Созопольские рассказы

В ДЮНАХ

Боевые корабли укрылись в заливе у рыбачьего городка. Дул штормовой ветер — северный, пронизывающий, чуть ощутимо отдающий ледяным запахом свежего снега. А ведь был только конец сентября.

День стоял светлый, с сухой итальянской синевой неба и фиолетовым морем. Лишь в звенящей прозрачности похолодевшего воздуха чувствовалось дыхание близкой зимы.

Корабли встали на якорь в заливе, и мы решили, что учебный поход кончился. Всю неделю мы слышали далекие приглушенные раскаты и догадывались, что дивизион проводит ночные стрельбы в открытом море. И вот, когда корабли взяли курс на городок, мы поняли, что у нас будут гости.

О, моряки! С белыми гармониками и желтыми гитарами сходили они на пристань, и опустевший дансинг в приморском садике оживлялся, как летом. Но теперь там не было тщеславных курортников — их крикливая и пестрая толпа уже давно схлынула. Теперь там танцевали наши девушки-рыбачки. Они вальсировали друг с дружкой, и это было некрасиво. Моряки молча курили, все теснее обступая цементный круг. Более смелые с матросской самоуверенностью разъединяли неестественные пары и образовывали новые — естественные. Лампа над дансингом, словно подвешенная прямо к черному небу, описывала широкие параболы, желтые листья взлетали из-под проворных ног, и молодое, неудержимое веселье заглушало рокот прибоя и тягучий стон деревьев. И все это вместе с мельканием светотеней придавало неотразимую прелесть осенним вечерам.

Так произошло и на этот раз. Катер высадил на пристань веселую роту матросов — сильных и загорелых, в ослепительно белых форменках (до сих пор сентябрьская жара не уступала летней). Быстро построившись, они легким, танцующим шагом направились в городок. Там их уже ожидали.

О, моряки — боевые, веселые ребята с походкой вразвалку, широкой грудью и смуглыми обветренными, солнцем обожженными лицами! Ей-богу, никто не марширует красивее их!

И это была не какая-нибудь парадная рота. Отнюдь нет. Это были обыкновеннейшие матросы, которые десять дней сражались в открытом море с воображаемым противником. Я хорошо знаю этих выносливых ребят, недаром я плавал с ними и никогда не забуду ту летнюю ночь, когда в Ливане вот-вот был готов вспыхнуть пожар, а мы обнаружили и до утра продержали в блокаде «неизвестную» подлодку, сунувшуюся было в наши воды…

Закат сегодня был багровым — к ветру. Матросы повалили в приморский садик, а мы с моим дружком Пашо́й — пошли в казино. Пора было ужинать.

В помещении было шумно, и табачный дым стоял столбом: веселились рыбаки. Они вернулись на рассвете и утверждали, что будет дуть семь дней. Мы подсели к приятелям, рассуждавшим, разумеется, о рыбе и «погодах» (что на языке рыбаков означает лишь хорошую, благоприятную для лова погоду), и о вине, по их мнению, разбавленном водою из Тунджи и Марицы.

Тут ко мне подошел белобрысенький мичман и от имени командира пригласил за их столик. Я пошел. Командир базы, капитан первого ранга и поклонник изящной словесности, был моим старым знакомым — с ним мы патрулировали во время ливанских событий.

— Что поделывают соседи? — спросил я, поздоровавшись с офицерами.

— Шумим, братец, шумим! — весело ответил командир.

Он имел в виду маневры НАТО в Восточной Фракии.

— А подводные лодки? — насмешливо бросил я.

— Пасуют, — отозвался видный моряк с погонами капитана второго ранга.

Я положительно где-то видел его красивое, строгое лицо с грустными глазами и силился вспомнить, где именно, но память моя, как видно, состарилась.

— Ну-ка, ну-ка! — подзадорил меня командир. — Ставлю литр вина, если ты вспомнишь капитана!

Я заказал пять литров. Я дружил со многими флотскими, как тут вспомнишь?.. Но вдруг меня словно озарило.

— Ведь это вы обнаружили тогда подлодку?

— Выиграл! — засмеялся командир.

— Как же, как же, — сказал я. — Капитан обнаружил подлодку, а ты не разрешил пустить ее ко дну.

— Это означало бы войну, — пояснил командир. — Теперь капитан на моем месте, командует дивизионом. — И не знаю уж почему, командир чуть погрозил ему пальцем.

Вскоре мой приятель укатил в своей машине на базу. Я остался с офицерами. Все они были молоды и наперебой рассказывали мне о различных случаях, уже переставших быть военной тайной, за что я был им очень благодарен.

Наконец мы поднялись. Командир дивизиона, поравнявшись со мной, тихо сказал:

— Почему бы вам не отправиться с нами? Мы сейчас отваливаем.

— Куда? — улыбнувшись, справился я.

— К горизонту, — неопределенно ответил он.

Особо важных дел у меня не было. Катерок отвез нас в залив к кораблям. Дул ветер. Ночь была какой-то тревожной, более тревожной, чем та, «ливанская». Поднявшись на флагманский корабль, я пристроился на мостике рядом с командиром, и мимо прошли правые зеленые огни дивизиона. Мы заняли место в конце кильватерной колонны, и ночное суровое море приняло нас. Ветер отчаянно завывал в вантах, и мне все казалось, будто кто-то зовет на помощь.

