над головой содрогается и трещит. Слышно, как где-то вдалеке раздается тревожный крик заключенной, который эхом летит по коридорам, словно вопль ночной птицы. Сара лежит в полутьме, оцепенев от страха и уставившись перед собой в тщетном усилии различить звуки и ощущения вокруг. Ей кажется, что она лежит так целую вечность, пока слабый свет снаружи не становится ярче. Тогда ей удается разглядеть одну из стен камеры.

Здоровая трещина, которой точно не было, когда она засыпала, появилась справа от окна, разрезав стену по вертикали почти от потолка и до самого пола. Куски штукатурки попадали на пол, обнажив углы бежевого кирпича. Не двигаясь и даже не пытаясь пощупать стену рукой, Сара пристально смотрит на трещину. Местами она такая глубокая и черная, что напоминает щель в потусторонний мир. И в самой темной и глубокой точке посередине стены поблескивает непонятный лучик.

Это тусклое отражение света, попавшего в углубление стены. Оно исчезает и снова появляется. Сара не может оторвать взгляда от загадочного блика в стене. Внимательно присмотревшись, она снова видит лучик, который поблескивает на гладкой влажной поверхности и движется прямо на глазах у Сары. Ныряет вглубь и становится невидимым, а потом украдкой возникает снова – точка света, обращенная в ее сторону. Студенистый блеск живой плоти.

Через трещину в стене на нее смотрит чей-то глаз: темный, напоминающий глаз перепуганной лошади.

Сара ложится к стене спиной и сворачивается калачиком, сгорбившись и обхватив руками колени. Она слышит шум собственного дыхания, резкого и отрывистого. И прислушивается к звукам извне. Она ничего не слышит, но глаз по-прежнему там. Он все ближе. Ты Бог, видящий меня. Она ощущает, как глаз, отделенный от тела и немигающий, буравит ей затылок. Пытается обернуться и посмотреть на трещину, но не решается. Глаз наблюдает за ней. Ему известны все ее мысли. Но это не глаз Господа.

Это глаз сумасшедшего дяди Джосайи, и он заглядывает в самые мрачные уголки ее души…

Сара слышит грохот и вопли и только потом осознает, что это она стучит и вопит. Ладони горят от боли, когда она молотит ими по двери камеры.

– Выпустите меня! Выпустите! Он следит за мной!

Снаружи раздается топот ног, бегущих по брусчатке. Дверь распахивается, Сару хватает огромная мозолистая рука и зажимает ей рот, чтобы заглушить вопли. Два смотрителя прижимают ей руки к бокам туловища, а третий стоит в дверях и с некоторым любопытством наблюдает за происходящим.

– Бога ради, что это за шум? – вскрикивает тот, что зажимает ей рот. – Что на тебя нашло, Сара?

Она борется и царапается, стараясь освободить руку.

– Глаз! – пыхтит она сквозь прикрывающую ей рот ладонь. – Глаз. – Она машет высвободившейся рукой в сторону стены.

– Вот же черт! – восклицает второй, который держит ей руки. – Ты посмотри на нее.

– Он наблюдает! – вопит Сара. Горло сжимается так туго, что невозможно дышать.

– Никто за тобой не наблюдает, помешанная. Просто чертово здание трещит по швам. Не следовало строить его на треклятом болоте. Успокойся, сделай милость.

Сара все еще бьется и кричит, хотя сама уже не понимает зачем. Ее толкают и тащут по коридору и вниз по лестнице, и наконец она оказывается за дверью какой-то каморки без окна. Дверь захлопывается, и Сара остается одна в полной тишине и непроницаемой тьме.

Они правы. Здесь нет никакого глаза. Нет ничего, кроме слабого запаха плесени. Никаких звуков, даже воздух не шевелится. Одна густая темнота. Такая кромешная, что наваливается на Сару со всех сторон. Она закрывает глаза, чтобы эта плотная пелена тьмы не проникла в душу, и вспоминает историю про Иону во чреве кита. Интересно, темнота внутри кита была такая же непроницаемая, или в ней проглядывали красные прожилки? Под ногами у Сары каменная плитка, немного шершавая. Но когда она осторожно протягивает руку и пытается ощупать пространство, то над головой и по сторонам ее окружает только воздух.

Поскольку она больше ничего не видит и не чувствует, страх уходит, остается лишь опасение перед тем, что вокруг. Вдруг она сидит прямо на краю пропасти? И при малейшем движении вправо или влево сорвется в бездну. Ноющая боль в животе становится невыносимой, словно крыса пожирает внутренности. Сара кладет голову на колени и сидит совсем неподвижно в этой темноте много долгих минут или часов, а то и дней.

Ей кажется, что она вернулась в темноту своего детства, когда спала в одной кровати с двумя сестрами, а рядом на матрасе возле разбитого окна толкались и сопели во сне мальчишки. Скоро наступит рассвет и мама войдет в комнату, распахнет ставни с бодрым возгласом: «Вставайте, сони!» Сестры вскочат первыми и побегут на кухню наполнять миски кашей, а Сара зароется под одеяло, чтобы еще чуть-чуть понежиться в тепле постели…

И вот она уже не ребенок, а совсем взрослая. И плывет на корабле вместе с Недом. Она стала матерью: на руках у нее младенец. Сильный ветер дует с пологого берега, проносится со свистом по палубе корабля, бросившего якорь в устье реки. Другие женщины на корабле хотят посмотреть на ее ребенка и погладить малыша по мягкой головке, но они с Недом ускользают от них в коридор нижней палубы, где Нед прижимает ее к двери одной из кают и принимается ласкать Саре шею. Она со смехом отталкивает его от себя. «Дурачина! – восклицает она. – Здесь нельзя таким заниматься. – Поскольку Нед не реагирует на ее возражения, она отталкивает его более решительно. – Осторожно, папаша Нед. Задушишь малыша!» Но ребенок у нее на руках сладко спит, ни о чем не беспокоясь, а Нед кладет руки Саре на плечи и притягивает к себе…

Может, она заснула, а потом ее разбудил звук, а может, просто сидела в темноте несколько дней, а сейчас звук заставил ее поднять голову с колен. Где-то совсем близко раздавалось пение, и она так давно не слышала его, что не сразу распознала.

Поет женщина.

Голос мягкий, грудной, но, несомненно, женский. Мелодию Сара раньше не слышала. Грустная и вместе с тем ритмичная, она то взмывает, то падает вниз. Невидимая женщина поет тихо, но без перерывов. Песня заканчивается, и она тут же начинает снова. Сначала Сара не может различить слова, но, когда слышит песню второй раз, а затем и третий, в мозгу начинают всплывать формы слов. «Спи, дитя мое», – поет женщина.

Сара хочет подпеть ей, но не знает мелодию. Проводит языком по сухим, потрескавшимся губам и пытается сглотнуть, хотя горло словно стянули веревкой.

Боль в животе как при родах. Что-то давит изнутри, разрывая тело на части.

«Спи, дитя мое, – поет женщина в темноте, – недолго у тебя будет мать, недолго тебе нежиться у нее на руках…»

Затем голос смолкает. Сара ищет в глубинах памяти какую-нибудь знакомую песню. В горле так пересохло, что, кажется, ей не выжать из себя ни звука, и все же хриплый слабый звук вырывается из глубин. И вот Сара сидит неподвижно в темноте и поет. Всего одна мелодия пришла ей на ум. Эту песню пел ей дядя Джосайя до того, как его сбил почтовый экипаж.

Женщина в соседней камере смолкла, но Сара чувствует, что та слушает каждую ноту, и продолжает петь:

Когда стихает последняя нота, за стенкой в соседней камере не слышно ни звука, потом невидимая женщина тихо-тихо принимается петь снова, ту же песню, что и раньше:

Тихий грудной голос соседки – женщины, которую Сара никогда не увидит, – все еще поет бесконечную колыбельную, а Сара заваливается на бок и погружается в бездонную пучину темноты.

Доброта застигает ее врасплох. Она лежит на постели, накрытой льняной простыней, окруженная неожиданной и необъяснимой чуткостью. Над ней проплывают женские лица, но она едва их различает. Она видит только простые серые платья и белые манжеты на рукавах, когда крупные ловкие руки приподнимают ее, перестилают ей простыни и обмывают губкой ее тело.

Боль в животе никуда не делась и настолько усилилась, что будто отделилась от тела и парит над лицами женщин. Временами тело Сары исторгает стон, но мерещится, будто он звучит откуда-то снаружи. Иногда она слышит вдалеке другие крики и стоны.

– Ты в лазарете, милая, – говорит женщина, стоящая справа от кровати. – Мы здесь о тебе позаботимся.

Они протирают ей тело мягкой тряпкой, вода приятно прохладная. В воздухе сладко пахнет, похоже на аромат розовых лепестков. Протирая ей живот, одна из женщин внезапно останавливается.

– Посмотри-ка на эту отметину, Мэри, – говорит она второй медсестре. – Думаешь, стоит им сказать?

– Какой смысл, – отвечает Мэри. – Они бы уже увидели, если бы захотели. Ее ведь осматривали врачи, когда привезли сюда, как и всех остальных. Но некоторые вещи они предпочитают не замечать. К тому же теперь слишком поздно.

Приятные охлаждающие движения возобновляются, ослабляя горящее внутри пламя.

Боль накатывает волнами, и ее неистовая сила словно подбрасывает тело вверх, затем снова стихает, оставляя Сару обессиленной и опустошенной, словно дрейфующей на поверхности теплого моря.

Она представляет, будто внутри нее кто-то пытается выбраться на волю. Воображает, что лежит на полу и смотрит вверх, а над головой болтаются веревки с сушащимся бельем. Сара разглядывает кружево и льняные рубахи, над которыми не кровля, а прозрачное голубое небо. Любуясь его сиянием, она воображает, будто ждет повивальную бабку. Только ребенок внутри отказывается ждать. С губ Сары срывается крик, когда боль снова сжимает ей внутренности.

Женщина слева нежно трогает ей лоб, словно мать, ласкающая больное дитя.

– Ничего, ничего, милая, – тихо бормочет она.

Женщина справа берет Сару за руку и гладит ей пальцы, один за другим.

– Думаю, осталось недолго, – шепчет она.

Ада

Утром того дня, когда Ада должна отправиться в Фулхэм, она просыпается и обнаруживает, что юный Уилл снова всю ночь где-то шлялся. Уже в третий раз за неделю; и на мгновение Ада чувствует такой гнев, что хочется схватить сына за воротник, как раньше, когда ему было лет шесть-семь, и отшлепать по попе тапком. Мысль, конечно, абсурдная, ведь теперь она Уиллу по плечо, да и весит сын раза в два больше. Ада рассчитывала на его помощь в эти трудные времена, но, похоже, придется обходиться без него.

– Не тревожься, мама, – успокаивает Энни, увидев выражение ее лица. – Уилл просто пытается повзрослеть. Он скоро остепенится.

Они стоят в темной спальне их нового жилища на Блоссом-стрит. Энни складывает одежду, которую возьмет с собой в дорогу, а Ада следит, чтобы та не забыла что-нибудь важное, а еще, к собственному удивлению, с трудом сдерживается, чтобы не зарыдать.

Два дня назад, когда пришла весть об отце, первым порывом Ады было мчаться в Фулхэм самой и ухаживать за ним. Ее отцу семьдесят восемь, и он слишком стар, чтобы жить в одиночку. У него проблема с легкими, и колени болят от ревматизма уже много лет. Даже в лучшие времена он справлялся лишь с неспешной работой в саду соседнего особняка, а сейчас вот свалился с лестницы и прикован к постели. Врачи говорят, что опасности нет, но падение оглушило и потрясло его, а еще он ушиб бедро. Ему требуется уход, но если Ада поедет к нему, а детей оставит в Нортон-Фолгейт, то позаботиться о них будет некому. А взять их с собой невозможно: такой ораве не разместиться в тесном домике отца. Поэтому Энни, всегда любившая дедушкин дом и близлежащие просторы лугов, заросли кедров и розовые кусты вокруг, предложила поехать вместо матери.

Энни застывает на мгновение и отворачивается к окну, так что Ада не может разглядеть ее лицо.

– Забыла сказать тебе, – выпаливает она. – Миссис Холлоуэй, что привезла весточку из Фулхэма, говорит, что в особняке нужна горничная. Может, они возьмут меня. Тогда я смогу остаться у дедушки в доме и заботиться о нем, пока нужно. И заодно заработаю.

Ада наклоняется подобрать чулок, выпавший из сумки, чувствуя, как у нее перехватывает дыхание. Она старалась решить вопрос с деньгами сама, но явно не справляется. Прокормить семь ртов и оплачивать аренду, получая шестнадцать шиллингов в неделю за выполнение обязанностей дознавателя, оказалось труднее, чем она думала. Энни, должно быть, слышит ее вздохи, когда Ада пересчитывает по вечерам деньги в кошельке. Нужна еще одна зарплата, но Уилл, которому следовало бы ее приносить, видимо, пропивает все заработанное до последнего пенни. Конечно, Энни права. Если ей удастся получить работу в большом доме, решатся сразу две проблемы. Но нет, ни за что, думает Ада, только не это. Как ей обходиться без успокаивающего и умиротворяющего присутствия дочери?

Заметив краем глаза выражение лица матери, Энни усмехается и бросается ее обнимать.

– Не смотри на меня так, мама, а то я тоже загрущу. Я же не в Америку уезжаю, право слово. Тут всего несколько миль.

В открытую дверь спальни вбегает Салли и приносит подарок сестре: одну из своих любимых кукол, тряпичную, которую хочет положить в сумку Энни. Та снова вынимает неуклюжее серое создание с волосами из шерсти и торжественно протягивает Салли.

– Нет, Сэл, хорошая моя, кукла не хочет ко мне в сумку. Там темно и тесно. Не дай бог ее задавят насмерть.

За последние два дня Ада наварила студня из говяжьих копыт для отца и закатала в стеклянные банки. Из-за них сумка такая тяжелая. Обычно до таверны «Четыре лебедя» на Бишопсгейт-стрит можно дошагать всего за пять минут, сегодня же, со всем багажом, они плетутся туда вдвое дольше. Когда они добираются до таверны, другие пассажиры уже сидят в дилижансе. Аде едва хватает времени обнять старшую дочь и сунуть ей в руку шиллинг. Потом они закидывают сумку на крышу повозки, а Энни залезает на последнее свободное сиденье.

Хмурый краснолицый кучер щелкает хлыстом над головами вороных лошадей, и те стремглав бросаются в арочные ворота, ведущие к оживленной улице, и вливаются в бурный поток толпы. Пару мгновений Ада стоит и смотрит вслед, пока дилижанс не исчезает в облаке пыли за углом в направлении Лондонской стены. В голове еще крутятся напутственные мудрые слова, которые она не успела сказать дочери.

День стоит солнечный, весенний, веет едва заметный легкий ветерок. Даже здесь, над городскими улицами, сияет голубое небо, усыпанное мелкими белыми облачками. В саду Фулхэма сейчас, должно быть, вовсю цветут васильки и душистый горошек, и на глицинии, обвивающей стены отцовского дома, уже появились бутоны… Ада ощущает болезненное желание оказаться сейчас рядом с дочерью, приехать к отцу и прикоснуться к его узловатой загорелой руке. Погулять с Энни по лесам и полям, любимым с юности.

Вместо этого она ныряет в прокуренное и промозглое помещение таверны «Четыре лебедя» проверить, не сидит ли у барной стойки юный Уилл. Не увидев знакомого лица, она направляется оттуда в Спиталфилдс в поисках солодового корня, чтобы приготовить Ричарду настойку от кашля. Рецепт ей дала жена серебряных дел мастера и заверила, что снадобье творит чудеса.

Ясная погода выманила на улицу толпу народа, улочки вокруг рынка Спиталфилдс кишат людьми. Женщины разряжены по-весеннему, в муслин и соломенные шляпки. На краю рынка уличный балаганщик соорудил разукрашенную будку в виде восточного храма, и галдящая стайка мальчишек толкается перед ней в очереди, стремясь хоть одним глазком заглянуть внутрь и полюбоваться на скрытые там чудеса. Ада понимает, что нужно торопиться домой к Ричарду и младшим детям, но ей очень хочется продлить для себя это мгновение среди бурлящей цветастой толпы. Здесь все напоминает ей дни, когда она только вышла замуж и еще не родился юный Уилл. Тогда Ада бродила по рынкам, округлив от изумления глаза, и таращилась на бесконечные ряды продаваемых там сокровищ и разнообразие лиц, одеяний и акцентов торговцев.

На углу Саут-стрит стоит цветочница с кадкой золотистых тюльпанов. Мужчина торгует певчими птицами: он развесил клетки вдоль хлипкой изгороди, и воздух здесь наполнен сладкими трелями щеглов и канареек. Дальше на рыночной площади Ада ощущает яркие запахи лука, лимона и цветной капусты. Один прилавок заставлен корзинками с яйцами, на другом громоздятся сыры всех форм и размеров.

– Купите мой лук! Всего два шиллинга за ящик! Дешевле не найдете! Ну же, дамы! Молодая картошка, лучшая за весь год!

Оглушающие вопли зеленщиков тонут в грохоте и дребезге шарманки, исполняющей мелодию «За холмами далеко отсюда»[411]. Тощий мальчишка, которого шарманщик притащил вместо мартышки, проделывает разные трюки на пыльной дороге прямо перед инструментом.

Аромат специй влечет Аду к дальнему концу площади, где лежат связки розмарина и тимьяна, стоят миски с сушеной гвоздикой и зернами черного перца, мускатным орехом и связками чеснока. Там же есть и корни солодки, похожие на извивающихся черных змей. Цена поражает: вдвое дороже, чем рассчитывала Ада. Но она уже так отчаялась найти лекарство от кашля для Ричарда, что покупает целых три унции солодки и горстку семян аниса у смуглой худощавой женщины с длинными косами.

Ада уже приближается к дому, неся в синей холщовой сумке драгоценные покупки, и тут замечает нескладную фигурку, которая семенит по другой стороне Уайт-Лайон-стрит в ее сторону. Сердце у нее замирает: это тот жалкий продавец овощей. Она вспоминает, что так и не сказала полицейскому про ребенка, укравшего товар у бедняги. Она уже знает, что старик сейчас ей скажет.

– Эй, мадам-дознаватель! Почему вы не арестовали ту воровку? – вопит продавец овощей. – Куда катится мир, если закон не может защитить бедолаг вроде меня?

Ада выпрямляется и глубоко вздыхает.

– Милый мой, – бормочет она, – окружные полицейские слишком заняты. У них много серьезных дел: убийства, мошенничества, грабежи на дорогах. Уверена, они делают все возможное, чтобы поймать воровку. Дайте им время провести расследование.

– Расследование, как же! – фыркает с негодованием старичок. – Я им покажу расследование! Вчера она приходила снова. Стащила у меня из-под носа два лучших яблока. Если полицейские не в состоянии поймать бродяжку вроде нее, куда уж им ловить разбойников на больших дорогах.

– Я им обязательно напомню, – обещает Ада, стараясь придать голосу как можно больше веса. – Попрошу уделить этому вопросу все возможное внимание. А сейчас позвольте пройти. Дома меня ждет больной ребенок.

Продавец овощей с неохотой отходит, все еще бормоча себе под нос.

Открывая входную дверь, Ада надеется, что юный Уилл уже дома. Ее все еще терзает беспокойство. Следовало сразу же заявить о жалобе старика, но она была так занята историей Молли и Рози Кример, что и думать забыла о юной воровке. Лицо малютки Рози продолжает преследовать Аду, и по ночам она молится о душах покойных близняшек и их несчастной матери Кэтрин, хоть и не уверена, что ее молитвы кто-то слышит.

Смешав в медной кастрюльке молоко с элем для сына, она утешает себя мыслью, что ее работа – расследовать смерть Рози Кример, а не гоняться за воровками яблок. И свою работу она выполнила хорошо. Когда она доложила обо всем надзирателю округа, мистеру Бивису, тот был весьма доволен и явно (она точно заметила) удивлен тем, что Ада сумела установить имя погибшей девочки и определить, как та умерла. Шел разговор о том, чтобы отправить послание в магистрат Ливерпуля и попросить их найти выживших членов семьи Кример, хотя из этого пока ничего не вышло.

Ада добавляет в дымящийся напиток солодку и анис, и тесная кухонька наполняется густым запахом, сладким и одновременно удушливым. Лишь бы настой принес пользу Ричарду. Его лающий кашель слышен из спальни наверху.

Только она успевает отнести кружку теплого напитка сыну и вернуться к лестнице, как слышит резкий стук во входную дверь. Уилл, тут же мелькает мысль. Но не сам юный Уилл: у него есть ключ и стучать незачем. Кто-то принес весть об Уилле. Возможно, дурную. Или об отце… Неужели у отца настолько плохи дела? К ним редко приходят в гости в такое время дня.

Она несется вниз по ступенькам и распахивает дверь. К ее изумлению, перед дверью стоит Стивенс, слуга Рафаэля Да Силвы. В руке он сжимает трость, а на лице у него выражение оскорбленного достоинства.

– Мой хозяин господин Да Силва попросил передать вам это письмо, – сухо говорит Стивенс, длинными костлявыми пальцами протягивая ей свернутый квадратиком лист бумаги. – Он также велел дождаться ответа.

Взволнованная Ада возвращается в дом, сжимая в руке письмо. Раньше Рафаэль никогда не писал ей. Она понимает, что должна предложить Стивенсу войти, но эта мысль ей неприятна. Невыносимо будет видеть презрительный взгляд, окидывающий заплесневелые стены ее мрачной прихожей. Ада срывает печать с письма и просматривает содержимое, с благодарностью и облегчением отметив, что Рафаэль написал его не своим обычным почерком художника, а вывел слова крупно и аккуратно, чтобы ей легче было их прочитать.

Вот и весь текст. Она разглядывает слова, словно за парой строчек кроется какой-то шифр, тайное послание. Нетерпеливый кашель Стивенса выводит ее из оцепенения.

– Спасибо, Стивенс, – отвечает она так же сухо, вторя слуге. – Прошу вас выразить признательность господину Да Силве и передать ему, что я буду рада навестить его завтра в предлагаемое им время.

Еще один сюрприз ждет Аду на следующий день, когда она приходит домой к художнику. Наверх ее снова провожает чопорный и неулыбчивый Стивенс. Стол в центре мастерской Рафаэля, обычно заваленный баночками с красками, кистями, ракушками, фруктами и тряпками для вытирания кистей, сегодня совершенно чист. На нем лежат лишь несколько книг в кожаных переплетах, а еще стоит большая зеленая ваза с букетом ирисов.

Они ждут, пока Стивенс принесет чай, и Рафаэль все время ходит по мастерской, видимо не зная, с чего начать разговор, ради которого они встретились. Ада терпеливо ждет, сложив ладони на коленях, а он болтает о разных пустяках и рассказывает о поездке в Кесвик, где бродил по горам и делал наброски.

– Там почти все время шел дождь и висел туман, – говорит он, – но, когда вышло солнце и проступило сквозь дымку, осветив озера вдалеке, зрелище было великолепное. Словно кусочек рая. Тебе надо съездить взглянуть самой, Ада.

Она вежливо улыбается, думая о том, как мала вероятность, что у нее появятся время и деньги для путешествия на север Англии. Какой уж тут кусочек рая. Она в свою очередь упоминает несчастный случай с отцом и отъезд старшей дочери в Фулхэм. Рассказывает, что тревожится за юного Уилла, который все же вернулся домой накануне вечером, с темными кругами под глазами и робким выражением лица. И поведал неправдоподобную историю о том, как брал уроки плотницкого дела у двоюродного брата.

– Скажи-ка мне, Ада, – наконец переходит к делу Рафаэль, – а как продвигается расследование смерти девочки? Ты выяснила, была ли она на самом деле дочерью Кэтрин Кример?

Аду застигают врасплох его слова. Она предположила было, что он узнал окончание этой истории от Бенджамина Бивиса или от одного из попечителей. Но потом вспомнила, что Рафаэль редко проводит время с попечителями и полицейскими округа и старательно избегает популярной забавы жителей Нортон-Фолгейт – сплетен о местных делах. И пока Стивенс разливает чай, она как можно короче описывает свой визит в Голден-лейн, встречу с соседкой Кримеров и то, как удалось выяснить, что мертвая девочка и правда дочка Кэтрин Кример, близнец ребенка, украденного и умершего более семи лет назад.

Потягивая золотистый чай, Ада замечает, что на этот раз Стивенс принес им одинаковые чашки и подал свежеиспеченные кексы с клубничным вареньем. Похоже, Рафаэль подготовился к их встрече.

Хозяин дома внимательно слушает ее рассказ.

– Хм, – произносит он. – Кажется, все весьма очевидно, хотя история очень печальная. Но меня кое-что беспокоит. Через неделю или две после нашего прошлого разговора я читал про одно судебное дело в «Календаре Ньюгейта» и наткнулся также на описание дела Кэтрин Кример и ее украденного малыша. Должен признаться, меня кое-что там удивило. Задело мое любопытство. И с тех пор я искал любую информацию по этому вопросу. – Он машет рукой в сторону книг, лежащих на столе. – Я пока не нашел записей с судебного заседания в Олд-Бейли, хотя они, несомненно, существуют. История, которую я прочитал в «Календаре Ньюгейта», во многом напоминает ту, что рассказала тебе соседка Кэтрин Кример. Но меня озадачили некоторые подробности дела. Любопытные детали, которые, возможно, лучше понятны женщине. Поэтому я и захотел поговорить с тобой.

– Что за любопытные детали? – спрашивает Ада.

– Когда ты была здесь в прошлый раз, мы прочитали про Хэрриет Магнис и Томаса Дэллоу, – объясняет Рафаэль, – и это вызвало у меня в памяти историю Кэтрин Кример и ее украденного ребенка. Я слышал много разговоров о том деле. Оно действительно наделало немало шума. В тот год общество вовсю негодовало по поводу похищения детей, и я не сразу вспомнил детали. Только позже, размышляя о случае Кэтрин Кример, стал припоминать, как во время суда над Сарой Стоун я беседовал на эту тему с камнерезчиком Моултоном и его сыном – у них лавка по ту сторону Бишопсгейт. Ты ведь знаешь, что главные события преступления происходили совсем рядом с Бишопсгейт, на Сан-стрит. Моултон-старший рассказал мне, что косвенно связан с тем делом. Юная служанка, которая бегала по его поручениям, была знакома с Сарой Стоун, и ее вызвали свидетельницей в суд. Странно, однако, что в отчете о судебном процессе в «Календаре Ньюгейта» нет упоминаний о ее показаниях. Я полагал тогда (вероятно, как и многие), что это еще одно преступление в духе Харриет Магнис: история жены, пытавшейся обмануть мужа-моряка. Но, похоже, тут совсем другая история.

Он отставляет чашку и подходит к столу, открыв одну из книг на помеченной им странице.

