Столетняя война. Том IV. Проклятые короли

Глава IV. Герцог Орлеанский, 1404–1405 гг.

В течение трех лет после смерти Филиппа Бургундского граница с Гасконью была главным театром военных действий. Английское герцогство Гиень было главным предметом спора на нескольких дипломатических конференциях с начала XIV века. Во время правления Эдуарда I за столетие до этого герцогство было ценным активом, источником доходов и рабочей силы, а также знаком статуса французской знати, к которой короли Англии все еще считали себя принадлежащими. После французских завоеваний 1370-х годов оно перестало быть таковым. Теперь герцогство превратилось в скромную часть старой провинции Гасконь и стало истощать финансовые и военные ресурсы английской короны. Оно было сохранено как личное наследие английских королей, защита которого была долгом чести их династии.

На момент воцарения Генриха IV в 1399 году английское владычество ограничивалось двумя уязвимыми регионами. Это город Бордо и прилегающие к нему районы, включающие полуостров Медок к северу от города, область к востоку и югу от него, а также узкую полосу территории вдоль правого берега Жиронды и нижнего течения Дордони, включая города Блай, Бург, Либурн, Сент-Эмильон и крепость Фронсак. Эти места служили внешней защитой Борделе (округа Бордо) от нападения с севера. Второй регион состоял из города Байонна и местности, известной как земля басков Лабурдан, расположенной к югу от него, и провинций долины реки Адур на востоке, включая важные города Сен-Север и Дакс. Узкая полоса мрачных, продуваемых всеми ветрами прибрежных земель, проходящая через природную область Ланды, соединяла эти два региона. По имеющимся данным, население герцогства составляло около 150.000 человек. Большинство из них проживало в главных городах. Бордо, политически и экономически главенствующий город, возможно, насчитывал около 30.000 жителей[161].

Помимо территории, которая управлялась непосредственно из Бордо, существовало несколько десятков отдаленных замков, разбросанных по юго-западной Франции, с гарнизонами из компаний рутьеров, как правило, гасконцев или беарнцев. Их капитаны признавали короля Англии своим сувереном, но не зависели от его жалования и лишь слабо контролировались его чиновниками. Они финансировали себя за счет patis, по сути, платы на защиту, собранных в соответствии с договорами, навязанными силой окружающим поселениям. Некоторые из этих замков были анклавами герцогства, которые были оставлены за линией фронта наступавшими французами в последние три десятилетия XIV века. К ним относились пиренейские крепости Молеон и Лурд, обе из которых были окружены территорией, контролируемой виконтами Беарна; и мощный замок Мюсидан с гарнизоном, в долине реки Иль, в Перигоре, принадлежавший Монто, одной из знатных семей землевладельцев Борделе. Однако большинство отдаленных замков за пределами границы были захвачены гасконскими компаниями у своих французских владельцев во время последнего периода активности рутьеров в 1380-х годах.

Существовало три основных группы замков рутьеров. Важная группа в Сентонже контролировалась компаниями, действовавшими под властью капталей де Бюш, другой могущественной династии из Борделе. Эти места, Шале в долине реки Дронна, к северу от Либурна и огромная крепость XIII века Бутвиль возле Жарнака, в долине реки Шаранта, вместе с их меньшими крепостями-спутниками, в течение многих лет рассматривались как часть передовой линии обороны герцогства на севере. Еще одна группа укреплений была расположена в долине реки Дордонь, в южном Перигоре. Большинство из них были уцелевшими фрагментами державы рутьеров Бертуки, бастарда д'Альбре, одного из самых успешных разбойников конца XIV века, умершего в 1383 году. В начале XV века их действия по-прежнему координировал его соратник и назначенный наследник Рамоне де Сорт. Наконец, существовала группа из примерно дюжины замков в северном Перигоре и Лимузене, принадлежавших вольной федерации компаний, контролируемых капитаном Курбефи, большой крепости, XII века постройки, к югу от Лиможа, расположенной на одной из самых высоких точек плато Лимузен.

Юридический статус этих мест был неопределенным. Когда в июне 1389 года Лелингемское перемирие приостановило военные действия между Англией и Францией, к англо-гасконским гарнизонам за пределами границы отнеслись весьма благосклонно. От них требовалось воздерживаться от новых завоеваний, но они не должны были покидать свои крепости, и им было разрешено продолжать взимать patis на неопределенный срок в соответствии с уже существующими соглашениями. В 1396 году Парижский договор продлил эти договоренности на срок двадцативосьмилетнего перемирия, только при условии довольно туманного обязательства, которое на практике в основном игнорировалось, что более чрезмерные patis будут снижены до разумных уровней. Присутствие гарнизонов рутьеров в этих районах было постоянным источником напряженности. Они обходились чрезвычайно дороги для общин, находившихся в пределах их досягаемости. В Париже считалось, что один только Курбефи собирал 36.000 ливров в год в виде patis. Время от времени они также сковывали значительные французские силы. Но для англичан гарнизоны рутьеров имели политическое значение, значительно превосходящее их реальную стратегическую ценность. Они символизировали постоянные претензии английских королей на огромные территории, приобретенные по договору Бретиньи в 1360 году, а затем утраченные в 1370-х годах, претензии, которые в противном случае были бы не более чем юридическими абстракциями, дешевыми разменными монетами для торговли на дипломатических конференциях[162].

Уменьшившееся, малонаселенное герцогство, которое Генрих IV унаследовал в 1399 году, имело мало естественных защитных сооружений и было окружено со всех сторон врагами. Главным из этих врагов был герцог Орлеанский. С севера и востока английское герцогство было ограничено графствами Перигор и Ангулем, которые принадлежали ему, и провинцией Сентонж, сенешалем которой был его камергер и соратник Жан д'Арпедан. У Людовика Орлеанского были давние амбиции на юго-западе. Он был первым французским политическим лидером со времен Людовика I Анжуйского поколением ранее, который осознал значение Гиени для английских королей. Ее потеря была бы необратимой и, вероятно, решающей в более широком конфликте между двумя странами. Но устремления герцога не были полностью бескорыстными. Он рассчитывал стать главным бенефициаром французского завоевания. Помимо защиты собственных интересов на юго-западе, он заключил личные союзы с большинством других территориальных магнатов пограничья, которые также могли рассчитывать получить выгоду от изгнания англичан.

Вдоль восточной границы герцогства земли сеньоров д'Альбре простирались от Гаронны до Адура. Альбре были главными баронами английской Гиени до 1340-х годов и в 1360-х годах, прежде чем окончательно переметнуться на сторону французской короны. Их богатство в сочетании с широкой сетью родственных связей и вассалов делало их грозной силой в регионе. Шарль, нынешний сеньор д'Альбре, был также влиятельным человеком в Париже: пенсионер Карла VI, союзник герцога Орлеанского, а с 1403 года — коннетабль Франции. Непосредственно к востоку от земель д'Альбре обширные владения графов Арманьяк простирались ломаной полосой от границ Беарна до Руэрга. Нынешний глава семьи, Бернар VII граф Арманьяк, был самым богатым и могущественным территориальным магнатом юго-запада, чьи доходы могли обеспечить тысячи солдат, а также средства на их содержание. Как и Шарль д'Альбре, Бернар VII также обладал влиянием в Париже. Он был первым графом в своем роду, который заимел там постоянную резиденцию в аристократическом квартале у Лувра. Как и Шарль д'Альбре, он был твердым союзником герцога Орлеанского, от которого в 1403 году получил пожизненную пенсию в 6.000 ливров в год, одну из самых высоких среди всех фаворитов Людовика. Присутствие этих могущественных и враждебных магнатов на границах английского герцогства представляло угрозу его выживанию, которая была гораздо больше, чем вопрос вооруженной силы. Они использовали свое влияние и покровительство, чтобы подорвать лояльность местных дворян английским королям. Этому способствовало наступление, в ходе которого территория была вновь завоевана французами с 1369 года. Оно оставило бесчисленные узы верности, заинтересованности или зависимости между общинами по обе стороны размытой границы. В английской Гаскони было мало семей, чьи интересы ограничивались бы только герцогством или чья верность была полностью однозначной[163].

Экономика герцогства основывалась главным образом на производстве вина, судоходстве Байонны и роли Бордо как перевалочного пункта для транзита продукции пяти великих речных бассейнов южной Франции. Поэтому Бордо был уязвим для войн и политических потрясений, которые могли разорвать его связи с регионами Лангедок и Перигор и сделать нестабильными морские пути к его основным экспортным рынкам в Англии и Нидерландах. Кампании герцога Анжуйского в 1370-х годах стали переломным моментом в истории герцогства. Они приблизили французские границы на расстояние до тридцати миль от Бордо и значительно усилили экономическую зависимость герцогства от Англии. Англия была естественным рынком сбыта для вин Бордо в то время, когда вино нельзя было перевозить на большие расстояния иначе как по воде. Сплоченная коммерческая олигархия Бордо, из которой происходил правящий класс города, имела тесные финансовые связи с английской аристократией и купеческим сообществом Лондона. Отрезанная от зернопроизводящих провинций Пуату и Сентонжа и имея мало собственных пахотных земель, Гасконь все больше зависела от Англии, которая поставляла туда зерно, чтобы прокормить ее городское население. В 1403 году, когда французы блокировали Бордо с суши и с моря, городские власти заявили в петиции, адресованной Генриху IV, что "эта земля, столь далекая от него и испытывающая такой недостаток зерна, не сможет продержаться и три месяца без его помощи"[164].

Местом управления герцогства стала бывшая цитадель Бордо, замок Омбриер. Эта большая крепость, часть которой была построены еще в римские времена, к настоящему времени была полностью окружена городом и не выполняла никаких оборонительных функций. В ней размещались сенешаль Гиени, который был главным административным, судебным и военным чиновником герцогства, и коннетабль Бордо, который служил главным финансовым чиновником. Их окружала небольшая группа клерков и военных. Кроме того, все более важную роль в управлении герцогством играл мэр Бордо, назначаемый королем. Все три главные должности, как правило, занимали английскими рыцарями, хотя в исключительных случаях должность сенешаля на протяжении всего правления Генриха IV занимал гасконец Гайяр де Дюрфор, сеньор Дюраса. Он присутствовал на коронации Генриха IV и принадлежал к одной из самых последовательно преданных англичанам дворянских семей Гиени[165]. Недавно также появилась практика назначения английского рыцаря сенешалем Ландов, основной функцией которого была оборона южных границ герцогства.

