Ставка на невинность

Глава 6. Пьедестал

Новое утро началось с того, что в дверь забарабанили.

Я вскочила, не сразу сообразив, где нахожусь. Белый потолок, дорогая мебель, тяжёлые шторы — номер в казино. Вчерашний разговор с Игорем. Справка о Ване, которая до сих пор лежит под подушкой.

— Вставай! — рявкнули из-за двери. — Через час в гримёрке!

Я метнулась в ванную. Умылась холодной водой, кое-как причесалась. Оделась в то же синее платье — другого у меня нет. Паспорт и справку спрятала под матрас.

Ровно через час за мной пришли.

Двое охранников — те самые, со шрамом и фиксой. Я вздрогнула, когда их увидела, но они вели себя буднично, без намёка на позавчерашнее. Молча повели по коридорам, потом вниз на лифте.

В гримёрку была очередь. Несколько девушек стояли в коридоре, курили, болтали. Они проводили меня взглядами — равнодушными, скользящими. Для них я была просто новой, одной из многих. Очередная девка, которая будет стоять на постаменте, пока не сломается или не отработает своё.

Я прислонилась к стене, стараясь не встречаться ни с кем глазами. В груди колотилось сердце, но я заставляла себя дышать ровно. Скоро всё начнётся. Скоро я узнаю, что это за работа.

Гримёрка оказалась большой комнатой с ярким светом и огромными зеркалами. Там уже сидели несколько девушек — им наносили грим, укладывали волосы. Все голые, прикрытые халатами нараспашку. Красивые, ухоженные, с идеальными фигурами.

Женщина лет сорока, с ярким макияжем и сигаретой в зубах, окинула меня взглядом.

— Новая, что ли? — спросила она, выпуская дым. — Раздевайся догола, садись в кресло.

Я замерла.

— В смысле — догола?

— В прямом. — Женщина закатила глаза. — Краска на тело наносится, понятия не имеешь? Первый раз?

— Первый, — выдавила я.

— Ладно, не дрейфь, девочка. — Она усмехнулась, но без злости. — Серебром покроем, волосы уложим, будешь как картинка. А платье сверху дадут, не совсем же голая. Ну, почти.

Я стояла, не в силах пошевелиться.

Раздеться догола. При всех. Чтобы меня красили какой-то краской, а потом выставили на всеобщее обозрение.

Вспомнила Ваню. Пятьсот долларов, которые теперь могут пригодиться на реабилитацию. Операцию, которая уже назначена.

Начала раздеваться.

Пальцы дрожали, пуговицы не слушались. Стащила платье через голову, осталась в старом лифчике и трусах. Бельё было не первой свежести — мне стало стыдно.

— Это тоже снимай, — кивнула женщина. — Краска испортит.

Я сняла. Прикрылась руками, стараясь не смотреть на других девушек. Они уже были покрыты краской — серебристой, блестящей, и выглядели как настоящие статуи. Но при этом голые, только прикрытые кусочками ткани, которые ничего не скрывали.

— Садись, — велела женщина.

Я села в кресло. И началось.

Краска оказалась холодной и липкой. Её наносили кистями — на руки, ноги, живот, грудь. Я замерла, стараясь не дышать. Кисть щекотала кожу, оставляя за собой влажный, холодный след. Пахло химией, резко и неприятно. Я закрыла глаза и представляла, что это не краска, а вода. Что я на море, о котором мечтал Ваня. Что волны ласкают моё тело, а не чужие кисти.

Но море не пахнет химией. И волны не бывают такими липкими.

Когда краска покрыла всё тело, Зина велела мне встать и подождать, пока подсохнет. Я стояла посреди гримёрки, голая, серебряная, и чувствовала, как краска стягивает кожу, как она застывает, превращая меня в статую. В неживую.

Потом её стали наносить на лицо, осторожно, не задевая глаза и губы, их красили косметикой отдельно. После волосы собрали в высокую причёску, как у греческих богинь, и тоже покрыли серебром.

Я сидела и смотрела на себя в зеркало. Из отражения на меня смотрела чужая девушка. Красивая, блестящая, как новогодняя игрушка. Серебряная кукла.

Я подошла ближе к зеркалу, вгляделась в своё лицо. Губы накрашены ярко-красной помадой, глаза подведены чёрным, брови выщипаны в тонкую нитку. Волосы уложены в высокую причёску, которая делала меня старше, элегантнее. И всё это — серебряное, блестящее, неживое.

Я улыбнулась. Из зеркала мне ответила серебряная статуя. Чужая, красивая, пустая.

— Кто ты? — прошептала я. Но ответа не было.

— Готово, — объявила женщина, когда краска подсохла. — Одевайте.

Мне выдали что-то невесомое — длинное, тюлевое, полупрозрачное. Платье античной богини, как объяснили. Оно ничего не скрывало — сквозь ткань просвечивало покрытое серебром тело. И специальные трусы — узкие, высокие, но такие же полупрозрачные.

— А бюстгальтер? — спросила я робко.

Женщина рассмеялась.

— Какой бюстгальтер, милая? Ты статуя. У статуй грудь голая. Не бойся, краска скроет, что надо. Ну, почти.

Меня затрясло. Я хотела сбежать, но вместо этого стояла и смотрела, как другие девушки поправляют причёски.

В гримёрку зашёл Дмитрий.

— Готова? — спросил он, глядя куда-то поверх моей головы.

— Да, — ответила за меня женщина. — Проводи.

Дмитрий кивнул и жестом показал следовать за ним. Я пошла, стараясь не смотреть на себя в зеркалах.