– В «Календаре Ньюгейта» говорится, что обвиняемая Сара Стоун заявляла, будто сама родила того ребенка. Разумеется, ее показания имели целью скрыть преступление. Но удивительно другое. На момент случившегося она жила в комнате на Сан-стрит в Блай-билдингс с моряком по имени Эдвард Свейн. Они уже месяца три снимали там меблированную комнату и притворялись мужем и женой, хотя женаты не были. И Свейн, и мать обвиняемой, жившая в другой части того же дома, утверждали, что Сара и вправду была беременна и сама родила младенца. Думаешь, возможно, что женщина, жившая в одной комнате со своим гражданским мужем, сумела обмануть его и притвориться беременной на большом сроке?

Ада задумывается.

– Возможно, но маловероятно, – отвечает она. – Очень ловкая женщина смогла бы успешно притворяться, но это совсем непросто. Когда я была беременна, и Уильям, и моя свекровь время от времени клали руку мне на живот, проверяя, шевелится ли малыш. Можно обмануть незнакомцев на улице, засунув подушку под нижнюю юбку, но трудно обмануть мужа, с которым делишь постель, разве что притворяться больной или превратиться в недотрогу, не позволяя мужу к себе прикоснуться.

Слова о собственной беременности сорвались с губ сами собой, но Ада тут же краснеет от неловкости. Настолько личные дела не стоило упоминать здесь. Она с тревогой поднимает взгляд на Рафаэля, стараясь прочитать выражение его лица. Похоже, он избегает смотреть ей в глаза.

Разволновавшись, она торопливо спрашивает:

– А почему судья и присяжные были убеждены, что виновата именно Сара Стоун?

– Что ж, тут тоже все очень странно, – отвечает Рафаэль. – Похоже, что четырнадцатого октября восемь лет назад, в тот самый день, когда украли ребенка у Кэтрин Кример, Сара Стоун вышла из дома с большим животом, а вернулась вечером с новорожденной на руках. Она рассказывала, что пошла продать кое-что из одежды на Розмари-лейн, так как нуждалась в деньгах, и у нее внезапно начались схватки. По ее словам, незнакомка по имени Мэри Браун помогла ей и отвела в свою квартиру в Уайт-Харт-корт возле «Приюта Джонсона»…

– Это рядом с Розмари-лейн? – уточняет Ада, стараясь мысленно представить место действия.

– Да, кажется, совсем рядом. Эта Мэри Браун позвала мужчину-акушера (со слов Сары), и беременная с его помощью разродилась, а потом ее отправили в экипаже на Сан-стрит. Только потом, после ареста, когда она привела полицейских из магистрата на Ламбет-стрит к Розмари-лейн, выяснилось, что никакой Мэри Браун там нет, а в квартире живет женщина по имени Элизабет Фишер, и та уверяла, что первый раз в жизни видит обвиняемую. Полицейские отыскали единственного мужчину-акушера, жившего поблизости, и тот ничего не знал об этой истории. Кроме того, хозяйка жилья, которое снимала Сара, женщина по имени Изабелла Грей, показала, что, впервые увидев младенца, сочла его слишком крупным для новорожденного. Другая свидетельница, жившая через дорогу от дома Сары Стоун и ее сожителя-моряка, показала, что видела, как Сара возвращалась домой в экипаже после предполагаемых родов. Позволь, я зачитаю цитату из «Календаря Ньюгейта». По словам свидетельницы, «обвиняемая не выглядела так, словно только что родила. Свидетельница сама рожала детей и не верит, что женщина сразу после родов может так бодро передвигаться по двору, как обвиняемая».

– Что ж… – задумчиво бормочет Ада. – И вправду запутанная история. Ты упоминал полицейских из магистрата на Ламбет-стрит. А в отчете о судебном процессе названы их имена?

Рафаэль снова заглядывает в книгу.

– Эбенезер Далтон, – читает он. – Да, Эбенезер Далтон и Сэмюэл Миллер.

– Ага! – вскрикивает Ада. – Мне знакомы эти имена. Уильям знал обоих полицейских. Он не слишком-то уважал работу отделения на Ламбет-стрит, но с Сэмом Миллером был в хороших отношениях. Кажется, Уильям помог ему с парой мелких дел несколько лет назад. – Она не перестает задаваться вопросом, как справился бы с этим делом муж: он всегда гордился тем, что может распутать самые сложные криминальные загадки. – Розмари-лейн совсем близко от Коммершиал-роуд, где украли малышку Молли Кример, – продолжает размышлять она, – так что вполне понятно, почему присяжные засомневались в правдивости рассказа Сары Стоун и сочли ее похитительницей. Но как полицейские нашли и арестовали ее? Я слышала от Лиззи Мюррей, соседки Кримеров, что прошло целых шесть недель до ареста.

– В «Календаре Ньюгейта» говорится, что Кэтрин Кример напечатала листовки. – Рафаэль медлит, отыскивая глазами нужную страницу. – «Несмотря на ее бедность, обвинительница сумела без промедления напечатать объявления с описанием преступницы, заплатив за них семнадцать шиллингов». Похоже (хотя здесь этого не говорится), что кто-то – возможно, домовладелица Изабелла Грей – увидел объявление и обратился в магистрат. Через шесть недель после похищения работники магистрата отвели Кэтрин Кример на корабль, пришвартованный на Темзе, где, увидев младенца на руках Сары Стоун, она тут же узнала в нем собственного ребенка. Конечно, она также признала в Саре Стоун женщину, укравшую ее дочь.

– Возможно, все так и было, – говорит Ада, – но что до листовок, то, по словам соседки Кэтрин Кример, их заказал и напечатал магистрат. Она сохранила один экземпляр и отдала мне. Листовка лежит у меня дома. Отпечатана на хорошей бумаге в типографии Нельсона. Как женщина, просившая милостыню на церковной паперти, нашла бы семнадцать шиллингов на типографию? Не говоря уже об обещанном вознаграждении: в листовке речь шла о двадцати фунтах.

Рафаэль молчит, размышляя над странными поворотами сюжета.

– Да, это и впрямь головоломка, – добавляет Ада, – но сомневаюсь, что нам удастся ее решить. Все произошло слишком давно. Кэтрин и близнецы мертвы. Сара Стоун, скорее всего, отбывает срок в колонии где-то за океаном. Или уже живет там как свободная женщина, ведь срок приговора должен подходить к концу.

Рафаэль вздыхает.

– Без сомнения, ты права. Не знаю, почему меня так беспокоят нестыковки. Посмотрим, что еще мне удастся откопать в архивах, но, возможно, головоломка останется без разгадки. Можно связаться с тобой, если найду что-то еще? – Впервые за весь день он смотрит Аде прямо в глаза.

Она улыбается в ответ:

– Конечно, можно.

Ада уже поднимается, чтобы уйти, и тут Рафаэль тихо добавляет:

– Надеюсь, если ты навестишь меня снова, то не откажешься привести с собой и свою дочку Салли.

Она говорит себе, что это всего лишь небольшая прогулка. У Салли недавно был легкий озноб, и она несколько дней играла только дома. А детям нужен свежий воздух. Поэтому, оставив Ричарда присматривать за Амелией, Ада повязывает вокруг плеч Салли коричневый плащ, берет на руки Каролину и вместе с двумя детьми отправляется в дорогу. Но в глубине души она знает, куда они идут, и спрашивает себя, что влечет ее туда. Моя задача, напоминает она себе, расследовать смерть Рози Кример, погибшей на территории нашего округа, а не проверять обстоятельства исчезновения ее сестры-близнеца, случившегося много лет назад в другой части города. И все же, попав в сети этой запутанной истории, Ада не может противостоять искушению разобраться в случившемся.

Они идут более длинной дорогой, чтобы избежать встречи с продавцом овощей на углу Уайт-Лайон-стрит: Аде невыносима мысль о еще одной стычке со стариком. Они проходят мимо ворот, ведущих к пустоши, где нашли тело Рози Кример, и Ада замечает, что кто-то заколотил проход парой дощечек и прикрутил створки ворот бечевкой, чтобы не открывались. Они движутся по Мэгпай-эллей очень медленно, потому что Каро сейчас в том неудобном возрасте, когда таскать ее уже тяжело, но ходит она на своих пухлых ножках пока неуверенно. Сначала дочка просится идти самостоятельно, но, преодолев половину улицы, начинает капризничать и хочет на руки. Ада сажает малышку себе на бедро, та утыкается лицом в шею матери и пыхтит: «Пф-ф, пф-ф».

– Перестань, мне щекотно, – смеется Ада.

От теплой потной кожи ребенка пахнет сладостью и солью.

Салли тем временем каждые две-три минуты останавливается, чтобы изучить очередную находку на обочине дороги.

– Смотри, мама, кружево, – говорит она, поднимая засаленный обрывок кружевного носового платка.

– Ох, выброси его, родная. Платок грязный, – говорит Ада, и Салли с отвращением швыряет клочок ткани в канаву, но тут же ее внимание привлекает не менее грязное черное перо. Она выуживает его из кучи мусора и нежно гладит.

Когда они выходят на Бишопсгейт-стрит, Ада покрепче берет Салли за руку и лавирует вместе с ней между повозками и лошадьми, двуколками и тележками, грохочущими по широкой улице. На дальней стороне, на углу с Примроуз-стрит, Ада улавливает ноздрями сладкий запах свежей выпечки и специй. На углу стоит мальчик из пекарни с подносом покрытых глянцевой глазурью булочек со смородиной, свежих, с пылу с жару. Они искушают Аду, но та вспоминает данное себе обещание беречь каждый пенни до завтрашнего похода на рынок.

Улица Бишопсгейт залита солнцем, но стоит им свернуть за угол на Сан-стрит, как тень от зданий падает на дорогу, и сразу становится промозгло. Мостовая неровная, полно выбоин, и, хотя Каро извивается и требует спустить ее с рук, Ада лишь покрепче обхватывает талию младшей дочери. Салли бросается в сторону канавы, в которой очень вонючая бурая вода течет между склизкими зелеными камнями.

– Отойди оттуда, Сэл! – вскрикивает Ада. Она начинает сомневаться, что стоило брать сюда с собой детей.

Блай-билдингс возвышается в средней части улицы по левой стороне: уродливое высокое здание, в верхней части которого все еще торчат старые деревянные балки, а нижняя отделана бурым кирпичом и выглядит новее, только окна грязноваты, а некоторые разбиты и завешены тряпками. Странно, что такое место хранит ответы на трагическую загадку Молли Кример, зато понятно, почему Уильям с таким интересом говорил об этом деле: все произошло буквально у них возле порога, почти что на границе с их округом.

Салли обнаруживает тощую черную кошку с двумя котятами и принимается с ними играть, а Ада ставит Каро на землю и наблюдает, как та семенит к старшей сестре.

– Не тяни их за хвосты! – кричит она Салли. – И смотри, чтобы не оцарапали Каро. Слышишь меня?

Ада осматривает мрачную улицу и пытается представить себе картину: Сара Стоун выходит из экипажа где-то на углу улицы и идет к Блай-билдингс, неся на руках укутанного младенца. Какое время дня тогда было? Вероятно, дело уже шло к вечеру. В листовке, которую Ада прочла много раз, говорилось, что Молли Кример украли у матери примерно в три часа пополудни. Если воровкой была Сара Стоун, то ей пришлось бы не позже двух часов отправиться в сторону церкви Святого Павла, по дороге как-то избавившись от подушки или другого приспособления, помогавшего имитировать беременность. Кэтрин Кример в описании не упоминает, что похитительница выглядела беременной.

Бродила ли Сара Стоун по улицам целый час в поисках младенца, которого украдет? Или уже приметила бедняжку Кэтрин Кример несколькими днями раньше у церкви Святого Павла и выбрала своей мишенью? Странный способ украсть ребенка. Ада вспоминает, как не раз видела, что матери оставляют младенцев в корзине возле дверей магазина или таверны, и всегда мысленно бранила нерадивых родительниц за беспечность. Куда легче и безопаснее украсть малыша, оставшегося без присмотра, вместо того чтобы полчаса шагать по улицам Лондона с будущей жертвой, дав ей возможность хорошенько рассмотреть свое лицо и одежду. И все же Сара Стоун выбрала именно такой опасный путь совершения преступления. А потом, схватив ребенка… Что она сделала? Ей, должно быть, пришлось долго бродить вокруг Коммершиал-роуд: вернись она слишком рано с ребенком, это вызвало бы подозрения. Затем она как-то нашла экипаж, и он довез ее до Сан-стрит. Откуда у женщины из меблированной комнаты в ветхом Блай-билдингс деньги на поездку в экипаже?

Ада снова пытается мысленно нарисовать себе эту картину. Октябрь 1814 года. Примерно пять часов вечера, уже смеркается. Женщина, жившая через дорогу от Блай-билдингс, видела, как Сара вылезает из экипажа с младенцем на руках. Но насколько четко могла она разглядеть фигуру женщины с ребенком на мрачной улице в такое время дня?

Она представляет себе сцену: темноволосая женщина лет сорока с оспинами на лице (согласно описанию в листовке) торопится пройти по вечерней улице с запеленатым младенцем. Возможно, движется украдкой, чтобы ее не заметили. Странно жить в городе, где еще миллион людей. Уильям любил повторять, что Лондон – самый большой город в мире. Каждый день встречаешь десятки, а то и сотни незнакомцев, видишь их лица. Кому-то мимоходом смотришь в глаза, кому-то киваешь в знак приветствия. Их жизнь и смерть остается полной загадкой, когда замечаешь лишь отдельные незначительные фрагменты бытия других людей.

Сан-стрит совсем близко от здания управы, в котором Ада провела всю свою замужнюю часть жизни. Возможно, она даже встречала на улице Сару Стоун примерно в то самое время, когда украли младенца. «Что я делала в тот день, когда похитили Молли?» – пытается вспомнить она. Но не всплывают никакие события того дня, она не может даже восстановить происходившее в том месяце. Весь октябрь 1814 года просто улетучился из памяти.

Что заставляет женщину красть чужого ребенка? Где-то в холодной глубине разума Ада знает ответ. Она помнит мрачные дни после смерти Сары Энн, их первой дочери. В памяти встают безжизненные очертания мертвого тельца, похожего на восковую куклу. Вся страсть и гнев, все слезы Ады не могли вдохнуть жизнь и тепло в этот воск. В первый день, когда она отважилась выйти из дома после случившегося, возле двери таверны ей попался на глаза живой, плачущий ребенок в корзине, и Ада испытала такое жгучее желание схватить его и унести домой, что бежала в ужасе прочь, лишь бы самой не стать похитительницей детей.

Тут ее поражает другая мысль. Были ли у Сары Стоун другие дети? Упоминания об этом нет в изложении дела, которое передал ей Рафаэль. Но в листовке преступница описывалась как сорокалетняя женщина. В сорок поздновато носить первого ребенка и даже притворяться беременной. Возможно, Сара Стоун не могла родить и, отчаявшись под конец детородного возраста, решила украсть младенца и выдать за своего?

Внезапно дверь Блай-билдингс распахивается, прервав размышления Ады, и на ступеньках появляется женщина средних лет с румяным лицом, на удивление хорошо одетая. В руке у нее зонтик от солнца.

Воспользовавшись возможностью, Ада решила обратиться к ней.

– Извините, мадам. Я ищу Изабеллу Грей. Полагаю, она владелица этого дома.

– Боже мой, нет, – удивленно возражает женщина. – Изабелла Грей уехала отсюда много лет назад. Разжилась деньгами и купила жилье в более приличном месте – кажется, в Холборне. Вы ищете комнату? Вам надо спросить господина Патулло. Теперь он тут хозяин. Живет за углом на Примроуз-стрит.

– Нет, – качает головой Ада, – я не ищу комнату. – Проделав столь долгий путь, она решает не останавливаться. – Я дознаватель из округа Нортон-Фолгейт и пытаюсь выяснить обстоятельства происшествия, случившегося несколько лет назад. Позвольте спросить, давно вы здесь живете?

Женщина пронзает ее холодным взглядом, явно не горя желанием отвечать на вопросы. Потом все же говорит:

– Давно. Но не в Блай-билдингс, а в доме номер восемь. – Она указывает рукой на более приличное здание на противоположной стороне улицы. – В декабре будет десять лет, как мы поселились здесь.

– А не вспомните ли вы, случайно, – затаив дыхание, продолжает Ада, – обстоятельства ареста Сары Стоун, которая раньше жила в Блай-билдингс?

Как только имя похитительницы слетает с губ, Ада понимает, что помощи здесь ждать не стоит.

– Я ее не знала, – резко выпаливает женщина. – То происшествие не имеет ко мне ни малейшего отношения. Это касалось только Греев и той женщины Стоун с ее моряком. Хорошего дня.

Она быстро разворачивается и быстрым шагом направляется в сторону Краун-стрит.

В то же мгновение Салли издает душераздирающий крик и бросается к матери, вцепившись ей в юбку, а Каро неуверенными шажками семенит за сестрой.

– Она оцарапала меня! Кошка меня оцарапала! – хнычет Салли.

– Я же велела не дергать ее за хвост, – спокойно, но устало произносит Ада. Ей не в новинку такие драмы. – Дай посмотрю на царапину.

Хныкая чересчур уж жалобно, Салли протягивает руку, на которой видны лишь две крошечные красные отметины.

Ада наклоняется, целует дочь, и тут ее твердые намерения дают слабину.

– Хочешь булочку со смородиной? – спрашивает она плачущую малышку.

На залитом слезами личике Салли появляется тень улыбки, и она торжественно кивает.

Ада снова подхватывает Каро на руки, а Салли берет за неоцарапанную ладонь.

– Пойдем посмотрим, удастся ли нам отыскать булочки, – говорит она.

На этот раз с телом, что лежит на кушетке в дежурке Нортон-Фолгейт, не связаны никакие загадки.

Ада направляется к зданию управы, чтобы, как обычно раз в неделю, прибраться в дежурном помещении. И тут к ней подбегает Сэм Слопер – парень, сменивший Джону Холла.

– Нужно, чтобы вы взглянули на тело, миссис Флинт! – кричит он взволнованно. – Это старая матушка Ли. Я сам нашел ее рано утром в переулке на углу с Ган-стрит. Мертвее мертвого была.

А вот и труп старушки: поредевшие пряди седых волос падают на морщинистый лоб, щеки впали, а губы плотно сжаты, пряча беззубые десны.

В Нортон-Фолгейт все знали матушку Ли. Она давно овдовела и редко появлялась без бутылки джина в руке. Старуха была малость не в себе, но безобидная. Любимым ее занятием было доставать прохожих на улице странными замечаниями вроде: «А Бони, знаете ли, гниет в могиле» или «Вы слышали, что король заделал целых семь бастардов?». Увидев озадаченные лица невезучих жертв своих странных острот, она восторженно хихикала. Загадка не столько в смерти миссис Ли, сколько в том, как ей удалось так долго протянуть. Должно быть, бедняжке было далеко за восемьдесят.

Взяв нож, Ада разрезает ветхое, покрытое грязными пятнами платье матушки Ли, стараясь не вдыхать запах от одежды усопшей. Ее поражает явный контраст между этим мешком костей и хрупким тельцем Рози Кример, которое она осматривала всего четыре месяца назад. Неужели ее тело тоже когда-нибудь станет таким? Не верится. Из отметин на теле матушки Ли только темные веснушки и возрастные пятна. Нет никаких указаний на причину смерти, но Сэм Слопер уверяет, что видел ее всего три дня назад и старушка так кашляла, словно легкие вот-вот взорвутся.

Хотя особой необходимости нет, Ада решает, что стоит все же осмотреть место, где нашли тело старушки. Возможно, это прольет свет на обстоятельства смерти. И они с Сэмом отправляются по Уайт-Лайон-стрит через рынок к дальней стороне площади Спитал. Проходя мимо лотка с травами и специями, Ада вспоминает, что солодка пока так и не помогла Ричарду от кашля, несмотря на ее жуткую цену. Но, возможно, требуется время, чтобы она сотворила чудо.

Переулок позади Ган-стрит темный и грязный, замусоренный обломками досок и пустыми гнилыми корзинами.

– Грустно в таком месте испустить последний вздох, – сочувственно замечает Ада. – Знаете, что покойный муж матушки Ли был цирюльником? Говорят, после смерти оставил прилично денежек, но она, вероятно, всё пропила.

Ничего примечательного нет в том месте, где Сэм нашел старушку. Разве что грязный и мятый головной платок, вероятно брошенный здесь умершей.

– Вы теперь вернетесь в здание управы, миссис Флинт? – интересуется Сэм, после того как они молча осматривают место, ничего нового не поведавшее им о кончине матушки Ли.

Ада производит в уме расчеты. Ей надо прогуляться, стряхнуть с себя мрачное настроение переулка и избавиться от стоящего перед глазами зрелища одинокой смерти старой женщины. А до Розмари-лейн, где Сара Стоун, по ее словам, родила ребенка, пешком всего минут двадцать. Восемь лет прошло; какова вероятность, что Элизабет Фишер все еще живет в той же комнате в Уайт-Харт-корт? И даже если живет и Аде удастся ее найти, какова вероятность, что она сможет добавить что-то новое к той информации, что уже предоставила судье и присяжным во время процесса над Сарой Стоун? Вероятность мала, но и хуже не будет, если взглянуть на место своими глазами.

– Нет, Сэм, – отвечает она, – мне нужно отлучиться по одному делу. Я вернусь чуть позже днем, и спасибо тебе за помощь.

Когда Ада доходит до Розмари-лейн, сердце у нее начинает ныть. Она позабыла, какая это гнилая дыра. По обеим сторонам переулка торчат ветхие домишки с металлическими оконными переплетами, доверху забитые старой одеждой для перепродажи. Вещи даже вываливаются на бугристые мостовые, свисают с вешалок, виднеющихся через входные двери, и с шестов, торчащих из окон верхних этажей. Здесь можно найти некогда белые матросские штаны и потрепанные ночнушки, красные с золотом шелковистые шали, потертые вышитые жилеты, экзотичные голубые брюки с цветастыми подтяжками, явно прибывшие из дальних стран, а порой попадаются на удивление роскошные бархатные халаты. Ада с трудом пробирается сквозь груды сапог, ботинок и шляп, сваленных на куски мешковины по обочинам, старательно увиливая от цепких рук, тянущихся к ее плащу, и не обращая внимания на льстивые голоса, искушающие ее купить товар. От Розмари-лейн в обе стороны отходят многочисленные переулочки. Похоже, найти что-либо или кого-либо в этом столпотворении – безнадежная затея.

Она пытается узнать дорогу к Уайт-Харт-корт у пожилой продавщицы обуви, но женщина лишь усмехается и пожимает плечами.

– Нет здесь поблизости никакого Уайт-Харт-корта, милая, – отвечает она.

Ада идет дальше, потом снова пытается выяснить дорогу. И опять получает в ответ лишь нахмуренные брови и покачивание головой. Но тут мальчишка лет десяти-одиннадцати высовывает голову из-за прилавка с цилиндрами и вмешивается в разговор:

– Эй, миссис, вам нужен не Уайт-Харт, а Уайт-Хорс. Чуть дальше справа, сразу за таверной «Уайт-Хорс», будет двор, который местные часто называют Уайт-Хорс-корт.

– А тебе знаком «Приют Джонсона»? – спрашивает Ада, почувствовав, что ее скитания, возможно, не напрасны.

– Конечно, – кивает мальчишка с таким видом, словно она задала жутко глупый вопрос. – Здесь любой его знает. Айда со мной, я покажу.

И он с такой скоростью бросается вперед, что Ада едва за ним поспевает. На каждом углу по обе стороны Розмари-лейн висит множество вывесок разных форм, цветов и стилей. Растерявшись, Ада не сразу находит крылатого белого жеребца на потрепанной деревянной дощечке, изображенного в неправдоподобном полете. Прямо перед таверной мальчишка ныряет в темный переулок, Ада торопится за ним, спотыкаясь, и утыкается в арочный проход в кирпичной стене, ведущий к огромному, плохо освещенному крытому рынку. И хотя сейчас самый разгар дня, высокие окна по обе стороны здания такие мутные, что торговцам приходится зажигать фонари: те висят на крюках возле прилавков, и без них невозможно было бы разглядеть товар.

Юный проводник Ады исчезает в полумраке, и ей приходится одной пробираться между столами-прилавками и упаковочной тарой, которые завалены отрезами тканей, передниками и дешевыми безделушками. Возле одного из окон она подмечает кусок чудесного серо-голубого муслина, напомнившего ей цвет глаз малышки Амелии. Искушение остановиться и спросить цену велико: вышло бы славное платьице для дочери. Но Ада берет волю в кулак и направляется к лестнице в дальнем конце здания.

Выщербленные ступени из темного кирпича ведут наверх к «Приюту Джонсона». Поднявшись туда, Ада оказывается в коридоре с дощатым полом; по одну сторону находятся окна внешнего фасада дома, а по другую – потертые двери. Табличек с именами на них нет, но временами попадаются написанные от руки записки: «Люси» – гласит одна, «Красотка Полли» – объявляет другая.

Ада наугад стучит в одну из дверей. После долгого ожидания, за которым следуют кашель и шарканье ног, дверь распахивается и появляется растрепанная светловолосая молодая девушка на вид лет шестнадцати, не больше. На ней ночная рубашка и шаль: стук явно разбудил ее.

– Что такое? – спрашивает она капризно, потирая тыльной стороной ладони припухшие глаза.

– Я ищу Элизабет Фишер, – объясняет Ада. – Мне говорили, что она живет в этом доме.

– Никогда о такой не слышала, – фыркает девица.

– А не подскажете, где я могу найти вашего… – запнувшись, Ада старается подобрать правильное слово, – …владельца вашего жилья?

– Владелицу, – поправляет девушка. – Миссис Ааронс. Живет на Дьюк-стрит, на другой стороне Олдгейта. В доме номер пять, кажется.

Пока девушка запирает дверь, Ада отчетливо слышит бормотание: «Глупая корова». Интересно, это нелестное обозначение относится к ней самой или к владелице жилья?

Выясняется, что дом миссис Ааронс совсем неподалеку от жилища равви Мелдолы, к которому Ада заходила в январе. Но контраст разительный: дом хахама казался святилищем и средоточием покоя и ученой мудрости, а в слегка потрепанном обиталище миссис Аарон царит теплая, хоть и немного хаотичная атмосфера и чудесно пахнет выпечкой.

Хозяйка – высокая дородная женщина, размеры ее в ширину и в высоту почти не отличаются. На ней белый передник, из-под чепчика выбиваются сизые волосы, по цвету почти один в один совпадающие с маленькими, но лучезарно сияющими глазами.

– Входите-входите, моя милая, – приглашает ее миссис Ааронс еще до того, как Ада успевает объяснить, зачем пришла. – Вы не против посидеть на кухне? Мне надо приглядывать за духовкой.

В кухню ведут несколько каменных ступеней; стены там беленые и неровные, с выбоинами, а с потолка свисают пучки душистых трав и связки луковиц. С одной стороны помещения вдоль стен висят полки, заставленные рядами блестящих стеклянных банок с соленьями, медом и чем-то белым, напоминающим сливки. С другой стороны высится огромный буфет с бело-голубым фарфором и медными кастрюлями всех форм и размеров. Посередине кухни разместился длинный, вычищенный до блеска деревянный стол, и молодая женщина с копной темных кудрей месит на нем тесто. Подняв глаза на Аду, она коротко кивает, не говоря ни слова.