Сенешаль Гиени управлял с помощью Совета, состоящего из крошечной группы английских чиновников, группы гасконских юристов и ряда видных гасконских дворян. Но это было правительство, разбросанное по всему герцогству и не обладавшее самыми необходимыми ресурсами для выполнения своей задачи. Во время правления Генриха IV доходы, находившиеся в распоряжении герцогского правительства, составляли в среднем чуть более 1.200 фунтов стерлингов в год, что только в два с половиной раза превышало зарплату сенешаля. Почти девять десятых этих доходов поступали от таможенных пошлин, взимаемых с экспорта вина и товаров, проходящих через Либурн и Бордо — крайне нестабильного потока доходов, чувствительного к экономическим колебаниям и состоянию отношений с Францией. Остальные доходы поступали от различных сборов и пошлин, собираемых в Бордо, и от прибыли от чеканки монеты. Скудные доходы, поступавшие в казну коннетабля, едва покрывали расходы на текущее управление в мирное время. На военные же нужды уходило менее 4%. Большая часть обычных доходов герцогства либо не собиралась, либо была выдана видным гасконским дворянам для обеспечения их верности. В ноябре 1402 года во время заседания герцогского Совета в доминиканской церкви в Бордо произошла безобразная драка. После того, как коннетабль Бордо, сэр Уильям Фаррингдон, объявил, что денег на выплату долгов нет, в ход пошли мечи. Сеньор де Монферран, который был одним из крупнейших кредиторов правительства, обвинил Фаррингдона в растрате. Фаррингдон был арестован и отстранен от исполнения своих обязанностей, хотя он почти наверняка был невиновен и в конечном итоге был оправдан. Скудость средств правительства герцогства означала, что без финансовой поддержки со стороны Англии никакие серьезные военные усилия были невозможны. Времена прямых субсидий из английского казначейства давно прошли. Но английские доходы короля использовались для выплаты авансов английским чиновникам и солдатам, отправлявшимся в Гасконь, а иногда и для погашения им задолженности и их долгов после возвращения. В первые четыре года правления Генриха IV подобные выплаты составляли в среднем около 1.200 фунтов стерлингов в год (примерно столько же, сколько составляли все местные доходы герцогства)[166].

Это были ничтожные суммы, на которые можно было нанять очень мало солдат для постоянной военной службы. В 1401 году Совет в Бордо доложил королю, что для обороны герцогства требуется постоянное войско численностью не менее 1.200 человек, помимо лучников и арбалетчиков. В реальности сенешаль и его подчиненные имели постоянную армию, состоящую из 140 человек, в основном гасконцев, и около 260 лучников, в основном англичан. Это составляло немногим более десятой части того, что требовалось. Кроме того, сенешаль мог призвать на службу небольшую группу профессиональных гасконских рутьеров и около десятка знатных семей с собственными военными дружинами. Фрагментарно сохранившиеся записи герцогства позволяют предположить, что в начале XV века все это могло составить около 500 конных воинов. Кроме того, в замке Омбриер базировался артиллерийский парк, а города предоставляли контингенты пехоты и арбалетчиков. Эти силы, конечно, значительно увеличивались, когда король присылал из Англии лейтенанта или военную экспедицию, чтобы противостоять какому-либо кризису в делах герцогства. Но отправка больших масс войск из Англии была дорогостоящим и логистически сложным делом. Как всегда, проблемой и в Англии, и в Гаскони были деньги. В ноябре 1401 года Гайяр де Дюрфор сообщал, что "очень обеспокоен и удручен" нехваткой средств для оплаты даже тех небольших войск, которые были в его распоряжении. Только расходы на оборону большой крепости Фронсак к северу от Либурна оценивались более чем в 1.600 фунтов стерлингов в год, что превышало все доходы герцогства. Зарплата гарнизону постоянно задерживалась. Гайяр де Дюрфор был вынужден занимать деньги у муниципалитета Бордо, чтобы выплачивать себе жалование[167].

Эти условия стали серьезным испытанием для верности гасконцев английскому королю. В 1370-х годах произошло большое количество переходов гасконских дворян на сторону короля Франции, которые обнаружили, что их владения, захваченные армиями герцога Анжуйского, стоят больше, чем то, что они имели в сократившемся остатке английской Гиени. Однако к 1400 году большинство гасконских дворян, которые все еще поддерживали английскую корону, делали это чисто из верности. Они могли бы более эффективно обеспечить свое положение, продавшись французам, однако они этого не сделали. Их отношение к английской короне было основано в основном на чувствах и традициях. В отличие от них, верность городов была верностью из расчета и часто зависела от настроения фракций внутри городских олигархий. Но на данный момент расчеты в целом благоприятствовали связи с Англией. Бордо и Байонна были связаны с Англией мощными узами экономических интересов. Даже небольшие города твердо знали, что у них больше возможностей торговаться за преимущества со слабым и далеким правительством короля Англии, чем с бюрократическим Молохом Франции. Налогообложение и оборона были решающими факторами. В городах соседнего Лангедока налоги были значительно выше. И хотя Англия, возможно, мало что сделала для их обороны, единственной альтернативой было стать французскими пограничными пунктами, подвергаясь ежедневным атакам гасконских гарнизонов и вольных компаний.

1390-е годы были неспокойным временем для герцогства Гиень. Пожизненное пожалование герцогства Ричардом II своему дяде Джону Гонту нарушило договоренность, в некоторых случаях подкрепленную королевскими хартиями, о том, что король не будет отделять герцогство от английской короны. Это была настоящая обида, усугубленная бесцеремонным поведением представителей Гонта в герцогстве. Недовольство было особенно сильно в Бордо, который традиционно извлекал выгоду из своих тесных связей с английским двором. Эти события оставили в наследство обиды и подозрения, которые заставили многих гасконцев с опаской отнестись к восшествию сына Гонта на английский престол. На последних страницах своей хроники Фруассар пишет, что низложение Ричарда II вызвало причитания и угрозы восстания в крупных городах Гаскони. Внутренняя история герцогства в эти годы особенно туманна, но есть свидетельства волнений в Байонне, Либурне и Даксе зимой 1399–1400 гг. и попытки переворота в Бордо с участием Раймона де Монто, сеньора Мюсидана, традиционно одного из самых ярых сторонников связи гасконской знати с Англией[168]. Эти беспорядки вряд ли были вызваны любовью к Ричарду II, не говоря уже о общей враждебности к английскому правлению. Главным действующим фактором был страх, что герцогство Гиень может не пережить смену династии в Англии. Такая перспектива перечеркивала все политические расчеты. Политическая нестабильность в Англии, холодная война французского правительства против Генриха IV, скудость и озабоченность нового короля внутренними делами должны были усилить неуверенность даже среди самых преданных гасконцев.

Министры Карла VI предприняли решительную попытку использовать эти разногласия зимой 1399–1400 годов. Примерно в декабре 1399 года Шарль д'Альбре вместе с графом Арманьяком и другими влиятельными лицами региона был послан подорвать лояльность гасконских подданных Генриха IV. Им было поручено внушить видным дворянам то, что в Вестминстере произошло беззаконие, и предложить им обратиться в Парижский Парламент и перейти под защиту французской короны. Это была намеренная попытка повторить тактику, которая была столь успешной при отторжении подданных от Черного принца в конце 1360-х годов. Альбре, предположительно, выполнил свои инструкции, но, похоже, не добился особого успеха. Герцог Бурбонский прибыл в пограничный французский город Ажен, где принял делегатов Бордо, Байонны и Дакса, трех главных городов герцогства. Он дал им экстравагантные обещания привилегированного статуса. По словам Фруассара, эти предложения были решительно отвергнуты олигархией всех трех городов, в основном из-за их опасений по поводу уровня налогов во Франции.

Эти слова была вымыслом, но близким к истине, как и многое другое выдуманное Фруассаром[169].

Единственное серьезное отступление от англо-гасконского дела, однако, не было делом рук сеньора д'Альбре или герцога Бурбонского, а возникло из-за опасности вымирания и наследования среди знатных семей юго-запада. Каптали де Бюш были одними из ведущих территориальных магнатов нижней долины Гаронны. На протяжении многих поколений они были опорой английского герцогства. Предыдущий капталь, Жан де Грайи, был самым известным из гасконских соратников Черного принца, героем битв при Пуатье и Нахере, который умер во французской тюрьме в 1376 году, так и не покорившись королю Франции. Его дядя Аршамбо де Грайи, унаследовавший его титул и владения, по сообщениям из Парижа, был верным сторонником Генриха IV. Однако в 1398 году род графов Фуа по мужской линии угас. Пиренейская держава, которую терпеливо собирали сменявшие друг друга графы Фуа в течение XIV века, перешла к Изабелле де Фуа, сестре последнего графа, которая стала супругой Аршамбо де Грайи. Владения дома Фуа включали в себя графства Фуа и Бигорр, которые были фьефами Франции, виконтство Беарн, статус которого был неопределенным, и группу важных владений в восточной Гаскони, которые когда-то были частью английского герцогства, но теперь были полностью включены во владения французской короны и ее союзников.

Министры Карла VI были крайне недовольны перспективой того, что англофильский дом Грайи завладеет всем наследством графов Фуа. Они оспорили притязания Изабеллы, выдвинув собственные претензии. Были посланы войска, чтобы занять графство Фуа. Со своей стороны Изабелла и Аршамбо обратились в Парижский Парламент и дали отпор посягательствам французских войск при поддержке чиновников Ричарда II в Бордо и большого числа гасконских рутьеров. Вначале они добились некоторого успеха. Но в начале 1399 года старый коннетабль Луи де Сансер предпринял мощное вторжение в Фуа, захватив большую часть южной части графства. Аршамбо затребовал условий для переговоров. В мае 1399 года он заключил договор с Сансером в пиренейском городе Тарб. По условиям договора он должен был подчиниться Карлу VI и принести ему оммаж за все свои земли, включая те, которые он держал как фьеф короля Англии в восточной Гаскони. Единственным исключением был Беарн, который он, как и его предыдущие виконты, считали не принадлежащим никому, кроме Бога. В марте 1401 года Аршамбо, наконец, принес оммаж французскому королю и был признан графом Фуа во время шумных празднеств в Париже. Вскоре после этого он вступил в политический союз с герцогом Орлеанским. Его отступничество было ценой, которую французское правительство потребовало за то, чтобы позволить ему вступить во владение наследством его супруги. Но Аршамбо дал понять Совету в Бордо, что его также беспокоит неспособность Генриха IV защитить герцогство. Английские короли, заявил он, не сделали ничего, чтобы помочь ему в трудную минуту[170].