Было что-то очень своеобразное в тревожной ночи и настойчивом ветре, в неясных контурах плавучих крепостей, в их то и дело исчезающих огнях и в раскачивающейся темноте вселенной. Будто мы шли в бой.

Корабли были быстроходные, и вскоре мы остановились «на горизонте». Мглистое сияние, местами подобное звездным туманностям, разливалось над далекими городами. Суши не было видно. Ночь поглотила все. Даже море не воспринималось как море, несмотря на то, что чертовски дуло и длинные валы равномерно раскачивали нас на его просторе. Вокруг только и было, что вой ветра, тяжелые всплески воды о стальные корпуса да влажные далекие созвездия.

Для моряков нет ничего неприятнее такого состояния, называемого дрейфом. Машины молчат. Волны играют кораблями, как порожними канистрами. Вахтенные напряженно вглядываются в ночь. Она камуфлирует серо-синюю сталь боевых кораблей, и издалека они не внушают страха. А ведь, запертые в них, бодрствуют люди, бойцы. Они не спят, чтобы родина спала спокойно. Это красиво, поэтично и верно.

Командир пригласил меня к себе в каюту — тесное и, как мне показалось, строго холостяцкое помещение. Не было в нем ни снимков, ни сувениров, ни картин. Лишь портрет Ленина да много книг. Хозяин на скорую руку приготовил кофе, и распространившийся по каюте домашний запах настроил меня на мирный лад, хотя окружающая нас ночь была далеко не из веселеньких. На Западе бряцали оружием. Положение в Берлине снова угрожало привести человечество на перепутье военных дорог.

Командир — условно назовем его капитаном Исаевым — предложил мне чашку кофе и посоветовал выпить коньяку — против сырости.

Мы деликатно прихлебывали горячий напиток и молчали. Между нами воцарилась какая-то натянутость. Время от времени я переводил взгляд с книг на мужественное, обаятельное лицо и грустные глаза капитана. Его глаза будили мое воображение. Этот человек, казалось мне, хочет чем-то поделиться со мной. Он не случайно пригласил меня, и во всяком случае не из тщеславного желания прославиться на страницах военной печати. Я спросил, пишет ли он. Нет, только много читает. Это было вполне очевидно. У наших офицеров, кроме всего прочего, хорошо и то, что они не картежники и не пьяницы и так или иначе причастны к литературе. Это расширяет их духовный мир и делает их человечными и чуткими. Капитан Исаев принадлежал к тем идеальным читателям, которые любят и книги и их авторов. Почувствовав в нем родственную душу, я осторожно спросил его, почему он такой сумный. Как-то неудобно было сказать этому сильному человеку, этому бойцу, что у него грустные глаза.

Он скупо улыбнулся и попросил меня ничего не писать о том, чем он собирается поделиться со мной. Я неохотно обещал, прибавив, что, может быть, к концу своей жизни я все же не устою перед искушением. Капитан не принял этого условия и самым решительным образом повторил свое требование, иначе, мол, он ничего не расскажет. Пришлось согласиться. Тогда он высказал сожаление по поводу того, что «эту старую-престарую, как море, историю» приходится выуживать на белый свет в такой суровой обстановке.

Я же, прислушиваясь к ночи, к вселенскому гулу, радостно думал, что вряд ли подыщешь более подходящую декорацию для сокровеннейшей исповеди, хотя, по правде говоря, я уже давно сыт по горло всеми этими «старыми историями». Однако капитан, как видно, не очень-то разбирался в таких тонкостях.

Рассеянно глядя на темное стекло иллюминатора, он застенчиво спросил:

— Вы любите осень?.. Я тоже. Особенно морскую осень. В ней есть своеобразная мягкая и светлая печаль, располагающая к созерцанию и влюбленности — к какому-то странному состоянию влюбленности: женщины рядом с тобой нет, а ты все же мечтаешь о большой и короткой, красивой и трагичной любви… Каждую осень я беру отпуск и провожу его в каком-нибудь рыбацком городке — старинном, спокойном и безлюдном. После того, «ливанского», лета я приехал сюда. Этот городок, со своей средневековой уединенностью, как нельзя более отвечает созерцательному настроению. Ты остаешься наедине с собой и можешь размышлять сколько угодно и о чем угодно. Перебираешь в памяти свою жизнь, упрекаешь себя за дурные поступки, стремишься сделаться лучше, строишь разные планы и все чего-то ищешь. В то же время местные девушки не обращают на тебя никакого внимания — их интересуют матросы, курортницы давно разъехались, и ты живешь, поддаваясь то осенней скуке, то сладостному обаянию дюн.

Вы любите дюны?.. Я тоже. Они похожи на верблюдов, улегшихся отдохнуть. Среди них алеет шиповник и растут какие-то особенные, скрученные ветрами травы — печальные в косых лучах усталого солнца, тревожные и полные бешеных порывов, когда дуют серые норд-осты. На влажной песчаной полосе перед ними можно найти желтые и пурпуровые, черные, оранжевые и фиолетовые ракушки, иногда — старинную золотую монетку или же бутылку, выброшенную за борт каким-нибудь скучающим норвежским моряком, а в ней — письмо на эсперанто, чей неизвестный, но предполагаемый и желанный адресат — непременно женщина. Чего-чего только нельзя найти на песчаном берегу!