Мы шли по коридорам, потом через служебную дверь вышли в холл.

И я замерла.

Холл казино был огромен. Высокие потолки с лепниной, хрустальные люстры, мраморные колонны. Повсюду столы для игры — зелёное сукно, горки фишек, карты, рулетки. Вдоль стен — сверкающие огнями автоматы, «однорукие бандиты».

И люди. Много людей. Мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях и бриллиантах. Смех, звон бокалов, музыка, стук шарика рулетки.

Я попала в другой мир.

— Сюда, — Дмитрий подвёл меня к небольшому постаменту в центре холла, рядом с колонной.

На соседних постаментах уже стояли другие «статуи» — девушки в таких же полупрозрачных одеждах, покрытые серебром или бронзой. Они застыли в причудливых позах, глядя прямо перед собой, не реагируя на проходящих мимо гостей.

— Задача простая, — сказал Дмитрий, впервые глядя мне в глаза. — Замри и не двигайся. Часами. Раз в час можешь незаметно поменять позу. Гости будут подходить, фотографироваться, иногда пытаться рассмешить. Если кто-то полезет руками — охрана рядом, зови. Но постарайся не реагировать. Ты статуя. Поняла?

Я кивнула.

— Встань на постамент.

Я забралась на небольшое возвышение. Ноги в туфлях на каблуках — выдали тоже — стояли неуверенно. Я выпрямилась, замерла.

— Улыбайся, — напомнил Дмитрий. — Ты красивая статуя, а не злая.

Я попыталась изобразить улыбку. Получилось жалко.

— Сойдёт, — вздохнул он и отошёл.

И началось.

Я стояла, стараясь не дышать. Мимо шли люди — пара за парой, группа за группой. Они смотрели на меня, некоторые останавливались, щёлкали фотоаппаратами. Я слышала их голоса:

— Смотри, какая красивая! Настоящая, что ли?

— Да это девка накрашенная. Видел я таких.

— А грудь у неё настоящая?

Кто-то пытался помахать рукой перед лицом, чтобы я моргнула. Кто-то шептал комплименты, кто-то — пошлости. Один мужчина, пьяный, попытался ущипнуть меня за ногу, но тут же подскочил охранник и увёл его. Я закусила губу, чтобы не ответить, не закричать, не убежать. Стоять. Я должна стоять.

Ноги начали затекать уже через полчаса. Я переносила вес с одной на другую, стараясь делать это незаметно. Глаза слезились от яркого света, но я не могла их протереть. Казалось, прошла вечность, а Дмитрий сказал, что стоять до трёх ночи.

Я смотрела прямо перед собой, ни на кого не глядя. И считала минуты.

Я стояла. Час. Два. Три.

Ноги затекали, спина ныла, глаза слезились от яркого света. Но я стояла. Думала о Ване. О матери. О пятистах долларах. О том, что этот месяц когда-нибудь закончится.

Позже я начал смотреть по сторонам, чтобы не рухнуть от усталости. Смотрела на этот новый, чужой мир.

Вот за покерным столом сидят четверо мужчин. Лица у них каменные, только глаза выдают напряжение. Один из них, лысый, в дорогом пиджаке, ставит на кон целую гору фишек. Проигрывает. Даже не морщится. Достаёт из кармана пачку долларов, бросает на стол. Для него это игра. Для меня — жизнь.

Вот у рулетки молодая женщина в бриллиантах. Она смеётся, когда шарик падает на её номер, обнимает своего спутника. Она красивая, счастливая, пьяная от вина и удачи. Я смотрела на неё и думала: знает ли она, что где-то дети умирают от того, что у родителей нет трёх тысяч долларов? Наверное, нет. Зачем ей это знать?

А в углу, у автоматов, те, кто пришёл через чёрный вход. Мужик в мятом пиджаке, похожий на отца, кидает жетон за жетоном. Лицо у него серое, руки трясутся. Он надеется. Верит в чудо. Но чуда не будет.

Чуда не бывает. Я это знала лучше других.

Ближе к утру ноги перестали чувствовать постамент. Я словно онемела вся — от холода, от усталости, от всего. Гости почти разошлись, только в дальнем конце зала ещё играли самые отчаянные.

И тут я пошатнулась.

Просто потеряла равновесие — ноги подкосились, и я начала падать. Вниз, на мраморный пол, который наверняка разбил бы мне голову.

Ноги перестали слушаться. Я чувствовала, что падаю, но не могла ничего сделать — тело онемело, отказывалось подчиняться. В голове пронеслось: «Ваня, прости...» — и я полетела вниз.

Удар был не о пол, а о чьи-то руки. Сильные, уверенные, они подхватили меня, прижали к себе, не давая упасть. Я открыла глаза — и встретилась с его взглядом.

Игорь.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его ледяных глазах впервые мелькнуло что-то человеческое. Что-то, чему я не могла найти названия.

— Устала? — спросил он тихо.

Я не могла ответить — только кивнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Не от боли, не от страха. От странного, незнакомого чувства, что я не одна. Что меня поймали. Что меня держат.

Он подхватил меня на руки и понёс. Куда — я не понимала. А я прижималась к его груди и слушала, как бьётся его сердце. Ритмично, спокойно, надёжно.

И впервые за этот день мне стало спокойно.

Он нёс меня через холл, мимо удивлённых охранников, мимо последних гостей. Нёс, не говоря ни слова.

И я молчала.

Потому что боялась, что если открою рот — разревусь.

Или спрошу то, чего спрашивать нельзя.

Почему ты это делаешь, Игорь Сергеевич?