Чиновники Генриха IV избегали ответных действий против владений Аршамбо в Борделе, надеясь как-то договориться с ним. Но масштаб неудачи невозможно было скрыть. Княжество Фуа-Беарн было значительной региональной державой на южной границе герцогства, которое ранее занимало нейтральную позицию в конфликте Англии и Франции, а теперь должно было рассматриваться как потенциально враждебное. Аршамбо владел важными крепостями в окрестностях Бордо и на границе с Сентонжем. Когда он приносил оммаж Карлу VI, то избегал передавать свои крепости в Борделе под власть французского короля. Но он обещал отдать свои замки в Сентонже, включая Бутвиль и Шале. Известно, что два старших сына Аршамбо содержались в Париже в качестве заложников, пока он не выполнил это обещание.

В итоге судьба этих мест была во многом определена феодальной географией региона. Гарнизон Шале отказался последовать за Аршамбо во французский лагерь. Его профессиональный капитан Пейро дю Пуч происходил из семьи с сильными лоялистскими традициями и землями в самом сердце Борделе, которые были бы уязвимы для конфискации. Замок был окружен французской территорией, с которой он извлекал прибыльные patis, от которых ему пришлось бы отказаться, если бы он принял подданство короля Франции. Поэтому, когда Аршамбо прибыл, чтобы вступить во владение замком от имени Карла VI, он обнаружил, что ворота заперты, а мост поднят. Офицеры Генриха IV в Бордо в конце концов заручились лояльностью капитана, предоставив ему замок и его patis в пожизненное владение. Однако в Бутвиле капитаном был сеньор де Поммер, чья семейная верность была более неоднозначной, а земли были сосредоточены в спорном регионе восточного Ажене. Он позволил подкупить себя в течение месяца после того, как Аршамбо принес оммаж в Париже.

Однако гораздо серьезнее, чем потеря отдаленной пограничной крепости, было то, что отступничество Аршамбо заставило людей усомниться в перспективах выживания герцогства. Когда новость о падении Бутвиля достигла Бордо, городской Совет приказал каждому жителю принести клятву верности английской короне. Английский клерк сообщил, что все дворянство и духовенство боятся за свое будущее. Многие из них, включая самого сенешаля, были связаны с капталем де Бюшем или боялись его власти и не желали предпринимать никаких действий против его интересов. По словам клерка, общее мнение заключалось в том, что в случае вторжения французов обширные сети родственников, союзников и вассалов Фуа, Альбре и Арманьяка выступят на их стороне. Удерживаемые англичанами города на восточном берегу Жиронды падут, замки и города капталя в Борделе откроют свои ворота, и все герцогство, кроме самого Бордо, будет захвачено. "Никогда в наше время оно не было в такой опасности, как сейчас, когда граф Фуа встал на сторону сеньора Альбре и графа Арманьяка"[171].

Сообщения о недовольстве в герцогстве начали поступать в Вестминстер через несколько недель после коронации короля и вызвали серьезную тревогу. Как только прошли зимние шторма, в Бордо была отправлена новая команда управленцев. Гайяр де Дюрфор покинул Англию в апреле 1400 года, чтобы вступить в должность сенешаля, в сопровождении Номпара де Комона, недавно назначенного сенешаля Ажене, и английского дворянина Хью Диспенсера. За ними следовали Генри Боуэт епископ Батский, проницательный церковный политик, который был назначен коннетаблем Бордо, и Джон Трейли, опытный мэр Бордо, который теперь был вновь назначен на свою прежнюю должность. Этим офицерам было поручено официально вступить во владение герцогством от имени Генриха IV и позаботиться о безопасности Бордо и Борделе. Но никто из них не обладал необходимым авторитетом, чтобы привлечь поддержку на сторону английского короля, и никто не прибыл ни с деньгами, ни с войсками, чтобы убедить гасконцев в незыблемости английского правления. Архиепископ Бордо, проницательный старый итальянец Франческо Угоччионе, летом 1401 года посоветовал королю, что его главной задачей должно стать заверение гасконцев в том, что английское герцогство сохранится. Для этого ему нужен более высокопоставленный посланник. Архиепископ предложил кузена Генриха IV, Эдуарда, графа Ратленда. "Учитывая, что ваши сыновья еще слишком молоды для столь далекой миссии, он — человек, наиболее близкий к вашей крови и вашим привязанностям". Угоччионе считал, что гасконцы придерживались двух мнений. Были те, кто считали, что репутации Генриха IV как полководца достаточно, чтобы предотвратить войну, и поэтому не принимали никаких мер предосторожности; и были те, кто, видя, что Генрих IV ничего не предпринимает, считали, что все меры предосторожности бесполезны, так как без помощи из Англии они все равно будут разбиты. Архиепископ, со своей стороны, не сомневался, что французы рано или поздно вторгнутся, и что необходимо что-то предпринять для укрепления обороны Гаскони. После назначения Дофина герцогом Гиеньским и подчинения графа Фуа Карлу VI, Генрих IV и его английские министры были склонны согласиться с этим[172].

Граф Ратленд прибыл в Бордо в октябре 1401 года, вооруженный вице-королевскими полномочиями на три года и сопровождаемый свитой из 300 латников и 1.000 лучников. Его появление в герцогстве было воспринято во Франции как акт агрессии. Тот факт, что его сопровождал лишенный своих владений граф Перигорский, несомненно, добавил беспокойства. На самом деле у французов не было причин для беспокойства. Граф оставался в Бордо, где погружался во все большее обнищание и проблемы. Инструкции Ратленда были в основном мирного плана. Он должен был следить за соблюдением перемирия, обуздать гасконские компании на границе и умерить чрезмерные размеры взимавшихся ими patis. Он должен был привести в порядок оборону герцогства и установить в Бордо новую администрацию. Ратленд привез с собой из Англии нового сенешаля Ландов, неустрашимого ветерана сэра Мэтью Гурнея, которому было почти восемьдесят лет и который занимал эту же должность в 1380-х годах и, должно быть, был единственным оставшимся в живых человеком, сражавшимся при Слейсе, Креси и Пуатье; сэра Ричарда Крэддока, еще одного исключительно опытного рыцаря, который в значительной степени отвечал за навязывание воли Ричарда II гасконским компаниям в 1390-х гг; нового коннетабля Бордо Уильяма Фаррингдона, одного из первых назначенных на эту должность военного, а не клерка; нового мэра Бордо, норфолкского рыцаря Эдмунда Торпа; и нового английского капитана замка Курбефи в Лимузене, в то время крупнейшего англо-гасконского гарнизона за границей. Английское правительство согласилось выплачивать Ратленду фиксированную сумму на содержание его значительной армии в размере 25.000 марок (16.666 фунтов стерлингов) в год, что было огромным обязательством, не намного меньшим, чем стоимость содержания Кале. Тем временем в Вестминстере серьезно рассматривался вопрос об увольнении Гайяра де Дюрфора. Советники Генриха IV начали понимать, что было ошибкой назначить на эту должность гасконского дворянина, который был тесно связан с местными дворянами сетью родства и союзов, и которые теперь казались источником проблем[173].

В итоге худшие опасения слуг короля в Вестминстере и Бордо не оправдались. Французское вторжение в 1401 году не состоялось. Гасконская граница оставалась относительно спокойной в течение первых четырех лет правления Генриха IV. Наступило благодушное затишье. Ратленд вернулся в Англию весной 1403 года только через восемнадцать месяцев после окончания своей трехлетней миссии. Очевидно, его присутствие в герцогстве больше не требовалось или, по крайней мере, не стоило того, чтобы за него приходилось платить. Значительная возможность была упущена. После французской блокады в конце 1403 года и срыва перемирия весной следующего года, в Бордо вновь вспыхнула паника. Поступали сообщения о заговорах против английского владычества. Муниципалитет отправил посольство в Англию с просьбой срочно прислать подходящего капитана для командования английскими войсками, находившимися в Гаскони. Муниципалитету также нужны были деньги для вербовки войск среди гасконцев, а также для крупных закупок зерна. Эти требования поступили в трудный момент для английского правительства, как в политическом, так и в финансовом плане. В итоге мэром Бордо был назначен сэр Хью Люттрелл, которого летом отправили командовать английскими войсками. Люттрелл был способным человеком из знаменитой семьи рыцарей из Сомерсета, который до этого служил лейтенант-губернатором Кале. Но он не был королевским принцем, как Ратленд, и, похоже, не взял с собой ни подкреплений, ни денег. В итоге он тоже преждевременно вернулся в Англию, пробыв на этом посту всего три месяца[174]. Английское герцогство Гиень было спасено не благодаря собственным усилиям, а из-за внутренних разногласий и финансовой неразберихи французов.

Когда французский королевский Совет ввел талью в 1404 году, четыре королевских принца договорились, что доходы будут предназначены для военных целей и храниться в запертом сундуке в казначейской башне дворца на острове Сите. Без их единодушного согласия ничего не должно было быть никому выплачено. Это соглашение было нарушено после смерти Филиппа Бургундского. В какой-то момент, вероятно, в начале лета, герцог Орлеанский явился в башню глубокой ночью с отрядом вооруженных людей и забрал большую часть денег. Считается, что большая их часть была потрачена на строительство его великолепных резиденций в Пьерфоне и Ла-Ферте-Милон. Хорошо осведомленный источник сообщает, что едва ли треть доходов от налога была потрачена на нужды королевства. Отвлечение значительной части налоговых поступлений государства на другие цели ограничивало возможности Совета французского короля по ведению войны. Но герцог Орлеанский не воспользовался даже теми шансами, которые у него были. Грандиозные амбиции предыдущего года потонули в неразберихе, постоянных изменениях планов и нереальных расчетах.

Первой жертвой стала запланированная осада Кале. После марта 1404 года в записях о ней не осталось никаких следов. Вероятно, от нее отказались вскоре после смерти Филиппа Бургундского, который должен был принять командование и обеспечить большую часть войск. Кампания на юго-западе первоначально планировалась как единое наступление на Бордо. В марте Людовик Орлеанский был назначен лейтенантом в Лангедоке и генерал-капитаном в Гиени с расчетом на то, что он сам примет командование. Но роль самого Людовика в планируемом наступлении была столь же неопределенной, как и все остальные аспекты хаотичного планирования. К апрелю он передумал и решил вместо этого командовать экспедицией в Уэльс[175]. К июню он снова передумал и в итоге не принял участия ни в одной из военных операций 1404 года. Причины этого стали предметом спекуляций, но вероятно, что к тому времени планы были урезаны до такой степени, что командование этими предприятиями было ниже его достоинства.