Он пуст, этот берег, и ялики, вытащенные на песок, кажутся издали кучкой водорослей. С утра до вечера бродил я там, погруженный в мысли о людях, жизни и море. Проголодавшись, возвращался в рыбацкий стан, где обычно ночевал, и повар — мой бывший матрос — на скорую руку поджаривал мне пеламиду, эгейскую ставриду или же потчевал рыбачьей ухой из только что пойманных луфарей. Время от времени я набрасывался на книги и тогда дни напролет не выходил на прогулку, перенесясь в незнакомый мир чужих судеб и чужого счастья. Многое в этом мире было мне по сердцу, многое казалось близким и дорогим. Порою я перебирался в городок, в старый деревянный дом, пропитанный запахом рыбы и кофе. Моя квартирная хозяйка Анна — в детстве переехавшая сюда с эгейского острова Патмоса — была добрая, одинокая, состарившаяся женщина, пережившая немало смертей, кладезь восточной мудрости и старинных легенд. Мы попивали с ней кофе в небольшой комнатушке с низким потолком, и она рассказывала мне всяческие небылицы. В сумерках смутно темнело море. Я любил эти часы.

Жил я просто, естественно, среди хороших людей. Мне хотелось чем-нибудь заняться, но я не знал — чем. Я был не в состоянии ни писать, ни рисовать. А между тем во мне с избытком накапливалась духовная энергия, которой было необходимо во что-то вылиться.

Я снова возвратился на рыбачий стан. Здание стояло на каменистом мыске, вдававшемся в большой синий залив. Там я встречал и провожал солнце, изучал замысловатые рыбачьи ветры и облака, помогал старикам и очень много читал.

Вы любите Грина? Александра Грина?.. Я тоже. У нас он мало известен, но когда я читаю его книги, мне все кажется, что это он выдумал наши черноморские городки. Особенно этот, не правда ли? И удивляться тут нечего: Грин подолгу жил в Севастополе и Балаклаве, в Феодосии и Ялте. Его книги вызывают потребность увидеть и узнать весь мир, а такое желание благородно и прекрасно.

Раз, погрузившись в сказочную атмосферу, я сидел на пне у стана и читал «Золотую цепь», когда по шоссе прошла женщина. Она была молода, наверное — лет тридцати, вся в черном, с оранжевыми волосами. Она шла, не глядя по сторонам, стремительным шагом. Лицо ее было напряженно и сосредоточенно, и мне показалось, что я впервые вижу такое странное лицо у женщины. Оно было до того красиво, что я не мог смотреть на него больше секунды. Вы, наверное, замечали: совершенная красота всегда рождает боль.

Женщина, совершенно чуждая окружающему миру, прошла, словно печальная гриновская героиня, словно воплощенное видение, сошедшее со страниц его книг. Я стоял неподвижно, ошеломленно глядя на исчезавшую за поворотами шоссе фигуру и все еще не будучи в состоянии поверить, что мне довелось увидеть красивейшую женщину в мире. До той минуты я считал, что таких женщин не существует, что они — выдумка вашего брата. А вот она воочию прошла мимо меня и затерялась среди дюн. Значит, она существует. Я не осмелился последовать за ней.

В сумерках она вернулась, по-прежнему задумчивая, неземная и очень грустная. И опять прошла мимо и опять не заметила меня, хотя я нарочно вышел на шоссе и ждал ее, присев на придорожный камень.

Фигура женщины исчезла в сумерках. Уже стемнело, а я все стоял и глядел ей вслед и — не видя ее — думал о ней. Кто она — такая особенная, нереальная? Почему носит траур? Кого оплакивает? Почему на ее лице застыло выражение непреходящей скорби? И вообще неужели это возможно, чтобы такое красивое создание мучилось?

Я видел незнакомку в первый и, может быть, в последний раз. Завтра она сядет на рейсовый катер и уплывет. И я уже никогда, никогда не увижу ее… Я почувствовал, что мне необходимо догнать ее и во что бы то ни стало остановить. Я не хотел, чтобы она затерялась в этом огромном мире. Или мало я перенес утрат!

Я вскочил и побежал во тьме. А потом вдруг остановился. Глупо тридцатипятилетнему мужику носиться, словно оголтелый гимназист. И я вернулся, стараясь убедить себя, что так будет лучше, что у меня останется лишь дорогое, очень дорогое и совершенно безболезненное воспоминание, ибо на что я в сущности мог рассчитывать? Неразделенная любовь, сильное и красивое переживание стоят куда больше, чем осуществленное ценой унижений желание. Ведь по сравнению с «ней» я — жалкий урод! Ведь это же сплошная мука — показываться на людях под руку с такой фантастической красавицей. Нет, пусть уж в моей душе останется лишь память об этих прекрасных мгновениях, на закате подаренных мне незнакомкой.

Но все это были только утешения. Я чувствовал себя в ее власти, думал о ней непрестанно, и всем своим существом плавал в оранжевом сиянии.

Ночь и день прошли кое-как. Под вечер она показалась на повороте, прошла мимо, не видя ни меня, ни рыбачьего стана, и снова исчезла среди дюн.

