Ставка на невинность

Глава 2. Чёрный вход

Я плохо спала эту ночь.

Ворочалась на продавленном диване, вслушиваясь в тишину квартиры. Где-то за стеной покашливал Ваня — этот сухой, надсадный кашель я узнала бы из тысячи. Мать возилась на кухне с раннего утра, гремела кастрюлями, хотя готовить было не из чего. Отец уполз на работу — если можно назвать работой его шатания по городу в поисках случайного заработка, который он проиграет или пропьет.

К вечеру я приняла решение.

Надела то самое синее платье, которое вчера достала из шкафа. Оно было тесновато в груди и свободно в талии — сказалось недоедание последних месяцев. Волосы распустила, чтобы выглядеть старше и увереннее. Посмотрела на себя в мутное трюмо, доставшееся от бабушки.

Из зеркала на меня смотрела бледная девушка с огромными глазами, в которых застыла решимость пополам со страхом. Глубокие тени под глазами — от недосыпа. Обкусанные губы — от нервов. Никакой косметики, кроме дешёвой помады, которую я купила ещё в прошлом году на рынке.

— Сойдёт, — сказала я своему отражению.

Паспорт положила во внутренний карман куртки — той самой, старой, драповой, которую мать когда-то купила на толкучке. Куртка совсем не сочеталась с платьем, но платье было слишком тонким для марта, а ехать предстояло далеко.

Мать проводила меня подозрительным взглядом, когда я сказала, что иду в институт на вечерний факультатив.

— А чего нарядная такая? — спросила она, вытирая руки о застиранный фартук. Лицо у неё было серое, осунувшееся после бессонной ночи.

— Доклад сегодня, — соврала я на удивление спокойно. — Надо быть прилично одетой.

Мать кивнула, но в глазах её я увидела недоверие. Она всегда чувствовала, когда я вру. Но сил спорить у неё не было.

— Возвращайся пораньше, — только и сказала она.

Я чмокнула её в щеку — колючую от сухости пахнущую больничными дезинфекторами — и выскользнула за дверь.

Город встретил меня серым мартовским небом и противным моросящим дождём.

Я села в троллейбус, идущий до центра и насквозь пропахший сыростью и перегаром.

Рядом со мной примостилась старушка с авоськой, в которой лежала буханка чёрного хлеба и две пачки молока — видимо, всё, что смогла купить на пенсию. Она смотрела в окно отсутствующим взглядом и мелко крестилась, когда троллейбус подпрыгивал на очередной яме. Напротив, дремал мужик в засаленном ватнике — от него разило перегаром так, что меня подташнивало. Руки у него были чёрные, в мазуте, наверное, с какого-то завода, который ещё работал. Или уже не работал, и он просто не мылся неделями.

Две тётке сзади обсуждали цены:

— …а масло подорожало, ты представляешь? Вчера ещё восемь тысяч было, а сегодня уже девять с половиной!

— Господи, и как жить? Дочка в школу собралась, форму купить не на что…

— Займи у кого-нибудь!

— Да у кого ж займёшь? Все сами без денег сидят.

Я слушала и сжимала в кармане тридцать тысяч. Месяц работы. На них даже форму не купишь, если так дальше пойдёт.

Кондукторша — грузная тётка с пергидрольными волосами — долго вглядывалась в мои мятые тридцать тысяч, потом махнула рукой: «Проходи уж, красавица». Я поймала её взгляд — оценивающий, бывалый. Такие взгляды я видела часто в больнице. В них читалось: «Шляется нарядная с вечера, не иначе к мужика поехала искать». Она не знала, не могла знать, что я еду к ростовщику, что у меня брат при смерти, что я готова на всё. Для неё я была просто очередной девкой, которая нацепила лучшее платье и куда-то покатила. Мне стало обидно. И тут же стыдно за эту обиду. Какая разница, что она думает? Главное — Ваня.

Я отвернулась к окну, чтобы не видеть её взгляда.

Троллейбус тащился по разбитым дорогам, подпрыгивая на ямах, которых здесь было больше, чем асфальта. За окном проплывали серые коробки хрущёвок, пустыри с торчащей из земли арматурой, ларьки с яркими вывесками «Соки-воды» и вездесущие палатки с надписью «24 часа». Возле одной из таких палаток двое кавказцев грузили ящики с чем-то, накрытым брезентом. Рядом крутились подозрительные личности в спортивных костюмах.

Чем ближе к центру, тем заметнее становились перемены. Хрущёвки сменились сталинскими домами с лепниной, пустыри — витринами магазинов, где на манекенах красовались импортные шубы. Возле гостиницы «Интурист» было море иномарок — блестящие, чёрные, с тонированными стёклами. Из одной такой вышел мужчина в кожаном пиджаке и с золотой цепью на бычьей шее, хлопнул дверцей нового «Мерседеса» и, не глядя по сторонам, направился ко входу.

Я смотрела на это как на инопланетную жизнь. Люди, для которых три тысячи долларов — не цена жизни ребёнка, а сумма, которую можно проиграть за вечер в казино, даже не поморщившись.

Три тысячи долларов. Я представила, сколько это в рублях по нынешнему курсу. Почти двадцать миллионов. На такие деньги можно было бы купить всё — новую квартиру, машину, шубу матери. Можно было бы вылечить Ваню и ещё осталось бы. А они здесь проигрывают такие суммы за вечер, не моргнув глазом. Для них это развлечение, адреналин. Для нас — жизнь или смерть.

Я вдруг остро, до зубной боли, захотела, чтобы кто-то из этих богатых, счастливых, равнодушных людей хоть раз почувствовал то, что чувствую я. Чтобы у них тоже заболел кто-то близкий, чтобы они тоже стояли перед выбором — долги или смерть. Но тут же испугалась своих мыслей. Нельзя желать зла другим. Даже если они живут в другом мире.