– Не обращайте внимания на Рейчел, – тут же вмешивается миссис Ааронс. – Дочка глухонемая. Зато печет самый вкусный хлеб и лучшие торты в Олдвиче. Чем я могу вам помочь, моя милая?

– Я дознаватель из округа Нортон-Фолгейт и веду расследование инцидента, случившегося несколько лет назад. Точнее, восемь лет. Дело связано с женщиной, которая живет или жила в «Приюте Джонсона» возле Розмари-лейн. Я подумала, что она, возможно, снимала у вас комнату.

Миссис Аарон слегка прищуривает глаза, но продолжает улыбаться.

– А как ее имя, моя милая?

– Элизабет Фишер, – отвечает Ада.

Миссис Аарон пару секунд хранит молчание, а потом, к удивлению Ады, разражается приступами смеха.

– Элизабет Фишер, – хохочет она, вытирая слезы. – О нет, моя милая! Боюсь, кто-то над вами подшутил. Ну надо же, Элизабет Фишер! Бедняжка перевернулась бы в гробу, услышь она ваши слова!

– Я… вас не понимаю, – запинается Ада.

– Да уж как понять, моя милая. Как понять, если вы не из наших мест. Видите ли, Элизабет Фишер была весьма знатной пожилой дамой. Жила совсем одна в том большом доме с башенкой на южной стороне Олдгейта. Носила каждый день черное шелковое платье целых сорок лет после смерти мужа. Старая миссис Фишер была известной фигурой в наших краях. Умерла она лет восемь или девять назад в очень почтенном возрасте: ей точно перевалило за девяносто. Очень забавно предполагать, что миссис Фишер могла снимать комнату в «Приюте Джонсона». – И миссис Ааронс снова заливается смехом. – Нет, вас попросту облапошили, моя милая.

Ада молчит пару секунд, наблюдая, как немая девушка молотит тесто с таким видом, словно в нем заключены все беды и несправедливости этого мира.

– А как насчет Мэри Браун? – не сдается она. – Мэри Браун снимала у вас комнату в «Приюте Джонсона» восемь лет назад?

– Мэри Браун? – переспрашивает миссис Ааронс. – Ну, в мире много девушек с таким именем. Но вообще-то некая Мэри Энн Браун и вправду снимала комнату в «Приюте Джонсона». Вряд ли я когда-нибудь забуду эту вечно спешащую куда-то мелкую бесстыдницу.

– Почему? – уточняет Ада. – Что с ней случилось? Где она теперь?

Миссис Ааронс многозначительно улыбается и указывает на пол:

– Где-то там, полагаю.

В секундном помрачении Ада воображает, что Мэри Энн Браун томится за какое-то преступление в подземелье под кухонным полом. Но миссис Ааронс поясняет:

– Думаю, она на Земле Ван-Димена. Ее сослали туда на семь лет. Прибрала к рукам серебряные часы одного джентльмена из числа своих поклонников. А поклонников у нее было очень много, если понимаете, что я имею в виду.

– Когда это произошло? – спрашивает Ада.

– Два года назад. Нет, пожалуй, уже все три. Но до ареста она лет шесть или семь жила в «Приюте Джонсона». Ай-ай, лимонное печенье подгорает!

Миссис Ааронс вскакивает с места с живостью, удивительной для женщины ее размеров, и бросается с тряпкой в руке через кухню, чтобы выхватить из духовки поднос с дымящимся печеньем. Даже ее дочь слегка вскрикивает в тревоге.

– Нам повезло! – громко радуется мать. – Выпечка уцелела. Вытащила как раз вовремя.

Пока она выкладывает печенье на доску, Рейчел подходит посмотреть и кладет испачканную мукой руку на плечо матери, а та нежно обхватывает дочь за талию.

– Как раз успела достать, – снова бросает миссис Ааронс через плечо, обращаясь к Аде. – Рейчел не простила бы мне, сожги я ее чудесное лимонное печенье. Позвольте, я поставлю чайник, и вы попробуете штучку-другую перед уходом. Уверяю вас, вкуснее вы ничего не едали.

Из-за суеты, вызванной печеньем, миссис Ааронс, похоже, совсем забыла про преступления Мэри Энн Браун. Ада же, наблюдая за матерью и дочерью, бегающими по кухне с чашками, теряется в размышлениях. Нет никакой Элизабет Фишер, но есть Мэри Энн Браун, ее многочисленные поклонники и украденные часы.

Несомненно, появился повод еще раз встретиться с Рафаэлем, который, похоже, проявляет к этой истории не меньше любопытства, чем сама Ада. Интересно, ее интригует странность самого дела или история Молли Кример и Сары Стоун стала для нее мостиком к другим переживаниям?.. Но Ада не хочет давать волю подобным мыслям и вместо этого впивается зубами в маслянистую сладость печенья, в котором чувствуется привкус лимона, тмина и еще чего-то незнакомого.

– Очень вкусно. – Она осознает, что произносит слова нарочито медленно и громко, обращаясь к глухонемой девушке, которая пристально следит за тем, как ест гостья. В глазах у Рейчел отражаются мысли, которые Ада не в силах облечь в слова.

Салли крепко держится за руку Ады, пока они идут по Уайт-Лайон-стрит.

– Мамуля, куда мы идем?

– Встретиться с одним милым джентльменом, детка. Веди себя хорошо и не задавай слишком много вопросов.

Старый солдат, что просит милостыню на углу улицы, снова на посту, а вот увечного продавца овощей нигде нет. Ада вспоминает, что не видела его уже несколько дней. Ей становится любопытно, и она, кинув пенни в протянутую ладонь солдата, спрашивает у него:

– А что стало с мужчиной, что продавал тут овощи?

– Переехал, – бормочет солдат. – Сказал, что в этой части города развелось слишком много воров. Не знаю, куда он делся.

Салли снова крепко сжимает ей руку.

– Мама, мамуля. Сколько вопросов мне разрешается задать? Можно три?

– Нет, три слишком много. Только два.

В глубине души в последние пять лет она представляла себе момент, когда увидит их лица рядом и сможет сравнить черты. Но когда они входят в кабинет Рафаэля и тот наклоняется поприветствовать девочку, Аду поражает не сходство их лиц, а тихая серьезность, с которой Да Силва обращается к малышке.

– Что ж, Салли, – говорит он, – очень рад с тобой познакомиться. Твоя мама рассказывала, что ты любишь рисовать. Я тоже люблю. Хочешь посмотреть мои рисунки?

Глаза Салли уже прикованы к картине с изображением Ямайки, что висит прямо над дверью.

– Это вы нарисовали? – спрашивает она.

– Нет, другой художник. Но я повесил пейзаж на стену, потому что в этих краях жил в детстве, примерно в твоем возрасте. У нас был дом, очень похожий на этот, на картине, с террасой, выходящей в сторону моря, а рядом росло большое дерево, и на нем росли блестящие фиолетовые фрукты. Их называли звездными яблоками.

– Звездные яблоки, – зачарованно шепчет Салли.

– Моя няня Фалелия приносила мне завтрак на террасу прямо под звездную яблоню, когда родители еще спали. Фалелия любовалась морем и пела песни, пока я ел.

Ада слушает в немом изумлении. Раньше молчаливый Рафаэль ни разу не рассказывал о своем детстве, и она даже представить не могла, насколько яркими окажутся его воспоминания.

– А звездные яблоки едят? – спрашивает Салли.

– Да, только не с кожурой, она слишком горькая. Зато внутри сладкая розовая мякоть, очень вкусная. Фалелия кормила меня мякотью звездного яблока, когда у меня болело горло.

Но Салли быстро теряет интерес к картине и отправляется изучать другие диковинки в мастерской Рафаэля. Взгляд ее приковывает мандолина, прислоненная к дверце буфета в студии.

– Ничего не трогай! – кричит Ада, когда дочка направляется в сторону инструмента.

– Не бойся, Ада, – со смехом успокаивает Рафаэль, – мандолина старая и сломанная. Ребенок не причинит ей вреда.

Пока Салли осторожно пробует струны старой мандолины, извлекая нестройные звуки, Рафаэль достает карандаш и листы бумаги, с одной стороны испещренные незаконченными набросками, а с другой совершенно чистые.

– Нарисуешь для меня пару картинок? – просит он.

Салли усаживается на потрепанный и заляпанный красками ковер, покрывающий пол студии, раскладывает перед собой листы бумаги и начинает энергично посасывать кончик карандаша. Потом вынимает грифель изо рта и спрашивает:

– А у вас есть жена и дети, господин Рафаэль?

– Это третий вопрос, – осаживает ее Ада. – Я разрешила задать только два.

Но Рафаэль уже отвечает девочке спокойным тоном, избегая, впрочем, смотреть в сторону Ады:

– Да, у меня есть жена. Ее зовут Мириам. Но она живет на Ямайке, поскольку нездорова и не может приехать в Англию. Так что я не видел ее много лет.

– А что с ней случилось? – спрашивает Салли.

Рафаэль наклоняется и гладит блестящие каштановые волосы ребенка.

– Вот теперь и вправду слишком много вопросов, – твердо заявляет он. – Мне нужно поговорить немного с твоей мамой, а ты пока постарайся нарисовать нам картинку как можно лучше. Если получится по-настоящему красиво, я дам тебе взамен небольшой подарок.

– Извини, – бормочет Ада, покраснев от смущения, когда Рафаэль подсаживается к ней за столик, на котором громоздится еще более высокая стопка томов в кожаных переплетах, чем в прошлый раз. – Салли вечно задает глупые вопросы. Она еще маленькая, и ей все интересно.

На лице Рафаэля отражается неожиданная радость.

– Это вовсе не глупо. Она ведь ребенок, а детям и полагается проявлять любопытство. Так они познают мир. Теперь вернемся к ребенку Кримеров и Саре Стоун. Я наконец нашел записи о судебном заседании. И не только. Еще обнаружились репортаж об этом деле в «Таймс» и одно странное упоминание в книге, опубликованной несколько лет назад. А самое замечательное, что я отыскал кое-что, вернее, кое-кого весьма интересного, и сейчас расскажу тебе об этом. С чего лучше начать?

– Позволь, сначала я расскажу, что удалось обнаружить мне, – просит Ада. – Я отправилась на Розмари-лейн и расспросила хозяйку, сдающую комнаты в «Приюте Джонсона». Восемь лет назад там не жила Элизабет Фишер. На самом деле Элизабет Фишер была весьма респектабельной дамой из Олдгейта, ее все в том районе знали. Но зато жила там некая Мэри Энн Браун, зарабатывавшая на жизнь не слишком почетным ремеслом, и ее арестовали несколькими годами позднее.

– Конечно, конечно! – восклицает Рафаэль с внезапным воодушевлением. – Я начал подозревать что-то подобное. Послушай вот это. В записях о заседании суда в Олд-Бейли есть загадочный отрывок, суть которого я никак не мог понять. Женщина, назвавшаяся Элизабет Фишер, появилась в качестве свидетельницы на суде. Согласно отчету, она описала, как полицейские пришли к ней домой. И потом она говорит следующее: «Меня позвали вниз посмотреть на заключенную. Кто-то назвал меня Браун, а я ответила, что меня зовут Элизабет Фишер, таково мое настоящее имя».

– И что это значит? – недоумевает Ада.

– Я тоже сначала не разобрался, а потом снова заглянул в «Календарь Ньюгейта» и понял. Ясно, что женщина и впрямь назвалась фамилией Браун, когда с ней в первый раз говорили полицейские. Ее единственное объяснение состояло в том, что она «перенервничала из-за того, что ей пришлось предстать перед магистратом». Вскоре она изменила свои показания и настаивала, что ее зовут не Мэри Браун, а Элизабет Фишер. Возможно, если свидетельница зарабатывала аморальным или преступным способом, ей хотелось избежать внимания со стороны властей к своему месту жительства.

– Неужели полицейские не опросили ее соседей или хозяйку жилья, чтобы подтвердить личность?

– Видимо, нет. И это не единственная странность в деле. В записях из Олд-Бейли и в «Таймс» упоминается, что мать Сары Стоун, жившая в том же доме, что и Сара, на Сан-стрит, утверждала, что дочь и вправду была беременна и родила в тот день ребенка. И что Сара прикладывала младенца к груди. И еще один человек выступал в защиту Сары. Помнишь, я рассказывал тебе про старого господина Моултона, владельца ювелирного магазина в районе Бишопсгейт? Он был знаком со служанкой, выступавшей свидетельницей в суде.

В тот самый момент внизу раздается стук в дверь, и Рафаэль объявляет с видом волшебника, вынувшего из пустого мешка стайку живых голубей:

– Думаю, это как раз она. Конечно, теперь не юная девушка, а замужняя женщина. Я сумел разыскать ее с помощью молодого Эзекийи Моултона и попросил встретиться с нами сегодня.

Женщина, которую Стивенс с преувеличенной торжественностью приводит в кабинет, такая хрупкая и тоненькая, что напоминает ребенка. Волосы у нее светлые, кожа бледная и прозрачная. На ней чистое, но выцветшее и потрепанное зеленое платье, а руки нервно сжимают маленькую сумочку. Гостья входит в кабинет опустив взгляд и лишь на секунду поднимает глаза, когда Рафаэль обращается к ней с приветствием.

– Спасибо, что пришли поговорить с нами сегодня, миссис Перри, – говорит он. – Это миссис Ада Флинт, дознаватель из округа Нортон-Фолгейт. Она хотела бы задать несколько вопросов о вашем участии в деле Сары Стоун. Ада, это Марта Перри, в девичестве Кэдвелл. Она была соседкой Сары Стоун и, как я уже говорил, свидетельницей на суде. Прошу вас, садитесь, миссис Перри. Выпьете чего-нибудь?

Молодая женщина присаживается на краешек кресла, предложенного ей Рафаэлем, опустив голову и сложив руки на коленях. Потом отрицательно качает головой и тихо шепчет:

– Нет, благодарю вас.

– Теперь я оставлю вас с миссис Флинт вдвоем, – продолжает Рафаэль, повернувшись с улыбкой к Аде, все еще не пришедшей в себя от изумления, вызванного неожиданным поворотом событий. – Думаю, мне стоит взглянуть, как там дела у моей юной ученицы.

С этими словами Рафаэль уходит в мастерскую и прикрывает за собой дверь, а Ада остается в кабинете лицом к лицу с незнакомкой.

С трудом соображая, с чего начать, она одновременно чувствует расположение к этой встревоженной миниатюрной юной особе. Наконец Ада спрашивает:

– Миссис Перри, сколько лет вам было, когда состоялся арест Сары Стоун и суд над ней? Должно быть, вы были еще совсем девочкой.

– Да, мадам. Мне тогда только исполнилось двенадцать, – застенчиво отвечает она. – Моя мать вместе со мной и другими детьми снимала две комнатки на верхнем этаже Блай-билдингс, а миссис Свейн – так мы звали эту женщину, хотя на суде ее называли Сарой Стоун, – жила с мужем внизу, на цокольном этаже.

– Хорошо ли вы их знали?

– Нет, мадам. Я видела их всего пару раз до того дня, как мама пришла и сказала, что у миссис Свейн есть для меня небольшая работенка и мне будут платить за нее два пенса в неделю. – Она запинается, а потом добавляет, словно оправдываясь: – Понимаете, у меня пять младших братьев и сестер. Вернее, сейчас пять. Тогда было шесть: Джозеф, самый младший, родился с увечной ногой и после умер. Матери было непросто нас прокормить, и я, сколько себя помню, выполняла разные мелкие поручения соседей, чтобы заработать немного деньжат где придется.

– И какое же задание дала вам Сара Стоун, то есть миссис Свейн? Что вы должны были делать?

Молодая женщина внимательно разглядывает собственные руки, и на ее бледных щеках проступает легкий румянец.

– Она хотела, чтобы я сцеживала ее молоко, – шепчет она.

– Сцеживали молоко? – озадаченно переспрашивает Ада.

– Да, мадам. Понимаете, ребенок брал грудь, но, похоже, не выпивал достаточно молока. Пососет совсем немного, а потом отваливается от груди и плачет или засыпает у матери на руках. Поэтому у миссис Свейн оставалось много молока, и грудь у нее сильно болела. Она пыталась сцеживаться сама, но, по ее словам, грудь стала болеть еще сильнее. Вот она и попросила меня отсасывать молоко у нее из груди. Платила два пенса в неделю, и я ходила к ней почти каждый день сцеживать молоко. Садилась рядом на табурет и пила. Вкус у него был немного странный. Слаще коровьего…

Ада таращится на женщину, все еще не до конца осознавая услышанное.

– Вы рассказали это на суде? – спрашивает она наконец.

– О да, мадам.

– Но если у Сары Стоун было молоко, значит, она и вправду родила ребенка или по меньшей мере носила его почти до самых родов!

– Да, мадам. Я и не сомневалась, что это ее младенец. Только когда хозяйка миссис Грей и ее отец начали говорить, что ребенок краденый, появились сомнения. Хотя и тогда, даже после ареста миссис Свейн, я все еще верила, что это ее дочка. И по сей день верю.

– А это был ее первый ребенок? Ведь она была уже совсем немолода для родов.

– Немолода? – озадаченно переспрашивает Марта Перри. – Ну что вы. Ей тогда было всего на пару лет больше, чем мне сейчас. И, насколько я знаю, малышка Фиби – так назвали девочку – была ее первенцем.

– Но если вам было на момент суда двенадцать, то сейчас немногим более двадцати.

– Двадцать один, мадам.

– Двадцать один! – вскрикивает Ада, подскочив с места от удивления. – Вы хотите сказать, что тогда Саре Стоун было чуть больше двадцати лет? Но как же так? В листовке, которую раздавали работники магистрата, похитительница описывалась как сорокалетняя женщина. Кэтрин Кример, мать украденного младенца, прошагала с ней бок о бок несколько миль через весь Лондон. Не могла же она спутать женщину средних лет с той, кому едва исполнилось двадцать?

В этот самый момент их разговор прерывает Салли, выскочив из студии и с торжественным видом потрясая результатом своих трудов: замысловатым изображением извилистых ветвей и причудливых листьев, усыпанных непонятными загогулинами.

– Смотри, это звездная яблоня! – восторженно вопит она. – Звездная яблоня!

– Прошу прощения, что прервали разговор, – извиняется Рафаэль, но выглядит при этом совсем не сконфуженным. – Моя ученица проявила недюжинный энтузиазм.

Марта Перри поднимает глаза и впервые с тех пор, как вошла в кабинет, улыбается уголками рта.

– Какой прелестный ребенок, – говорит она, – и так похожа…

– История миссис Перри просто невероятна! – поспешно перебивает Ада, хоть и понимает, что ведет себя невежливо. И чувствует, как кровь приливает к лицу, а сердце колотится от волнения и смеси эмоций, которые она с трудом распознает. Но сильнее всего в ней поднимается волна гнева. – Как мог суд оставить без разъяснений столько противоречий и столько вопросов без ответа?

– Но, Ада, – тихо замечает Рафаэль после ухода Марты Перри, и Ада уже знает, что он собирается сказать, ведь сама задавала себе тот же вопрос, – Кэтрин Кример опознала в Саре Стоун похитительницу ребенка. И, что еще важнее, признала в ребенке на руках Сары Стоун свою дочь Молли. Записи суда свидетельствуют, что еще до того, как увидеть младенца, миссис Кример услышала ее плач и узнала голос пропавшей дочери. Разве она могла ошибиться? У Молли была сестра-близнец, и Кэтрин Кример видела обеих дочерей рядом. Может, они не были совсем как две капли воды, но наверняка похожи. Можно ли представить, что она перепутала ребенка другой женщины со своим?

– Не знаю, – отвечает Ада медленно. – Но подумай вот о чем. Кэтрин Кример тогда уже отчаялась найти дочь. Ее соседка Лиззи Мюррей говорила мне, что младенец, которого вернули Кэтрин, был совсем изможденный и худой. Девочка абсолютно не походила на пухленькую малышку, украденную у Кэтрин Кример. Я не знаю ответа на эту загадку. Но уверена, что магистрату следовало нанять женщину-дознавателя и осмотреть Сару Стоун, чтобы проверить, действительно ли она рожала. Они этого не сделали. И почему арестовали женщину почти вдвое моложе той, которую искали? Почему не проверили личность свидетельницы, назвавшейся Элизабет Фишер? Почему столько вопросов остались без ответа? Ведь речь о человеческих жизнях, Рафаэль. Жизнь нескольких людей зависела от этих ответов. Как могли полицейские отнестись к делу с такой небрежностью?

Сэмюэль Миллер правой рукой сует в рот ложку гороховой каши, а левой переворачивает страницу большого блокнота в кожаном переплете.

– Слишком много соли в этот раз, – говорит он своей жене Джей, которая кормит младенца, сидя в углу кухни. – На прошлой неделе у тебя получилось вкуснее.

Джейн в ответ лишь вздыхает, но муж, привыкший к вздохам, не обращает на это внимания. Его глаза прикованы к блокноту: он перечитывает страницы с подробными записями и рисунками, посвященными событиям последних дней. Умение сконцентрироваться помогает ему отстраниться от внешних раздражителей, даже от ерзающей на стуле дочери Эстер, что сидит прямо напротив за кухонным столом, хныкая и извиваясь, потому что ей не разрешают вставать, пока не вычистит тарелку до последней ложки.

В третий раз перечитав записи, Сэмюэль закрывает блокнот, отодвигает стул и хватает здоровую сумку с разными приспособлениями, поставленную возле стены.

– Куда ты идешь? – спрашивает Джейн.

– По одному делу. Вернусь до темноты.

Он направляется через мастерскую к черному выходу, и под ногами у него поскрипывает древесная стружка, толстым слоем покрывающая пол, мощенный каменной плиткой. В мастерской стоит недоделанный шкафчик, который он пообещал изготовить к прошлой пятнице. Прежде, еще год назад, Сэмюэль устыдился бы такой непунктуальности. В то время заниматься точной подгонкой деревянных деталей, чтобы между ними не оставалось малейших зазоров, было для него источником удовольствия и предметом гордости. В юности он мог часами изучать текстуру и оттенки разных пород дерева. Он с закрытыми глазами различал дуб, ясень, кедр и красное дерево – только по запаху и текстуре. И с энтузиазмом учился сочетать разные виды древесины в замысловатый рисунок по желанию клиентов. Но теперь все казалось мелким в сравнении с более важной, интригующей и приносящей ему удовлетворение страстью: разгадыванием преступлений и осуществлением правосудия над злодеями. Ему часто кажется, что в этом ремесле много сходства с работой краснодеревщика. Необходимо внимание к деталям, умение складывать кусочки в единое целое – в безупречный узор.

Летними вечерами солнце долго не садится, и у Сэмюэля еще есть время добраться до Розмари-лейн до темноты и снова осмотреть двор возле таверны «Два пивовара», где совсем недавно произошло ограбление. День был теплый, но к вечеру появляется дымка, и небо становится бледно-серым, только на западе сквозь облака прорывается тонкая полоска медно-красного заката, отбрасывающего блики на крыши Уайтчепела. Даже здесь, почти в самом сердце великого города, наступающая темнота приносит успокоение улицам после дневной лихорадки. На Минориз и Розмари-лейн лоточники запаковывают товар по завершении торговли, и длинные тени их падают на булыжную мостовую. Зазывные голоса продавцов стихли, а более дикие и мрачные ночные крики еще не слышны.

«Два пивовара» – небольшой, видавший виды кабак неподалеку от главной улицы квартала Вайт-ярд. Сэмюэль Миллер помнит дни, когда это место, известное прежде как «Виноградная гроздь», по вечерам было битком набито шумными завсегдатаями, многие из которых (если верить слухам) занимались криминальными делишками. Азартные игры, проституция, торговля краденым, даже планирование убийств – все это, говорят, происходило в закопченных табачным дымом стенах «Виноградной грозди». Какое-то время кабак стоял закрытым, а потом вновь заработал уже под другим названием, вскоре после того, как его выкупил (тоже по слухам) близкий родственник главы магистрата сэра Дэниэла. Но новому владельцу пока не удалось добиться процветания заведения.

Арочный проход в задней части трактира ведет в большой двор, где валяются в беспорядке пустые бутылки из-под эля и груды стружки, источая опьяняющий запах застарелого пива. В тени у стены стоят две тележки, как раз под окном верхнего этажа, через которое вор, по всей видимости, и проник в помещение, где взломал сейф владельца. Дело непростое, так как владелец настаивает, что кражу совершили четверо его постоянных посетителей. Сначала они пили у бара внизу, потом выскользнули в ночь и воспользовались приставной лестницей, чтобы забраться к нему в спальню и украсть сбережения. Когда поднялся шум, остальные посетители повыскакивали во двор в поисках воров, и теперь каждый свидетель рассказывает свою версию того, кто в какое время находился в кабаке, кто скрылся с места преступления и кто кого догонял. Мало помогает делу и тот факт, что большинство свидетелей были пьяны в момент кражи.

История такова: один из воров спрятал под тележками лестницу и другие инструменты, а потом вместе с подельниками выскользнул из трактира в разгар веселья и воспользовался припрятанным, чтобы влезть в окно верхнего этажа. Сэмюэль уже измерил лестницу, найденную возле места преступления, и убедился, что она достает до окна. Осмотрел отметины на подоконнике, оставленные, по всей видимости, грязными ботинками. Когда он приехал на место, окно было разбито, а сейф взломан. Но Сэмюэль не до конца верит рассказу владельца: слишком много противоречий между его показаниями и словами других свидетелей. И сейчас, вместо того чтобы постучать в дверь трактира, Миллер, пользуясь сумерками, тихо обходит двор в поисках мелких деталей, которые мог упустить раньше. Погода все это время стояла сухая. Земля под окном утоптана, следов преступления на ней почти не видно. Но, скрючившись и осмотрев пыльную почву с торчащими кое-где клочками сорняков, Сэмюэль замечает что-то блестящее. Мелкие осколки стекла, упавшие с разбитого окна. Если стекло разбили снаружи, большинство осколков должны были упасть внутрь спальни, а вот если разбили изнутри, создавая видимость ограбления…

Хорошо бы провести небольшой эксперимент, думает Сэмюэль: посмотреть, как разлетаются фрагменты разбивающегося стекла. Только стекло стоит денег. Где найти подходящее окно, чтобы разбить его бесплатно? Продолжая размышлять над задачей, он достает блокнот и тщательно зарисовывает положение осколков стекла по отношению к стене. Конечно, эти улики никогда не будут предъявлены в суде. Миллер знает, что другие полицейские и сам сэр Дэниэл считают его методы несколько странными, а его самого чудаковатым. Они верят в силу таких простых вещей, как деньги и страх: считают, что именно они помогают раскрыть большинство преступлений. Вознаграждение за информацию, небольшие подарки сговорчивым свидетелям и угрозы в адрес менее сговорчивых – вот их методы. Сэмюэль слишком ценит свою должность и потому не противостоит им открыто, но втайне от коллег ведет записи и ставит небольшие эксперименты. И приходит к собственным выводам о том, кто виновен или не виновен.