И снова повторилась та же история — и так несколько дней подряд. Конечно, можно было бы сходить в городок и там наверняка узнать, кто она. Но я сознательно воздержался от этого, мне хотелось, чтобы состояние неизвестности продолжалось как можно дольше. В нем есть столько поэзии!

На шестой или седьмой вечер она не явилась. Я было подумал, что она прошла другой дорогой, обрыскал все дюны и вернулся лишь поздней ночью, вернулся в полном отчаянии, поняв наконец простейшую истину — женщина уехала. А ведь этого я боялся больше всего, предвидел такую возможность, знал, что так случится, но мне почему-то казалось, что она не уедет, не попрощавшись со мной.

На другой день под вечер я ушел в дюны. Открыл ее следы. Ветер не успел замести их. Ветра и не было. Ласковая, прозрачная и тихая осень блестела на золотых песках, на нежных паутинках, на зарослях ежевики. Я шел по еще свежим следам незнакомки, долго шел, и они вывели меня на высокий хребет большой и крутой дюны.

Вот здесь, среди жестких трав, она сидела и смотрела на море и острова. Я сел на ее место, охваченный тем опустошающим душу оцепенением, когда человек ни о чем не думает и ничего не чувствует, кроме своей полной отрешенности от окружающего миря. Лишь время от времени я с острой болью вспоминал о ней, но тотчас же подавлял эту боль. И снова погружался в ничто.

Я так и не понял, когда она села рядом со мной. Возможно, я почувствовал ее присутствие минут через пять после ее появления, а быть может, и полчаса спустя. Что? Вам это кажется невероятным? Дело ваше. Я не в силах убедить вас… Спасибо! Я так и знал, что вы поверите мне… Я обернулся, скорее для того, чтобы прогнать галлюцинацию, но как прогонишь живого человека, хотя он и застыл в позе статуи, напряженно смотрящей на море и безнадежно ожидающей чьего-то возвращения! А какая мука, боже мой, какая скорбь и беспредельное отчаяние отражались на этом прекрасном лице!

Чего ждала она, кого поджидала на этом пустом песчаном берегу — вдали от больших портов — среди угасающих осенних дюн?

Заметив, что я наблюдаю за ней, она тотчас же замкнулась в себе, лицо ее превратилось в непроницаемую маску привычного страдания. Но сама она не шевельнулась, не взглянула на меня, как будто я не существовал, не сидел рядом и она была наедине со своей мучительной тайной.

Нет, здесь не было места для меня. Я был навязчивым нахалом и должен был убраться. Этот уголок принадлежал только ей. Быть может, здесь она рассталась с любимым. Или, может быть, здесь, в этом святилище, началась их любовь?

Я вскочил и, сбежав к подножию крутой дюны, быстро зашагал по пустынному пляжу, яростно расшвыривая носком ботинка мидии и сухие щепки, выброшенные на песок прибоем.

Кто она — сумасшедшая или больная черной меланхолией? Как она может быть такой невозмутимой в присутствии чужого человека? Какая мука терзает ее? И тут мне в голову пришла нелепая мысль: неужели совершенная красота может испытывать чувство любви?

Я обернулся и в кратких лучах заката увидел ее силуэт, который в ту же минуту исчез. Я кинулся обратно, увязая в глубоком рыхлом песке, отчаянно боясь, что она снова ускользнет от меня, желая во что бы то ни стало отрезать ей путь. По дороге я спохватился: может быть, она что-нибудь забыла на вершине дюны? Это было бы чудесным поводом завязать с нею разговор. Одним духом я одолел крутой склон. Нет, она ничего не забыла, ибо у нее ничего не было с собой. Я снова сбежал вниз и помчался по утрамбованной прибоем кромке пляжа. По твердому песку бежать было легко.

Но на пляже ее не оказалось.

Незнакомка, освещенная низким солнцем, стояла на выступавшей в море скале в позе человека, готового броситься в воду. А там было очень глубоко. Я закричал — уж не помню, что — и тотчас же очутился возле нее. Она спокойно обернулась и с досадой взглянула на меня. Как видно, она поняла причину моего страха, и далекое подобие улыбки смягчило выражение ее лица.

— Извините, — пробормотал я, — бродят здесь разные…

— Вроде меня? — спросила она таким натянутым голосом, что мне в ту минуту показалось, будто этот вопрос был для нее вопросом жизни или смерти.

— Нет… Таких я вижу впервые… Вы не голодны? — Я тут же сгорел со стыда за нелепость своих слов и был готов броситься в море.

— Я не понимаю вас, — холодно сказала она. — Вы что, думаете, у меня нет денег, или же предлагаете мне поужинать вместе с вами?

Получилось страшно глупо, по-дурацки. А я ведь только хотел отвлечь ее от мыслей о глубине, но она не поняла меня. Не хвастаясь, скажу, что я умею разговаривать с женщинами, но в ту минуту я будто онемел, слова же, срывавшиеся у меня с языка, получались какими-то преднамеренными, звучали неуклюже, деревянно. Я отлично сознавал свое состояние и лихорадочно искал выхода, подозревая, что ее благосклонность зависела от того, как я буду себя вести. Но, должен вам сказать, я не раз замечал, что в излишней рассудочности мало толку.

— Видите ли, — сказал было я (ах, эти словечки-паразиты, как я их ненавижу!), но тут же, сам того не заметив, воскликнул: — До чего трудно разговаривать с вами!