В разгар неразберихи, в июне 1404 года, эмиссары Оуэна Глендауэра, Гриффин Янг и Джон Ханмер, прибыли в Париж для переговоров о союзе с Францией. Они покинули Уэльс в момент зенита славы Глендауэра. Были захвачены Харлех и Аберистуит — первые крупные крепости, отнятые у англичан. Кардифф, обнесенный стеной город, который уже был одним из самых важных мест южного Уэльса, был взят летом после многомесячной осады, а его замок разрушен. Теперь Глендауэр контролировал большую часть западного Уэльса и Гламоргана, а также значительную часть севера. Он начал создавать атрибуты королевской власти, завел большую и личную печать, канцлера и послов. Есть некоторые свидетельства того, что летом 1404 года он председательствовал в Парламенте подвластных ему областей в Махинллете в Поуисе. По счастливой случайности Янг и Ханмер прибыли в столицу Франции в то время, когда Карл VI находился в здравом рассудке. Они были приняты с распростертыми объятиями. Двум советникам Карла VI была выдана доверенность на ведение дел с ними, что позволило продолжить переговоры, когда вскоре после этого король снова впал в беспамятство. В документе, который был окончательно скреплен печатями в парижском особняке канцлера 14 июля, говорилось, что Глендауэр и король Франции отныне "неразрывно связаны дружбой и союзом против Генриха Ланкастера и его сторонников и сообщников"[176].

Близкий союзник Людовика Орлеанского, Жак де Бурбон, граф де Ла Марш, был назначен руководить морской экспедицией в Уэльс. Жак был дальним кузеном герцогов Бурбонских. Он был очень хорошим рыцарем и храбро сражался в Никопольском крестовом походе 1396 года. Но он был плохим бизнесменом и заключил с правительством Карла VI контракт с фиксированной суммой на создание армии из 800 латников и 300 арбалетчиков, которая должна была служить три месяца, включая время, необходимое для перехода по морю. За это ему была выплачена единовременная сумма в 100.000 экю, чтобы покрыть все расходы на оплату войск и другие расходы экспедиции. Армия должна была погрузиться на корабли двумя группами в Бресте и Арфлёре 15 августа. Французы не забыли катастрофическую экспедицию в Шотландию в 1385 году, когда их войска в последний раз высадились в отдаленной и бесплодной части Британских островов и обнаружили, что обедневшие местные жители не в состоянии обеспечить их основными припасами. Ла Марш и его спутники подробно обсудили с валлийскими послами логистические проблемы: места высадки, сухопутные маршруты, источники провизии. Французы также согласились решить проблему хронической нехватки оружия у валлийских повстанцев. У парижских оружейников были произведены массовые закупки оружия, которое погрузили на баржи в Сене, чтобы они сопровождали послов обратно в Уэльс. Сам Карл VI предоставил позолоченные шлем, меч и кирасу — личный подарок для Глендауэра из своей собственной оружейной[177].

Основные трудности, связанные с предполагаемой экспедицией в Уэльс, были связаны с логистикой. Необходимо было найти флот для длительного плавания вокруг мыса Лизард. Для этого потребовалось бы значительное количество транспортных судов. Английский опыт подсказывал, что в таком длительном плавании даже самые большие корабли могли взять на борт не более десяти-пятнадцати человек с лошадьми и снаряжением. Это означало, что для перевозки армии, которую Ла Марш намеревался набрать, требовался флот по меньшей мере из 120 судов. У французов своих больших кораблей не хватало и они рассчитывали на кастильских союзников, которые должны были их предоставить. Им также требовался эскорт из галер или вооруженных баланжье для защиты транспортов, когда они будут проходить мимо крупных английских центров каперства — Дартмута, Плимута, Фоуи и Бристоля. Изначально предполагалось получить их из Кастилии. Энрике III Кастильский в начале года с большой помпой принял французского посла Шарля де Савуази и засыпал его подарками. Но, к несчастью для Савуази, его появление в Кастилии совпало с визитом кастильского посольства в Англию, которое пыталось договориться о продлении действующего морского перемирия между двумя странами. Кастильский король, похоже, не хотел брать на себя обязательства, не зная результатов этих переговоров. В итоге англо-кастильское перемирие было продлено только до середины лета. Поэтому кастильское правительство поспешило отправить в Париж посольство с обещанием предоставить сорок полностью вооруженных и оснащенных карраков. К тому времени, однако, уже наступил июль. Большая часть благоприятного для войны сезона была уже потеряна. Герцог Бурбонский настаивал на том, чтобы кастильцы прислали корабли к намеченной дате отправки в середине августа, до которой оставалось всего пять недель. Но было уже слишком поздно. Французам удалось нанять только несколько торговых судов в северной Кастилии. В создании остального флота они рассчитывали на королевский арсенал в Руане. Но это вряд ли было реалистично. Арсенал бездействовал в течение двух десятилетий. Такое крупное промышленное предприятие, как арсенал, нельзя было просто запустить в работу по собственному желанию. Для этого требовались опытные корабельщики, гребцы и офицеры. Их трудно было найти быстро после пятнадцати лет мира. 15 августа 1404 года в Бресте и Арфлёре собрались компании энтузиастов, воодушевленные перспективой войны против короля-узурпатора Англии. Среди них были самые известные паладины Франции и Нидерландов. Но для их перевозки имелось всего шестьдесят два транспортных судна, включая двадцать наемных кастильских карраков. Это число было подтверждено подсчетом, проведенным английскими шпионами и это было примерно половина того, что требовалось. Граф Ла Марш ждал в Париже улучшения ситуации, пока его враги распускали слухи о его праздности и никчемности[178].

Войска, предназначенные для похода в Гасконь, получили свои приказы только в июне. К тому времени все мысли об осаде Бордо или Байонны были оставлены за неимением кораблей и людей. Вместо этого были сформированы две сравнительно небольшие армии, одна в Лиможе под командованием коннетабля Шарля д'Альбре, а другая в Лангедоке под командованием 24-летнего графа Клермонского, старшего сына герцога Бурбонского. Обоим было приказано сосредоточиться на более скромной задаче — сокращении англо-гасконских гарнизонов на французской территории[179].

Граф Клермонский поднял свое знамя в Сен-Флуре в Оверни в июле 1404 года. По пути на юг к нему присоединились ведущие дворяне Лангедока со своими свитами и южные сенешали с ополчениями своих округов. Но, судя по всему, всего у графа было не более 900 или 1.000 латников, плюс неопределенное количество пехоты и лучников. Их главная цель была продиктована интересами графа Фуа, чей старший сын Жан, виконт де Кастельбон, сопровождал армию графа Клермонского. Замок города Лурд, главенствующий своей огромной квадратной крепостью на вершине скалы над долиной Гав-де-По, находился на территории, завоеванной графами Фуа в конце 1370-х годов. В течение всего этого периода крепость удерживал Жан де Беарн, стареющий капитан-рутьер и внебрачный кузен великого графа Гастона Феба, который правил Беарном и Фуа на протяжении большей части предыдущего столетия. Преданность англичанам позволила Жану захватить по меньшей мере дюжину небольших замков в регионе и обложить данью большую часть провинции, накопив при этом значительное состояние. В это время он жил на свои богатства в Бордо, оставив защиту своего горного анклава на сына, которого также звали Жан. Для англичан Лурд был слишком далеко от Бордо, чтобы представлять реальную стратегическую ценность. Но он оставался полезным козырем в переговорах правительства Бордо с графом Фуа. Поэтому они подкинули Жану денег и обещаний и убеждали его держаться. К тому времени, когда в начале августа 1404 года граф Клермонский подошел к крепости, она была хорошо подготовлена к обороне и взять ее штурмом было практически невозможно. К тому же она находилась вне досягаемости артиллерии и была слишком хорошо снабжена припасами, чтобы ее можно было заставить сдаться голодом. У графа Клермонского не было сил и средств на долгую осаду. Поэтому он довольствовался захватом нескольких замков-сателлитов, а затем заключил унизительное перемирие, по которому согласился заплатить Жану де Беарну не менее 12.000 франков и 100 марок серебра за сохранение мира по крайней мере в течение следующих тринадцати месяцев. В сентябре граф Клермонский отошел к Сен-Северу на юго-восточной границе Гаскони. Здесь он занял четыре незначительных укрепленных пункта и безуспешно пытался получить patis с остальных, после чего отступил на север за Дордонь и оставил англичанам места, которые они только что потеряли. Это была небольшая отдача за столь большие усилия[180].

Шарль д'Альбре добился большего, причем в стратегически более значимом регионе. Он поднял свое знамя в Лиможе в конце августа, а 1 сентября 1404 года осадил Курбефи с армией в 1.200 латников и 300 арбалетчиков. Развалины возле деревни Сен-Николя на одной из самых высоких точек плато Лимузен — это все, что сохранилось от этой великой крепости XII века, которая когда-то была одним из самых укрепленных мест в регионе. В отличие от большинства отдаленных гарнизонов, которыми командовали гасконцы, Курбефи удерживался группой английских капитанов с гарнизоном, который, по крайней мере, частично состоял из англичан. Их командир, Томас Харви, был приверженцем Ланкастеров, бывшим офицером Джона Гонта, который был послан из Англии в 1401 году, чтобы принять командование над этим местом. Но Курбефи, как и Лурд, находился слишком далеко от Бордо, чтобы его можно было должным образом укрепить и пополнить припасами, а в 1404 году его гарнизон был ослаблен тем, что большая его часть была выведена в Англию во время восстания Перси. Призывы Харви о помощи остались без ответа и после семинедельной осады он согласился сдать город в обмен на безопасный проход для себя и своего гарнизона и скромную плату в 2.000 франков за припасы в замке. Тем временем отряды из армии Шарля д'Альбре быстро расправились с гарнизонами замков-сателлитов Курбефи в этом регионе. Большинство из них предпочли скорее продаться, чем подвергнуться риску штурма. Ни одно из этих мест не было жизненно важным для обороны Гаскони, но они имели большое символическое значение, и их потеря подорвала дух сопротивления в Бордо.

В конце ноября 1404 года Гийом-Аманье де Мадайян, взявший на себя ответственность за оборону города, доложил Генриху IV, что все его значимые крепости в Лимузене и Перигоре уже потеряны. Если Генрих IV срочно не пришлет помощь в герцогство, добавил он, то остальные крепости, вероятно, будут захвачены в ближайшее время. Это было преувеличением и в итоге его мрачный прогноз так и не подтвердился, так как у французских военных казначеев закончились деньги, и командиры больше не могли платить своим войскам. Когда в начале ноября граф Клермонский и коннетабль наконец соединили свои силы в южном Перигоре, они быстро свернули кампанию, вместо того чтобы идти к Жиронде, как ожидали англичане. Шарль д'Альбре разместил свою свиту на зимние квартиры в Коньяке. Остальная часть армии была распущена[181].