Задняя дверь кабака на секунду распахивается, и женщина выливает во двор помои. Потом захлопывает дверь, не заметив Сэмюэля, но тот внезапно испытывает неловкость. Он ведь прячется, скрючившись, в темноте, совсем один, словно какой-то преступник. Поднявшись, он выскальзывает из двора и решает ненадолго заскочить в канцелярию на Ламбет-стрит, прежде чем вернуться домой. Он хочет еще разок взглянуть на ту лестницу – теперь она хранится вместе с другими уликами в большой кладовке в задней части канцелярии магистрата.

Выходя из двора на Розмари-лейн, Сэмюэль вдруг чувствует чью-то руку: она тянет его за полу куртки. Повернувшись, он видит возле левого плеча осунувшееся лицо женщины. От ее дыхания разит ромом.

– Ты сегодня один, дорогуша? – шепчет она.

Сэмюэль резко высвобождается из ее хватки и ускоряет шаг.

Его мысли все еще заняты ограблением в «Двух пивоварах». Хозяин утверждает, что в банду грабителей входят трое братьев по фамилии Уотсон – все трое завсегдатаи кабака. Он говорит, что его встревожил звук бьющегося стекла и крики служанки, после чего он преследовал трех злоумышленников по Уайт-ярд. Но когда Сэмюэль – он первым из полицейских добрался на место преступления – прибыл к дому Уотсонов минут через двадцать после ограбления, он застал младшего из братьев в кровати в пижаме, а одежда его была аккуратно сложена на стуле. У постели грела свеча, а старая миссис Уотсон уверяла, что сын весь вечер провел в спальне. Конечно, она могла солгать, но порядок в комнате свидетельствовал в пользу ее рассказа, да и свеча, как заметил Сэмюэль, наполовину сгорела, что также подтверждает… Его раздумья прерывают жалобные рыдания маленького ребенка в лохмотьях, стоящего на пороге дома на углу Минориз. В канаве рядом играют четверо других беспризорников. На мгновенье Миллера охватывает порыв остановиться и помочь ребенку, но у него на уме более важные дела, и он ускоряет шаг в сторону магистрата, где перед входом уже зажглись светильники.

В начале вечера в канцелярии обычно тихо. Утром там вечно галдеж и неразбериха: горожане, проснувшись, обнаруживают, что кто-то взломал их склад, или находят на улице покойника. В часы ближе к полуночи тоже не иссякает поток ищущих помощи: проститутки и карманники в это время неплохо могут поживиться среди пьяных толп, вываливающихся из питейных заведений на темные переулки возле Коммершиал-роуд. Сумерки обычно дают передышку, но сегодня, открыв дверь канцелярии, Сэмюэль с удивлением встречает одного из своих сослуживцев, Мозеса Форчуна.

– А, Сэм! – восклицает тот. – Я тебя ищу. Тут с тобой хотят поговорить дама и джентльмен.

Миллер терпеть не может уменьшительную форму своего имени – Сэм.

«Дама и джентльмен», предполагает он, – скорее всего, друзья Уотсонов, сгорающие от желания обеспечить им алиби на момент ограбления в «Двух пивоварах». Но, увидев весьма необычную пару в углу небольшого кабинета, примыкающего к залу суда, он мгновенно осознает, что ошибся. Эти двое очевидно отличаются от завсегдатаев кабаков. Женщина его ровесница, невысокая и просто одетая, на плечи наброшена серая шаль. Мужчина высокий и темноволосый, неопределенного возраста, похож на джентльмена, хотя пиджак и протерся на локтях, а носки ботинок стоптаны.

– Сэмюэль Миллер! – восклицает женщина, когда полицейский входит в кабинет. Ее голос вызывает у него в памяти миссис Коббли, жутко строгую учительницу из школы, которую он посещал в детстве. От ее окриков дрожь пробирала до костей даже его, одного из самых тихих и прилежных учеников.

– Вы, вероятно, меня не помните, – говорит женщина тем же решительным тоном, – но вы знали моего покойного мужа Уильяма Флинта, он был старостой и надзирателем округа Нортон-Фолгейт.

– Разумеется, – удивленно подтверждает Сэмюэль, – я хорошо его знал. Печальная утрата. Позвольте выразить вам соболезнования, миссис Флинт. Прекрасным человеком был ваш покойный муж. Просто замечательным. Все, кто знал Уильяма, им восхищались. Он так тщательно следовал своим методам. Мне как-то довелось обратиться к нему за помощью – в том деле, где пришлось сравнивать форму лома с отметками на куске украденной трубы, насколько я помню. И ведь умер в относительно молодом возрасте…

– А это, – перебивает женщина, – мистер Рафаэль Да Силва. Он… Его дядя был попечителем округа.

Странное объяснение присутствию джентльмена, но Сэм не успевает задать вопрос, поскольку Ада Флинт не замолкает:

– Мы пришли по поводу преступления, которое вы с сослуживцами расследовали восемь лет назад. Похищение младенца, дочки Кэтрин Кример. Женщину по имени Сара Стоун арестовали и признали виновной в преступлении. Полагаю, ее отправили в ссылку. Уверена, вы помните то дело.

Помнит? Как такое забудешь! Он часто пытался затолкать злосчастное расследование в самый дальний уголок памяти, и все же оно то и дело всплывает, когда он лежит без сна рядом с женой, мирно посапывающей на дальней стороне их широкой кровати, а под окнами то тише, то громче раздаются крики ночных сторожей, и мыши копошатся за обшивкой стен. Он, несомненно, ничего не мог поделать, чтобы изменить исход случившегося. Но призрак Сары Стоун все еще терзает его, как и воспоминания об Уильяме Голдинге, которому он предъявил обвинение в ограблении, – и об ужасе на лице преступника, когда того вели на виселицу. Уильям с каждым шагом всхлипывал и твердил, что невиновен…

– Миссис Флинт, мистер Да Силва, прошу садиться. Я принесу лампу, – бормочет Сэмюэль.

Так он выиграет немного времени, чтобы обдумать ответ.

Вернувшись с зажженной лампой, он ставит ее на край стола, и капризное пламя отбрасывает причудливые тени на обшитые деревянными панелями стены, увешанные рядами торжественных портретов судей в длинных париках. В самом центре мрачно взирает на них большой портрет главы магистрата сэра Дэниэла Уильямса, изображенного на фоне очертаний Тауэра. От колышущегося света лампы он выглядит еще крупнее, чем на самом деле. Ада Флинт, рассматривая портреты, встречается глазами с сэром Уильямсом, и его пристальный взгляд не столько суровый, сколько самоуверенный. Легкая улыбка и пухлый подбородок с ямочкой придают главе магистрата вид полной безмятежности и самодовольства. Это лицо человека, чья власть не подвергается сомнению.

В противовес портрету, хозяин дома, сидящий перед ней наполовину в тени, выглядит в скачущем свете лампы болезненно и всем видом выражает смущение и неуверенность. Голова Сэмюэля Миллера неуклюже склонилась набок, и он избегает смотреть Аде в глаза, начиная свой рассказ.

– То преступление, как вы и сказали, случилось восемь лет назад. Вернее, чуть меньше восьми лет назад, если мне не изменяет память. Если быть точным, прошло семь лет и девять месяцев. И случилось похищение здесь, в Уайтчепеле, недалеко от Коммершиал-роуд. Буквально в двух шагах от Коммершиал-роуд, следует отметить. Похитительница ребенка жила в Бишопсгейт, на другой стороне от Нортон-Фолгейт. Так что осмелюсь сказать, что она напрямую не связана с вашим округом. Поэтому, если уж на то пошло, меня озадачивает, что вдова окружного надзирателя – самого уважаемого надзирателя, без сомнения, которому я благодарен за множество любезностей, которые он оказал мне лично, – меня озадачивает, что вдова надзирателя округа и племянник попечителя округа теперь задают вопросы о том деле.

– Возможно, тогда преступление не касалось нашего округа, но теперь касается, – отвечает Ада, стараясь сдержать нетерпение, вызванное раздражающей уклончивостью полицейского. – Еще один ребенок Кэтрин Кример найден мертвым на пустыре в границах нашего округа, и нам пришлось снова поднять материалы дела. Я не только вдова Уильяма Флинта, но и дознаватель округа. В этом качестве я и присутствую сегодня здесь.

– Ах, дознаватель, – подхватывает Сэм, беспокойно ерзая на стуле и наклонив голову в другую сторону. – Конечно, буду рад помочь, чем смогу. Очень рад. Особенно с учетом того, какую доброту проявил ко мне ваш покойный муж в том деле с ломом. Так уж случилось, что советы мистера Флинта в отношении лома стали ключом к разгадке всего преступления и помогли добиться осуждения преступника в деле, которое иначе могло остаться… – Он замолкает на пару секунд, а потом продолжает: – Однако, миссис Флинт, вам следует знать, что не я отвечал за ведение расследования в деле Сары Стоун. Я и правда участвовал в нескольких допросах вместе с сослуживцами, но моя роль была незначительна и, можно даже сказать, второстепенна. Ответственным в том деле был, если мне не изменяет память, Эбенезер Далтон. – Миллер снова замолкает в раздумьях, но прежде, чем Ада успевает что-либо сказать, продолжает: – Да, думаю, могу утверждать с уверенностью, что это был Эбенезер Далтон, хотя, вероятно, и мой сослуживец Мозес Форчун сыграл в том деле свою роль. Но тоже второстепенную, как и я. И, конечно, все проводимые нами допросы велись под руководством сэра Дэниэла Уильямса, выступавшего обвинителем на суде. Несомненно, вам стоит обратиться с расспросами к мистеру Далтону, а лучше всего поговорить с самим сэром Уильямсом. Он, разумеется, очень занятой джентльмен, но я уверен, что он найдет время поговорить с вами, ведь вы занимаете должность дознавателя в Нортон-Фолгейт, и к тому же ваш спутник, племянник попечителя округа – или вы сказали «бывшего» попечителя округа? – тоже принимает участие в расследовании. Без сомнения, именно сэр Дэниэл сможет ответить наилучшим образом на все вопросы. – Тут он кивает в сторону портрета, словно ожидает, что гостья задаст вопросы холсту в позолоченной раме.

Ада, все это время обдумывающая услышанное, наклоняется вперед и старается заглянуть Сэмюэлю прямо в глаза.

– Мистер Миллер, – говорит она мягко, – мой муж Уильям рассказывал, как тщательно вы ведете расследования. Он высоко ценил ваши способности. Поэтому мы и решили прийти к вам, а не к сэру Дэниэлу. Мы считаем, что сможем полагаться на ответы, которые вы нам дадите. Нас обеспокоили показания некоторых свидетелей на суде. Они дают основания считать, что Сара Стоун была беременна и выносила собственного ребенка. Могу я задать вам один вопрос? Судьба невинных людей может зависеть от правдивости вашего ответа. Вы лично в то время были уверены в виновности Сары Стоун?

– Что сказать? – восклицает Сэмюэль, расстроенно жестикулируя. – Я был на палубе того корабля Вест-Индской компании, пришвартованного на Темзе. Хозяйка, сдававшая жилье Саре Стоун, и ее отец сообщили, что жиличка украла ребенка и сейчас находится на корабле вместе с мужем – вернее, с сожителем, ведь хозяйка высказала подозрение, что они не женаты, и это в конце концов подтвердилось. Когда мы все это выяснили, то поняли, что нельзя терять ни минуты, и в сопровождении Кэтрин Кример отправились на судно. «Хью Инглис», если не ошибаюсь, так оно называлось. Стояло на Темзе. Мы доехали в экипаже до Грейвсенда, потом сели в небольшую лодку и переплыли реку. По лестнице поднялись на судно. День был зимний и ветреный, волны грозились опрокинуть нашу лодочку, а лестница шаталась так, что у меня закружилась голова, когда мы карабкались на борт. Я был вместе с Далтоном, когда мы привезли на корабль Кэтрин Кример. Она, должен заметить, ни разу не споткнулась, хотя лестница качалась на ветру и билась о борт. С того самого момента, как мы отправились в дорогу, она сгорала от желания снова увидеть своего ребенка. Едва ступив на палубу, мы услышали крик младенца. Честно говоря, в тот момент я не был уверен, точно ли это детский плач, или просто кричит чайка. Но миссис Кример сразу узнала голос. «Мое дитя! – вскрикнула она. – Мое дитя!» Или, возможно: «Моя Молли!»

Увидев Сару Стоун с ребенком на руках, миссис Кример тут же подбежала к ней и, выхватив младенца, прижала к груди. Я видел это своими глазами. Она твердила: «Это мой ребенок». Разве могли мы пренебречь показаниями матери?

Ада Флинт внимательно смотрит на него довольно долгое время.

– Так у вас все же были сомнения, – наконец констатирует она.

– Что сказать, миссис Флинт? – умоляюще бормочет Сэмюэль. – Странное выдалось дело. Непохожее на все, что мне доводилось расследовать. И похищение ребенка, если вам это известно, стали считать преступлением совсем незадолго до случившегося. Кажется, закон против кражи детей приняли в тот самый год, всего месяцев за шесть-семь до похищения. Дело получилось очень громким. О нем писали газеты, кричали на каждом углу. Правду говоря, несколько недель после того, как напечатали листовки, к нам приходила целая куча народу, претендовавшего на награду. Нас уверяли, что какой-то младенец загадочным образом появился в доме соседей. Или что на улице видели странную женщину с младенцем на руках. Сплошь голые выдумки или фантазии. И когда хозяйка Сары Стоун пришла рассказать свою историю, у меня были сомнения в ее правдивости. Серьезные сомнения. Я высказал их сэру Дэниэлу. Но дата, которую назвала свидетельница, совпадала с датой похищения, а сэру Дэниэлу уж очень хотелось разобраться с этим печально известным делом. И мы отвезли Кэтрин Кример на корабль, где, по словам хозяйки, находилась Сара Стоун с мужем и ребенком, которого выдавала за своего. А когда миссис Кример мгновенно признала своего младенца… Что еще было делать? Разве мы могли ей не поверить?

– А вас не удивило, что Кэтрин Кример описывала похитительницу как женщину лет сорока, а арестованной было немногим более двадцати? И вы не усомнились в показаниях Элизабет Фишер, сначала назвавшейся Мэри Браун?

– Сознаюсь, меня это беспокоило. Но женщины такого рода, знаете ли, часто представляются чужими именами. И когда сэр Дэниэл ее допрашивал, она продолжала настаивать, что на самом деле ее зовут Элизабет Фишер.

– А вы не поговорили с ее соседями, не наняли дознавателя, чтобы проверить, есть ли признаки того, что Сара Стоун родила ребенка?

– Ну как вы не понимаете! – вскрикивает Сэмюэль, поднимается со стула и начинает ходить по комнате, стискивая пальцы. – Как вы не понимаете! К тому времени было уже поздно.

– Что значит «поздно»?

Миллер отвечает не сразу. Он подходит к столику в углу и перебирает предметы на нем, старается выровнять стопку книг. Потом возвращается к посетителям и говорит:

– Слишком поздно, миссис Флинт, потому что – как вы наверняка уже выяснили сами в ходе вашего столь тщательного расследования – слишком поздно, потому что… – Он переходит почти на шепот, и Ада не слышит его слов.

Она вопросительно поднимает брови, и Сэмюэль Миллер, откашлявшись, повторяет:

– Потому что ребенок уже умер. Ребенок умер. Мы забрали девочку из рук Сары Стоун и отдали Кэтрин Кример. Кэтрин Кример с полной уверенностью утверждала, что это ее младенец, а Сара Стоун украла его. Мы ей поверили. И не сомневались, что найдем доказательства. Все казалось простым и ясным. Но чем дольше продолжалось расследование, тем меньше детали складывались в единое целое. Женщина с Розмари-лейн назвалась Мэри Браун, а потом сказала, что она Элизабет Фишер. Мать Сары Стоун заявила, что дочь родила ребенка и кормила своим молоком. Юная служанка рассказала, что сцеживала молоко у Сары Стоун. Дело стало разваливаться. А потом ребенок умер. Что нам было делать? Что было делать, миссис Флинт? После того позора, который правосудию пришлось испытать после промахов в деле Харриет Магнис, после огромного общественного интереса, проявленного к ребенку Кэтрин Кример, разве могли мы признать, что сомневаемся в виновности Стоун? Как признать после смерти младенца, что мы, возможно, совершили ошибку?

– Но, мистер Миллер, – тихо говорит Ада, продолжая решительно смотреть ему прямо в глаза, – если вы совершили ошибку, неужели вы не понимаете ее последствий? Вы не только загубили жизнь молодой женщины. Если вы ошиблись, значит, был третий ребенок – собственный ребенок Сары Стоун. Вам не приходил в голову вопрос: если Сара Стоун родила, то где же ее ребенок?

– Нет, – отвечает на это Рафаэль, впервые вмешиваясь в разговор. – Конечно, мы знаем, что случилось с дочерью Сары Стоун. Ее забрали у матери и отдали Кэтрин Кример, а через месяц девочка умерла. Правильный вопрос таков: что же все-таки случилось с Молли Кример?

Но на последний вопрос Ада знает ответ. И с ужасающей уверенностью понимает, вставая, чтобы выйти из комнаты, и едва кивнув на прощание Сэмюэлю Миллеру, что знала ответ все это время.

– У тебя есть деньги на извозчика? – спрашивает она Рафаэля, пока они бегут по Ламбет-стрит к главному перекрестку. – Нельзя терять ни минуты. А идти пешком слишком далеко.

– Куда мы направляемся? – спрашивает Рафаэль, следующий за ней по пятам.

– На площадь Спитал, – отвечает она.

Перед ними останавливается потрепанный кеб. Внутри сильно пахнет табаком. Ада забирается внутрь и сидит неподвижно, рассматривая свои руки. Ноготь большого пальца левой кисти впивается в большой палец правой, прямо рядом с костяшкой.

– Только бы не опоздать, – вполголоса твердит она себе под нос снова и снова. – Только бы не опоздать. Если мы опоздаем после всего, что случилось, как я смогу жить дальше?

Рафаэль вопросительно смотрит на нее, но не говорит ни слова.

На несколько мгновений, что кажутся вечностью, дорогу им перекрывает огромная медленная тележка, груженная овцами, которых везут из деревни на одну из лондонских скотобоен. Ада пытается подавить лихорадочное нетерпение. После стольких месяцев какое значение имеют несколько минут и даже часов? И все же эти слова яростно стучат у нее в голове: «Только бы не опоздать. Только бы не опоздать». Обвиняющее блеяние овец из тележки, словно насмешливое эхо, озвучивает страх в ее сердце.

К тому моменту, как экипаж доезжает до площади Спитал, уже темнеет.

– Можешь достать два фонаря? – спрашивает Ада. – Только пока не зажигай их.

Не говоря ни слова, Рафаэль исчезает в дверях своего дома и возвращается через несколько мгновений с бронзовыми фонарями в руках и трутницей, зажатой под мышкой. Ада бежит впереди него по Уайт-Лайон в сторону Блоссом-стрит, по дороге успев заметить колыхание пламени свечи в окнах своего дома, не закрытых ставнями. Юный Уилл обещал остаться сегодня вечером с младшими детьми. Остается лишь надеяться, что он сдержал обещание.

Уже начиная задыхаться, она добегает до того самого переулка, примыкающего к Мэгпай-эллей, и начинает теребить путы, запирающие калитку. Но они стянуты слишком туго и не поддаются ее трясущимся рукам.

– Разреши мне помочь, Ада, – говорит Рафаэль. Он опускает фонари и трутницу на землю и, к удивлению Ады, вынимает из кармана пальто маленький острый нож в кожаных ножнах. Ловкими резкими движениями Да Силва рассекает бечевку. Хлипкая калитка заваливается набок, а Рафаэль наклоняется зажечь фонари и затем протягивает один Аде. Она идет впереди него по темной дорожке.

Слабое колышущееся пламя фонаря отбрасывает дрожащие световые пятна на ухабистую тропу и ветки кустарников живой изгороди, окаймляющие тропу с обеих сторон. Плащ Ады цепляется за терновник, и она ощущает, как рвется ткань, когда пытается высвободиться. Мокрые нити свисающей с кустов паутины задевают лицо. Но она уже чувствует впереди простор пустыря, пока невидимый взору.

– Здесь нашли тело Рози Кример, – обернувшись назад, сообщает она Рафаэлю. – Смотри под ноги. Не споткнись. Здесь в траве прячутся булыжники.

Впереди так темно, что она с трудом различает резкие очертания развалин конюшни, возвышающиеся на фоне чуть более бледной темноты ночного неба, безлунного и беззвездного. Двигается Ада осторожно, шаг за шагом. Трава и ветки хрустят под ногами. В темноте все кажется другим. Она не может отыскать место, где когда-то лежало тело Рози Кример: трава вытянулась высоко, и Ада не уверена, что идет в правильном направлении. Лампа в руках выхватывает из темноты пожухлую ветвь дикого винограда и скелет сухого чертополоха. Рафаэль молчит, но она слышит позади его неровное дыхание.

На мгновение сердце у нее замирает: в углу возле стены конюшни ей мерещится силуэт скорченного человека. Но, подойдя ближе, Ада видит, как темное нечто меняет форму, превращаясь в безобидную груду бревен. Вечерний воздух все еще теплый, понемногу начинает сгущаться туман, и над городом висит тяжелый запах копоти.

Вокруг тихо. Потом вдалеке раздается лай собаки, и внезапное движение в воздухе заставляет Аду содрогнуться: тень крыльев скользит перед глазами, когда сова бросается прочь с унылым криком, словно привидение. Я, наверное, сошла с ума, думает Ада, раз решила, что в этом пустынном месте может обитать человеческое существо.

Когда она приближается ко входу в конюшню, Рафаэль хватает ее за плащ и тянет назад.

– Ты же не собираешься зайти внутрь? – восклицает он.

– Я должна, – возражает Ада. – Мне следовало понять раньше… Думаю, она здесь.

– Нельзя ли подождать до утра?

– Нет, Рафаэль, нельзя. Я должна найти ее.

Пустота впереди напоминает пасть самой смерти. В прошлый раз, когда Ада приходила сюда днем, плесневелый запах разложения не чувствовался. У самого входа, где лежит куча соломы, свет фонаря выхватывает что-то блестящее. Ада наклоняется и видит две бутылки: одна пустая, вторая наполовину заполнена какой-то мутной жидкостью. Позади лежит кучка сморщенных предметов, издающих легкий знакомый запах. Ада присаживается на корточки и брезгливо трогает их пальцем. Они сухие и волокнистые. Яблочные огрызки. Кучка яблочных огрызков, объеденных так тщательно, что остались лишь жесткие хвостики да маленькие сердцевинки.

Ада поднимает голову.

– Молли, – зовет она беспомощно. – Молли, ты здесь?

Кажется, будто слова ее сглатывает темнота.

– Осторожнее, Ада! – кричит Рафаэль. – Ради бога, не урони фонарь.

Вместо ответа она встает и поднимает фонарь повыше, надеясь, что сможет разогнать окружающий мрак, но все равно ничего не видно и не слышно. Полгода назад она стояла на этом самом месте вместе с Хэтти Йенделл и ощущала присутствие живого существа в глубине конюшни. Если бы только она тогда внимательно поискала… Если бы только…

Внутри не раздается ни звука, только на мгновение слышится шелест крыльев и слабый визг: где-то среди балок прячутся летучие мыши. Ада идет вперед по скрипучим доскам пола. Темнота окутывает ее, словно плащаница. Запах плесени усиливается. Сдерживая дыхание, она продвигается шаг за шагом. И тут, опустив глаза, замечает, что чуть не наступила на маленькую худенькую ручку, торчащую из кучи соломы и мятых тряпок.

– Ох, нет! – вскрикивает Ада.

Подняв фонарь повыше, она неистово разгребает солому, высвобождая из-под нее тонкий силуэт лежащего на боку ребенка. Ноги девочки прижаты к груди, худая, как тростинка, рука прикрывает лицо. Девочка не шевелится.

– Только не это! – опять вскрикивает Ада, наклоняясь, чтобы прикоснуться к ней. И тут же осознает, что неподвижная рука ребенка теплая. Ада хватает ее и нащупывает косточку под прозрачной кожей. Рука даже не теплая, а горячая – пылает от лихорадочного жара.

– Она жива, Рафаэль. Жива!

Ада пытается приподнять голову и плечи девочки с пола. Длинные шелковистые волосы наполовину скрывают личико. Тельце поразительно легкое, но оно запуталось в накрывающих его потрепанных лохмотьях. Девочка не издает ни звука, но рот у нее полуоткрыт. Ада не слышит ее дыхания, но Молли, несомненно, жива.

Рафаэль встает рядом и сует свой фонарь в руку Ады.

– Держи, – говорит он. – Я возьму девочку.

Он наклоняется, подхватывает ребенка на руки и, слегка пошатываясь, направляется к смутно виднеющейся полоске свежего воздуха. Ада торопится за ним, стараясь освещать путь и совсем позабыв про летучих мышей над головой и опасности неровной дороги. Кожей она продолжает ощущать обжигающий жар детского тельца, обмякшего на руках Рафаэля.

Они бегут назад по темной улице, на этот раз Да Силва впереди. Пока Ада продирается сквозь густой мрак, в голове вихрем крутятся мысли. Нужна кровать для ребенка, но в ее жилище на Блоссом-стрит лишних кроватей нет. Наверное, придется просить Ричарда и Уилла поспать на полу. А вдруг девочка заразна и дети Ады тоже заболеют? Добежав до Блоссом-стрит, она машинально хватается за ключ, висящий на цепочке, прикрепленной к поясу платья, но Рафаэль не замедляет шаг. Сжав в охапку тельце девочки, он бежит дальше по улице мимо дверей дома Ады в сторону Уайт-Лайон-стрит.

– Куда ты? – сконфуженно зовет его Ада.

Рафаэль что-то громко кричит в ответ, но слов она не может разобрать. И продолжает мчаться вслед за ним по скользким булыжникам мостовой. На Уайт-Лайон-стрит старушка с груженной доверху тележкой бросает на них испуганный взгляд. А если им встретится дежурный полицейский? Тревожное зрелище они, должно быть, представляют со стороны: высокий мужчина с обмякшим телом ребенка на руках и сама Ада, несущаяся следом со всех ног. К счастью, ночной туман сгущается и улицы почти безлюдны.

На площади Спитал Рафаэль наконец замедляет шаг и громко стучит в парадную дверь своего дома. Ада видит расширяющую полоску света: отозвавшийся на стук Стивенс, подойдя к двери, сначала что-то спрашивает у хозяина и лишь потом, признав его, впускает за порог. Ада поднимается вслед за Рафаэлем по каменным ступенькам, проходит через холл и оказывается в комнате первого этажа, которую раньше не видела.