Она растерялась и как-то совсем бесцеремонно — впрочем, нет, это не точное слово, — как-то изучающе стала всматриваться в мое лицо.

— Не может быть! — воскликнула она и отвернулась, пораженная чем-то.

Я смотрел на ее плечи, на быстро угасающий лимонный закат и не находил в себе сил ретироваться, хотя правила приличия требовали, чтобы я поступил именно таким образом. И не только они: чувство собственного достоинства. Впрочем я утешал себя тем, что сейчас речь идет не о поддержании своего престижа: мои поступки диктовались чувством, для которого обычные нормы — не закон.

— Будьте любезны… — услышал я голос незнакомки, посторонился, и мы молча вышли на шоссе. Пока мы все так же молчаливо приближались к стану, я ломал себе голову над тем, как бы поделикатнее… предложить ей на ужин жареного луфаря.

Нет, к уловкам прибегать нечего: она явно была из тех, кто по чуть уловимому жесту, по легкой гримасе, по внезапно потемневшим глазам понимает то, что нужно понять.

Я шел по левую руку от незнакомки, тропинка на тальян сворачивала влево, я ступил на нее, и женщина, не дожидаясь приглашения, свернула вместе со мной.

Рыбаки сидели у очага, и мой Васко действительно жарил луфарей. Гостья вежливо поздоровалась со стариками, и мы подсели к их кружку. Капитан тальяна — барба Менелай — что-то шепнул на ухо Васко, тот исчез во мраке, и никто не обратил на это внимания, ибо дед Добри — преинтереснейший девяностолетний старик, утверждавший, что умрет, стоит ему перестать работать, — с широкой улыбкой принялся объяснять «товарищу женщине», что такое тальян — «ловушка для рыбы, доченька».

Был он человек веселый, забавный и, пожалуй, немного легкомысленный для своих лет, но жил он, я бы сказал, талантливо, с легким сердцем и, по-видимому, понравился моей незнакомке — недаром она время от времени как-то освобожденно улыбалась. Вместе с тем дед Добри был довольно любопытным стариком. Не знаю, заметили ли вы, что люди из народа, заранее выказав доверие незнакомому человеку, сами того не замечая, принимаются выпытывать его, как бы желая окончательно увериться, что тот действительно хороший. Таким был и дед Добри.

— Смотрю я на тебя, ты что ни вечер по дюнам ходишь-бродишь, — промолвил он с самой широкой из своих улыбок. — Что ты там потеряла, доченька, позволь спросить?

Женщина чуть смутилась, но, так как старик ждал, откровенно сказала:

— Все, дедушка.

— А что же ты там ищешь, позволь спросить? — настаивал тот.

— Воспоминания.

Старик деликатно отвернулся и стал ворошить уголья в очаге. Хорошо, что в эту минуту из мрака выскочил Васко с оплетенной бутылью в руках. Барба Менелай, воспользовавшись его появлением, произнес:

— Ну-ка, накрывайте на стол.

Этот низкий круглый стол был особенный: в середине был вырезан круг, так что его можно было ставить над угольями очага, и сидящие за едой в то же время грелись. Изобрел этот стол дед Добри, который днем обычно не отдыхал и постоянно что-нибудь мастерил — низенькие табуретки на трех ножках и флюгера в виде резных петушков, липовые черпаки и кизиловые вертела или же тонкие изящные рамки с выжженными гвоздем узорами. В них он вставлял разные картинки, вырезанные из иллюстрированных журналов. Стан был украшен ими, как матросский кубрик.

Васко ловко установил знаменитый стол над очагом. Незнакомка окинула его любопытным взглядом, и ее напряженное лицо смягчилось.

— Милости просим, — сказал ей барба Менелай, — трапеза у нас скромная, рыбацкая, но будем благодарны морю. Сегодня оно было добрым к нам. — И он положил в тарелку гостьи чудесную рыбу.

Женщина поблагодарила его легким кивком, но к еде не приступила, пока дед Добри не проглотил первого куска.

— Ах, как вкусно! — воскликнула она, просияв. — А вы говорите — скромная!

— Так уж мы привыкли, — стал оправдываться барба Менелай. — Кто каждый день один рахат-лукум ест, тому кажется, что вкуснее бобов ничего нет… Эге, да мы этак отравимся! Васко, подай-ка бутыль!

— Ты какую воду пьешь — белую или красную? — шутливо спросил гостью дед Добри.

— В зависимости от сезона, — попыталась она ответить в том же тоне, но это ей не удалось.

— Значит, красную, — заключил старик и, переняв у барбы Менелая стакан, торжественно поднес его к протянутой изящной руке.

Незнакомка чокнулась со всеми, лишь своего соседа почему-то не удостоила этой чести. Старые рыбаки, переглянувшись, уставились в свои тарелки. Почувствовав перемену в их настроении, она испытующе взглянула на меня и подняла стакан.

— За ваше здоровье! — Глаза ее на мгновение встретились с моими, и тотчас же ее взгляд скользнул в темноту за моим плечом. Там, в щербатых скалах, тихо рокотало море.

Выпив, старики развеселились — пожалуй, нарочно, чтобы развлечь гостью. Завязались отрывочные разговоры. Она, казалось, прислушивалась к ним, но я был уверен, что мысли ее бродят далеко отсюда. Васко принес гитару и весело обратился ко мне:

— С какой начать, товарищ капитан третьего ранга?