Вскоре после этого французская экспедиция в Уэльс закончилась еще более плачевно. Войска были расквартирована в Бресте и Арфлёре с 15 августа в ожидании приказа об отплытии. По мере того, как задержка продолжалась, их моральный дух падал. Некоторые угрожали дезертировать. Некоторые пересиживали задержку в своих промокших от дождя лагерях. Некоторые занялись грабежом окрестных деревень в поисках пищи. Некоторые терпеливо ждали на борту своих транспортов. Рыцарь из Эно Жан де Вержи сочинял стихи в трюме своего корабля. Солдаты быстро потратили свои авансы и начали требовать выплаты жалованья, значительно превышающего единовременную сумму, выплаченную графу Ла Марш. Большую часть времени граф провел в Париже, пытаясь собрать дополнительные средства для оплаты войск. К тому времени, когда он приехал в Брест, чтобы объявить, что денег больше нет, погода изменилась. Ветер задул с запада и штормы обрушились на побережье Нормандии и Бретани, сковывая флот в портах.

В октябре 1404 года Ла Марш решил, что уже слишком поздно пытаться совершить длинный переход в Уэльс. Вместо того чтобы списывать на плохую погоду столько усилий и расходов, он предложил превратить операцию в грабительский рейд вдоль английского побережья. Войска с готовностью согласились. Грабеж был единственным способом возместить свои расходы и получить обещанное жалование. Как только шторма поутихли, несколько кораблей были отправлены на разведку в порты Уэст-Кантри. Они вернулись 21 октября с сообщением о большом караване торговых судов, находившихся с полным грузом на стоянке в Дартмуте. Вероятно, это была часть ежегодного винного флота, ожидавшего сопровождения в Бордо. Итак, 11 ноября французы погрузились на свои корабли, оставив лошадей, и отплыли в Ла-Манш. Эскадры из Бреста и Арфлёра успешно соединились в море, и объединенный флот направился к Дартмуту.

К несчастью для армии Ла Марша, его переговоры об изменении плана быстро достигли ушей английских шпионов. Когда корабли достигли побережья Девона, там были готовы к встрече с ними. В Дартмуте конвой пришвартовался в устье реки Дарт, полностью укомплектованный экипажем и солдатами. Из-за сильного северного ветра французам было трудно подойти к нему. Ла Марш решил продолжить движение на запад в надежде найти более легкие цели. Он захватил несколько торговых судов у побережья и нанес некоторый ущерб в Плимуте. Но до тех пор, пока флот не достиг Фалмута, не было предпринято ни одной попытки высадки десанта. Там граф решил высадить всю свою армию. Три дня на берегу она занималась грабежами и поджогами. Тем временем несколько тысяч береговой стражи были собраны из окрестностей для похода против французов. Первым побуждением Ла Марша было дать сражение. Он построил своих людей в боевой порядок. Оба его брата были посвящены им в рыцари. Но битвы так и не последовало. Армия береговой стражи оказалась значительно больше, чем его собственная, а их лучники превосходили французских арбалетчиков. В первые же минуты сражения залпы стрел унесли множество жизней в рядах французов. Опасаясь очередного поражения, подобного тому, что произошло с Гийомом дю Шателем в апреле, граф дал сигнал к отступлению и его люди в панике побежали к кораблям. Некоторые из них утонули, пытаясь взобраться на борт. На обратном пути во Францию разразился сильный шторм. Флот был рассеян, и по меньшей мере тринадцать кораблей были потеряны, включая тот, на котором перевозились все доспехи и оружие. Много лет спустя фламандский путешественник и дипломат Жильбер де Ланнуа вспоминал, как он пытался добраться до суши в маленькой лодке после того, как его корабль затонул на середине пролива. Остальные корабли в течение следующих дней добрались до Барфлера, Сен-Мало и других портов. Эти события были восприняты в Париже как национальное унижение. Ла Марша высмеивали как некомпетентного военачальника и труса. Контраст между провалом французских рейдов против английского побережья и аналогичными операциями англичан против Франции был особенно неприятен[182].

6 октября 1404 года английский Парламент собрался в незнакомой обстановке бенедиктинского монастыря Святой Марии в Ковентри. Это было непопулярное место, которое, вероятно, было выбрано в надежде на то, что члены Парламента будут более податливы вдали от насыщенного политического мира Вестминстера и лондонского Сити. Необычно то, что Генрих IV приказал не допускать юристов в Палату Общин, что было частью более широкой попытки исключить смутьянов, подобных тем, которые мешали работе предыдущих Парламентов. Финансовые дела Генриха IV находилось в самом плачевном состоянии. Растущие беспорядки привели к тому, что некоторые районы Англии находились в состоянии анархии, и эта проблема сохранится до конца его правления. Гасконь была беззащитна. Гарнизон Кале был на грани мятежа, выплата его жалованье задерживалась уже два года. "Мы умоляем вас о милостивой помощи и поддержке… — писали люди королевскому Совету в августе, — мы просим вас из почтения к Богу и Святому Георгию и ради сохранения города и замков не позволить, чтобы нужда, недовольство и бедность заставили нас покинуть это место". Но самая главная проблема была в Уэльсе. Там уже более года не проводилось никаких значительных военных операций. Принц Уэльский, получивший приказ выступить в поход против повстанцев в июне, заявил, что не может выполнить его из-за отсутствия средств, несмотря на то, что заложил свое личное серебро. В результате под контролем Глендауэра оказалось практически все княжество, за исключением небольших анклавов вокруг уцелевших английских гарнизонов. Большая крепость Турбервилль в богатом графстве Гламорган находилась под плотной осадой валлийцев в течение многих недель, пока король пытался занять деньги на операцию по оказанию ей помощи[183].

Канцлер, единокровный брат Генриха IV Генри Бофорт, епископ Линкольнский, заявил Палате Общин, что финансовый кризис должен быть решен немедленно, "оставив в стороне все другие дела". Парламентариям было приказано быть на своих местах к семи часам утра, на час раньше, чем обычно. Однако даже самый покладистый Парламент того времени провел пять недель в язвительном обсуждении схем финансирования нужд короля за счет богатств Церкви. Архиепископ Кентерберийский Томас Арундел протестовал заявив, что церковь своими молитвами вносит такой же вклад, как рыцарство Англии своим оружием. Когда спикер Палаты Общин скептически посмотрел на него, архиепископ набросился на сидящих вокруг него рыцарей. Он обвинил их в ереси и в том, что они обкрадывают правительство, выбивая непосильные гранты у покладистого короля в то время, когда "было хорошо известно, что у него нет ни полмарки на свои нужды". На предложения Палаты Общин по конфискации богатств Церкви было наложено вето союзом короля, прелатов и светских пэров. В конечном итоге Палата Общин согласилась на самую тяжелую программу налогообложения мирян со времен печально известного подушного налога 1380 года: два стандартных в 10 и 15% процентов на движимое имущество, подоходный налог в размере 5% для богатых и годовой доход со всех земель, пожалованных короной с 1377 года кому-либо, кроме ближайших родственников короля. Совокупный доход от этих налогов вместе с соответствующей субсидией, которую обычно предоставляло духовенство, должен был составить более 100.000 фунтов стерлингов. Это была большая сумма, но парламентарии питали совершенно нереалистичные надежды на то, что на нее можно будет сделать. Генриху IV заявили, что он должен будет использовать ее для финансирования обороны английского побережья, укрепления Гаскони, содержания флота в Ла-Манше и Северном море, подавления валлийского восстания и обороны шотландской границы. Выплата субсидии была обусловлена тем, что к 27 января 1405 года будут предприняты эффективные шаги для достижения всех этих целей. В качестве меры предосторожности, которая становилась традиционной, средства должны были быть перечислены специальным военным казначеям, которые должны были отчитаться перед следующим Парламентом за их надлежащее расходование[184].

Министрам Генриха IV, должно быть, было очевидно, что требования Палаты Общин выполнить невозможно. Но они сразу же приступили к работе, чтобы создать хотя бы видимость их выполнения. Принц Генрих отправился в Уэльс через несколько дней после роспуска Парламента. Оставшиеся планы были утверждены на Большом Совете в Вестминстере, 2 февраля, через несколько дней после истечения срока, установленного Палатой Общин. Они были чрезвычайно амбициозными. На весну было запланировано двойное вторжение в Уэльс: одно на севере под командованием принца Уэльского, другое на юге под командованием самого короля. В этих операциях, включая гарнизонные войска, предполагалось задействовать почти 8.000 человек. Военный флот должен был состоять из двух значительных флотилий. Сорок пять кораблей должен были патрулировать Ла-Манш и южное побережье в течение трех месяцев. Восемнадцатилетний сын короля Томас Ланкастер, будущий герцог Кларенс, должен был быть назначен адмиралом Англии и командовать вторым флотом из шестидесяти кораблей, включая двадцать "больших кораблей с башнями", для рейда к побережью Франции.

Однако самые амбициозные планы правительства были связаны с укреплением Гаскони. Генрих IV написал из Ковентри ведущим гасконским баронам письмо, в котором обещал, что к ним будет направлена большая армия, если не под его собственным командованием, то под командованием одного из его сыновей. Первоначально предполагалось послать не менее 2.000 латников и 3.000 лучников под командованием короля или его единокровного брата Джона Бофорта, графа Сомерсета. Это была бы самая большая английская армия, ступавшая на территорию герцогства за тридцать лет, и самая большая армия, отправившаяся туда по морю за более чем столетие. В портах Уест-Кантри был затребован флот транспортов для перевозки этого огромного войска, а королю Португалии было направлено обращение с просьбой прислать галеры в Жиронду для поддержки. Эти грандиозные проекты, если бы они были осуществлены, обошлись бы более чем в два раза дороже, чем поступления от новых налогов, и потребовали бы морских перевозок и рабочей силы, значительно превышающих ресурсы Англии. В итоге, как и планы Людовика Орлеанского во Франции и по очень похожим причинам, их пришлось значительно сократить. Флот в Ла-Манше был сокращен более чем на три четверти, а срок его службы уменьшен вдвое. Флот Томаса Ланкастера был сокращен на треть, а его миссия была объединена с проектом по укреплению Гаскони. Вместо того чтобы посылать в Бордо армию в 5.000 человек под командованием графа Сомерсета, было решено, что Томас отправится туда со своей морской армией в 2.000 человек, без лошадей, после завершения кампании набегов на французские прибрежные поселения. Но даже это уменьшенная армия стала бы внушительным дополнением к силам герцогства, если бы она достигла Бордо[185].