Кажется, когда-то здесь была камерная гостиная или кабинет, но сейчас пространство завалено удивительной мешаниной разнообразных предметов: сломанных мольбертов, стопок книг и бумаг, раскиданных по полу. На верхушке одной из самых высоких стопок опасно балансирует старый железный чайник, а в углу составлены картины в рамах. Возле дальней стены размещается видавший виды диван, обитый выцветшей красно-зеленой парчой, прохудившейся с одной стороны: из дыры торчит солома. Стивенс вытаскивает мятую простыню с пятнышками краски из-за стопки картин и расстилает на диване. Рафаэль осторожно кладет ребенка спиной на простыню, подложив под голову девочки бархатную диванную подушку.

– Ты что, – пыхтит Ада, переводя дух, – собираешься оставить ее здесь? Ты же не сможешь о ней позаботиться!

– Подумаем об этом позже, – бросает Рафаэль. – Стивенс, принеси теплой воды и чистое полотенце. Да, еще захвати старую ночную рубашку из бельевого шкафа. Любого размера. Нам нужно чем-то накрыть девочку.

Ада ожидает услышать возмущенные возражения слуги, но тот лишь кивает и, шаркая, отправляется выполнять поручение.

Девочка лежит на диване абсолютно неподвижно, темные ресницы затеняют глаза, а рот слегка приоткрыт. Ее можно принять за мертвую, если не заметить, как слегка поднимается и опадает грудь. Свет лампы позволяет разглядеть лохмотья, в которые превратились ее платье и плащ. Волосы у нее длинные и темные, свалявшиеся, словно комок шерсти. Руки и лицо покрыты слоем грязи, а отросшие ногти на пальцах рук загибаются, как птичьи коготки. Худое лицо со впалыми щеками длиннее и тоньше, чем у ее близняшки, но сохраняет несомненное сходство с мертвой девочкой, лежавшей в дежурном помещении Нортон-Фолгейт полгода назад.

– Молли, – шепчет Ада, – Молли Кример. Где же ты была все это время? Что с тобой приключилось?

Как только Стивенс приносит воду и полотенце и зажигает огонь в очаге, Ада велит мужчинам выйти и принимается ухаживать за девочкой. Она складывает пахнущую затхлостью одежду ребенка в кучку на полу и как можно нежнее протирает лицо и тело девочки влажной тканью. Вода в эмалированном ведре быстро становится мутной от грязи. При этом Ада все время приговаривает:

– Бедная малышка, бедный птенчик.

Девочка остается неподвижной, и глаза по-прежнему закрыты. Ребра у нее сильно торчат, живот ввалился, а маленькие ножки покрыты царапинами и мозолями. Ада сбрызгивает запекшиеся, потрескавшиеся губы ребенка водой, потом находит дорогу на кухню и приносит еще одно мокрое полотенце, чтобы охладить пылающий лоб.

Вымыв девочку и облачив в ночную рубашку на много размеров больше, а потом накрыв потрепанным лоскутным одеялом, Ада оставляет ее одну и отправляется на поиски Рафаэля. Тот сидит перед камином в кабинете, погрузившись в размышления.

– Как же я не догадалась раньше! – укоряет себя Ада. – Она, скорее всего, жила там все это время. Прошлой зимой, когда мы с Хэтти Йенделл пришли на место, где она обнаружила тело Рози Кример, мне показалось, что в конюшне кто-то есть. А потом ночью я слышала странный шум у двери здания управы. Когда я ее отворила, мне почудилась фигурка убегающего ребенка на темной улице. Но я решила, что это игра воображения… или что я вижу призрак… Почему я тогда не отправилась на поиски?! Как же так случилось? Бедная девочка. Спать все это время в заброшенной конюшне совсем одной…

– Не кори себя, Ада, – прерывает ее Рафаэль. – Твоей вины в этом нет, виноваты другие люди. Вопрос в том, что нам теперь делать.

– Стоит позвать врача осмотреть ее. А мне нужно доложить о случившемся мистеру Бивису и полицейским, но…

Рафаэль понимающе кивает.

– Но как только мы это сделаем, дело получит официальный статус, и ребенка заберут в воспитательный дом или приют.

– И тогда, – горько сетует Ада, – она точно умрет через пару недель.

– Что же до врача, я, кажется, знаю того, кто нам поможет, не задавая вопросов.

– Но ей нельзя здесь оставаться, Рафаэль. Как вы со Стивенсом будете за ней ухаживать? А мне надо поскорее вернуться домой к детям. Мне уже давно следовало быть там.

– Твой сын Уильям не сможет позаботиться о брате и сестрах одну ночь? – спрашивает Рафаэль. – Я попрошу Стивенса поставить тебе здесь раскладную кровать, чтобы ты смогла сегодня остаться с девочкой. Утром решим, как быть дальше. Может, ей уже станет получше.

– Мне надо сходить на Блоссом-стрит и проверить, как там малыши. Если Уилл с ними и все в порядке, то вернусь, самое позднее, через час, – обещает Ада.

С тяжелым сердцем и смятением в мыслях переступает она порог своего жилища на Блоссом-стрит. И чувствует внезапно изнеможение. Голова начинает болеть. Дверь со скрипом отворяется, и Ада тихо входит, не желая разбудить малышей, если те уже уснули.

На нижнем пролете лестницы возле прихожей возвышается знакомая фигурка, держась рукой за перила. Худенький девичий силуэт, который трудно не узнать. Энни! С криком радости Ада подбегает к дочери, раскрыв объятия.

– Ты дома! Я не ожидала твоего приезда. – И тут ее поражает страх сомнения, и она, запнувшись, выпаливает: – А отец?..

В ответ Энни лишь улыбается и спокойно качает головой.

– Не бойся, ему лучше. Идет на поправку, – отвечает она. – Только он упрямец: уже встает и рвется сам о себе заботиться. И работать в саду. Хотя он не будет против, если навестить его через несколько недель. А с работой в большом доме ничего не вышло: хозяева нашли другую девушку, у которой уже был опыт работы горничной. Прости, мам. Я собиралась отправить тебе сообщение до возвращения, но не получилось…

Концовку ее фразы обрывают крепкие объятия Ады.

– Ох, Энни, Энни! Я так рада, что ты вернулась! Произошло кое-что поразительное. Как дети? Уилл дома? Салли с Амелией уже спят, а малышка Каро?

– Все хорошо, мам. Я сама уложила малышей. Ричард еще не уснул, но ему, кажется, лучше, чем в последний раз, когда я его видела. А Уилл спит в кресле у камина.

– Тогда пойдем со мной, – приглашает Ада, – я все расскажу тебе по дороге.

Они торопливо бегут сквозь густой туман, и Энни внимательно слушает историю о том, как Ада побывала на Розмари-лейн и в канцелярии на Ламбет-стрит и как нашла умирающего от голода ребенка в заброшенной конюшне на Мэгпай-эллей.

– Ты, возможно, помнишь мистера Да Силву, – осторожно выбирает слова Ада. – Он был знаком с твоим отцом, а еще он племянник бывшего попечителя округа старика Франко. Мистер Да Силва хороший человек и согласился оставить девочку в своем доме на ночь, пока мы не придумаем, как о ней позаботиться. Я бы и сама там осталась, ведь у малышки жар и ей нужен уход, но боюсь бросать малышей одних с Уиллом. Сможешь присмотреть сегодня за Молли? Ей нужно охлаждать лоб полотенцем, чтобы сбить жар, а еще поить какой-нибудь жидкой кашкой, пока она не придет в себя и не сможет есть нормальную пищу. Помоги Господь ей очнуться. Стивенс, слуга господина Да Силвы, поможет тебе. Он ворчливый старикан, но не зловредный. Утром я принесу мед и чеснок, а мистер Да Силва собирался завтра позвать врача.

Добравшись до дома на площади Спитал, они находят девочку в прежнем положении: она лежит на спине, закрыв глаза и слегка приоткрыв рот. Похоже, она ни разу не шевельнулась после ухода Ады. Стивенс поставил для Ады раскладную кровать поближе к камину.

Когда в комнату входит Рафаэль, Ада на секунду чувствует неловкость. Она знакомит их с Энни, и художник приветствует девушку с той же серьезной любезностью, с какой до этого обращался к Салли. Мать и дочь какое-то время стоят у постели Молли и не отрываясь смотрят на хрупкое, пылающее жаром тельце. Наклонившись, Ада гладит костлявую ручку с коготками. Из приоткрытого рта вырывается легкий вздох, потом девочка снова замирает и не издает больше ни звука.

Ада целует дочь на прощание и тихо выскальзывает из комнаты. В эту ночь она, как обычно, лежит в одной кровати с Салли, а Амелия и Каро спят в детской кроватке в другом конце комнаты. И Аде снится, что она бежит в темноте по огромной зеленой равнине и несет на руках новорожденную Салли. И Ада боится споткнуться на бегу и выронить ребенка, но ее подгоняет смертельный страх. На другом конце равнины виднеется открытая дверь, и яркая лампа освещает вход и фигуру человека, стоящего внутри в ожидании Ады. Она в отчаянии бежит туда, но, как только приближается, дверь захлопывается, и она слышит голос – непонятно, мужской или женский, – который гремит ей в ухо: «Это мой ребенок!»

Ада просыпается. Она забыла затворить дверь спальни, и та резко захлопнулась от ветерка, проникшего ночью в дом. Туман превратился в рваные облака, и над крышами домов стала проглядывать луна. В тесной спаленке три младшие дочери спят глубоким детским сном, их спутавшиеся волосы, словно пучки травы, разбросаны по подушкам.

К утру девочке ни лучше, ни хуже. Она по-прежнему лежит неподвижно на диване в доме Рафаэля Да Силвы, дыхание у нее слабое, а голова пылает огнем. Энни бодрствовала почти всю ночь, охлаждая лоб ребенка и сбрызгивая ей губы водой. Стивенс приготовил жидкую кашу, но, пока девочка не проснется, накормить ее не получится.

– Я пыталась помочь мистеру Стивенсу, – говорит Энни с грустной усмешкой, – но он считает кухню своей вотчиной. Ему не нравится вторжение посторонних.

Ада принесла с собой старую ночнушку Энни, которую сохранила для Салли на вырост. Они с Энни скинули с изможденного тела ребенка несуразную огромную мужскую рубашку и натянули более подходящую одежку. Ада приложила к ногам девочки компрессы с медом и чесноком. Потом они с дочерью принесли из студии Рафаэля ножницы и постарались как можно короче остричь свалявшиеся волосы девочки. Все это время Молли лежала, обмякнув, на диване, не издала ни звука и не приоткрыла глаза, пока они осторожно переворачивали ее то так, то этак. Остриженные волосы, брошенные в горячую золу камина, зашипели и съежились, а комната наполнилась едким запахом.

Ада отсылает Энни домой передохнуть немного и заступает вместо нее на дежурство у постели девочки. Тусклый свет проникает в комнату через маленькое окно, огонь в камине слабо теплится. Грудь Молли еле-еле подымается и опускается, накрытая льняной тканью ночнушки, – вдох-выдох, вдох-выдох. Веки Ады тяжелеют и закрываются, но она тут же резко просыпается. Вдох-выдох, вдох-выдох, девочка дышит так тихо. Ада вспоминает свою первую дочку Сару Энн. Тогда Ада сидела у ее постели и смотрела, как крошечное тельце младенца борется с жаром и проигрывает борьбу, жадно считала каждый новый вздох до того самого момента, как Сара Энн тихо выдохнула и следующего вдоха Ада так и не дождалась…

Но сейчас дыхание у девочки не прерывается, и ресницы временами вздрагивают, словно она вот-вот откроет глаза. Но она лишь переворачивается на бок и продолжает спать.

Если Молли выживет, как с ней поступить? По закону следует связаться с семьей Кримеров, ведь это их дочь. Но где они теперь? И как отреагируют после всего случившегося, узнав, что пропавшую нашли? Если девочка выживет, что она сможет рассказать? Свое похищение она не вспомнит, ведь была тогда совсем младенцем. Но Молли, разумеется, не бродила все эти годы по улицам. Должно быть, жила в какой-то семье – если не с самой похитительницей, то с кем-то, связанным с преступлением. Если она выживет, что сможет рассказать об этих людях? А также о воссоединении со своей сестрой-близнецом и о смерти Рози Кример.

Вскоре после полудня приходит врач – худощавый, с лицом хорька мужчина с редеющими каштановыми волосами. Он представляется как доктор Смит.

– Это моя племянница, – невозмутимо объявляет ему Рафаэль, проводив врача в комнату к спящей девочке. – Родители ее на Ямайке, а она жила с опекуном, но, видимо, была там несчастлива, потому что сбежала и несколько недель бродила по улицам. К счастью, мы нашли ее вчера ночью и принесли сюда, но, как вы сами видите, она голодала и измождена. Мы очень тревожимся за бедную малютку.

Аду восхищает непринужденность, с которой Да Силва излагает вымышленную историю.

Врач кладет ладонь на лоб ребенка, потом проводит пальцами по ее рукам, щупает пульс, стучит по груди и слушает дыхание. Приподнимает ночнушку и нажимает ей на живот, но девочка даже не вздрагивает. Потом доктор Смит вынимает блокнот из кожаной сумки и царапает на чистой странице слова и латинские сокращения, после чего вырывает листок и протягивает Аде.

– Отдайте аптекарю, – говорит он. – Ей необходима настойка хинина. Лучше всего купить ее у Бурвелла на Треднидл-стрит. Только не переусердствуйте: четыре капли на полчашки воды, давать два-три раза в день. – Он медленно качает головой, выписывая счет для Рафаэля. – Я мало что могу сделать, – признается врач. – Она недоедала и, вероятно, пила грязную воду. Я поставил бы пиявки, не будь она такой юной и слабой, но боюсь еще больше подорвать ее силы. Отправьте служанку за лекарством и будьте готовы дать его девочке, как только та сможет глотать.

Рафаэль уже открывает рот, чтобы поправить ошибку врача, но, взглянув на Аду, осекается.

– Она серьезно больна, – добавляет врач, все еще уныло покачивая головой. – При должном уходе, если организм сильный, она поправится, но все же стоит приготовиться к худшему. И, конечно, уведомить родителей, хотя к тому моменту, возможно, уже будет поздно.

Старый аптекарь мистер Бурвелл рассматривает сквозь толстые стекла очков рецепт и плетется в заднюю часть лавки, что-то бормоча себе под нос. Ада с нетерпением ждет у прилавка, потирая ладонями шершавую поверхность, и рассматривает деревянные ящички с лекарствами, тянущиеся рядами до самого верха, до сводов потолка. На полках теснятся стеклянные баночки, бутылочки и сосуды всевозможных размеров и форм. В углу возвышаются длинные лестницы, чтобы помощник аптекаря мог достать до верхних рядов. Справа от Ады на полках стоят сосуды из бело-голубого фарфора с аккуратно наклеенными этикетками на непонятной ей латыни: crocus sativus[412] на одной и echium vulgare[413] на другой. Перед ней за прилавком виднеются прозрачные стеклянные банки с разноцветными порошками и жидкостями: янтарными, бледно-зелеными, насыщенно-синими. Внутри некоторых жидкостей плавают странные корешки и веточки.

Раздается противный скрежет аптекарского пестика: старик растирает и взвешивает хинный порошок, а сама Ада не перестает думать о девочке, лежащей на диване в доме на площади Спитал и борющейся за жизнь. Процесс смешивания настойки кажется ей вечностью. Аптекарь шаркает ногами, ползая между полками, изучая наклейки на бутылках, которые вытаскивает по одной, постоянно сверяясь с запиской врача и что-то бормоча себе под нос. Ставит назад бутылочку, даже не открыв ее, тут же вынимает соседнюю, уходит в заднюю часть лавки, чтобы добавить пару капель в смесь, возвращается и снова проделывает все сначала.

Однако, вернувшись после целого часа отсутствия с драгоценной бутылочкой настойки, Ада с удивлением видит, что девочка полусидит на диване, подпираемая подушками, глаза у нее приоткрыты, а Энни осторожно, по ложечке, вливает ей в рот жидкую кашку.

– Она очнулась, – сообщает Энни, – но пока не заговорила.

Ада торопливо добавляет в питье несколько капель настойки и дает ребенку. Когда жидкость попадает Молли на язык, она морщится, но глотает лекарство без жалоб. Потом подымает карие глаза на Аду и Энни.

– Молли, – тихо говорит ей Ада, – малышка Молли. Ты теперь в безопасности. Мы о тебе позаботимся. Не бойся.

Девочка вздыхает, закрывает глаза и засыпает снова.

На следующий день она выглядит живее. Когда Энни приносит ей стакан теплого молока, она хватает чашку обеими руками и так жадно пьет, что девушке приходится осторожно отобрать чашку.

– Тише, пей помедленнее. Ты же захлебнешься, – предостерегает она.

– Как ты себя чувствуешь, малышка Молли? Ты голодна? – спрашивает Ада.

Девочка внимательно смотрит на нее затуманенным взглядом темных глаз.

– Ей, должно быть, дали другое имя. Люди, с которыми она жила. Она не отзовется на имя Молли, – замечает Энни и берет ребенка за руку. – Меня зовут Энни, – шепчет она. – А как твое имя? Как тебя называют?

Взгляд у девочки настороженный и вопросительный. В радужках темно-карих глаз мелькают серые искорки. Она продолжает хранить молчание.

– Думаешь, она нас слышит? – спрашивает Ада. – Что, если она глухая?

Ничего не сказав, Энни направляется к железному чайнику, венчающему стопку книг, и резко бьет по нему металлической ложкой. Девочка вздрагивает и поворачивает голову в сторону гулкого звука.

– Она не глухая, – констатирует Энни. – Но подумай обо всех пережитых ею бедах. А теперь она в незнакомом доме, вокруг чужие лица. Пусть сначала окрепнет тело. Тогда девочка, несомненно, заговорит.

В последующие дни Молли постепенно набирается сил. Жар спал, и лоб стал на ощупь прохладнее. Она позволяет Аде и Энни кормить и купать ее без малейшего сопротивления. Им даже удается поднимать ее с дивана и, поддерживая с двух сторон, подводить к фарфоровому ночному горшку, который Стивенс поставил в углу комнаты.

Все это время девочка не произносит ни звука. Не плачет, но и не улыбается.

Рафаэль, приходя навестить больную, тихо разговаривает с ней на иностранном наречии – Ада не уверена, испанский это или португальский. Им пришла в голову мысль, что девочку, возможно, украли иностранцы и она теперь говорит на другом языке. Но девочка озадаченно смотрит на Рафаэля, когда тот разговаривает с ней, и ничего не отвечает.

На четвертый день Ада приходит посидеть с Молли, чтобы дать Энни отдых. Подходя к комнате больной, она с удивлением слышит, как кто-то напевает. Очень осторожно Ада открывает дверь и застывает на пороге в изумлении. Возле постели девочки сидит Стивенс и старческим хрипловатым голосом напевает колыбельную, нежно засовывая ложку с кашкой в открытый рот девочки.

– Что нам с ней делать? – спрашивает Рафаэля Ада, когда девочка снова погружается в сон, а Энни уходит домой передохнуть. – Она же не сможет навсегда остаться в твоем доме.

Они сидят в кабинете, косые лучи заходящего вечернего солнца падают в окно, а на коньках крыши воркуют голуби. Свет падает на лицо Рафаэля сбоку, и Ада вдруг замечает, как сильно он постарел со дня их первой встречи. Седая прядь в волосах расширилась, а тонкие морщинки вокруг рта и глаз стали глубже и четче.

– Я об этом думал, – отвечает Рафаэль. – Конечно, можно попытаться связаться с ее родными. Но, поскольку их местонахождение неизвестно, думаю, будет лучше, если пока мы сами о ней позаботимся. И в этом отношении я размышлял вот еще о чем. Стивенс стареет. Он этого никогда не признает, но работа по дому становится для него слишком обременительной, ему уже не справиться в одиночку. Я мог бы нанять горничную или экономку помогать ему с разными задачами, а еще она стала бы ухаживать за девочкой, пока мы не найдем ей дом для постоянного проживания.

– Ты обсуждал это со Стивенсом? – спрашивает Ада, вскинув брови. – Трудно представить, чтобы он смирился с таким решением.

Рафаэль улыбается.

– Думаю, ты будешь удивлена, Ада, – говорит он. – Конечно, Стивенс часто ворчит, бурчит и жалуется. Но, несмотря на его кислый вид, я подозреваю, что он рад присутствию девочки в доме, и будет рад еще больше, если появится женщина и поможет ему с домашними делами. Видишь ли, – добавляет он, – у Стивенса когда-то были жена и ребенок, очень давно. Умерли с разницей всего в несколько дней, как я слышал, от оспы. Прошло, должно быть, без малого сорок лет, но, думаю, он и по сей день горюет о них.

Ада какое-то время молчит, стараясь осознать услышанное и вновь вспоминая, как видела брюзгливого старого слугу у детской кроватки мурлыкающим колыбельную, которую, возможно, он не пел уже сорок лет.

– А ты знаешь подходящую женщину для этой работы? – спрашивает она.

– Слушай, я подумал… – осторожно начинает Рафаэль, – не захочет ли твоя дочь Энни… Она, конечно, очень молода, но выглядит весьма зрелой для своих лет и проявляет столько нежности к девочке. Конечно, если ты не против. Энни может жить с тобой и приходить к нам днем. – Он смолкает, а потом добавляет неловко: – Будь уверена, мы со Стивенсом отнесемся к ней со всем почтением.

Застигнутая врасплох Ада, запинаясь, бормочет:

– Я не… я не знаю, что сказать. Мне надо подумать. И поговорить с Энни.

Конечно, для них это стало бы решением многих проблем, но есть слишком много обстоятельств, по которым, возможно, неразумно будет так поступить…

– И есть еще кое-что, что надо обсудить, Рафаэль, – добавляет она. – Вернее, кое-кто. Сара Стоун. Как быть со Сарой Стоун? Нельзя о ней просто забыть. У нас на руках живое доказательство ее невиновности. Сару осудили за преступление, которого она не совершала. Представляешь? Рожаешь ребенка, а потом его отнимает у тебя незнакомка, утверждающая, что ребенок принадлежит ей, а ты его похитила. А через несколько недель ребенок умирает. Для женщины нет ничего страшнее. Такое кого хочешь сведет с ума. Надо найти Сару Стоун.

– Но как? Святые небеса! – восклицает Рафаэль. Он наклоняется вперед, и лицо у него вспыхивает, становясь, к ее изумлению, почти сердитым. – Бедняжку отослали в колонию много лет назад. Как нам отыскать ее? Да и разумно ли этим заниматься? Девочка, спящая в моем доме, не дочь Сары Стоун, Ада. Мы не вернем женщине ребенка, которого она потеряла. Из того, что нам известно, она могла начать новую жизнь и, вероятно, хочет навсегда позабыть о трагедиях прошлого.

– Поверь мне, Рафаэль, – горячо возражает Ада, – как бы сильно она этого ни хотела, ей не удастся оставить прошлое позади. Ты сам говорил, что Стивенс до сих пор горюет об умершей жене и ребенке, и я этому верю. И с уверенностью могу сказать тебе: не было дня, когда Сара Стоун не оплакивала свою дочь. Да, мы не вернем ей ребенка, но сможем снять с нее груз обвинительного приговора. По крайней мере, дадим ей понять, что есть люди, верящие в ее невиновность. Нет, – тут же поправляется она, – люди, уверенные в ее невиновности.

– Но с чего и как начинать поиски? – спрашивает Рафаэль.

– Знаешь, ее ведь могли и не выслать. Помню, Уильям рассказывал, что только половину заключенных отправляют в Новый Южный Уэльс, или на Землю Ван-Димена, или куда там еще их ссылают в наши дни. Больше половины осужденных остаются в плавучих тюрьмах или Ньюгейте. Или в той новой огромной тюрьме, что построили на берегу Темзы…

– Миллбанк, – вспоминает Рафаэль.

– Точно, Миллбанк. Если Сару Стоун не выслали, но держали в Миллбанке или Ньюгейте либо в другой английской тюрьме, то она уже, возможно, вышла на свободу. Ее приговорили к семи годам. А со дня суда прошло уже больше семи лет.

– Но как узнать, в какой тюрьме ее держали, не говоря уже о том, что с ней произошло потом? Боюсь, это бесполезное занятие, Ада. У нас хватает забот с девочкой. Надо подумать о ее будущем, а ты предлагаешь взвалить на себя еще одну непосильную задачу.

– Это вопрос справедливости, Рафаэль. Простой справедливости.

Да Силва вздыхает, поднимается и подходит к окну.

– Думаю, есть один человек, который может что-то знать, – говорит он через некоторое время.

– Кто? – нетерпеливо спрашивает Ада.

– Если кому и ведомо местонахождение женщин-заключенных, – отвечает Рафаэль, снова повернувшись к ней и перебирая пальцами кисточки зеленых бархатных гардин, – то, несомненно, миссис Фрай.

– Миссис Фрай? – недоуменно переспрашивает Ада.

– Да ладно, Ада, ты должна о ней знать. Знаменитая миссис Элизабет Фрай, дама, что занимается реформой тюрем.

– Ах да. Конечно, я слышала о ней.

Она вспоминает, что Уильям не раз называл миссис Фрай назойливой пронырой и добавлял: «Сидела бы лучше дома и присматривала за собственной семьей, чем доставлять неприятности другим».

– Но как, – говорит она вслух, – мы сможем просить о помощи миссис Фрай? Она ведь такая выдающаяся особа. Слышала, что она доверенное лицо самой королевы.

– Так уж случилось, – нехотя поясняет Рафаэль, – что я хорошо знаком с братом мужа миссис Фрай, Фауэллом Бакстоном. У нас были общие дела. Я не видел его несколько лет, но он казался дружелюбным и честным малым. Я могу попытаться связаться с Элизабет через него. Конечно, ничего обещать не могу…

– Прошу тебя, Рафаэль, – умоляет Ада. – Возможно, ты прав и поиски окажутся бесполезной тратой времени, но мы хотя бы будем знать, что сделали все возможное. И я смогу спокойно спать по ночам. И еще, Рафаэль, – добавляет она тихо, – благодарю тебя. Благодарю за помощь и за то, что заботишься о девочке. И за то, что предложил работу Энни. Я обязательно с ней об этом поговорю. Ты добрый человек.

К концу следующей недели жизнь входит в обычный ритм. Энни встает рано утром и идет в дом Рафаэля Да Силвы, разжигает камин и готовит завтрак Рафаэлю и Стивенсу, а также варит порцию каши девочке. Потом весь день помогает Стивенсу по дому и возится с ребенком, напевая ей песенки и рассказывая истории.

Ада тоже старается почаще навещать Молли, но ее отвлекают другие дела.

У Амелии болят зубы, а окружному надзирателю Бивису нужна помощь в поиске свидетелей и имущества в деле группы девочек, арестованных за карманное воровство и сбыт краденого. Девочки – старшей из них всего десять – показались Аде самыми закоренелыми преступницами из всех, с кем она имела дело. Попавшись в руки полиции, они не проявляют ни раскаяния, ни страха. Когда Ада раздевает их для обыска, они не стыдятся, а, напротив, выставляют напоказ голые тела, непристойно виляя бедрами и приподнимая при ней повыше груди.