Женщина подняла голову.

— Вы — моряк? — спросила она с непонятным для меня интересом.

— Ах, вы незнакомы? — воскликнул Васко и шутливо добавил: — Разрешите вас познакомить! Капитан Исаев, мой бывший командир…

— Венета… — сказала она и умолкла.

— Спой-ка ту, про моряка, который не вернулся, — сказал я. — Как это там?.. «Море, море, в голубой голландке, с сердцем, что коварней зимних бурь…»

Васко с большим чувством спел по-гречески старую матросскую песню. Уголья в очаге дотлевали, рыбаки в молчании смотрели на звезды. Остро пахло горелой полынью и морем. Незнакомка слушала, прикрыв лицо ладонями. Когда песня кончилась, она повернулась ко мне. Глаза ее были мокры.

— Переведите, пожалуйста… — Она приблизила ко мне свое безумно красивое лицо с глазами, отяжелевшими от печали, и я тихим голосом поведал ей о моряке с острова Скироса, оставившем на берегу молодую жену и погибшем в шести милях от Шанхая. Каждый вечер, когда над морем вставала оранжевая луна, он просил волны передать привет женщине, которая ждала его на родном берегу…

Незнакомка, охватив голову руками, испуганно поднялась, но, как видно вспомнив, где она находится, улыбнулась старикам извиняющейся улыбкой и снова села на свое место. Васко завел веселую, бесшабашную песню.

Женщина взглянула на часики. Дед Добри сказал:

— Пора тебе домой, доченька. Не бойся, капитан проводит тебя, он хороший малый. Но на прощанье попросим мы тебя оказать нам честь… — Он взял свой стакан и поднялся. — Спасибо тебе, красавица, что ты не побрезговала простыми рыбаками. Мне вот скоро сто лет стукнет, а такую красоту, как твоя, в первый раз довелось увидеть… Ты не сердись на нас, стариков, — мы, прямо скажу, радуемся тебе, как иконе! Только больно уж ты сумная, доченька. Не знаю, кто тебя обидел, но запомни, что я тебе скажу: береги свою красоту, иначе горе иссушит ее, а ведь тебе на роду писано, чтобы, где ни пройдешь, люди радовались тебе, словно песне… Я вот рамочками в свободное время занимаюсь, подарила бы ты мне свой портретик, а? Может, есть с собой?

Взволнованная, она шепнула:

— Завтра принесу… — Вскочила, не удерживая брызнувших слез, и выбежала в темноту.

— Чего ты ждешь? — громко упрекнул меня дед Добри. — Проводи женщину, темень-то какая!

Она, как видно, услышала старика и остановилась.

Молча проводил я ее до дому. Оказывается, она жила неподалеку от меня. Прощаясь, она протянула мне руку и прошептала с благодарностью:

— Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — ответил я, оцепенев от волнения.

И остался в одиночестве среди пустой полночной улицы, тускло освещенной фонарем, словно опустевшая сцена. Затем я медленно, неохотно побрел прочь.

— Капитан Исаев! — донесся из окошка ее тихий голос. — Подождите минутку.

Я вернулся и стал ждать. Вот она показалась в окошке и протянула мне что-то, завернутое в газету.

— Передайте, пожалуйста, рыбакам…

Взяв карточку, я продолжал стоять и молчать, и смотреть на нее.

— Вы хотите что-то сказать? — вполголоса, дружелюбно спросила она.

— Да… Вы еще долго думаете пробыть здесь?

— Я собиралась завтра уехать.

Значит, остается.

— Спокойной ночи, — поспешно простился я и исчез за углом.

Странная вещь! Не знаю, случалось ли с вами такое: хочешь подольше остаться с кем-нибудь, а вместо этого удираешь! Мне было страшно приятно разговаривать с ней, смотреть на нее, прислушиваться к ее голосу, любоваться сверкающими и во тьме оранжевыми волосами, но в то же время я торопился удалиться. Быть может, потому, что я чувствовал свое несовершенство.

На другой день под вечер я стоял на шоссе, а ее все не было. Дед Добри, подойдя ко мне, небрежно спросил:

— Ждешь кого-нибудь?

— Жду, — нахмурясь, ответил я.

— У моря погоды? — Он широко улыбнулся и с таинственным видом приблизил ко мне лицо. — Думается мне, что, коли ты спустишься к причалу, то не ошибешься. Ну-ка, бегом!

Я понял, что дед не шутит. Не успел я расположиться, свесив ноги, на краешке деревянного причала перед тальяном, как она показалась из-за скал. Почему она решила пройти берегом? Рыбаков стеснялась, что ли, или избегала встречи со мной?

Венета сдержанно поздоровалась. Я чувствовал свою навязчивость, однако предложил ей погулять вместе. Она молча пошла дальше, я последовал за ней.