Троллейбус остановился на конечной. Дальше нужно было идти пешком.

Я достала из кармана клочок бумаги, где записан адрес, который когда-то обронил отец. «Казино „Королевская игра“, проспект Мира, 17». Он говорил, что вход для «своих» — со двора, через служебные двери. Что охрана там злая, но, если сказать, что ты к Клыку, могут пропустить.

Я шла по центральным улицам, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не выдать свою растерянность. Всё здесь было чужое: эти вывески на иностранный манер, эти дорогие машины, эти женщины в норковых шубах, спешащие по своим делам. Я ловила на себе косые взгляды прохожих — слишком дешёвая куртка, слишком старомодное платье, слишком испуганный вид.

Возле огромного здания с колоннами я остановилась.

«Казино „Королевская игра“» — гласила неоновая вывеска, которая даже вечером горела тусклым красным светом. Над входом висела какая-то замысловатая конструкция с игральными картами и рулеткой. Швейцар в ливрее стоял у дверей, равнодушно оглядывая прохожих. К нему подкатил джип с тонированными стёклами, из которого высыпала компания мужчин в дорогих пальто.

Я обошла здание стороной, как учил отец. Нырнула в арку, потом во двор, заставленный машинами. Здесь пахло бензином и мусорными баками. Нашла неприметную железную дверь с табличкой «Служебный вход. Посторонним вход воспрещён».

Сердце колотилось где-то в горле. Если я сейчас войду, обратной дороги не будет. Клык — это не сберкасса, где можно взять ссуду и спокойно выплачивать. Это кабала. Но другого выхода нет. И я толкнула дверь — заперто.

Я постояла, прислушиваясь к себе. Ещё не поздно повернуть назад. Ещё можно сказать себе: «Я пыталась, но не получилось». Вернуться домой, лечь на свой продавленный диван, притвориться, что ничего не было. А через два месяца хоронить Ваню.

Нет.

Я постучала. Сначала робко, потом сильнее.

Каждый удар отдавался в висках. Я думала о том, что за этой дверью — другие люди, другая жизнь, другие законы. Там нет места жалости, там только деньги. Но мне и не нужна жалость. Мне нужны деньги. Только деньги.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь двор. Я сжала кулаки, заставила себя дышать ровнее. Если я сейчас покажу страх, они сожрут меня. Надо держаться. Надо быть твёрдой. Хотя бы казаться.

Дверь распахнулась резко, так что я отшатнулась.

Тогда постучала. Сначала робко, потом сильнее.

Дверь распахнулась резко, так что я отшатнулась. На пороге стояли двое. Типичные «мордовороты», как их называли в народе: широкие, как шкафы, в чёрных пиджаках, с бритыми затылками. У одного на лице красовался шрам через всю бровь, у второго — золотая фикса во рту, которая блеснула, когда он осклабился.

— Чего надо? — спросил тот, со шрамом, оглядывая меня с ног до головы. Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий. Таким взглядом мясники смотрят на тушу.

— Мне… — голос дрогнул, пришлось откашляться. — Мне нужны люди, которые дают деньги.

— Какие люди? — фикса снова блеснула. — Здесь казино, детка. Играть пришла?

— Я пришла по делу. — Я постаралась, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Мне сказали, здесь можно взять деньги в долг.

Охранники переглянулись.

— У Клыка? — уточнил тот, со шрамом.

— Да. Мне сказали, он здесь даёт деньги.

— Кто сказал?

— Отец. Он… он должен Клыку. Сказал, что здесь можно договориться.

Они снова переглянулись. Потом тот, что со шрамом, кивнул напарнику и скрылся внутри. Вернулся через минуту, кивнул:

— Заходи. По коридору налево, третья дверь. Жди.

Я шагнула внутрь, и дверь за мной захлопнулась с тяжёлым металлическим лязгом.

Внутри пахло табаком — дорогим, не чета нашей «Приме» — и ещё чем-то сладковатым, приторным. Кажется, так пахнут деньги. Или опасность.

Коридор оказался длинным, тускло освещённым. Стены обиты тёмными деревянными панелями, пол застелен ковровой дорожкой — не то, что наша лестничная клетка с её запахами. Где-то вдалеке слышалась приглушённая музыка, звон бокалов, женский смех — там была жизнь, праздник, который мне был заказан.

Я пошла по коридору, считая двери. Мимо проплывали какие-то люди в форме — официанты, охранники, — но никто не обращал на меня внимания. Здесь я была просто тенью, очередной просительницей, которых, видимо, ходит немало.

Третья дверь. Обычная, деревянная, без таблички.

Я остановилась перед ней. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём коридоре.

Подняла руку. Постучала.

И замерла в ожидании.

Дверь открылась.

На пороге стоял мужчина. Дорогой костюм, идеально сидящий на широких плечах. Белая рубашка, тёмный галстук, золотая печатка на пальце. Короткая стрижка, тяжёлый взгляд, жёсткие черты лица. Человек, который умеет ломать кости. Это читалось во всём — в осанке, в прищуре, в том, как он держал руки.

Он оглядел меня с ног до головы. Медленно, внимательно. Задержался взглядом на лице, на дешёвой куртке, на старомодном платье, которое виднелось из-под неё.

Я смотрела на него и не могла пошевелиться. Страх сковал всё тело.

— Заходи, красавица, — сказал он, и голос у него был низкий, спокойный, без намёка на эмоции. — Поговорим.

Он отступил в сторону, пропуская меня в полумрак комнаты.

Я шагнула через порог.

Дверь за моей спиной закрылась.