Созопольские рассказы

КРАСНЫЕ УТЕСЫ

Бухту со всех сторон окружали угрюмые красноватые утесы. От них исходило ржавое сияние, огненной дымкой переливавшееся на солнце. Море прихотливо изрыло огромные скалы, и в них темнели небольшие гроты и фиорды. В их черных извилинах, обросших скользким морским мохом, прятались ленивые горбатые рыбы со странным названием спарит. Суровый пейзаж, обрамленный зубцами утесов, казался почти горным. Лишь в глубине бухты желто розовела узкая песчаная полоска. Там на душном солнцепеке гнили водоросли и темно-синие мидии. Их резкий запах доносился до нас.

Бросив якорь почти в центре спокойной зеленой подковы, мы непрерывно, одну за другой, вытаскивали крупных смарид. Блеснув медно-фиолетовыми разводами, они, словно тяжелые слитки серебра, падали на дно баркаса.

Мы с Правдой чуть дышали от изнуряющего зноя, хотя и были в одних плавках. Не помогали ни широкополые соломенные шляпы, ни едва ощутимое дыхание большой воды. Но наперекор всему никакая земная или морская сила не была бы в состоянии прогнать нас отсюда, ибо после упорных поисков, мы наконец-то попали на клев.

Голые высокие утесы загораживали собою горизонт, так что наш кругозор был как-то по-домашнему стеснен, хотя за нашей спиной расстилалось неподвижное синее море. Наши дочерна загоревшие тела побелели от соли, словно кто-то намазал нас нашатырем. Мы забрасывали и тотчас же вытаскивали самоловы-«чеконты» и в спешке забывали перекурить или же хотя бы освежить потрескавшиеся губы ярко-красным арбузом, который так и увядал в невыносимой жаре.

Море, как здесь говорят, умерло.

Внезапно рыба перестала клевать. Мы решили выкупаться. Затем я предложил Правде поваляться на пляже. Он чуть нахмурился, однако, как обычно, встал рядом со мной, и мы бросились в воду. Правда, который был и моложе меня и лучше плавал, доплыл первым.

Последние несколько метров измучили меня. Бухта была глубока, и ноги долго не доставали дна. Из воды я выбрался совершенно обессиленный и повалился ничком на раскаленный песок. Зной разморил меня. Повернув голову к Правде, я увидел, что он как-то особенно смотрит на меня.

Мое «морское самолюбие» было задето.

— Чего ты? — сердито спросил я.

— Ничего. Точно так вот лежал капитан, — сказал парень.

— Какой еще капитан?

Правда взял в руку мидию и стал чертить ею на песке.

— В то время, летом сорок третьего года, мне шел десятый год. Был у меня дружок, Васко его звали. Отец его служил писарем в общине, бедняк вроде нас. Мой, ты его знаешь, все же был рыбаком, но в ту пору дробил камни в концлагере Атия. Старший брат кое-как перебивался рыбной ловлей, мать, и та приносила с фабрики кое-какие гроши, но бедность одолевала. Я постоянно был голоден, и мы с Васко целыми днями бродили по берегу. Питались виноградом и инжиром, не брезговали и сырыми мидиями…

— И разыскивали запечатанную бутылку! — вставил я с легкой усмешкой.

— Про бутылки мы тогда не слыхали. Собирали плавник — море нередко выбрасывало здоровенные коряги. Впрочем, чего только не выбрасывало в те времена море! Сапоги, кителя, бескозырки, бочонки, ящики и много трупов — немцев и итальянцев. Война и море давали нам недурной «улов».

Однажды, примерно в это вот время, бродили мы, усталые и отчаявшиеся. Накануне был шторм, и об этот вон риф, — Правда указал на небольшой скалистый мыс справа, — разбилась шлюпка с тремя советскими матросами. Полицейские выждали, чтобы они разбились и утонули у самого берега, и только тогда вытащили их. Шкурой своей не желали, сволочи, рисковать. Даже арестовали тех, кто хотел помочь матросам. Из документов узнали, что они с какого-то, наверно торпедированного, эсминца.

Так вот, бродим мы с Васко по раскаленным скалам, еле ноги волочим. Обогнул я вон тот рифик, — Правда указал на скалистый мыс слева, — и даже крикнуть не успел от неожиданности. Здесь вот, где ты сейчас сидишь, лежал, уткнувшись лицом в песок, моряк огромного роста. Мертвый! Ноги его были в воде. По форме я догадался, что это советский моряк. В эту минуту Васко, поравнявшись со мной, заорал во все горло: «Чур, мой!» — и бросился бежать к утопленнику, но я оказался проворнее и опередил его.

Жалко было грабить великана, но Васко гнался за мной по пятам, и нельзя было терять времени. На ремне у моряка висела кожаная сумка. Я отстегнул ее и, отойдя в сторону, обследовал ее содержимое. В алюминиевой коробке оказались разные документы и толстая пачка не наших денег. Некоторые бумажки по краям подмокли.