Желто-синим осенним днем шли мы по бесконечному пляжу, время от времени обмениваясь незначительными словами, больше же молчали, и уж не знаю почему, я не чувствовал прежней неловкости. Потому ли, что Венета украдкой изучала меня, потому ли, что красота, окружавшая нас, была созвучна ее красоте, или же потому, наконец, что моя спутница не казалось такой мрачной и замкнутой, как прежде? С ней что-то происходило, я это чувствовал всем своим существом. И мне было легко, мне было невыразимо приятно прогуливаться вдвоем с ней, искоса окидывая взглядом ее чистый профиль и оранжевые волосы, пламенеющие, как гроздь осеннего сумаха. Я был счастлив. И этот сияющий день, и эта женщина излучали властное очарование, перед которым нельзя было устоять. И я благословлял дюны, я был несказанно рад, что любовь моя родилась именно здесь.

Мы дошли до конца пляжа и, усевшись на теплые камни, стали созерцать огромную панораму залива. Солнце закатилось. Спустились сумерки, синеватые и прохладные. Издалека потянуло дымом. Как хорошо было бы сейчас сидеть в уютной комнате, не зажигая лампы и довольствуясь лишь слабым светом, пробивающимся из дверцы печки.

Венета порывисто поднялась и сделала было несколько шагов, но, как видно, вспомнив обо мне, остановилась. Затем пошла дальше. Я догнал ее. Она то и дело поглядывала на горизонт, была какой-то неспокойной, особенной. Мне пришло в голову, что, может быть, она боится, как бы я не начал интимничать с ней, и я поспешил немного отодвинуться от нее. Но нет, дело было не в этом: я видел, что ее тянет ко мне и она с трудом сдерживает себя. Невольно я касался ее плечом, и она касалась меня, что-то неодолимо влекло нас друг к другу.

Вдруг она остановилась, бросила тревожный взгляд на потемневший горизонт и, взволнованная и прекрасная, повернулась ко мне. Мне обнять бы ее, утешить, не я опасался, что она может счесть это непростительной грубостью. А Венета явно переживала какую-то сложную внутреннюю борьбу, решимость сменялась в ней колебаниями. Наконец, не выдержав, она подняла руку, словно желая погладить меня по лицу, и сказала примиренно и просто:

— Поцелуйте меня…

Я чуть коснулся ее губ. Они были сухие и горячие. Она улыбнулась успокоенно и доверчиво прильнула к моей груди. Я обнял ее. Издалека нас, наверное, можно было принять за одного человека.

Я держал в своих объятиях самую красивую женщину в мире.

Этот миг отлетел.

Придя в себя, Венета взяла меня за руку и повела к ближайшей дюне. Мы поднялись на ее вершину и остановились, отстранясь друг от друга. Венета глядела на темнеющее море, как бы прощаясь с чем-то.

Потом мы направились к стану. Мы шли плечом к плечу, но я не решался обнять Венету из страха обидеть ее. Она была подавлена, переживала, быть может, разлуку с кем-то.

Стало совсем темно. Венета схватила меня под руку, простонала: «Не могу больше!» и жадно, ненасытно стала меня целовать.

Мы целовались до самого городка, и в ее глазах, сияющих счастьем внезапного чувства, я видел нежный блеск звезд.

Ужинали мы в небольшой рыбацкой таверне, и все понимали, что мы влюблены.

Потом она пригласила меня к себе. Угощала инжирным вареньем и анисовкой. На столике стояла карточка какого-то молодого человека.

— Вы страшно похожи друг на друга, не правда ли? — задумчиво спросила Венета. — Ты такой же хороший и красивый, как он, и даже овал лица у вас поразительно одинаков, будто вы родные братья, и ты тоже сказал мне, что со мной трудно разговаривать. Это-то меня и ошеломило.

— Где он теперь? — сделав над собой усилие, учтиво справился я.

— Не знаю… — Лицо ее потемнело, сделалось грустным и далеким. — Никто не знает. Сразу же после того, как мы поженились, он уплыл. Он радистом был. Как я его ни умоляла остаться — и на берегу можно найти работу, — он настоял на своем: без моря, мол, ему жизнь не в жизнь.

— И что же случилось?

— Судно вернулось без него. Мне рассказали, что однажды ночью, когда они плыли Красным морем, он был свободен от вахты и остался один на корме. На утро он не явился в радиорубку. Предполагают, что он свалился за борт и никто его не услышал.

Как бы разгадав мои мысли, она поспешила разубедить меня:

— Нет, он был сознательным гражданином, да и такое бегство — глупо. Ведь Красное море кишит акулами! Наконец, он мог бы просто сойти в каком-нибудь порту и не вернуться на корабль.

— Может быть, кто-нибудь столкнул его?

— Вряд ли.

— Какой-нибудь завистливый друг, или же кто-нибудь из людей, знавших тебя?

— Ни с кем из команды я не была знакома, а он был очень уживчивым человеком. При чем тут зависть?

— Может быть, все-таки причина — ты?

— Ох уж эта моя несчастная наружность!.. — Она всхлипнула, но тут же овладела собой. — Нет, меня никто из команды не видел, мы расстались в Морском саду…

— Он хорошо плавал?

— Как дельфин. Мы с ним познакомились здесь, на дюнах.

— Тогда он добрался до берега! — воскликнул я с надеждой.

— А акулы?

Венета взволнованно примолкла.

— Боюсь, — с усилием сказала она наконец, — что это было самоубийство.

— Почему?

— Не знаю… Просто чувствую…

— Были какие-нибудь причины?

— Видимых причин не было, нет…

— Почему ты все время смотришь на горизонт?

— Я ждала.

