Ставка на невинность

Глава 7. Ужин для двоих

Я проснулась от того, что кто-то сидел в кресле напротив моей кровати.

Открыла глаза — и замерла. Игорь. Он сидел, положив руки на колени, и смотрел на меня. В руках держал поднос с едой.

— Доброе утро, — сказал он спокойно.

Я села, инстинктивно натягивая одеяло до подбородка. Вчерашнее платье валялось на стуле — я быстро скинула его вчера, смыла краску в ванной и рухнула в кровать.

— Что вы здесь делаете? — Голос сел, пришлось откашляться.

— Еду принёс. — Он поставил поднос на тумбочку. — Ешь. Сегодня будет легче.

— С чего бы это? — Я старалась говорить твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Я не просила вашей жалости.

— Это не жалость. — Он усмехнулся краем губ. — Я просто не хочу, чтобы моя собственность сломалась на второй день.

— Я не собственность. — Меня затрясло от злости. — Я отрабатываю вашу прихоть, потому что вы мне не поверили.

— Мою прихоть? — Он поднял бровь. — Ты пришла к ростовщикам в моём казино. Ты могла попасть в рабство, в бордель или просто исчезнуть. Клык бы тебя не пожалел. Я дал тебе шанс. А ты злишься.

Я замолчала.

Он был прав. Клык бы не пожалел. И те, со шрамом и фиксой, если бы Игорь не остановил их... Я содрогнулась, отгоняя эту мысль.

— Почему вы помогли? — спросила я тихо.

— Потому что я ненавижу, когда слабых топчут. — Он встал. — Ешь. Сегодня позже начинаем — в восемь вечера. У тебя есть время отдохнуть.

Он направился к двери, но на пороге обернулся:

— И да. Твоего брата положили в больницу на предоперационное обследование. Я распорядился. И маме твоей сообщили, что ты уехала на заработки. Завтра сможешь ей позвонить.

Дверь закрылась.

Я сидела, глядя на поднос. Свежие булочки, масло, джем, кофе. И записка, прижатая салфеткой.

Я взяла её, развернула дрожащими пальцами. «Ешь. Вечером зайду проведаю». Всего несколько слов, написанных твёрдым, размашистым почерком. Буквы крупные, уверенные — такие же, как он сам.

Я перечитала записку три раза. Зачем он её оставил? Забыл убрать? Или специально хотел, чтобы я нашла? И что значит «проведаю»? Придёт вечером в номер? Или на постамент?

Странное чувство шевельнулось в груди. Тёплое, тревожное. Я сжала записку в кулаке, потом расправила и спрятала в карман куртки. Рядом со справкой Вани.

Почему-то захотелось сохранить.

Я взяла булочку, откусила. И вдруг расплакалась.

Сама не знала от чего — от усталости, от страха, от этой странной заботы, которая была похожа на тюрьму, но почему-то обнадеживала.

Вечером, ровно в восемь, я снова стояла на постаменте.

Вторая ночь оказалась легче. Я уже знала, чего ждать, как стоять, как дышать. Другие статуи косились на меня с любопытством, но молчали. Гости щёлкали фото, некоторые бросали в специальную вазочку доллары — «чаевые», как потом объяснила Зина, наша гримерша.

Игорь появлялся несколько раз.

Я научилась узнавать его походку ещё до того, как он входил в холл. Уверенная, спокойная, чуть замедленная — он не торопился, он был хозяином здесь. Каждый его шаг отдавался в моём сердце.

В первый раз он прошёл мимо, даже не взглянув. Я замерла, стараясь не дышать. Но краем глаза видела, как он задержался на секунду, будто что-то вспомнил, и пошёл дальше.

Во второй раз он остановился поговорить с крупье у рулетки. Я смотрела на его профиль, на то, как он жестикулирует, как хмурится, как улыбается уголками губ. Красивый. Опасный. Чужой.

В третий раз наши взгляды встретились. Всего на миг — он посмотрел на меня, я на него. И в этом взгляде было столько всего, что у меня перехватило дыхание. А потом он отвернулся и ушёл.

Я стояла, чувствуя, как колотится сердце, и думала: что это было?

В перерыве, когда разрешили пять минут посидеть в подсобке, ко мне подошла одна из девушек — высокая блондинка с бронзовым покрытием.

— Ты новенькая? — спросила она.

Я кивнула.

Мы сидели в подсобке на ящиках из-под напитков. Лена курила, стряхивая пепел в пустую банку. Бронзовая краска на её руках блестела в тусклом свете.