В это время Васко обшарил карманы моряка, но они оказались пустыми. Левая рука мертвеца была подвернута под грудь, и Васко с трудом разогнул ее. На кисти блеснуло что-то вроде часов, но то были не часы, а, как мы впоследствии узнали, компас. Я сидел вон там, под скалой, и крепко прижимал к себе набитую деньгами сумку. Васко подошел ко мне. Его зеленоватое малярийное лицо было сердитым и в тени казалось зловещим.

— Что в ней? — завистливо спросил он.

— Ничего, просто сумка.

— Рассказывай! Играешь не по-честному! Я первый сказал «чур»! Отдай! Она моя!

— Как же, твоя! — возразил я. — И сумка моя, и часы мои! Я первый увидел моряка. Или нет правды на свете?

Это выражение я перенял от отца, часто повторял его, вот мне и приклеили это прозвище — «Правда».

Васко сжал кулаки и бросился на меня. Мы схватились… Дрались долго и жестоко. Исцарапанные и окровавленные, мы, задыхаясь, катались по песку возле моряка, о котором совсем забыли. Наконец я положил Васко на обе лопатки, и по всем правилам ему пришлось признать себя побежденным.

— Сдаешься? — сидя на нем и тяжело дыша, спросил я.

Васко что-то хрипло выдавил из себя. Я почувствовал к нему жалость и отпустил его. Он умылся в море и молча пошел вверх по тропинке.

Я задержал его за руку.

— Куда ты!

Васко вырвался и схватил большущий камень.

— Я тебя проучу, чертов коммуняга! Отдай сумку, или сейчас же позову матросов!

Мы все боялись матросов с секретной заставы. Я — больше, чем Васко. Тем не менее я сказал угрожающе:

— Зови, коли смеешь!

Васко побежал изо всех сил. Я — за ним. Одним духом взлетели мы на эти вот скалы и помчались по дорожке. На глаза мне попалась какая-то доска, довольно увесистая. Я поднял ее и, прицелившись, швырнул в Васко. Он упал. Я подбежал и в испуге остановился над ним. Он лежал, скрючившись, и скулил. На его стриженой голове вздувалась здоровенная шишка. Охнув, он лягнул меня в щиколотку. Тогда я плюнул ему в лицо. И лишь в эту минуту вспомнил о самом важном: моряка положат среди площади, надругаются над ним. Так поступали со всеми мертвыми советскими бойцами. Кроме того, брат велел мне сейчас же сообщить ему, если я где-нибудь случайно увижу советского моряка, — сообщить и отвести на это место. С другой стороны, каждый, кто находил такого мертвеца, получал денежное вознаграждение. Как бы то ни было, я решил любой ценой помешать полиции осквернить великана. Но как избавиться от Васко? Я присел на корточки возле него и миролюбиво сказал:

— А ты ведь прав. Давай поделим все пополам. С какой стати отдавать матросам наш марафет?

Васко недоверчиво взглянул на меня.

Я расстегнул сумку и отдал ему все деньги. Мальчишка растерялся. Начал считать бумажки но их было так много, что он сбился со счета. Не знаю, приходилось ли тебе наблюдать, как ребенок считает деньги… Не приходилось? Мне до той минуты — тоже. Гадко смотреть!

Васко алчно прижал деньги к груди.

— Отдай и сумку, — стал клянчить он. — Кто-нибудь невзначай увидит их и отберет.

— А еще что! — решительно возразил я. — Не дам. С чем я в школу ходить буду?

— Тогда дай хоть часть листков.

Я подозревал, что именно «листки» ценнее всего остального и брат непременно заинтересуется ими.

— Ни за что! — воспротивился я. — А чем мама будет печку разжигать? Или денег тебе мало? Больно ты жадный!

— Ты ведь и награду получишь! — упорствовал Васко.

— Очень она мне нужна! — невольно проговорился я и, чтобы покончить дело миром, бросил ему алюминиевую коробку. — Держи! И убирайся отсюда. Награда — моя! Только посмей кому-нибудь наябедничать, все зубы повышибаю!

Васко запихал деньги в коробку, сунул ее за пазуху и припустил в город. Я только того и ждал. В том, что брат зароет великана до прихода полиции, я был почти уверен.

Свернув к морю, я долго бежал, пока наконец не заметил нашу лодку. Брат с двумя дружками ловил рыбу. Хорошо, что они были недалеко от берега. Я окликнул их, но они, как все рыбаки, у которых клюет, приблизились с большой неохотой. В нескольких словах я рассказал им, в чем дело.

— Где моряк? — нетерпеливо спросил брат.

— У Красных утесов, — сказал я.

Они послали меня стеречь великана, а сами, поплевав на ладони, налегли на весла. Парни они были горячие и, не долго думая, решили похоронить советского моряка в лесу.

Подбегаю я к утесам и что же вижу: человек пять-шесть цыган топчутся возле моряка, а двое из них обвязывают его под мышками толстой веревкой. Я сразу понял, что они задумали: этакого великана трудно было бы нести на руках, вот они и решили тащить его волоком. Откуда они там взялись, мне и до сих пор невдомек!

В это время лодка показалась, и я, расхрабрившись, сбежал вниз.

— Я первый увидел его! — крикнул я цыганам. — Убирайтесь!