Это слово она поставила в прошедшем времени. Но разве она все еще не продолжала ждать? Разве не надеялась на какое-то чудо? Да и в меня ли она была влюблена или же в наше сходство?

Я сосредоточенно глядел на фотокарточку, но в чертах этого человека, не мог открыть ни малейшего сходства с собой. Мы были совершенно не похожи друг на друга. В таком случае?

Она была очень одинока, измучена, истосковалась по человеческой ласке и просто вообразила, что я похож на ее мужа.

Я смотрел на своего соперника и думал — вот она со мной и приключилась — большая, трагическая любовь! Какой вздор, боже мой! Какой несусветный вздор! С моей стороны, все это такая литературщина и пошлятина! Передо мной страдал живой человек, а я, черт меня возьми, мечтал о красивых переживаниях. Искал романтики, а натолкнулся на трагедию…

Венета, как видно, догадалась, что происходит в моей душе. Поднялась и повернула карточку.

— Больше я не буду ходить на дюны, — с тихой горечью промолвила она. — Хорошо, что я встретила тебя! Иначе я бы сошла с ума… Лишь теперь я люблю по-настоящему. А ты?..

Я вернулся домой и всю ночь думал. На рассвете встал, отправился к ее дому и заглянул в распахнутое окно. Венета спала — красивая и странная. Ее лицо озаряло всю комнату. Нет, такая красота мне не под силу, сказал я себе и, крадучись, выбрался на улицу.

Городок был еще пуст. Тучи обложили небо, и оно походило на холст, по которому кто-то малевал кистью, окунутой в серебристо-белую краску.

Я сел на рейсовое суденышко и уехал. Всю жизнь она любила бы во мне другого. Это-то и было мне не под силу. Я не был в состоянии принести такую мучительную жертву. И в тоже время знал, что поступаю жестоко, эгоистично. Упрекал себя, но своего намерения бежать не переменял. К вечеру я был в столице, а на следующий же день сел в обратный самолет. Но она уже уехала неизвестно куда. Спрашивала про меня рыбаков. Они дали ей мой адрес в городке, и Анна, моя хозяйка, не утаила от нее истины.

Я сходил с ума.

Хозяйка Венеты не знала ее фамилии. В милиции она не прописалась. В управлении торгового флота ничего не знали об исчезнувшем радисте, а может быть, и не хотели сказать. Дать объявление в газеты я не мог — это не в стиле нашей жизни…

Я влюблен в нее, люблю ее. Разыскиваю всюду. Скажите, что мне делать, как найти ее? Вот ее снимок. Рыбаки подарили… Скажите, вы не встречали эту женщину? Может быть, вы с ней знакомы? Вы ведь всюду разъезжаете… Интересно! К кому я ни обращался, никто не знает этой женщины. Я бы вообще усомнился в ее существовании, если бы не этот портрет и не местные жители, видевшие ее. Просто не знаю, где еще разыскивать ее, я и так исколесил всю Болгарию. Это выдумка, что наша страна мала… Она огромна, как мир, иначе я бы нашел Венету… Скажите, что мне делать?

— Ничего, — ответил я. — Вы и так сделали очень много: стали лучше… Впрочем, почему бы вам не показать портрет в милиции? Может быть, там вам помогут.

— А ведь верно! — с удивлением воскликнул он, но тотчас же добавил уныло: — Вряд ли. Портрет нужно будет размножить в тысячах экземпляров, а это невозможно.

— В сущности и я бы вам не советовал…

— Почему?

— Вы уже искупили свою вину… вообще говоря. Но Венета, может быть, не простит вас. Может быть, она вас разлюбила.

— Этого-то я и боюсь больше всего, — прошептал он.

Передо мной стоял совершенно разбитый человек. Как он будет жить дальше? Как будет воевать, если на нас осмелятся напасть?

В дверь нетерпеливо постучали. Вошедший офицер доложил, что штабом объявлена боевая тревога.

— Сейчас буду! — Капитан Исаев поднялся. — Хотите пойти со мной?

Мы поднялись на мостик. Офицеры спокойно докладывали обстановку своему командиру. Он задавал короткие вопросы, деловые и точные. Сейчас он был другим человеком. Лишь глаза его оставались грустными.

Ветер отчаянно свистел в вантах, и мне снова показалось, что кто-то зовет на помощь. Волны, разбиваясь о корабль, вздымались высокими гейзерами. В ночи нарастало предчувствие боя. Неужели они все-таки осмелились, неужели Родина в опасности?

— Тревога настоящая? — крикнул я капитану.

— Учебная.

— Можно мне вернуться в вашу каюту?

— Зачем? Не хотите посмотреть?

— Я уже бывал на учениях. Сейчас мне хотелось бы сесть за рассказ. Разрешаете? Пока вы «воюете», я напишу его. Через неделю Венета прочтет рассказ. Наверняка прочтет.

Мгновение он смотрел на меня недоверчиво и как-то рассеянно. Мысли его переключились на другое, куда более важное, чем то, из чего я собирался сделать рассказ, как будто все случившееся произошло не с ним, а с каким-то его знакомым.

— Разрешаю, — коротко, по-военному бросил он и отошел от меня.

На аварийном ходу корабли кинулись в атаку. Дивизион капитана второго ранга Исаева штурмовал «противника».

Открытое море,

Н-ский дивизион. 1961