– Спорим, ты хотела бы иметь парочку таких, бабуля, – говорит та, что постарше. Ада сжимает кулаки и едва сдерживается, чтобы не отвесить ей оплеуху. Потом принимается обыскивать их одежду и обнаруживает четыре серебряных кольца, зашитые в подол нижней юбки одной из юных нахалок. Какое будущее нас ждет, думает Ада, если такие маленькие девочки сызмальства привыкли вести преступную жизнь? Вероятно, атмосфера большого города, такого как Лондон, развращает людей.

Она испытывает облегчение, улучив момент и ускользнув с работы, чтобы тихо посидеть у постели девочки. Жар у нее окончательно спал, и аппетит вернулся. Впалые щеки стали расправляться и даже порозовели. Волосы, которые Ада и Энни старательно промыли жженой содой, начали отрастать, густые и темные.

Но она так и не говорит ни слова. Голос у нее есть, она иногда вздыхает или зевает. А один раз, когда полупустая миска каши вырвалась у нее из пальцев и упала на пол, она даже тревожно вскрикнула. Но ни Энни, ни Аде не удается добиться от нее ни словечка. Однажды Ада приводит с собой Салли в надежде, что подвижная пятилетняя малышка вызовет у девочки хоть какой-то отклик. Обе смотрят друг на друга с нескрываемым любопытством. Девочка берет в руки тряпичную куклу Салли, которую та прихватила с собой, и нежно укладывает рядом со своей подушкой. Но не улыбается и не произносит ни слова, поэтому Салли быстро теряет к происходящему интерес и направляется на поиски сломанной мандолины Рафаэля.

Ада даже пробует уловку, неизменно вызывавшую хохот у ее детей, когда те были помладше. Она корчит рожицу и шевелит ушами. Девочка озадаченно разглядывает ее ужимки, но на лице не появляется даже тени улыбки.

После столь долгих поисков, думает Ада, я сижу на кровати рядом с той, кто знает ответы на все загадки, которые я пыталась разгадать. Знает, как они вновь встретились с ее сестрой Рози. Как оказались в той конюшне на Мэгпай-эллей. Возможно, знает, как зовут того, кто вырвал ее восемь лет назад из рук матери. И уж точно знает, как умерла малышка Рози. Я сижу и смотрю ей в глаза, но в них лишь молчание. Бедное-бедное дитя. Что же с тобой случилось?

Девочка потихоньку крепнет и уже может стоять, а потом и ходить, слегка неуверенно, по своей маленькой спаленке. И Ада с Энни решают, что пора вывести ее на свежий воздух.

– Что мы скажем, если встретим знакомых и они спросят про нее? – тревожится Энни.

– Будем придерживаться версии Рафаэля. Скажем, что это его племянница, которая приехала погостить и заболела, а тебя наняли ухаживать за ней.

На следующий день начинается проливной дождь и не собирается прекращаться. Приходится отказаться от прогулки. Пасмурная погода расстраивает Аду: это День святого Суитина, а значит, можно ожидать сорока дождливых дней впереди. К счастью, народная примета на этот раз не сбывается: на следующее утро с рассветом приходит ясная солнечная погода. Они одевают девочку в старое платье Энни и пару мягких туфель, купленных Адой с лотка недалеко от рынка в Спиталфилдс. Поддерживаемая с двух сторон за руки Адой и Энни девочка медленно и осторожно спускается по ступенькам крыльца и выходит на улицу.

Сделав пару шагов от крыльца, она останавливается и осматривается, словно стараясь понять, где находится. Воздух приятно прозрачный после вчерашнего дождя. Девочка смотрит на небо, усеянное небольшими пятнышками облачков. Потом внимательно изучает землю под ногами. Наконец медленно идет вместе с ними через площадь Спитал, по Уайт-Лайон-стрит в сторону дома Ады. Единственная знакомая фигура, попавшаяся им на пути, – Хэтти Йенделл, которая старательно сгребает солому и конский навоз на обочину улицы. Поймав взгляд дворничихи, Ада на секунду чувствует приступ паники. Если кто и уловит сходство девочки с покойной Рози Кример, то это, несомненно, Хэтти. Но, к счастью, она слишком далеко и так занята делом, что лишь взмахивает рукой в знак приветствия.

Добравшись до своего жилища на Блоссом-стрит, Ада осторожно помогает девочке подняться наверх в спальню и сажает ее на кровать.

– Посиди здесь, милая, – говорит она. – Мы совсем скоро вернемся.

Пока Энни замачивает в бельевом баке грязную одежду, Ада идет на кухню за лимонадом, который приготовила для девочки накануне. И находит там Амелию: дочь сидит на полу в слезах, а рядом лежит разбитая масленка, и белые полоски масла размазаны по подолу платьица.

– Боже правый! – вскрикивает Ада. – Что ты натворила? Здесь масла было на целую неделю, а теперь всё в помойку!

Амелия начинает горько рыдать.

– Ох, да ничего страшного, – скрепя сердце утешает ее Ада. – Давай тебя вымоем. В мире происходят вещи и пострашнее.

Она берет тряпку и вытирает масло с платья Амелии, сметает остатки масленки с пола, моет руки и гладит дочку по голове.

– Иди поиграй с сестрами и больше не проказничай. Видит бог, у меня достаточно забот и без твоих проделок.

Ада уже поднимается по лестнице с кувшином прохладного зеленоватого напитка в руках, и тут слышит звук голоса – какое-то восклицание из спальни. Пораженная и напуганная, она бросается наверх со всех ног и видит, что девочка стоит к ней спиной у столика в углу комнаты. И снова Ада слышит тот же звук: несомненно, его издает девочка.

– Что случилось? – встревоженно кричит Ада.

Девочка поворачивается, и Ада видит, что маленькое серьезное личико вдруг изменилось. Глаза сияют, а губы расплылись в широкой улыбке. Лицо перестало быть вытянутой маской. Молли снова превратилась в живого ребенка. Ада внезапно чувствует, как сжимается сердце: ей вспоминается улыбка, освещавшая лицо юного Уилла, когда он был такого же возраста.

Девочка протягивает к Аде раскрытую ладонь. Та подходит ближе. Что-то маленькое лежит у Молли в руке. Круглое и белое. Когда она начинает говорить, голос ее звучит тихо и чуть хрипло, но достаточно четко.

– Пуговица, – произносит девочка. – Пуговица капитана.

Когда шлюпка отчаливает от лестницы причала и выплывает на середину течения, Ада развязывает ленты вокруг шеи и откидывает чепец на спину, чтобы ветер трепал волосы. Бриз на удивление мягкий для конца сентября, небо заполняется красками осеннего света. Много лет Ада не плавала на лодке по реке. И чувствует себя как ребенок, широко распахнув глаза и восторженно любуясь открывшимися просторами. Река, словно оживленная улица, переполнена транспортом: здесь и баржи, груженные бочками вина и горками глянцевого черного угля, и небольшие парусники для прогулок вдоль берега, и простые шлюпки. Дальше по течению виднеются мачты морских судов, пришвартованных в доке Святой Екатерины.

Рафаэль сидит на скамейке напротив, вытянув ноги и погрузившись в размышления. Он тщательно спланировал эту поездку. Аду терзает желание узнать, во сколько это ему обошлось, но ей хватает ума не спрашивать. Весло лодочника рассекает мутную воду, время от времени посылая в их сторону фонтанчик брызг. Поверхность реки маслянистая, а цвет постоянно меняется с грязно-коричневого на охристый и жемчужно-серый. Даже ветер, дующий со стороны моря, не в силах рассеять устойчивый запах ила, помоев и гниющей рыбы. Но даже вонь не может ослабить странную радость, наполнившую сердце Ады, когда лодка отправилась на восток.

– Только взгляни! – кричит она Рафаэлю, смеясь от изумления: от пристани Биллинсгейта отчаливает почтовый пароход. Право слово, он плывет по реке, словно маленький заводик с высокой трубой, выбрасывающей в прозрачный воздух столб черного дыма, и огромным мельничным колесом, медленно взбивающим речную воду в бурую пену.

Если бы не далекая, но осязаемая тень Мириам с Ямайки, Ада с Рафаэлем могли бы сойти за супружескую пару средних лет, наслаждающуюся прогулкой по реке. Или за респектабельную вдову и ее поклонника, честного вдовца. Ада представляет Мириам ширококостной, темноволосой и хмурой. Рафаэль никогда не скрывал наличие жены, но не рассказывал о ней. Только упомянул, что у нее хрупкое здоровье и она не выдержит суровых английских зим. Конечно, что-то еще за всем этим скрывается. Рафаэль говорит о Мириам с печалью и неизбывным сожалением. Кажется, они поженились совсем юными.

Но сегодня Ада готова притворяться женой Да Силвы. Она разглядывает множество разноцветных флагов, украшающих носы кораблей, и пытается отгадать, из какой страны приплыли суда. Воображает, как корабли, большие и малые, пересекают океаны по своим важным делам во всех направлениях и стекаются к великой точке притяжения – лондонскому бассейну Темзы. С южной стороны ветер поднимает рябь на воде, словно хочет загнать их назад на сушу, но вода продолжает обтекать лодку, двигающуюся к пункту назначения. Они проплывают мимо Лаймхауса, где валяются вдоль набережной старые парусиновые лопасти ветряных мельниц, уже недвижимые. Вокруг лодки дрейфуют остатки пострадавших грузов: ящик с апельсинами, разбухшими от воды, рваные остатки рыболовной сети, дохлый пес. Лапы пса торчат в разные стороны, а морда опущена вниз в мутную воду, словно он покорно принял судьбу. Длинная черная шерсть распласталась на поверхности воды подобно водорослям.

Ада вспоминает длинные черные волосы Кэтрин Кример, торчавшие из-под прикрывавшего ее плаща. Тогда она увидела лишь несколько прядей волос и бледную, перепачканную грязью руку. А теперь жизнь Ады тесно переплелась с жизнью незнакомой погибшей женщины. И ее потерянной когда-то дочери…

Девочку они оставили на попечение Стивенса: она с удовольствием раскладывает ракушки в мастерской Рафаэля. Речь потихоньку возвращается к ней, но только самые простые слова, которые она произносит время от времени. Любит называть цвета, а иногда удивляет широтой своего словарного запаса. Как-то, указав рукой на бархатную шляпу с кисточками, изображенную в уголке одной из картин Рафаэля, она с удивительной точностью произнесла слово «киноварь».

– Как думаешь, что именно нам следует ей рассказать? – спрашивает внезапно Рафаэль, на мгновение сбив Аду с толку. Но она тут же понимает, что речь о миссис Фрай.

Ада медлит с ответом.

– Надо сказать, что у нас появились веские доказательства невиновности Сары Стоун. Но, вероятно, не стоит упоминать, что это за доказательства…

Перед глазами у нее мелькает жуткое видение: армия женщин в серых платьях забирает Молли в одно из благотворительных учреждений. Логика подсказывает, что это, возможно, принесет больше пользы ребенку, чем их с Рафаэлем жалкие попытки позаботиться о девочке. Но перспектива потерять Молли после стольких усилий, отдав на милость посторонних, приводит Аду в ужас.

– Что меня больше всего озадачивает, – говорит Рафаэль, – так это то, что мать перепутала собственного ребенка с чужим. Еще можно понять, что Кэтрин Кример не запомнила внешность похитительницы, но принять ребенка другой женщины за собственного? Разве так бывает? Даже если она считала, что девочка сильно изменилась из-за плохого ухода…

– Думаю, ей отчаянно хотелось верить, что это ее дочь, – тихо ответила Ада. – Я, конечно, не уверена в причинах, но ее соседка Лиззи Мюррей поведала мне кое-что странное. Не могу вспомнить точные слова, но Кэтрин Кример произнесла их, когда исчезла Рози: мол, это наказание за ее грехи. Словно Кэтрин чувствовала вину за то, что Молли украли в младенчестве. Я раздумывала об этой фразе, но не понимала ее. Ведь Рози выхватили у матери из-под носа, когда Кэтрин оставила ее без присмотра. Вероятно, она винила себя в случившемся. Считала, что ей следовало лучше оберегать ребенка. И это довело желание вернуть Рози до исступления.

Ада надеялась, что они проплывут по реке до большой излучины и увидят величественные очертания Гринвичского морского госпиталя. Ей говорили, что зрелище великолепное. Но они только издали замечают две высокие башни здания, а потом лодочник сворачивает в узкий канал – кратчайший путь к Собачьему острову. Кратчайший по расстоянию, но, возможно, не по времени, думает Ада, пока они дрейфуют у входа в канал, терпеливо ожидая появления голубого флага – сигнала, что ворота шлюза сейчас откроют.

Оказавшись внутри шлюза, где вода бурлит и бушует под днищем лодки, Ада с изумлением разглядывает тесные ряды каменных складов, окаймляющих док Вест-Индской компании, и высокие морские суда со спущенными парусами, плывущие на буксирах по узкой полоске канала. Когда очередной корабль минует их шлюпку, Ада смотрит вверх, поражаясь величию нависающей над ними деревянной громадины. У одного из судов на носу торчит грубо вытесанная фигура русалки, у другого на корме вырезаны изящные изображения дельфинов. Когда второе судно проплывает рядом, над леерами появляются бронзово-красные лица матросов; они машут бескозырками и радостно кричат пассажирам лодок приветствия на незнакомом Аде языке.

– Эти доки – первое, что я увидел, прибыв в Лондон, – внезапно признается Рафаэль. – Кажется, будто это было только вчера, а ведь прошло, пожалуй… уже двадцать пять лет. Верится с трудом. Я все еще ощущаю то изумление, которое испытал, когда мы поднялись вверх по реке и я увидел город, вырастающий из тумана и дыма. Изумление и страх. А еще я был полон надежд, – добавляет он.

Но не говорит, обернулись ли его надежды явью.

Выплыв из недавно построенного канала, они снова попадают на огромную гладь реки, и перед ними простираются равнины Плейстоу: над болотистой местностью подымается легкий осенний туман. Молчаливый лодочник направляет шлюпку к маленькой деревянной пристани сразу за местом впадения реки Ли в Темзу. Рядом на берегу возвышается новый трактир со столиками и скамейками, расположенными на лужайке с видом на реку.

Деревянные ступени пристани скользкие от водорослей, и Ада с благодарностью опирается на руку Рафаэля, выбираясь оттуда на сухую поверхность. После того как она разминает затекшие ноги, они усаживаются на улице возле трактира и заказывают по бутерброду с сыром, чтобы слегка подкрепиться. Рафаэль запивает еду кружкой эля, тогда как Ада предпочитает воду: не хочется пахнуть пивом, когда она переступит порог дома миссис Фрай, славящейся строгим нравом. Перед тем как совершить последнюю часть поездки, они с Рафаэлем несколько минут прогуливаются в дружелюбном молчании по залитому солнцем берегу и наблюдают за парой оборванцев с перепачканными ногами, удящих рыбу грязными лесками. Свет падает пятнами на глинистый берег, на котором то тут то там мелькают следы чаек.

Как же я счастлива, говорит себе с недоумением Ада.

Да Силва ухитрился отправить им навстречу кабриолет: тот уже ждет во дворе возле трактира.

– Ты бывала раньше в этой части Эссекса? – спрашивает Аду Рафаэль, когда повозка с пугающей скоростью устремляется вперед по пыльным мосткам, проложенным через болото.

Ада качает головой. В сравнении со своим спутником она совсем нигде не бывала. Даже болота Эссекса кажутся ей экзотическим краем.

Она наблюдает за бело-коричневыми пятнами на лугах: тучные коровы поедают сочную траву на твердых участках земли, что островками выступают над болотом. На возвышении вдали виднеется одинокий фермерский дом: соломенная кровля прогнила и отваливается кусками. Возле порога несколько плакучих ив роняют желтые листья в болотную воду.

– Смотри, Рафаэль! – тихо вскрикивает Ада, увидев, как три длинноногие птицы – вероятно, цапли – лениво взлетают над болотом и направляются в сторону невидимого отсюда моря.

Церковный колокол на приземистой каменной башне Ист-Хэма звонит дважды в тот самый момент, как они стремглав проезжают по главной улице мимо горстки домов, столпившихся вокруг перекрестка и маленького пруда. Отсюда сельская дорога петляет влево через плодородные луга к величественным, обрамленным каменными столпами воротам Плашет-хаус.

Ада представляла себе это место похожим на угодья большого дома в Фулхэме, но оказалось, что Плашет-хаус еще великолепнее. Мощенный камнем проезд ведет к аллее вязов; кучки их золотистых листьев обрамляют дорогу с обеих сторон. Дальше виднеются зеленые лужайки, гладкие, как бархат, усыпанные клумбами, пышная роскошь которых слегка потускнела с уходом лета, но еще напоминает о себе остатками цветущих флоксов и бархатцев и декоративными арками, увитыми последними увядающими розами. Проезд заканчивается у круглой площадки перед незатейливым высоким зданием из песчаника со сводчатыми окнами. Женщина, поднимающаяся по ступенькам крыльца с корзиной фруктов в руках, оборачивается на стук колес приближающегося экипажа. На ней самый простой наряд, серое платье из грубой ткани и такой же чепец, так что Ада сперва сомневается, хозяйка это или кто-то из старших слуг. Женщина ставит корзинку на ступеньки и идет поприветствовать их.

– Мистер Да Силва, миссис Флинт! Благодарю, что навестили меня.

– Благодарю, что нашли время увидеться с нами, миссис Фрай, – вторит ей Рафаэль.

Лицо у Элизабет Фрай открытое и дружелюбное, нос длинноват, но очертания улыбающихся губ мягкие и приятные. Образ в целом соответствует ожиданиям Ады, но она с изумлением замечает округлый живот, выступающий под серым платьем. Хотя они обе, похоже, одного возраста, но миссис Фрай явно на сносях.

Поймав взгляд Ады, миссис Фрай улыбается, слегка касаясь рукой живота.

– Да, еще один дар небес скоро появится на свет, – говорит она. – Всего месяц остался, помоги Господь. Поэтому я сейчас не могу ездить в город. Сколько у вас самой детей, миссис Флинт?

– Шестеро, – отвечает Ада, улыбаясь слегка печально. – Старшие уже совсем взрослые, но младшей, Каролине, меньше трех лет.

– Ах, это серьезное испытание, но и большая радость для матерей. Не так ли, миссис Флинт? Сегодня такой чудесный день, и я подумала, что можно выпить чаю в саду. Если, конечно, вам не будет холодно из-за ветра. Или вы предпочтете сначала немного отдохнуть с дороги в доме?

Слева от дома, в конце длинной тропинки, покрытой густой травой, стоит небольшая беседка с соломенной крышей, опирающейся на грубо вытесанные столбы из стволов деревьев. Их обвивают стебли плетистых роз. В центре стол, накрытый безупречно чистой льняной скатертью, на которой разместился чайный сервиз.

Миссис Фрай отводит их к беседке, всю дорогу не переставая тихо обсуждать с Рафаэлем брата своего мужа Фауэлла Бакстона и его семью, а также случившуюся у них недавно трагедию. Аде об этом ничего не известно, но она чувствует, что лучше не спрашивать. Пока ее спутники разговаривают, она разглядывает открывающиеся вокруг виды: просторные лужайки и декоративный пруд с утками, которые плещутся и нежатся на солнце, а вдали золотистые осенние леса Ист-Хэма и болота с едва виднеющейся лентой реки.

– Вы хотите попросить моей помощи в поиске осужденной преступницы? – спрашивает миссис Фрай после того, как все удобно устроились вокруг стола и она разлила чай.

– Да, – подтверждает Рафаэль. Ада решила, что лучше доверить рассказ ему. – Это очень странное дело, о котором вы наверняка слышали. Речь идет о женщине по имени Сара Стоун, осужденной лет восемь назад за кражу младенца у нищенки Кэтрин Кример. Мы полагаем, что нашли веские доказательства невиновности Сары Стоун и что ее осудили по ошибке. По ряду личных обстоятельств мы не можем раскрыть во всех подробностях суть доказательств, но считаем своим долгом отыскать Сару Стоун и дать ей шанс обелить свое имя. Знаю, что вы, ведя столь замечательную благотворительную деятельность, общались со многими женщинами-заключенными, включая тех, кого потом высылали в колонии. Сару Стоун приговорили к семи годам ссылки, но мы не знаем, был ли приговор приведен в исполнение. Возможно, вы встречали Сару во время одного из посещений Ньюгейта или плавучих тюрем либо что-то слышали о ней от других заключенных.

Поразмышляв несколько мгновений, миссис Фрай качает головой.

– Нет, – отвечает она. – Я помню, как слушалось то дело, и уверена, что запомнила бы встречу с женщиной, осужденной за столь печально известное преступление. Боюсь, у меня нет никаких сведений о ней. Если бы ее надолго оставили в Ньюгейте, мы несомненно увиделись бы, так что можно с уверенностью утверждать, что сейчас ее там нет. Увы, закон – грубое и порой суровое орудие. Печально видеть, в каком плачевном состоянии находятся несчастные узницы. Жаль даже тех, кого осудили по заслугам, что уж говорить о тех, кого наказали несправедливо. Богачи могут оплатить профессиональную защиту в суде, а беднякам приходится полагаться на милость плохо обученных судей, небеспристрастных присяжных и продажных полицейских. – Она ненадолго замолкает, потом добавляет смущенно: – Прошу прошения, миссис Флинт. Кажется, ваш покойный супруг служил окружным надзирателем. Уверена, он был достойным человеком, но, увы, есть среди полицейских люди безответственные и даже испорченные.

Ада успокаивающе улыбается:

– Так и есть, миссис Фрай, так и есть. Мне это отлично известно.

– Что же до той женщины, Сары Стоун, – продолжает миссис Фрай, – если память мне не изменяет, у девочки, в похищении которой ее обвиняли, была сестра-близнец, так?

– Совершенно верно, – кивает Рафаэль. – Жертва, бедная женщина по имени Кэтрин Кример, родила близнецов, были у нее и другие дети. Она просила милостыню с близнецами на руках, когда похитительница заманила ее обещанием денег и похитила одну из близняшек.

– Но тогда, без сомнения, миссис Кример – ведь это имя вы назвали? – миссис Кример должна была запомнить похитительницу и безошибочно узнать своего ребенка, когда его нашли. Вы смогли поговорить с жертвой о ваших подозрениях?

– Нет, увы, – качает головой Да Силва. – Ведь она недавно умерла.

– А что случилось с украденным ребенком? Тоже умер? Кажется, это была девочка, правильно?

– Да, и вот в чем суть проблемы. В магистрате на Ламбет-стрит, где занимались этим делом, напечатали листовки в попытке отыскать преступницу. Мы поговорили с одним из местных полицейских, и он рассказал, что они получили множество откликов. К ним приходили горожане со всего Ламбета и из других районов с разной информацией и предложениями помощи, но в большинстве случаев никакого толку не было. Но одной истории местные полицейские поверили: к ним пришла хозяйка дома, где снимала жилье Сара Стоун, выдавая себя за жену моряка. Хозяйка сообщила, что Сара Стоун якобы была беременна и сообщила всем, что родила ребенка в тот самый день, когда украли младенца Кримеров, но что сама хозяйка в эту историю не верит и подозревает, что Сара Стоун похитила чужого ребенка.

– Любопытно, – замечает миссис Фрай. – А было какое-то объяснение ее подозрениям? Почему она решила, что Сара Стоун лишь притворялась беременной и потом украла чужого младенца?

– Никаких объяснений, – отвечает Рафаэль. – А еще любопытнее, что и гражданский муж Сары, и ее мать, которые жили вместе с подсудимой, не сомневались, что Сара и вправду ждала ребенка, которого потом и родила. Но, видимо, полицейские очень стремились поскорее раскрыть наделавшее столько шума дело. Хозяйка жилья Сары в сопровождении своего отца явилась дать показания в участок на Ламбет-стрит и сообщила о новом местонахождении подозреваемой, так как она вместе с ребенком уже съехала и жила с мужем-моряком на корабле, пришвартованном на Темзе. Получив эту информацию, полицейские тут же отправились на корабль вместе с Кэтрин Кример, чтобы найти предполагаемую похитительницу. Едва Кэтрин услышала плач ребенка, она признала в нем голос дочери. Однако, увидев девочку, миссис Кример отметила, что та сильно изменилась: исхудала и усохла, так что казалась меньше, чем шестью неделями раньше, когда малышку украли. Соседка, дававшая показания на суде, заявила то же самое. Похоже, обе решили, что причина изменений кроется в Саре Стоун, укравшей ребенка, поскольку она не имела молока и не могла нормально кормить младенца.

– Так вы думаете, – говорит миссис Фрай, – что мать могла перепутать своего ребенка с чужим?

– Да, – отвечает Рафаэль, наклонившись в ее сторону. – Да, именно так. Как бы невероятно это ни звучало, таково единственное объяснение случившемуся.

– Вариант, конечно, маловероятный, – задумчиво бормочет миссис Фрай, – но не совсем уж невозможный. Мне вспомнилась реальная история, которую я несколько лет назад слышала от Томаса Эверетта, который столько всего делает для Воспитательного дома. Он рассказывал, что однажды в приют пришла нищенка и оставила там своего младенца, сказав, что муж ее бросил и у нее нет молока, чтобы кормить малыша. Через несколько недель она вернулась и попросила отдать ей ребенка назад. Сказала, что муж вернулся и принес деньги и теперь она уверена, что сможет заботиться о младенце. Но когда воспитательница отвела ее к детям, выяснилось, что ее ребенка забрали. Двумя днями ранее другая, совершенно незнакомая ей женщина, пришла в приют за своим ребенком и, перепутав, забрала не того…

В этот момент их внимание внезапно привлекает маленькая округлая фигурка, бегущая к ним по травянистой дорожке с палкой в руке и со всей силы своих маленьких легких вопящая: «Мама! Мама!» Вслед за фигуркой мальчика поспешает, переваливаясь с ноги на ногу, грузная нянька, но ей не угнаться за энергичным и подвижным воспитанником.

– Сэм, Сэм! – вскрикивает миссис Фрай со смехом, но слегка встревоженно. – Что за тарарам? Я ведь просила вести себя тихо, пока я общаюсь с гостями.

– Простите, что помешали вам, мадам, – пыхтит нянька, хватает мальчика, который норовит уткнуться кудрявой головенкой в колени матери, и тянет его в сторону дома.

– Так Сару сразу арестовали? – уточняет миссис Фрай, после того как извивающегося и капризничающего Сэма наконец уводят и воцаряется покой.

– Да, и забрали у нее ребенка. Как только Кэтрин Кример увидела младенца и заявила, что это ее дочь, несчастного младенца отдали ей. И вскоре девочка умерла. Но другие свидетели давали весьма достоверные показания, подтверждавшие, что у Сары Стоун было молоко. Представленные на суде доказательства говорят о том, что обвиняемая и вправду носила ребенка, но никто на суде даже не попытался выяснить, что тогда могло случиться с ее родной дочерью. А теперь нашлись веские подтверждения тому, что украденная девочка, Молли Кример, не умерла. Она жива, хотя мертвы и ее мать, и сестра-близнец. Это доказывает, что Сара Стоун невиновна и стала жертвой ужасной ошибки правосудия. Поэтому мы сочли своим долгом отыскать ее.