Несмотря на бесславный исход кампаний 1404 года, Людовик Орлеанский теперь главенствовал в королевской администрации Франции. Продолжающийся упадок сил Карла VI, даже в моменты просветления его рассудка, делал все более очевидным, что регентство должно быть фактическим, если не провозглашенным, и Людовик был единственным возможным кандидатом на него. Смерть Филиппа Смелого устранила один из немногих оставшихся ограничителей его амбиций. Единственными другими фигурами, имеющими реальную политическую силу, были герцог Беррийский и королева. Герцог Беррийский был старшим из двух оставшихся в живых дядей короля, достойным и осторожным, но едва ли решающим голосом в Совете. Королева была опекуном королевских детей и назначенным арбитром между принцами в соответствии с ордонансами, но она не присутствовала на заседаниях Совета и должна была оказывать свое влияние за кулисами. Оба они были в основном озабочены обеспечением своих собственных прав на ресурсы короны и, в случае Изабеллы, будущего ее детей. Оба они были довольны тем, что оставили активное управление делами герцогу Орлеанскому. Людовик взял на себя общее руководство войной на всех фронтах: на границах Гаскони, в Пикардии и Нормандии и на море. Он пользовался поддержкой всех высших государственных чиновников. Его ставленники были расставлены по всей финансовой администрации. Он начал укреплять свое положение, заключив ряд личных союзов с некоторыми из знатнейших политических семей Франции: герцогом Анжуйским, герцогом Бретонским, графами Ла Марш, Арманьяк, Алансонским, Сен-Поль и Аркур, а на северо-востоке — с правящими домами Бара и Лотарингии. Эти союзы, обычно закрепленные в официальных договорах, отражали положение Людовика Орлеанского как естественного правителя Франции во время отлучек его брата. Как заявил в своем договоре граф Арманьяк, он согласился подчиняться Людовику, потому что тот был "ближе всех к короне после детей короля".

Степень контроля Людовика над правительством отражалась в растущих масштабах поступлений ему из доходов короны. В июне 1404 года он устроил брак своего старшего сына Карла с дочерью короля Изабеллой, вдовой Ричарда II Английского, с огромным приданым в 300.000 франков. Требование новой невестки взыскать с короля Англии 200.000 франков ее старого приданого было продано обратно короне за полную номинальную стоимость наличными. В течение следующего года последовал поток подарков самому Людовику на общую сумму более 400.000 франков. Кроме того, Людовик получил щедрые земельные пожалования, которые заметно приблизили его к осуществлению его амбиций по созданию консолидированного домена, простирающегося по дуге от долины Луары, огибающего Париж с севера и востока и доходящего на северо-восток до Люксембурга[186].

Главной жертвой этой щедрости, помимо королевской казны, стал Бургундский дом. Задолженность по требованиям Филиппа к французской казне так и осталась неоплаченной после его смерти. Его пенсии были номинально возобновлены в пользу его сына, но и они не были выплачены. Общий уровень выплат казначеям Дижона и Лилля, который достиг своего максимума в последние годы жизни Филиппа, сократился до незначительного уровня. Доходы от королевских налогов в бургундских владениях, которые регулярно предоставлялись старому герцогу, были возвращены его преемнику только в апреле 1405 года и то ненадолго. Пышные специальные пожалования, более или менее искусственно обоснованные ссылкой на особые заслуги Филиппа перед короной, полностью прекратились на два года, а затем возобновились на короткий период на гораздо более скромном уровне. В результате общие доходы нового герцога Бургундского упали более чем наполовину, с почти 700.000 ливров в 1402–03 финансовом году до примерно 320.000 ливров три года спустя. Этот внезапный и катастрофический разворот в судьбе Бургундского дома рано или поздно должен был спровоцировать кризис среди принцев Французского дома[187].

Филипп Смелый оставил после себя множество владений. Герцогство Бургундия после его смерти перешло к его старшему сыну, Иоанну, графу Неверскому. Три значительные территории — Фландрия и Артуа на севере и имперское графство Бургундия к востоку от Соны — были переданы Филиппу Маргаритой Фландрской после их брака, и Иоанн унаследовал их только после смерти матери через год после отца в марте 1405 года. Два имперских герцогства Брабант и Лимбург, которые на практике в течение многих лет были бургундскими протекторатами, были обещаны их правительницей, Жанной, герцогиней Брабанта, Филиппу и его наследникам. В результате семейного соглашения они перешли после смерти Жанны в 1406 году к младшему брату нового герцога Антуану. В результате третий брат Иоанна, Филипп, унаследовал оставшиеся территории во Франции, графства Невер и Ретель, а также разрозненные владения в Шампани. Номинально, таким образом, произошел поэтапный раздел великой державы Филиппа Смелого. Но на практике она продолжала функционировать как единая политическая единица. Иоанн тесно сотрудничал со своей матерью за год до ее смерти и со своими братьями после. Впечатляющие центральные институты власти бургундского государства оставались неизменными. Правители его составных частей и других территорий, таких как Эно, которые находились под их влиянием, проводили общую политику и объединялись в трудные времена. Их отношения были точно отражены в договоре, который Иоанн заключил в замке Ле-Кенуа в июле 1405 года со своим братом Антуаном и его шурином Вильгельмом Баварским, графом Эно, Голландии и Зеландии. Эти три человека, контролировавшие вместе большую часть Нидерландов, договорились "преданно следовать интересам и чести друг друга во всех наших делах" не только из любви и дружбы, что является общим местом подобных документов, но и ради "большой чести и выгоды, которая достанется нам, нашим наследникам и нашим владениям". Как глава старшей линии своей семьи герцог Бургундский стал главенствующей фигурой на территориях, которые контролировал его отец. Расположившись в парижских дворцах своего отца, он также играл ведущую роль в урегулировании сложных отношений своей семьи с королем Франции, его советниками и министрами[188].

В год смерти своего, Иоанн, герцог Бургундский в возрасте тридцати трех лет от роду, был невысоким, быкоголовым человеком непривлекательной внешности, нескладным, неловким и неразговорчивым, что составляло разительный контраст с его утонченным отцом и экстравагантным кузеном Людовиком Орлеанским. Но он был человеком разнообразных талантов. Иоанн был опытным полководцем, лучшим из тех, кого произвела его династия, возглавлял французский контингент в Никопольском крестовом походе и пережил более года турецкого плена после того, как это предприятие закончилось катастрофой. Он был прекрасным администратором, который в течение многих лет замещал своего отца в Бургундии, а иногда и во Фландрии и Артуа, проявлял неподдельный интерес к реальной власти и понимал сущность управления лучше, пожалуй, чем любой другой европейский принц его времени, за исключением Генриха V. Иоанн умел выбирать и вознаграждать своих слуг, и они отвечали ему непоколебимой преданностью даже в самые тяжелые моменты его правления. Он хорошо играл роль великого принца, жил роскошно и держал один из величайших дворов Западной Европы. В политическом мире, где доминировал постоянный торг за преимущества, Иоанн проявил себя как выдающийся переговорщик, обладавший вдохновенным чутьем на слабости своих противников и знавший, как далеко он может зайти, чтобы добиться преимущества. Но самым заметным в новом герцоге Бургундии было его всепоглощающее честолюбие. Иоанн был решительным, бескомпромиссным и абсолютно беспринципным. Он был жестоким, хитрым и двуличным, с готовностью прибегая к насилию даже тогда, когда убеждение или компромисс могли бы принести больше пользы. Но ему не хватало рассудительности. Он был импульсивным оппортунистом, который редко взвешивал последствия своих действий и не просчитывал их цену. "Коварный ум, подозрительный и настороженный, никому не доверяющий", — писал Оливье де Ламарш, чьи мемуары, написанные спустя десятилетия после смерти Иоанна, точно воспроизводят настроения бургундского двора, при котором он сделал свою карьеру[189]. Через несколько лет после вступления в наследство он получил прозвище Бесстрашный, но это был беспокойный человек, живший в постоянном страхе. Он укрепил свою парижскую штаб-квартиру, Бургундский отель, что его отец никогда не считал необходимым и никогда не выходил на улицу без телохранителя.

Говорят, что, умирая в Галле, Филипп Смелый увещевал своих сыновей "держать корону и королевство Франции всегда близко к сердцу". Иоанн отчаянно нуждался в том, чтобы унаследовать политический авторитет своего отца, хотя бы для того, чтобы сохранить поток финансовых дотаций, которые поддерживали бургундскую державу во времена Филиппа. У него были некоторые преимущества в змеиной яме парижской придворной политики. Он был первым кузеном короля, его дочь Маргарита была обручена с Дофином Людовиком, а наследник Филипп — с другой дочерью Карла VI, Мишель. Брак Дофина был должным образом отпразднован в августе 1404 года, когда юному принцу еще не исполнилось восьми лет, несмотря на противодействие Людовика Орлеанского, который всегда хотел заполучить его для своей собственной дочери. Можно было ожидать, что эти союзы обеспечат влияние Бургундского дома во французском государстве в следующем поколение французских королей, насколько это было возможно при хрупкой жизни средневековых детей. Однако новый герцог Бургундский был при дворе чужаком по сравнению со своим отцом и другими королевскими принцами. Он никогда не был близок к Карлу VI лично, как в разной степени были близки Филипп Бургундский и Людовик Орлеанский. У него не было полувекового опыта близкого участия в делах Франции, чтобы оправдать свои претензии на влияние и субсидии. До начала 1405 года он почти не участвовал в королевском Совете. Самые опытные советники призывали его проводить больше времени в Париже, укрепляя свое влияние при дворе и в Совете, но его появления в столице были реже и короче, чем у его отца. Иоанн усугублял ситуацию своим обидчивым и агрессивным поведением и не обладал тем обаянием и открытостью, которые облегчили Людовику Орлеанскому путь к влиянию и богатству. У него было мало настоящих друзей, только иждивенцы и союзники по интересам[190].

Политическая стратегия Иоанна Бесстрашного была разработана в первые месяцы после смерти его отца. Она заключалась в том, чтобы обратиться через головы небольшого политического сообщества, стоявшего в центре событий, к более широкому кругу подданных, которые были возмущены коррупцией и неэффективностью администрации, а также тяжелым бременем налогов. Такая программа была не нова. По сути, это была программа Генеральных Штатов 1350-х годов. Это была программа Карла Злого, короля Наварры, последнего французского принца, порвавшего с солидарностью своего сословия, который в тот же период стал выразителем радикальных реформ и народного недовольства. Это была программа восставших парижских майонетов 1382 года и их союзников в промышленных городах северной Франции. И это была программа, к которой сам Филипп Смелый недолго прибег в 1402 году, прежде чем достиг удобного для себя соглашения со своими соперниками во французском королевском Совете. Ее естественными сторонниками были Церковь, Парижский Университет и небольшое, но влиятельное меньшинство радикально настроенных чиновников государственной службы. Но прежде всего она зависела от поддержки крупных французских городов, которые несли основную тяжесть налогообложения и чье население было силой, стоявшей за восстаниями 1350-х и 1380-х годов.