— Заткнись, паршивец! — злобно ответил тощий смуглый цыган и угрожающе шагнул ко мне.

— Сам ты паршивец! — не остался в долгу я. — Вон мой брат подплывает, он тебе голову оторвет.

Цыгане, заметив лодку, засуетились в тревоге.

— Эй, Агуш! — крикнул брат. — Давай уладим дело миром! Парнишка первый увидел его!

— Как бы не так! — цыган свирепо выпучил глаза. — Когда пришли, не было парнишка!

— Он в это время за мной бегал.

— Агуш не признает! — взревел разъяренный цыган и выхватил из-за пояса нож. — Наза-ад!.. Наза-ад!

Цыгане схватились за камни. Наши не испугались. Два-три взмаха весел — и лодка врезалась в песок. Град камней посыпался на рыбаков. Они спрыгнули на берег, и начался жестокий бой. Обычно робкие, цыгане на этот раз не разбежались. Ожидаемое вознаграждение помутило им головы. Брат и его товарищи так орудовали веслами, что цыганские черепа трещали, — здоровые были ребята. Я стоял в сторонке, прижавшись к скале, и дрожал от волнения и гнева, но в драку не лез, так как брат крикнул мне, чтобы я не вмешивался.

Опомнился я лишь тогда, когда из-за мыса, через который прошли мы с Васко, показались матросы. Вел их цыган. Я так и не заметил, когда он улизнул с пляжа, хотя, может, он был заранее оставлен на страже. Матросы что-то кричали, но дерущиеся не слышали их и продолжали битву. Наши прижали цыган к береговому утесу и готовились сбросить в море. Тут унтер-офицер поднял карабин и выстрелил в воздух. Драка прекратилась. Я спрятал сумку в щель между камнями и подбежал к брату.

Начался спор с матросами. Унтер-офицер, тупой парень, ничего толком не понимал и, так как цыгане первые позвали его на помощь, считал, что право на их стороне. Откуда ему было знать, что рыбаки спорят не из-за денег. Брат было предложил отвезти великана в лодке, но цыгане опять схватились за ножи. Добыча — их, и только они сдадут труп начальству. Брат продолжал настаивать на своем: бесчеловечно, мол, тащить мертвеца волоком, — и пригрозил матросам. Тогда унтер-офицер, от большого ума, взял наших на мушку. Впрочем, кто его знает, может, цыгане пообещали ему на водку. Тут только рыбаки поняли, что их дело не выгорело: все равно уже было невозможно тайно похоронить моряка.

Силуэты цыган-могильщиков прошагали на фоне белесого неба и исчезли. За ними скрылись и фигуры двух матросов, примкнувших к винтовкам штыки — чтобы не сбежал «большевик»!

Окровавленные, в изодранных рубахах, рыбаки стояли, виновато опустив головы: не смогли спасти великана!

Я отдал брату документы. Тот наскоро просмотрел их и сказал:

— Он командовал эсминцем!

Брат назвал фамилию капитана и номер его корабля, да я их не запомнил.

— Катись домой и никому ни слова! — сказал он мне.

Я помчался в город.

Цыган я увидел перед немецкой комендатурой. Они нетерпеливо курили, то и дело сплевывая на землю. Я присел в тени пыльной акации и стал смотреть на черный ход, куда, по-видимому, внесли великана. Немного погодя оттуда выскочил шпик. Он был вне себя от гнева. Набросившись с кулаками на цыган, он заорал:

— Скоты! Болваны! Зачем вы его волокли? Он еще теплый!

Великан умер по дороге…

Бедняга! Бог знает сколько миль проплыл он, борясь с волнами, добрался до берега и там потерял сознание…

Правда вскочил, злобно пнул черную корягу, лежавшую рядом с нами, и продолжил:

— Вечером к нам явились шпики. Васко, мой дружок, отдал деньги отцу. Тот, поняв, что на эти рубли ничего не купишь, отколошматил сынка. Васко рассказал ему про моряка, сумку и документы. Они побежали в полицию за наградой, но опоздали: цыгане опередили их.

Шпики отобрали у меня сумку. Она была пуста. Брат еще на пляже спрятал документы за пазуху, а я соврал, что цыгане все отняли у меня. Шпики, конечно, не поверили, но бить меня на глазах у матери не решились. Обшарили весь дом и спросили, где брат. Но он еще не вернулся с рыбалки.

Его схватили ночью: он с товарищами пробирался в горы, опасаясь ареста.

На другой день среди площади лежали рядышком мой брат и советский капитан. Вокруг не было ни души. Никто не показывался на улицу. Мы так и не узнали, где их потом зарыли.

Я сидел на уединенном пляже, смотрел на баркас и на его оранжевое отражение в воде, и горькие думы теснились в моей голове. И эти берега, и синеющий летний день, и спокойная прелесть окружающего нас мира — все это подарено нам неизвестным советским моряком и братом Правды…

Море по-прежнему было безумно синим и бесчувственным. От утесов исходило густое ржавое сияние, дымясь, как над жертвенником.

Больше нам не сиделось здесь.

Мы перебрались в лодку и, взявшись за весла, поплыли к горизонту.