– Когда осудили Сару Стоун? – спрашивает Элизабет Фрай.

– В начале тысяча восемьсот четырнадцатого года, – отвечает Рафаэль.

– Тогда ее, возможно, отправили в Миллбанк, новое исправительное учреждение. Кажется, первых женщин-заключенных поместили туда примерно в середине тысяча восемьсот шестнадцатого. Мне еще не представился случай посетить эту тюрьму, но я надеюсь в скором времени туда заглянуть. По крайней мере, если Сару отправили в Миллбанк, она избежала ужасных условий на судне для перевозки преступников. И если ее срок уже закончился, она, вероятно, сейчас на свободе и живет где-то на просторах Англии. Если захотите порасспросить о ней в Миллбанке, я знаю одну молодую особу, которая точно сумеет вам помочь. А если Сару Стоун отправили в ссылку, я смогу поразузнать о ней у знакомых здесь и в Новом Южном Уэльсе, но может пройти не один месяц, прежде чем удастся получить какой-то ответ.

– Было бы очень любезно с вашей стороны. Вероятно, для начала нам стоит поговорить с молодой особой из Миллбанка, – говорит Ада.

– Конечно, я с радостью вас познакомлю. Замечу, что это одна из наших маленьких историй успеха: славная женщина по имени Элизабет Дэй. Родилась в семье осужденных преступников и с детства имела проблемы с законом, но полностью изменила свою жизнь, став благочестивой христианкой и истинным вдохновением для своих подруг по несчастью. В Миллбанке есть свои трудности: тюрьму не самым разумным образом построили на болотистой местности, и вредные испарения с реки стали причиной ухудшения здоровья у многих заключенных. Но им, по крайней мере, удалось избежать ужасной скученности и убожества Ньюгейта, варварских условий на судах для перевозки заключенных и морально разлагающей жизни в Новом Южном Уэльсе. Видите ли, миссис Флинт, отношение к заключенным у нас потихоньку улучшается. Но предстоит проделать еще долгий путь, многое изменить. И все же год за годом мы постепенно избавляемся от самых чудовищных злоупотреблений.

Произнося эту тираду, миссис Фрай смотрит вдаль, как будто у нее перед глазами не местные пейзажи, а видения далекого, более радужного будущего. Можно подумать, ей на мгновение явился свет на горе Сион. Однако Ада, следуя направлению ее взгляда, видит лишь сгущающиеся над рекой тучи, хотя осеннее солнце еще озаряет луга косыми лучами.

– В Миллбанке, – продолжает миссис Фрай, – заключенные получают образование, а также изучают полезное ремесло, вместо того чтобы скучать и предаваться пороку, как в Ньюгейте. Вам доводилось посещать тюрьму, миссис Флинт? – Ада качает головой, и миссис Фрай добавляет с легкой улыбкой: – Возможно, вам стоит как-нибудь там побывать. Думаю, всем, чья работа связана с законом, следует видеть места, в которые отправляют заключенных. У вас доброе и приятное лицо, позволю себе заметить, и я искренне верю, что вы способны помочь нам принести немного света и радости женщинам Ньюгейта, если присоединитесь к нам во время одного из посещений.

Ада опускает взгляд на ладони и кивает, вежливо улыбаясь.

– А мисс Дэй, – напоминает Да Силва, – как нам с ней связаться?

– Ах да, – спохватывается миссис Фрай. – Я напишу рекомендательную записку, и вы отдадите ее прямо в руки мисс Дэй в тюрьме Миллбанк. Она уже отбыла свой приговор, и мы познакомились с ней после освобождения. Сострадание и сочувствие к другим заключенным побудили Элизу вернуться туда в качестве сотрудницы, и ей были рады. Кажется, она помогает заботиться о пациентах тюремного лазарета.

– И это, без сомнения, прекрасный пример очищения от грехов преступной жизни, – подхватывает Рафаэль.

С реки поднимается сильный ветер, и Ада укутывает плечи шалью, когда солнце скрывается за тучи. Миссис Фрай торопливо предлагает перейти в теплый дом и подождать, пока она напишет письмо для мисс Дэй. Перешагнув порог вымощенного мраморной плиткой холла, Ада слышит яростные детские вопли: «Не буду! Не хочу!» – и неразборчивые слова няньки, безуспешно пытающейся успокоить истеричного воспитанника. Ада невольно улыбается.

Отец Амвросий

Отец Амвросий приносит фитиль в темную часовенку и, медленно и осторожно двигаясь от одной стороны алтаря к другой, по очереди зажигает свечи. Постепенно тесное пространство часовенки начинает заполняться мерцающим сиянием. Каждое утро перед рассветом святой отец проделывает этот ритуал, который считает символичным. Пламя переходит с фитиля на свечи, и из тьмы выступают островки света – так и сама часовенка является островком, который передает свой свет приходящим сюда и понемногу рассеивает тьму, так долго окутывавшую эту страну.

Священник надевает облачение и при свете свечей снова поднимается по ступенькам алтаря, неся в руках прикрытую салфеткой чашу для причастия. Открывает большой молитвенник в кожаном переплете, водруженный на дубовую подставку, и начинает читать вводную часть мессы. В часовне больше никого нет, что вовсе не удивительно: редко кто из немногочисленных прихожан Гринвича появляется среди недели на ранней утренней службе. И все же отец Амвросий любит минуты тихой предрассветной молитвы. А больше всего любит момент, когда месса завершается и он спускается в окружающий часовню сад, где бледный свет раннего утра отражается в капельках росы на листьях и лепестках цветов и начинают петь первые ранние пташки. Огромные белые розы – гордость сада в летний период – уже отцвели, но мальвы и астры все еще радуют глаз.

Для отца Амвросия час после службы – время прогулок и размышлений. Чаще всего он выходит в большой парк и карабкается вверх по склону холма к смотровой башне, любуясь рыжеватыми оленями, то и дело выпрыгивающими из зарослей. Но сегодня для разнообразия он выбирает другую дорогу: извилистую деревенскую тропку, ведущую в Уэсткомб. Узкая глинистая дорожка петляет между глубокими оврагами, заросшими дубами и вязами, листья которых только-только запестрели красно-желтыми оттенками.

Там, где холмы менее изрезанные, можно разглядеть вдалеке луга и поля ферм. Временами отец Амвросий замечает голубой дымок из труб сельских домов. Молочница с коромыслом и двумя деревянными кадушками спускается с холма по высокой траве, свистом подзывая коров, сгрудившихся на краю поля.

Добравшись до очередной вершины, священник ненадолго останавливается перевести дыхание и садится на ствол упавшего дерева, наслаждаясь открывшимся внизу пейзажем. Это его любимое место. Отсюда видно, как солнечный свет начинает озарять небо над высокими куполами Гринвичского морского госпиталя, и можно разглядеть болота и туманные очертания огромного города. Каждый раз, останавливаясь здесь, святой отец вспоминает сцену из Библии, когда Сатана искушал Христа на горе, показывая все царства этого мира: «Все это дам Тебе, если, падши, поклонишься мне»[414]. И жители дымного города внизу определенно поклоняются если не самому Сатане, то уж Маммоне без сомнения. Столько греха и неверия в них, столько предстоит сделать, а отец Амвросий уже в преклонном возрасте и хорошо понимает: он уже мало что сможет изменить.

Со вздохом встав, он начинает спускаться. Проходит мимо кованых железных ворот Вудленд-хауса и дальше к стене из желтоватого кирпича и маленькой зеленой калитке, ведущей к старому жилищу Фарреллов. Краска на калитке потрескалась, и часть кирпичей выпала из арочного проема над ней. Сквозь образовавшуюся в стене дыру можно разглядеть высокие заросли травы в саду. Густой плющ и пушистая камнеломка обвивают стены, переплетаясь друг с другом. Не прошло и года со смерти бедняжки миссис Фаррелл, а усадьба уже почти превратилась в руины.

– Доброе вам утро, отец! – выкрикивает знакомый резкий голос.

Обернувшись, священник видит полную фигуру, несущуюся со всех ног в его сторону с накрытой тканью корзинкой из ивовых прутьев в руке.

– И вам доброе утро, миссис Коркоран. Какими чудесными цветами вы снова украсили часовню в Микельмасе. Мы очень вам благодарны.

– Мне только в радость, отец. А посмотрите-ка, что у меня здесь, – заговорщицки шепчет миссис Коркоран и, приподняв ткань, прикрывающую корзину, показывает ему горку свежих нежно-коричневых грибов. – Набрала поутру, пока роса еще не обсохла, тогда вкус у них самый лучший.

– И впрямь чудесный улов, миссис Коркоран, – подмигнув, соглашается священник. – Но убедитесь, что среди них нет ядовитых!

– Боже правый, отец! Я двадцать лет собираю грибы в этом лесу и ни разу не взяла ни одной поганки. – После короткой паузы она с хитрецой добавляет: – Хотя иногда мне приходит в голову мысль, что кое-кто собирает в наших краях ядовитые грибы для каких-то неясных целей.

– Кого вы имеете в виду, миссис Коркоран?

– Ее, из того дома, – шепчет та, кивая головой в сторону усадьбы Фарреллов. – Ходят слухи, знаете ли. Я, конечно, не из тех, кто дурно отзывается о других, но, согласитесь, это очень странно. Ее хозяйка внезапно умирает, оставив все свое состояние экономке. А что случилось с девочкой? Ведь у миссис Фаррелл была дочь. Я о ней слышала, хотя мы ни разу лично не виделись. По-хорошему, миссис Фаррелл должна была оставить наследство дочери. Только, говорят, девочку никто не видел со дня смерти матери. Многие думают, что эта экономка, Бриди О’Салливан, явно приложила руку к смерти хозяйки, а то и обе руки.

– Ну уж нет, миссис Коркоран, – жестко обрывает священник. – Вам не стоит распространять сплетни. Так уж случилось, что я был у постели миссис Фаррел в день ее смерти, и рядом со мной стоял врач. Ничего странного в кончине бедной женщины не было. Совсем ничего. Печально, конечно, что она умерла такой молодой, но ничего неестественного не случилось. Крупозная пневмония, так сказал врач. Что касается малышки, миссис Фаррел сама говорила мне, что отослала ребенка к родне. Так что нет тут никакой загадки. Так и передайте тем, кто сообщил вам эти сплетни. Бриди О’Салливан – благочестивая католичка. Нехорошо распространять гадости о других прихожанах.

– Но не можете же вы отрицать, – не унимается миссис Коркоран, – что женщина она очень странная. Так и живет одна в огромном разваливающемся доме и носа на улицу почти не кажет, а когда выходит, все время облачена в траур и словечком ни с кем не обмолвится. Поговаривают, что в доме водятся привидения.

Отец Амвросий подавляет вздох.

– Извините меня, миссис Коркоран, – говорит он, – я всегда рад поболтать, но сегодня утром меня ждут с визитом в госпитале. Увидимся на службе в воскресенье. Хорошего дня.

Устремившись дальше по тропинке в сторону Гринвича, он с досадой ощущает, что покой ясного утра нарушен. Слова миссис Коркоран вызывают в памяти минуты возле постели миссис Фаррелл, которую он соборовал перед кончиной. Отец Амвросий говорил с ней на итальянском, и это ее, кажется, успокаивало. Она была безмятежна и даже улыбалась, когда говорила: «Малышка Грация будет счастлива. Она уехала к своей семье».

Тогда ему показались странными ее слова, да и сейчас кажутся. Но ум миссис Фаррелл уже начинал затуманиваться, и расспросить умирающую он не смог. Последние ее слова были, кажется, про короля Венгрии. Или он неправильно разобрал.

Что-то в обстановке Гринвича напоминает ему о годах жизни в Риме. Возможно, это контраст между величественными портиками и колоннадами Морского госпиталя с широкими мощеными дорогами вокруг него и нищетой тесных скученных домишек на Кинг-стрит и Фишерз-эллей: совсем как в Риме, где хаотично смешивались великолепие и убожество. Отец Амвросий, конечно, скучает по теплому средиземноморскому солнцу и хору благочестивых голосов, парящих под куполом собора Святого Петра. Скучает по оливам и вкусному красному вину. Но Гринвич – единственное место Англии, где он чувствует себя почти как дома.

По субботним дням он ходит причащать беднягу Билли Боланда, потерявшего обе ноги в битве на озере Шамплейн, и Бенто Хоакима, которого в последнее время совсем скрутил артрит. Святому отцу приятно посидеть с ними в их «каютах» в Гринвичском морском госпитале: крошечных комнатках, битком набитых всякой всячиной – обломками их долгой жизни в море.

– А я вам раньше показывал вот эту вещицу, отец? – спрашивает Билли Боланд, после того как отец Амвросий выслушал исповедь старого моряка и помолился вместе с ним.

Его истории всегда начинаются этими словами: «А я вам раньше показывал вот эту вещицу?» – и затем старик вскакивает на деревянные протезы и с удивительной ловкостью ковыляет к одной из многочисленных полок, которыми увешаны стены комнатки, чтобы достать очередную реликвию из своего долгого и цветистого прошлого. Отец Амвросий уже научился не принимать на веру байки подобных людей.

Сегодня Билли показывает ему потрепанный обломок деревянного распятия, когда-то украшенного изящной резьбой и отделанного серебром. Билли Боланд сидит, зажав крест в левой руке, а в правой держит длинную трубку и время от времени пускает колечки дыма, дополняя свой рассказ. Голубые глаза моряка, прячущиеся под завесой кустистых бровей, устремлены куда-то вдаль, в невидимую точку позади головы священника.

– Дело было при осаде Каттаро, в те дни я еще не ходил на деревяшках, – приступает к рассказу Билли. – Вода вокруг стояла спокойная, как в колодце, а глубиной раза в два поболее и темно-зеленого цвета. Капитан наш жутко вспыльчивый был, прямо татарин. И велел он нам приладить веревки, забраться на склон холма над городом и втащить огромное восемнадцатифунтовое орудие прямо на гору, на самую верхушку, и бомбить оттуда французов. Скажу вам так: ноги у меня тогда оставались целы, но я уже был совсем не юнец. Однако мне еще не доводилось так пыхтеть и корячиться, как в тот раз, волоча проклятущую пушку.

Пока Билли Боланд рассказывает замысловатую байку про хитрых французов, доблестные войска епископа Петара и женщину-солдата, подарившую ему распятие в благодарность за заряженный мушкет, из которого она собиралась пристрелить мужа, отец Амвросий сквозь голубое облако дыма от трубки разглядывает «каюту» Билли Боланда, поражаясь обилию предметов на полках. Мысли священника рассеянно скачут, как и его взгляд. Вот потертая жестяная банка (ее Билли уже показывал ему раньше) с монетами из разных уголков мира, а вот огромный пестрый валун (Билли утверждает, что это яйцо маврикийского дронта), а еще затейливое изображение индийского слона, которое внезапно напоминает священнику картину, стоявшую на лаковой витрине в гостиной миссис Фаррелл среди других безделушек, которые ее покойный супруг-моряк привез с Востока…

– Так вот, оборачиваюсь я, и в то же мгновенье она снимает с шеи распятие и сует мне в руку, – рассказывает Билли. – Я по сей день не знаю, был ли это просто благодарственный жест или нечто большее, но скажу вам так: помчался я из того дома вниз с горы со всех ног и больше ту женщину не видел. Но распятие всегда потом носил с собой. Правда, на озере Шамплейн оно мне не сильно помогло… Вот еще я что вспомнил, отец. Показывал я вам вот это?..

Уже вечереет, когда отцу Амвросию удается вырваться из тесной душной каморки Билли Боланда и выйти в огромный парадный двор в центральной части Морского госпиталя. На востоке небо еще ясное и свет не угас, но заходящее солнце спряталось за набежавшую группу темных туч. Пора возвращаться в часовню, выслушивать субботние исповеди прихожан. Пансионеры госпиталя в синих мундирах, которые прогуливались туда-сюда в сопровождении родных и друзей, сейчас торопятся на ужин в столовую, и в высоких окнах здания начинают зажигаться огни.

Отец Амвросий направляется по Бэк-лейн к часовне, зажигает внутри свечи и усаживается в маленькой исповедальне в углу, успокаивая ум молитвой в ожидании прихожан, совесть которых омрачают грехи. Чаще всего приходят пожилые женщины, чьи тягчайшие проступки – позабыть про утреннюю молитву или положить себе в кашу слишком много сахарной патоки. Но случалось святому отцу общаться и с бывшими пиратами, которые каялись в совершенных в далеком прошлом убийствах, и даже с одним моряком, пожелавшим сознаться в том, что ел плоть умершего собрата по несчастью, вместе с которым их бросили на два месяца в одиночестве на островке в Бенгальском заливе.

В этот раз отец Амвросий почти час сидит в пустой исповедальне в полной тишине, выискивая в памяти собственные грехи. Больше всего его беспокоит грех бездействия: все то, что он планировал, но так и не сумел совершить. По возвращении в Англию он был полон надежд и энергии и не сомневался, что станет частью новой волны, которая вернет Святую веру на его родину. И чего он достиг в конечном итоге? Окрестил пару ребятишек, провел несколько тысяч месс, выслушал несколько тысяч исповедей. И теперь чувствует жуткую усталость. По вечерам болят колени, и все труднее восстанавливать дыхание, забравшись наверх на холм к Смотровой башне…

Раздается скрип двери. В тишину часовни заходит кающийся прихожанин и встает на колени помолиться. Отец Амвросий терпеливо ждет, пока невидимый ему посетитель придет на исповедь. Минуты тянутся медленно. Возможно, это человек из их прихода, а может, и незнакомец, просто зашедший посидеть в тиши часовни, вдыхая аромат свечей и ладана. Отведенный для исповеди час почти истек, и священник не знает, стоит ли ждать дальше.

Наконец раздаются нерешительные шаги – женские, отмечает про себя отец Амвросий, – и за решетчатым окошком исповедальни появляются в полутьме очертания лица.

– Благословите меня, отец, ибо я согрешила, – произносит знакомый голос с характерным для ирландки мелодичным акцентом. – Прошел год с моей последней исповеди.

И в самом деле. Он все думал, когда же Бриди О’Салливан, регулярно ходившая в церковь, доберется до исповедальни в следующий раз. С момента смерти миссис Фаррелл она ни разу не каялась в грехах.

Он ждет ее рассказа, но воцаряется долгое молчание. И наконец она произносит совсем спокойно и без эмоций:

– Господь не простит мне того, что я совершила.

– Тише, тише, дочь моя, не говори таких слов, – встревоженно бормочет священник. – Господь в своем безграничном милосердии всегда прощает кающихся, каковы бы ни были их грехи. Если раскаяние искреннее, ты получишь прощение.

Сердце у него начинает биться быстрее. Только не это, думает он. Неужели эта жуткая сплетница миссис Коркоран оказалась права? Неужели набожная и молчаливая экономка со строгим лицом убила свою хозяйку из-за денег? Или, что еще хуже, убила ее бедное дитя.

Но, похоже, грех Бриди О’Салливан состоит в чем-то другом и все куда сложнее, потому что она продолжает совсем тихо:

– Я хотела ей лишь добра. Бедная синьора так горевала, сердце ее было разбито. Невыносимо было видеть ее печаль. С тех пор как капитан пропал в море, она чуть с ума не сошла от горя. Вы же знаете, какой они были крепкой и любящей парой. Мне не встречались люди, сильнее влюбленные друг в друга. Просто поразительно. После того как стало известно, что капитан исчез, думаю, единственная причина, по которой госпожа не утопилась в реке, чтобы воссоединиться с ним, – это ребенок, которого она тогда носила. Ребенок стал ее надеждой. «Назову мальчика Фредериком в честь отца», – повторяла она. Была уверена, что родится мальчик. Но случилось наоборот: родилась девочка, прелестнейшее создание, святой отец. Если синьора и сожалела, что родился не сын, то ни разу и словом не обмолвилась. Помню ее счастливую улыбку, когда она держала девочку на руках. «Назову ее Фредерикой», – сказала она. Но не прошло и недели, как девочка умерла. Ее маленькая жизнь просто ускользнула из крошечного тельца, слишком прекрасного для этого мира. Мы похоронили ее в церковном дворе возле памятника, который синьора поставила капитану – тело его, конечно, так и не нашли. А потом, когда мы положили малышку в землю, мне стало по-настоящему страшно.

За целую неделю синьора ничего не съела и выпила лишь пару глотков воды. Лежала на постели, словно труп, не хотела разговаривать. Я все перепробовала. Соблазняла ее любимыми вкусностями. Молилась у изголовья. Умоляла ее жить дальше. «Ради чего, Бриди? – спросила она. – Ради чего? Что у меня осталось?» И тогда мне вспомнилась история, которую рассказала одна торговка с рыбного рынка за пару месяцев до этого. Муж с женой не могли иметь ребенка, поэтому купили его у нищенки, у которой детей было больше, чем она могла прокормить. «Милосердный Господь дал вам жизнь не без причины, – сказала я синьоре. – Нельзя от нее отказываться. Пусть Господь и забрал вашу дочку к себе в рай, но на земле осталось много детей, о которых некому заботиться. Я знаю такое дитя, которому меньше месяца, и мать-нищенка не может прокормить еще один рот. А у вас большой дом и опустевшие объятия, жаждущие заключить в них ребенка. Жестокая судьба отняла у вас малышку Фредерику, но, быть может, это станет счастливой судьбой для другого ребенка».

Отец Амвросий, с любопытством слушавший запутанный рассказ, вздрагивает от внезапного раската грома. Дождь шуршит по крыше часовни. Священнику приходится наклонить ухо ближе к окошку, чтобы не пропустить следующие слова Бриди О’Салливан.

– Здесь и начинается история про мой грех, – продолжает она, – ведь я не знала такого ребенка. Но была уверена, что в огромном городе отыщутся бедные младенцы, которым нужна мать, и искренне верила, что мне удастся найти такого и принести хозяйке. Я была в отчаянии, понимаете? Отчаянно хотела снова увидеть улыбку на ее красивом и печальном лице. И как только я сказала синьоре те слова, что-то поменялось в ее сердце. Не сразу, через несколько дней. Она попила немного супа и даже встала с постели и подошла к окну полюбоваться садом. Дней через пять после того разговора она сказала мне: «Бриди, помнишь, ты рассказывала про младенца, чья мать не может о нем позаботиться? Можешь принести мне ту девочку? Хочу увидеть ее личико». Разумеется, я не могла ей отказать. И подумала, что найду для синьоры младенца, чего бы мне это ни стоило, и снова увижу улыбку у нее на лице, когда она станет заботиться о малышке.

Бриди замолкает ненадолго, прислушиваясь к барабанящим каплям усилившегося дождя. Отец Амвросий запоздало вспоминает, что в саду сушатся льняные скатерти для алтаря. Их стоило занести внутрь до того, как начался ливень.

– Я сказала синьоре, что младенец живет в городе и мне надо будет поехать за девочкой в Лондон. Сказала, что проведу пару ночей у своей кузины, что живет возле Блэкфрайерс. Синьора была так благодарна, что дала мне десять фунтов за хлопоты. Честно говоря, мне не хотелось ее покидать ни на минуту: она стала такой худой, бледной и печальной. Но все же теперь дело пошло на поправку, и я решила рискнуть. И только сев на лодку до Уэппинга, я поняла, что́ натворила. Мне предстояло превратить в реальность сочиненную в отчаянии байку. Но где найти настолько бедную мать, что она по доброй воле отдаст ребенка незнакомке, пусть даже за деньги? Приехав в Лондон, я сразу отправилась на поиски и бродила по улицам. Прошла много миль, видела множество детских лиц: умытых и чумазых, пухлых и здоровых, бледных и больных. Видела и младенцев. Но я не собиралась красть ребенка. Я искала женщину, которая сама согласится отдать дитя.

Теперь отец Амвросий наконец понимает, к чему ведет рассказ Бриди.

– Я увидела ее возле церкви Святого Павла, – продолжает экономка. – Бедную попрошайку с двойняшками на руках. По одной девочке в каждой руке. Еще одна девчушка в лохмотьях играла рядом в канаве, пока мать просила милостыню. И я подумала: вот ответ на мои молитвы. Если и есть женщина, которой не прокормить потомство, то вот она. Я подошла к делу осторожно, само собой. Постепенно. Нельзя же было напрямую попросить: отдайте мне вашего младенца. Я дала нищенке пенни и рассказала про свою хозяйку, что живет совсем одна в большом доме и очень любит детей. Мне пришло в голову позвать эту мать вместе с детьми в Уэсткомб, познакомить с синьорой и показать дом. Чтобы та поняла, какой это будет прекрасный шанс для одной из ее двойняшек – вырасти там. Вы, возможно, скажете, что я просто спятила. Может, и так. Теперь я и сама так думаю. Спятила тогда от беспокойства за мою дорогую синьору. Но та женщина – Кример, так она назвалась, – сначала вроде бы слушала меня. И согласилась пойти со мной к Рэдклифф-кросс. Там я надеялась убедить ее сесть со мной на лодку у причала. Когда мы преодолели часть пути, мать даже разрешила мне понести одну из ее дочек. Руки и сегодня помнят тепло младенца. Долгая это была прогулка, и пока мы шли, я присматривала таверну поблизости, чтобы сесть и поговорить с ней подробно о моих планах. Но теперь – уж не знаю, хорошо ли поняла с самого начала мои слова эта женщина или нет, – теперь она стала настороженнее и подозрительнее и все время спрашивала, сколько денег моя хозяйка заплатит ей, чтобы посмотреть на ребенка, и сколько заплатит, чтобы девочка на время осталась у нее в доме. Я пыталась постепенно ей объяснить, понимаете? Сказала, что хозяйка любит детей, но своих у нее нет, а ей хотелось бы каждый день видеть в доме детское личико.

Бриди О’Салливан молчит какое-то время, словно размышляя, потом сбивчиво продолжает свой рассказ:

– Сейчас, вспоминая тот день, я думаю, что она, возможно, и согласилась бы продать своего ребенка, не потеряй я самообладание. Может, названная мной сумма оказалась недостаточной, а может быть, мы просто с самого начала не так поняли друг друга, но в какой-то момент она взглянула на меня с подозрением и спросила: «Откуда мне знать, что я могу вам доверять? И куда вы меня ведете?» Мы как раз проходили мимо полицейского, дежурившего на Коммершиал-роуд, и эта женщина так пристально посмотрела на него, словно собиралась окликнуть и рассказать про меня. И я внезапно испугалась. Она отвернулась всего на мгновение, чтобы помочь старшей дочке. И в тот момент – да простит меня Господь – я убежала. Неслась по улице с младенцем на руках и не остановилась, пока не добежала до главной дороги, теперь даже не вспомню ее название. Я остановила проезжавший мимо экипаж и велела отвезти меня к причалу возле Уоппингской лестницы, а там нашла лодочника, который отвез меня в Гринвич.

Она глубоко вздыхает и ненадолго прерывает повествование.