Среди городов, безусловно, самым значительным по размеру, богатству и политическим традициям, а также по близости к власти был Париж. В последующие годы Иоанн Бесстрашный заключил тесный союз с радикальными политиками столицы и с толпами, которые они могли собрать в лабиринте городских переулков и доходных домов. Филипп Смелый, с его непревзойденным умением управлять закрытым политическим миром королевского двора и вечной подозрительностью к народным движениям, никогда бы не сделал того, что сделал его сын. Но Иоанн лучше своего отца понимал силу народного гнева, вызванного растратой средств короны королевскими принцами и их прихлебателями. Насколько Иоанн действительно верил в свою собственную программу, остается под вопросом. Похоже, что он искренне верил в административную реформу и в сокращение пышного роста институтов власти. Но в основе его политической программы лежали противоречия, о которых он вряд ли не знал. Его союз с городскими толпами разрушил власть монархии, которую он намеревался использовать в своих целях. Государственные средства, которые он надеялся вырвать из рук своего кузена, зависели от продолжения взимания налогов на уровне военного времени без соответствующего уровня расходов, по тому же самому принципу, против которого непримиримо выступали его радикальные союзники. А жестокость его методов внесла новую нестабильность во французскую политику, которая привела непосредственно к гражданской войне и в конечном итоге уничтожила его вместе с большинством его врагов.

Иоанн Бесстрашный стал герцогом Бургундии в то время, когда выросшие налоги стали серьезной проблемой. Талья, введенная в январе 1404 года, вызвал растущее недовольство. Она была введена в период обезлюдения и спада, к тому же в дополнение к налогам, которые взимались якобы для военных целей в течение многих лет. Талья была оправдана ссылками на военные проекты, которые потерпели неудачу, отчасти потому, что на самом деле на них было потрачено очень мало средств. Взимание тальи встретило широкое сопротивление, и в некоторых случаях ее пришлось проводить в жизнь с особой жестокостью. Королеву и герцога Орлеанского прямо обвиняли как в учреждении тальи, так и в перекачивании доходов от нее в свои карманы. История об изъятии Людовиком денег из казначейской башни сразу же облетела весь Париж. Как всегда слухи преувеличивали факты. Летом 1404 года на улицах столицы распространялись клеветнические листки с нападками на Людовика, их прибивали к воротам и дверям домов[191].

Эти вопросы встали на повестку дня в королевском Совете в начале 1405 года. Герцог Орлеанский был полон решимости возобновить летом войну с Англией в максимально возможных масштабах и настаивал на введении еще одной тальи на 800.000 экю. Герцог Бургундский объявил себя противником нового налога. Ему удалось привлечь королеву на свою сторону, хотя ее главная цель в этом был характерно корыстной. Она хотела получить разрешение заложить личные драгоценности короля, чтобы выручить не менее 120.000 франков для передачи своему брату Людвигу Баварскому. Эта сделка, которую многие считали дискредитирующей, была одобрена Советом в начале февраля, вероятно, при поддержке Иоанна. Его награда последовала через неделю, 13 февраля, когда их союз был скреплен официальным договором. В течение следующей недели Совет спорил о введении тальи. Герцог Бургундский осудил это как тиранию. Он заявил, что в случае введения нового налога он не позволит собирать его в своих владениях. Его возражения поддержал герцог Бретонский, а за кулисами и королева. Когда стало ясно, что большинство на стороне герцога Орлеанского, Иоанн выразил протест и покинул в зал заседаний. Он созвал к себе группу высокопоставленных чиновников, включая двух первых председателей Парижского Парламента, трех магистров Счетной палаты и купеческого прево Парижа, повторил им свой протест, а затем в гневе покинул Париж. За ним последовал герцог Бретонский, а Совет продолжил свои обсуждения в их отсутствие. Герцог Беррийский написал Маргарите Бургундской в самом смиренном тоне, предлагая ей привести сына в чувство. "Его плохо проконсультировали, — писал герцог, — видно, что он новичок в своих владениях и не имеет опыта управления"[192].

Новый налог был окончательно согласован 5 марта 1405 года. Атмосфера в городе была исключительно напряженной, и советники поспешили уехать в свои пригородные особняки до того, как ордонанс был опубликован. Как они и ожидали, налог был с яростью принят на улицах столицы. Его номинальная цель — оплата войны с Англией — была воспринята с неприкрытым цинизмом. В отличие от аналогичного ордонанса, принятого годом ранее, этот не имел даже видимости королевского одобрения, поскольку за исключением короткого промежутка времени в январе и начале февраля король был в отлучке с осени прошлого года. Население обвинило во всем герцога Орлеанского. Бургундский чиновник в Париже сообщил, что все, кто был связан с ним, обязаны были выходить на улицу в доспехах под одеждой и с оружием в руках. Были введены новые меры по поддержанию общественного порядка, ограничивающие использование в общественных местах всех ножей, кроме столовых приборов. Людовик отнюдь не был уверен, что этого будет достаточно и предупредил своих приближенных во Франции и Германии, чтобы они были готовы срочно прийти ему на помощь, если на улицах столицы начнутся беспорядки[193].

Королева, хотя она фактически выступала против тальи, была почти так же непопулярна, как и Людовик и стала объектом язвительных насмешек. Говорили, что король остался без гроша в кармане, а молодой Дофин голодал, когда бочки с драгоценными камнями отправлялись в повозках для поддержки предприятий ее брата в Баварии. Гнев народа вышел далеко за пределы парижских улиц. После отъезда герцога Бургундского из Парижа чиновники, которых он вызвал, чтобы выслушать его протест, были опрошены герцогами Орлеанским и Беррийским, чтобы узнать, что он сказал и как они отреагировали. Их ответы не были обнадеживающими. "Им показалось, — отвечали они, — что мой господин [герцог Бургундский]… был действительно тронут жалостью и сочувствием к народу, и что его мысли были разумны и достойны похвалы". Оба королевских герцога были потрясены и сразу же прекратили опрос. Однако было много других желающих высказаться. Проповедник-августинец Жак Легран, восходящий политический моралист, которого пригласили проповедовать при дворе, воспользовался случаем, чтобы обличить недееспособность короля, пороки и расточительность королевы и "невыносимую жадность" герцога Орлеанского. При Карле V, заявил он, налоги также были высокими, но, по крайней мере, он тратил доходы в интересах Франции. Проповедь Леграна была принята аудиторией не слишком хорошо. По дороге домой проповеднику угрожали насилием разъяренные сторонники Людовика и Изабеллы. Признаки растущей непопулярности вызвали сильные переживания у Изабеллы, которая вскоре пожалела о своем коротком романе с герцогом Бургундским. Есть некоторые свидетельства того, что Людовик Орлеанский посоветовал ей покинуть Францию ради ее же безопасности и укрыться в его владениях в Люксембурге. Она серьезно задумалась над этим, но в итоге решила остаться при дворе со своими детьми. Однако королева по-прежнему не была уверена в своем будущем. К июлю она перевела своему брату значительные суммы из доходов от налога с продаж, чтобы выкупить его заложенные земли на Дунае с целью поселиться там, если она будет вынуждена покинуть Францию[194].

Разделение мнений в Совете по поводу финансов распространялось и на военную стратегию. Герцог Орлеанский был полон решимости восстановить свою пошатнувшуюся репутацию военного лидера, завершив незаконченные дела предыдущего года. Он хотел возобновить неудачный проект высадки армии в Уэльсе и продолжить наступление на английское герцогство Гиень. По поводу Уэльса, похоже, было достигнуто общее согласие. Проект экспедиции был одобрен, а командование возложено на одного из маршалов Франции, Жана де Рье, почтенного бретонского профессионала в возрасте около шестидесяти лет, который сражался вместе с Дю Гекленом при Нахере и с Клиссоном при Розебеке. Однако спор о войне в Гаскони затянулся. Людовик Орлеанский был приверженцем южной стратегии, и до того, как король в последний раз впал в безумие, он убедил его поддержать ее. Шарлю д'Альбре и графу Клермонскому было приказано вернуться на гасконскую границу, чтобы продолжить военные действия, прерванные в ноябре. В Кастилию уже направлялось посольство с просьбой к Энрике III предоставить флот военных галер для осады Бордо. Но поскольку король теперь был в отлучке, южная стратегия была оспорена некоторыми другими членами Совета. Ее главным противником был граф Сен-Поль, французский командующий на границе с Кале, который обычно был союзником Людовика. Его поддерживали нормандцы и пикардийцы. Их главной заботой был большой английский гарнизон Кале, который представлял постоянную угрозу безопасности прибрежных провинций на севере страны. Сен-Поль настаивал на том, чтобы все имеющиеся ресурсы были сосредоточены на осаде города. Совет отнесся к этому вопросу как к судебному спору и провел два последовательных заседания, чтобы выслушать по очереди каждую сторону. Результат слушаний не зафиксирован. Обобщив донесения своих шпионов в Париже, офицеры английского короля в Кале пришли к выводу, что основные усилия французов в этом году придутся на юго-запад, но что противник предпримет мощную атаку на Кале в надежде отвлечь внимание Англии от главного театра военных действий[195].