— А ты как сюда попала? — спросила она, щурясь от дыма.

— Долгая история, — ответила я привычное.

— У всех долгая. — Она усмехнулась. — Меня подруга привела. Сказала, что здесь можно заработать за месяц как за полгода на нормальной работе. Я думала — постою, попозирую, ничего сложного. А оно вон как...

— Что?

— Да морально тяжело. Когда эти козлы руками лезут. Когда смотрят как на кусок мяса. — Она затянулась глубоко, выпустила дым. — Но терпишь. Ради денег всё терпишь. А некоторые девки, как увидят шальные деньги, так еще и после смены бегут в зал, приторговывать собой. Проститутки!

Я кивнула. Понимала её как никто.

— А ты давно здесь?

— Третий месяц. — Она поморщилась. — Ещё две недели и модельный контракт закончится, а дальше свобода. Надеюсь.

— А что потом? — спросила я.

— Потом? — Она пожала плечами. — Кто знает. Домой, наверное, передохнуть хочется.

Я не стала расспрашивать. Чужая жизнь, чужие проблемы. У меня своих хватало.

Но когда Лена ушла, я всё думала о ней. Сколько ей лет? Двадцать пять, наверное. Красивая, ухоженная, но глаза... глаза у неё были такие же, как у меня. Уставшие. Затравленные. Она говорила про модельный контракт, про свободу, но я видела: она тоже в ловушке. Может, не такой, как я, но в ловушке.

Интересно, у неё есть кто-то, кто ждёт? Мать, сестра, парень? Или она одна, как я? И что она будет делать, когда контракт закончится? Пойдёт домой? А есть ли у неё дом?

Я поймала себя на том, что думаю о ней с жалостью. И тут же одёрнула: себя жалей. Тебе здесь не лучше.

В пять утра, когда смена закончилась, я еле доползла до номера. Смыла краску, рухнула в кровать и уснула мгновенно.

Утром снова принесли завтрак. И снова пришёл Игорь.

— Как прошла ночь? — спросил он, садясь в кресло.

— Нормально, — ответила я осторожно.

— Привыкаешь?

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Стараюсь не думать.

Он кивнул, будто одобряя.

— Твой брат чувствует себя лучше. Лекарства, которые ранее назначили, помогают. Мать передавала привет и просила беречь себя.

Я смотрела на него и не верила.

— Вы... вы говорили с ней?

— Мои люди говорили. — Он поправился. — Сказали, что ты устроилась на хорошую работу в другом городе, что у тебя всё отлично. Она просила передать, чтобы ты ела горячее и не забывала надевать шапку.

У меня защипало в глазах. Мама. Моя мама, с её вечной заботой, с её "надень шапку", с её любовью, которую она выражала только через такие мелочи.

Я представила эту картину. Мать стоит у телефона в коридоре, прижимает трубку к уху и слушает чужой голос. Голос, который говорит ей, что я жива, здорова, у меня всё хорошо. Она, наверное, плакала. Она всегда плачет, когда волнуется. А потом спросила: «Там холодно? А шапку она носит?» Она всегда спрашивает про шапку, теплой осенью.

У меня защипало в глазах. Я представила, как она стоит у окна после звонка, смотрит на серую стену соседнего дома и молится. Она всегда молилась, хотя в бога не верила. Просто шептала: «Господи, сохрани».

Я кивнула, боясь расплакаться. Мама. Моя мама.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что. — Он встал. — Сегодня начинаешь в шесть. Отдыхай.

У двери он остановился.

— И да, Алина. Если захочешь поговорить — я всегда в кабинете.

Дверь закрылась, и я осталась одна.

Надкусила булочку, запила кофе. Еда казалась безвкусной. Я смотрела в окно на город, на серое небо, на редкие машины внизу, и думала о его словах.

«Если захочешь поговорить — я всегда в кабинете.»

Зачем мне с ним говорить? Что я ему скажу? Спасибо? Я уже сказала. О чём ещё?

Но внутри что-то шевелилось. Какое-то глупое, детское желание — прийти, сесть напротив, смотреть в его глаза и просто молчать. Чтобы он был рядом. Чтобы не одной.

Я тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Глупости. Он — хозяин казино. Я — девка, которая стоит на постаменте за деньги. Между нами ничего нет и быть не может.

Но губы всё ещё помнили его поцелуй. И это было сильнее любых доводов.

Я сидела на кровати, сжимая в руках тёплую булочку, и пыталась понять, что происходит.

И зачем мне с ним говорить?