– В душе я знала, что поступаю неправильно, но поначалу мне казалось, что так будет лучше для всех. Как изменилось лицо синьоры, когда она увидела младенца, – просто чудо какое-то! Я рассказала ей, что мать добровольно согласилась отдать девочку, потому что не могла о ней заботиться. И что еще хуже, святой отец, я соврала, будто отдала той женщине десять фунтов, чтобы помочь прокормить остальных детей. Я ведь ничего такого, разумеется, не сделала, просто положила деньги в комод в своей комнате, надеясь, что найду способ использовать их на благое дело. Эти деньги тяготили мою совесть. В остальном первые дни после случившегося прошли прекрасно. Дитя было такое чудесное, пухленькое и здоровенькое. У синьоры все еще оставалось молоко, и она кормила девочку грудью, почти забыв о том, что это не ее дочь. Но мысль о деньгах продолжала терзать меня, и как-то раз, примерно через месяц после того, как я привезла ребенка в Уэсткомб, я отправилась искать его мать. Она говорила мне, что живет возле Каухил-эллей в Голден-лейн. Конечно, я очень боялась снова столкнуться лицом к лицу с той женщиной после того, что натворила, но надумала оставить деньги у нее под дверью или еще где-то, чтобы она их нашла, и тем самым облегчить свою совесть. Когда я добралась до Каухил-эллей, я спросила одну пожилую даму, знает ли она, где живет миссис Кример. Та ответила: «Вы, должно быть, имеете в виду несчастную, у которой украли ребенка? Она живет на Свонкорт, в самом углу. Столько людей о ней спрашивают. Ужасное происшествие. Полицейские по всему городу раздают листовки, пытаясь поймать похитительницу». Только тогда я поняла, что именно натворила, и так испугалась, что просто сбежала оттуда и немедленно вернулась в Гринвич. Положила деньги в сундук и дала себе слово, что сохраню их для малышки Грации, пока та не вырастет, – мы назвали девочку Грацией. Впрочем, вам это прекрасно известно, вы же ее крестили.

Такой чудесный ребенок. Никто не задавал нам вопросов, ведь мы жили уединенно, а люди знали, что синьора была беременна от капитана. Грация была очень тихой малышкой. И, кажется, очень счастливой. Вы же ее видели, отец, вы сами это знаете. Она училась разговаривать и очень любила некоторые слова. Повторяла их снова и снова. А иногда придумывала собственные словечки, не имевшие смысла. Но разговаривала она мало и еще реже плакала. Много времени проводила в мире собственных фантазий. Так странно, святой отец. Грация была тихим созданием, но теперь, когда она покинула наш дом, без нее стало совсем пусто. Мы были счастливы вместе, все трое. И все было бы прекрасно, но тут синьора заболела, и я голову ломала, что теперь делать. Это синьора предложила: «Найди мать маленькой Грации. Если я умру, ей решать судьбу девочки». Она ведь так и не узнала правду, моя синьора. И думала, что мать девочки по доброй воле отдала ребенка в обмен на десять фунтов. До самого конца она верила, что миссис Кример знает, как нас зовут и где мы живем, и иногда вслух удивлялась, почему мать ни разу не поинтересовалась, как поживает ее дочь.

Что ж, думает отец Амвросий, это объясняет странные слова Франчески Фаррелл про то, что девочка уехала к своей семье.

– Я была в полной растерянности, отец, и не знала, что делать. Не знала, как заботиться о девочке, если синьора умрет. И когда стало ясно, что конец близок, я взяла малышку Грацию с собой в Лондон и привезла на Голден-лейн. И всю дорогу ломала голову, как поступить, когда мы приедем туда. У меня не хватало мужества прийти к матери и поговорить с ней открыто. И я решила, что оставлю девочку у ее порога и посмотрю, что будет дальше. Признает ли семья пропавшую дочь? Помоги мне Господь! О чем только я тогда думала? Прошли годы с тех пор, как я бывала в том месте. И увидев его снова, я ужаснулась: там было слишком грязно и бедно, кругом бегали крысы. Разве могла я оставить малышку Грацию в таком месте?

Голова у меня шла кругом от страха и смущения. Я решила сначала проверить, живет ли семья по-прежнему возле Каухил-эллей. Ведь если они уехали, я смогу с чистой совестью сказать синьоре, что искала мать девочки, но не смогла найти. Я оставила ребенка на пару минут возле входа в проулок и отыскала дом, где жила раньше миссис Кример. Заглянула в окно проверить, по-прежнему ли там семья. В доме явно кто-то жил, но я не поняла, кто именно. В тот момент никого не было, огонь в камине не горел, хотя на столе стояла посуда. Потом я вернулась к тому месту, где оставила девочку. Отец, она исчезла! Просто растворилась в воздухе! Рядом до этого играли какие-то дети, но и они теперь пропали. Меня охватили паника и страх. Я побежала по улице, окликая Грацию по имени. Заглядывала во все проулки, спрашивала прохожих, не видели ли они на улице потерявшуюся девочку. Потом пара зеленщиков сказали, что видели двух девочек, вместе бежавших по улице, держась за руки. И похожих друг на друга как две капли воды, только у одной волосы были длиннее. Когда я описала Грацию, они закивали и сказали: «Да, это наверняка одна из них». Слава Господу, подумала я, она нашла свою сестру-близнеца! Конечно, я дурачила саму себя. Говорила себе, что все к лучшему. Грация нашла сестру, и та отведет ее к родителям. Мне хотелось в это верить, и к тому же я торопилась вернуться к постели бедной больной синьоры… Я сказала ей, что девочка благополучно добралась к родным, и хозяйка поверила мне и была рада. Вы сами видели, как умерла эта прекрасная женщина: с нежной улыбкой на устах. Поистине светлая кончина.

Мысли священника возвращаются в тот день, к постели умирающей миссис Фаррелл. Он снова слышит ее рваное дыхание и шум грохочущего в окнах ветра, касаясь лба больной священным елеем. На мгновение он думает, что Бриди О’Салливан завершила свой рассказ, но тут она опять начинает говорить.

– Какое-то время после ее смерти я была занята похоронами и прочими заботами. Конечно, я каждый день думала о малышке Грации. И невыносимо по ней скучала. Но верила, что все к лучшему. Какой же дурой я была! Потом прочли завещание синьоры, и я не поверила своим ушам. Я знала, что в Италии у нее есть родные, хоть она и мало с ними общалась. И полагала, что она оставит наследство им. Но нет, она оставила деньги мне. До последнего пенни! И дом тоже. Но в завещании была сделана приписка: «Завещаю все моей компаньонке миссис Бриджит О’Салливан, зная, что она позаботится о тех, кто нам обеим дорог». Конечно, я поняла, что она имеет в виду. Она хотела, чтобы я обеспечила будущее малышки Грации. И через два месяца после смерти синьоры я поехала назад в Голден-лейн с двадцатью фунтами в кошельке. Я по-прежнему боялась и не могла лицом к лицу встретиться с матерью Грации, поэтому собиралась оставить деньги и записку там, где миссис Кример сможет их найти. Но когда добралась к тому дому на Свонкорт, он оказался пустым и заколоченным. Я пошла к соседям и спросила, где миссис Кример и ее семья, и женщина, что жила рядом, сказала… – Тут голос у Бриди срывается, и, когда она продолжает, спокойный тон сменяется всхлипываниями. – Она сказала, что семья уехала, а мать мертва… «А как же малышки-близнецы?» – спросила я. А она ответила… ответила…

Священник терпеливо ждет.

– Что они обе тоже мертвы, – стонет Бриди О’Салливан. – Господь милосердный! Что я наделала? Я не отважилась спросить, как они все умерли. Просто убежала из того проклятого переулка, и с тех пор каждый день, когда бодрствую или пытаюсь молиться, в голове у меня крутятся эти три слова: что я наделала. Иногда мне кажется, что следует пойти в полицию и сознаться в преступлении. Пусть меня повесят как убийцу, ведь я убийца и есть… Но я трусиха. Мне до сих пор не хватает смелости. Не могу заставить себя сознаться.

Наступает долгая тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием исповедующейся. Дождь, похоже, прекратился, и раскаты грома становятся тише, удаляясь куда-то за горизонт. Священник закрывает глаза и ждет, пока мало-помалу слова не начинают приходить к нему.

– Дочь моя, – говорит он, – ты и вправду совершила тяжкий грех. Но ты невиновна в убийстве, не несешь ответственности за смерть девочек. И проступок твой порожден не корыстью или злобой, но глупостью и страхом. Грех тяжел, но, как бы он ни был велик, если раскаяние твое искренне, Спаситель подарит тебе искупление. Твоя епитимия – посещать мессу ежедневно в течение года и молиться за душу твоей умершей хозяйки и души той бедной матери и ее детей.

Иногда в жизни мы совершаем зло, которое нельзя исправить. Твой грех – именно такое зло. Ты говорила, что думаешь пойти в полицию и сознаться в краже ребенка. Но какая в том польза теперь? Жертва и ее дочери мертвы. Тебя накажут, но это не вернет погибших к жизни и не возместит причиненного им зла. Но, пусть ты не исправишь совершенного зла, ты можешь постараться извлечь из него добро. – Он старается вложить в свои следующие слова всю силу убеждения: – Возьми деньги, оставленные тебе хозяйкой, продай дом. Вернись в родной город и потрать там каждый фунт на помощь бедным детям. Без сомнения, в Ирландии сотни беспризорников и сирот нуждаются в заботе. Миссис Кример и ее детям уже не поможешь, но еще не поздно помочь многим другим.

На какое-то время отец Амвросий погружается в размышления: тайна исповеди всегда отягощает сердце.

– Тебе одной решать, расскажешь ли ты эту историю кому-нибудь еще. Но даже если твой грех останется тайной между тобой и Господом, Он милостив и простит тебя, если исполнишь свою епитимию. Ты сможешь спасти многих детей, отчаянно нуждающихся в заботе. Если ты так поступишь, если посвятишь оставшиеся тебе дни этой задаче, Бог в своей безграничной милости, несомненно, простит тебя. – Он поднимает руку в благословляющем жесте и произносит отпущение грехов: – Deinde, ego te absolve a peccatis tuis in nomine Patris, et Filii, et Spirits Sancti. Amen[415].

– Amen, – вторит ему Бриди О’Салливан. – Amen. И спасибо, отец.

Она поднимается, чтобы выйти из исповедальни. Но перед этим поворачивается и тихо, но отчетливо говорит:

– Я трусиха, отец. Не думаю, что у меня хватит мужества еще раз кому-то поведать эту историю. Но я исполню свою епитимью и буду молить Господа в Его бесконечной милости простить меня. Только вот, отец, – священнику едва удается расслышать ее последние слова, – сама я никогда себя не прощу.

Ада

– Вам ни разу не случалось здесь заблудиться? – спрашивает Ада.

– Случалось, и даже частенько, – отзывается мисс Дэй. – Но если идти достаточно долго, в конце концов вернешься на прежнее место.

Они стоят в узкой, слабо освещенной передней исправительного учреждения Миллбанк. Ада уже несколько раз мельком видела здание тюрьмы издалека, каждый раз вспоминая при этом сказку, которую рассказывал в детстве отец: будто этот замок построил на берегу реки великан, чтобы глотать подплывающие слишком близко суда. Но впервые она оказалась внутри и смогла оценить весь масштаб громадных размеров Миллбанка.

Хотя Рафаэль и написал письмо перед посещением, чтобы согласовать визит, им пришлось целый час, если не больше, прождать на улице возле зарешеченного окошка в тюремной стене, а потом их пустили через маленькую боковую дверцу в караульную, где они провели еще много минут, пока один из служащих ходил за мисс Дэй. Другой в это время демонстративно сидел к посетителям спиной, яростно царапая что-то на страницах большой книги в кожаном переплете.

– А, вот и вы, Элиза. Тут господа хотят вас видеть, – бормочет писарь, не отрывая глаз от книги, когда дверь в дальнем конце караулки наконец распахивается и в проеме появляется впечатляющая женская фигура.

Ада ожидала увидеть степенную улыбчивую женщину в кружевном чепце: кого-то вроде Элизабет Фрай, только помоложе. Но Элиза Дэй сурова и мужеподобна, а ростом она почти с Рафаэля. Темные волосы коротко и ровно пострижены надо лбом, и, даже став свободной женщиной, мисс Дэй носит простое серое платье, очень похожее на тюремную униформу.

Когда они передают ей сопроводительное письмо от миссис Фрай, Элиза Дэй медленно открывает его и долго изучает в молчании. Ада невольно задается вопросом, умеет ли бывшая преступница читать.

– Миссис Фрай пишет, – наконец тихо говорит она, – что вы ищете здесь некую Сару Стоун, осужденную за кражу ребенка лет восемь назад. Ее приговорили к ссылке, но вы полагаете, что наказание могли заменить заключением в Миллбанке.

Проделав такой долгий и мучительный путь, Ада почти ожидает снова увидеть равнодушный взгляд и отрицательное покачивание головой, и ей не верится, когда Элиза Дэй спокойно отвечает:

– Да, Сару Стоун отправили в Миллбанк. Мы приехали сюда вместе.

– Так ее, вероятно, уже освободили? Может, вы знаете о ее местонахождении?

Мисс Дэй смотрит на них странным взглядом.

– О нет, – отвечает она, – Сару Стоун не освободили. Она все еще здесь.

– Можете отвести нас к ней? – с надеждой говорит Ада.

Женщина пристально смотрит на нее и спрашивает:

– А какое у вас дело к Саре Стоун?

– Мы нашли доказательства, дающие основания полагать, что она стала жертвой судебной ошибки, и хотели бы рассказать ей об этих доказательствах.

Элиза снова молчит какое-то время, погрузившись в размышления, и Аде даже приходит в голову мысль, что собеседница, возможно, слегка туповата.

И вдруг она резко бросает:

– Следуйте за мной.

Женщина широкими шагами пересекает большой двор, отделяющий караульное помещение от основного корпуса тюрьмы. Повисает неловкое молчание, и Рафаэль пытается разбавить его вежливой репликой:

– Миссис Фрай рассказывала нам о благотворительной работе, которую вы ведете в этом учреждении.

– Это не благотворительность, – не повернув головы, говорит Элиза, придав последнему слову слегка презрительный оттенок, – а искупление.

Хоть она и была в прошлом заключенной, Элиза Дэй явно заслужила доверие тюремного персонала, потому что носит на поясе огромную связку ключей. Выбрав самый крупный из них, она открывает тяжелую деревянную дверь, ведущую в главное здание.

Они попадают в длинный, вымощенный каменной плиткой коридор со сводчатым потолком и рядами маленьких закрытых дверей с обеих сторон. На каждой двери зарешеченное окошечко, и сквозь эти окошечки можно разглядеть похожие на камеры комнатушки, но все они пусты. В конце коридора есть еще одна запертая дверь: Элиза открывает замок, и они попадают на винтовую лестницу, поднявшись по которой оказываются в точно таком же коридоре, как внизу. Стены и пол здесь изжелта-серые, в цвет формы тюремного персонала. Даже звук собственных шагов здесь слышится приглушенно. Дойдя до четвертого по счету длинного коридора, они обнаруживают, что он ведет на балкон с каменной балюстрадой, с которого можно разглядеть большой зал внизу с рядами скамеек, стоящими параллельно стенам и развернутыми друг к другу. В каждом ряду сидят с десяток женщин, одетых в одинаковые красновато-коричневые платья. Головы узниц склонились над шитьем, и они сосредоточенно молчат.

Потом Элиза ведет их к другой лестнице, и они спускаются по ней вниз к маленькой, выкрашенной коричневой краской двери в наружной стене здания. Провожатая вынимает очередной ключ из большой связки и распахивает створку. К своему удивлению, Ада видит за ней нечто вроде огромного огорода, окруженного высоченной стеной из желтовато-коричневого камня. Устрашающе острые железные прутья унизывают верх стены, но сам сад являет собой образец изобилия и порядка. Стройными рядами тянутся небольшие грядки, засаженные овощами: в основном капустой, которая кое-где уже готова дать семена. С одной стороны огорода Ада замечает также картофель и лук. Странная атмосфера царит в саду. В отличие от здания, откуда они только что вышли, тут полно звуков. Ада слышит чириканье скворцов, а где-то за стеной раздается стук молотка. И при этом здесь чувствуется странный покой, словно тишина тюрьмы просачивается сквозь запертые двери и вырывается на воздух, наполненный безошибочно узнаваемым запахом речной тины.

В дальнем конце огромного сада Ада видит двух женщин.

Элиза Дэй замешкалась возле двери, через которую они только что вошли. Не дожидаясь ее, Ада спешит подойти к женщинам: ей не терпится узнать, которая из них Сара Стоун. Одна из заключенных опирается на лопату, которой только что копала землю, а вторая стоит внаклонку, выпалывая сорняки. Тень от стены скрывает их фигуры, и поначалу Ада не может разглядеть лиц. Когда она подходит поближе, огородница с лопатой оборачивается к ней.

Ада останавливается как вкопанная. Женщина эта явно слишком старая. Волосы белы как снег, а лицо испещрено морщинами. Вторая же совсем юная, еще почти ребенок лет тринадцати-четырнадцати.

Ада растерянно поворачивается к Элизе Дэй, молча подошедшей сзади.

– Ни одна из этих женщин явно не может быть Сарой Стоун, так ведь? – спрашивает Ада.

– Нет-нет, – отвечает Элиза хриплым, почти мужским голосом. – Ни одна из них не Сара.

– Тогда где же?.. – все еще не понимает Ада.

Элиза пожимает плечами и обводит рукой огромный капустный огород.

– Здесь… – отвечает она. – Она здесь.

Ада осматривается и теперь замечает то, что раньше ускользало от ее взгляда. Ровные ряды бугорков: десять или двенадцать рядов, и в каждом не меньше дюжины холмиков. Сотня холмиков одинакового размера: шесть футов в длину и два или чуть меньше в ширину. На них нет ни памятников, ни крестов, только аккуратные ряды капусты и лука.

– Мне так и не сказали, под каким из них Сара, – говорит Элиза Дэй. – Вероятно, они сами не знают. Если бы сказали, я каждый день приносила бы ей цветы.

Какое-то время обе молчат, и Ада пытается осознать услышанное. Потом Элиза добавляет:

– Конечно, я всегда знала, что она невиновна. Каждый знал – или узнал бы, раскрой он пошире глаза. У нее на животе были растяжки после родов. Только слепой не понял бы, что она родила ребенка.

– Но как она умерла? Что с ней произошло? – вскрикивает потрясенная Ада.

Элиза Дэй снова пожимает плечами.

– Тиф, дизентерия, воспаление легких, плохое питание и недоедание, заброшенность и отчаяние, – отвечает она. – Хуже всего не то, что они сгубили ее тело: сперва они сломили ее дух.

– Но как же так? – снова восклицает Ада, все еще не пришедшая в себя после сказанного Элизой. – Уверена, если бы люди знали, что здесь происходит… Я слышала, что при строительстве тюрьмы были допущены ошибки, но теперь они устранены. Добрые люди вроде миссис Фрай изо всех сил стараются провести реформу тюрем. Она сама говорила нам, что понемногу дела становятся лучше, пусть и слишком медленно. Но мы ведь цивилизованная нация. Святые небеса, бедняжка Сара! Как же подобное случается? Как мы допускаем такие вещи?

Она оглядывается в поисках Рафаэля. Он стоит вдалеке и, скорее всего, не слышал слов Элизы Дэй. Но, похоже, понял все без слов, потому что с выражением глубокой печали рассматривает ряд самых маленьких холмиков в дальнем углу капустного поля.

– Я глубоко уважаю работу, которую проводит миссис Фрай, – говорит Элиза, отвернувшись, так что Аде не видно выражение ее лица, – что же до цивилизованности и исправления, я не верю, что человека легко переделать и сделать цивилизованным. Мне довелось сначала отбывать срок в Ньюгейте, а потом здесь. Разница между этими тюрьмами лишь в том, что в Миллбанке жестокость более отстраненная и изысканная, и те, кто ее проявляет, стараются не запачкать руки. – Пока Ада размышляет над ответом, она горько добавляет: – Помяните мои слова, миссис Флинт, через двести лет по-прежнему будут бесчеловечно запирать в подобных местах как виновных, так и невинных. Может, власти и найдут возможность делать это более умно и цивилизованно, чтобы руки у них становились чище. Но невинные все так же будут страдать в тюрьмах и взывать к справедливости и милосердию. – Элиза Дэй наклоняется и с яростью пытается мозолистыми руками вытащить из земли какой-то особенно упрямый сорняк.

Уже вечереет, когда Ада с Рафаэлем вместе возвращаются домой. Их поиски, несомненно, окончены. Сердце у Ады ноет при воспоминании о Саре Стоун. Каково это – одиноко сойти в могилу, зная, что невиновна, хотя весь мир счел тебя преступницей? Весь мир, кроме этой странной молодой женщины Элизы Дэй. Почему же мы не успели вовремя, горюет Ада. Почему не успели… Столько всего остается неизвестным и, вероятно, останется таковым уже навсегда. Ответ на головоломку с похищением ребенка, казалось, вот-вот будет найден, а теперь он снова растворился в тумане и городских толпах, исчез в пустоте молчания и случайных слов. Но мы сделали все, что в наших силах, говорит себе Ада. Остается неясной лишь судьба единственной выжившей: малышки, которая все еще ютится в неопрятной комнате в задней части нижнего этажа в доме Рафаэля. Что же с ней станет?

Долгое время они в молчании шагают по лондонским улицам, потом Рафаэль легко касается ее плеча и говорит:

– День был длинный и безрадостный. Не хочешь ненадолго зайти ко мне, Ада? Выпьем по бокалу вина. У меня есть чудесная мадера: дядя подарил на прошлой неделе.

Она колеблется, представив горящий камин в кабинете Рафаэля и Стивенса, приносящего им штоф граненого стекла. Они поднимут бокалы при свете мерцающего пламени… Но тут вдалеке раздается заунывное пение церковных колоколов, и Ада качает головой.

– Спасибо, Рафаэль, но я не могу. Ты сам сказал, день был длинный, и я здорово устала. Может быть, в другой раз. Сегодня я лучше пойду домой к детям.

Девочка

Когда приходит весна, они идут сажать петрушку в огороде рядом с большим домом. Девушка, которую она зовет Энни, держит ее за руку и ведет по кирпичной дорожке. После долгих месяцев, проведенных взаперти в лондонском доме, девочка с удовольствием трижды глубоко вдыхает воздух, втягивая в себя запахи земли и скошенной травы. В трещинках между кирпичами пробиваются зеленовато-бурые полоски мха. Старик, которого Энни называет дедушкой, идет позади и несет в руках инструменты.

В огороде, где растут разные травы, старик помогает девочке делать небольшие ямки в земле, чтобы посадить петрушку.

– Совсем маленькие дырочки, Лили. Не очень глубокие.

Они зовут ее Лили, и она не возражает, хоть это не настоящее ее имя. Настоящее она знает и могла бы назвать, если бы захотела. Но если его произнести, прошлое может ворваться черной рекой в ее настоящее и затопить все вокруг. Она обрадовалась, когда старик сказал: «Назовем ее Лили. Новое имя для новой жизни». Она тоже произносит свое новое имя. Ей нравится выговаривать эти звуки: Лили.

Почва жирная и темная. Молодая травка и одуванчики пробиваются тут и там.

– Не так тесно, не забывай. Оставляй побольше пространства, – советует Энни.

На изнанке щавелевого листа девочка находит странное серое создание с бороздками, словно скрученное в тугую спираль, испещренное черными крапинками и желтое на кончике: маленькое чудовище.

– Что ты такое разглядываешь, Лили? – спрашивает Энни, наклоняясь посмотреть находку. – Надо же, это куколка. Знаешь, что там внутри?

Девочка качает головой.

– Бабочка. Белая капустница, скорее всего. Теперь она в любой момент вылупится, расправит крылышки и улетит.

– Куколка, – повторяет девочка. Она протягивает руку и касается шершавой серой поверхности, но ей не нравится ощущение.

Потом они вместе идут в оранжерею, где пахнет теплой прелой почвой. Старик вывозит оттуда тележку с ростками петрушки, чтобы посадить их в подготовленные ямки. Костяшки пальцев у него узловатые, как корни деревьев, торчащие из земли.

Посадив растения, они приминают вокруг них землю, стараясь не закопать при этом муравьев и мелких жучков, ползающих на поверхности.

– Теперь у меня будет для тебя важное задание, Лили, – говорит старик. – Ты готова?

Они уходят с огорода и пересекают широкую лужайку, где растет кипарис, а по краям разбиты цветочные клумбы. Когда они идут мимо клумб, девочка протягивает руку и называет каждый цветок: нарцисс, морозник, крокус, купена.

Старик смеется и гладит ее по голове перепачканной рукой.

– Моя умница Лили. Мы еще сделаем из тебя ботаника.

В дальнем конце лужайки они с Энни выкопали глубокую ямку и поставили рядом ведро с водой.

– Хочешь налить в лунку воду? – спрашивает Энни. – Только немного. Заполни ямку наполовину.

Часть воды попадает девочке на туфли, и пальцы ног у нее промокают.

Маленький саженец, совсем без листьев, стоит на траве в глиняном горшке. Старик нежно вынимает растение из горшка и кладет корнями в подставленные ладошки девочки.

Почва в земляном коме теплая, и тонкие нитевидные корни свисают между пальцами. Очень осторожно девочка помещает корни в прохладную воду в ямке. Потом они засыпают лунку землей, и старик притаптывает ее.

– Это лесной бук, – говорит он. – Посмотри туда. – Он показывает рукой в сторону большого дома, где растут огромные деревья, устремив раскидистые ветви высоко в бледное весеннее небо. На концах веток только-только начали распускаться почки. – Когда доживешь до моего возраста, – заявляет старик, – этот маленький саженец станет таким же огромным, как те деревья.

Она внимательно смотрит на его скрюченный палец. Когда-нибудь ее рука тоже станет такой, обветренной и загорелой, покрытой трещинками; на кончиках пальцев появятся мозоли, а костяшки станут как корни деревьев. Старик берет ее за руку и слегка сжимает.

Девочка бежит по лужайке к дереву и прижимается лицом к огромному стволу лесного бука. Кора покрыта пушистым зеленым лишайником, издающим острый горький запах. Ее руки не могут обхватить и четверти ствола. Она смотрит вверх на крону бука. И ей кажется, что это дерево представляет собой целый огромный мир. По стволу ползет паук, а в нижних ветвях порхают зяблики. Кажется невозможным, что хрупкий саженец, который они только что поместили в землю, превратится в такой огромный мир. Девочка закрывает глаза и прижимается щекой к гладкой коре. Она стоит совсем неподвижно, пока Энни не приходит забрать ее.

– Идем, Лили, – говорит Энни, – тебе надо вымыть руки перед обедом.

Она ведет девочку к колонке за домом. Девочка стоит на скользкой каменной плитке и смотрит, как свет пляшет и искрится в воде, когда она погружает пальцы в поток воды, пока Энни нажимает на скрипучую металлическую рукоятку колонки. Потом они молча заходят через открытую дверь дома в кухню, где на плите тихо поет чайник и пахнет свежим хлебом, который пора вынимать из духовки.