Их оценка вскоре подтвердилась. В марте 1405 года французы усилили свои гарнизоны в Пикардии. В следующем месяце граф Сен-Поль начал открытые приготовления к кампании против внешнего кольца фортов вокруг Кале. Его армия, около 700 латников и 500 генуэзских арбалетчиков из приграничных гарнизонов с примерно 1.500 фламандских пехотинцев, выдвинулась непосредственно к границе и разбила лагерь в виду стен Кале. Английские послы, находившиеся в городе для ведения затянувшихся переговоров о заключении англо-фламандского договора, обратились к своим фламандским коллегам с письмом, требуя объяснений. Предвещало ли это осаду города? И получили решительный отказ. Но в ночь на 6 мая 1405 года Сен-Поль вторгся в пограничные земли с юга, продвигаясь по болотистой равнине перед стенами Кале. Неделю спустя, 14 мая, он с развернутыми знаменами атаковал Марк, важный форт к северу от Кале, который охранял прибрежную дорогу на Гравелина. Французы заняли небольшой городок у основания форта. Они вырыли вокруг него траншеи, установили осадные машины и к концу дня начали атаку с лестницами на внешние стены форта, которые вскоре были взяты, но большая часть гарнизона отступила в цитадель и продолжила бой оттуда. На следующее утро настала очередь французов быть захваченными врасплох. Ричард Астон, лейтенант-губернатор Кале, возглавил мощную вылазку из города. Французы бросились занимать окопы вокруг Марка, но генуэзские арбалетчики израсходовали свой запас болтов еще накануне, а остальные еще не были доставлены из обоза. Не успели они их достать, как английские лучники устроили защитникам кровавую бойню. Фламандцы дрогнули первыми и побежали. Остальные французские войска последовали за ними по дороге в Сент-Омер, ведомые самим графом Сен-Полем. Англичане захватили Марк вместе со всей французской артиллерией и четырьмя французскими штандартами, включая штандарт Сен-Поля. Среди шестидесяти-восьмидесяти пленных, доставленных в Кале, был магистр королевских арбалетчиков, убежденный англофоб Жан де Анже, заклятый противник нескольких английских послов в Лелингеме[196].

Военные планы Англии на этот год оказались невыполнимыми даже в том урезанном виде, который они приняли к концу марта 1405 года. Главным пунктом была морская экспедиция сына короля Томаса Ланкастера, который должен был провести серию рейдов против французского побережья, прежде чем отправиться в Гасконь. В итоге первой целью Томаса стало побережье Фландрии. Последствия нападения на регион, население которого в основном было настроено к Англии хорошо, были тщательно продуманы Советом английского короля. Теоретически отношения Англии с Фландрией все еще регулировались временным договором от марта 1403 года с Четырьмя членами Фландрии. Но стремления Четырех членов и политика графа были двумя разными вещами. Договор так и не был официально принят ни Филиппом при жизни, ни его вдовой после его смерти. Почти непрерывные переговоры в Кале не смогли превратить его в постоянное соглашение. Тем временем резко ухудшилась ситуация в Северном море, где фламандские каперы были особенно активны и часто находились под негласной защитой офицеров герцогини. Захват Роберта Мэсколла, епископа Херефордского, в сентябре 1404 года, когда он возвращался по морю после визита в Рим, вызвал бурю эмоций в Англии, тем более что были все основания полагать, что герцогиня попустительствовала его последующему задержанию, с целью выкупа, в Дюнкерке. После двух лет бесплодной дипломатии постоянные представители английского короля в Кале стали очень мрачно смотреть на перспективу заключения соглашения, пока Фландрией управляет французская династия с корпусом французских чиновников, преданных интересам Франции. Их суждение было в основном верным, о чем убедительно свидетельствует внутренняя переписка вдовствующей герцогини Бургундской со своими чиновниками. Не помогло и то, что главный английский переговорщик, Николас Риштон, был придирчивым и никогда не мог найти общий язык со своими фламандскими коллегами. "Самый несговорчивый и ссорящийся человек", — жаловались они. Совет Генриха IV обсуждал с ним последствия прекращения неофициального перемирия с Фландрией. Его совет был характерным для этого человека. Он сказал, что не помешает напомнить фламандцам о цене войны[197].

Итак, около 14 мая 1405 года флот Томаса Ланкастера появился у Дюнкерка. Корабли имели двойные экипажи, на их борту находилось 700 латников и 1.400 лучников, включая не менее двух графов и двенадцать рыцарей-баннеретов. Если предположить, что моряки также были вооружены, то общая боевая сила составляла не менее 5.000 человек. Флот действовал вдоль побережья Фландрии от Дюнкерка до Слейса. По всему Артуа и Фландрии были спешно набраны войска и брошены на побережье. Но они опоздали, чтобы помешать англичанам опустошить остров Кадсан к северу от Звина, а затем, в ночь с 24 на 25 мая, штурмовать сам Слейс. Налетчикам не удалось проникнуть в город благодаря энергичному обстрелу с крепости у входа в гавань. Но они разрушили соседние деревни, разграбили их церкви и унесли колокола в качестве трофеев. Корабли были сожжены на стоянках во внешней гавани, включая три ценных генуэзских каррака и французские суда с грузом, оцениваемым в 150.000–200.000 золотых дукатов. После пяти дней пребывания на берегу англичане погрузились на корабли и ушли со своими призами. Набег стал сенсацией, вызвав панику во Фландрии и большей части северной Франции. Герцог Бургундский был в ярости. Он созвал дополнительные войска из Бургундии и сосредоточил их в гарнизонах западной Фландрии и Артуа. Иоанн призвал Четырех членов утвердить новые налоги для содержания армии в 8.000 человек и лично выступил в поход к Слейсу. В конце июня он отправил эмиссаров в Париж, чтобы они настаивали на необходимости полномасштабной осады Кале перед королевским Советом. Но внимание Совета было сосредоточено на другом месте. Жан де Рье находился в Бресте с 2.600 человек, ожидая благоприятного ветра, который помог бы переправить его в Уэльс. В Сентонже собирались войска для штурма Бордо. Совет наотрез отказал герцогу. В довершение всего Людовик Орлеанский добился назначения себя генерал-капитаном в Нормандии и границы в Пикардии. Это дало ему возможность контролировать ход войны на севере, как он уже это делал на юге, и руководить военными операциями Франции в некоторых наиболее важных частях владений герцога Бургундского во Фландрии и Артуа[198].

Из Фландрии Томас Ланкастер отплыл на юг в начале июня 1405 года. Флот проделал свой путь вдоль побережья Франции от Булони до Ла-Рошели, атакуя города и гавани вдоль берега и проникая десантами на тридцать миль вглубь страны в поисках возможностей для разрушения и грабежа. Только на полуострове Котантен были атакованы пять городов и тридцать шесть деревень, включая Ла-Уг, Барфлер и Монтебур. От многих из них остались обугленные руины. Однако на этом английские военные действия против Франции в 1405 году закончились. Первоначальный план Томаса Ланкастера по продвижению в Гасконь был отменен вместе со всеми другими агрессивными проектами, выдвинутыми Большим Советом ранее в этом году[199].

К середине лета казна английского правительства была пуста. Первая часть парламентской субсидии была израсходована, а вторая должна была поступить только в ноябре. Докладывая недоверчивому монарху, Совет терпеливо объяснял, куда ушли деньги. Большая их часть пошла на оплату долгов кредиторам, которые предоставили деньги на дорогостоящие предварительные мероприятия. Часть ушла на погашение накопившихся больших задолженностей за службу войск в Уэльсе, без которых солдат невозможно было бы убедить служить там снова. Включая суммы, потраченные на ремонт королевских кораблей, от 19.000 до 20.000 фунтов стерлингов были направлены на морские операции. Остальные средства пошли на различные срочные платежи для защиты шотландской границы, шотландского союзника короля Джорджа Данбара, гарнизона Кале, королевского двора и на обычные расходы правительства. К июлю король стал брать большие займы у синдикатов, организованных мэром Лондона, и возобновилась знакомая картина задержки платежей и нечестных расчетов[200]. Но решающей причиной остановки похода Томаса Ланкастера, вероятно, были не деньги, поскольку его люди получили свои авансы и вряд ли дезертировали бы в разгар прибыльной грабительской кампании. Похоже, что в конце июня они были отозваны, поскольку на севере Англии вспыхнуло крупное восстание.

Центральной фигурой восстания был Генри Перси, граф Нортумберленд. Ему были возвращены обширные владения, конфискованные у него после восстания 1403 года. В конце концов он даже вернул себе королевскую крепость Бервик. Но он потерял все свои другие королевские должности, включая должность хранителя границы, которая была передана Ральфу Невиллу, графу Уэстморленд, на западе и третьему сыну короля, Джону Ланкастеру, на востоке. Со временем Джон станет выдающимся воином и администратором, но в 1403 году ему было всего четырнадцать лет, и ему не хватало опыта даже по стандартам того времени, когда ответственность начиналась очень рано. На практике проведение королевской политики перешло к Уэстморленду по обе стороны Пеннинских гор. Его поддерживала влиятельная группа военных и чиновников, связанных с королевским герцогством Ланкастер. Перси и их союзники были в значительной степени оттеснены. Потеря прежнего статуса была глубоко неприятна для Нортумберленда и подорвала его влияние на своих вассалов и сторонников на северо-востоке, как, несомненно, и было задумано. Это также ослабило его позиции в отношениях с пограничными лордами Шотландии, которые всегда были важным фактором в политике Перси. Со своей стороны, у последователей Перси были свои претензии, поскольку после отстранения Нортумберленда от руководства на границе они оказались более подвержены финансовым проблемам правительства Генриха IV. Ни Уэстморленд, ни Джон Ланкастер не были в состоянии заплатить из собственных средств, когда Казначейство их подвело, как это ранее делали безмерно разбогатевшие Перси. К этим глубоко укоренившимся региональным проблемам добавились и другие, более личные обиды, многие из которых стали частью горького послевкусия Ланкастерского переворота 1399 года[201].

В ночь на 14 февраля 1405 года Эдмунд и Роджер Мортимер, молодые сыновья покойного графа Марча, которые были пленниками Генриха IV в Виндзоре, были похищены Констанцией, леди Диспенсер. Она была сестрой герцога Йоркского и вдовой Томаса Диспенсера, которые оба были близки к Ричарду II и входили в число главных действующих лиц Крещенского заговора 1400 года. Сыновья Мортимеров были опасными символами. Эдмунд имел бы весомые претензии на трон, если бы решил их выдвинуть. Он уже был предложен в качестве альтернативного короля в манифесте Хотспура в 1403 году. После непродолжительной охоты беглецов поймали в Челтенхемском лесу, очевидно, они направлялись в южный Уэльс. Говорили, что валлийский оруженосец был направлен братьями во Францию для согласования планов с министрами Карла VI. Через два дня Констанция предстала перед Большим Советом, спешно созванным в Вестминстере и обвинила своего брата герцога Йорка в подстрекательстве к похищению. Это обвинение подтвердил Томас Моубрей, граф Норфолк, который признался, что тоже был посвящен в планы герцога. Моубрей был помилован, но Констанция и герцог Йорк были заключены в надежные крепости и лишились своих земель и владений, пока в конце концов не были помилованы в следующем году. Генрих IV, похоже, попытался замять этот инцидент, и многое в нем остается неясным. Вероятно, мальчиков должны были отвезти к их дяде, Эдмунду Мортимеру, видному стороннику Глендауэра, чтобы они стали ключевыми фигурантами восстания в Англии. Есть некоторые косвенные свидетельства того, что граф Нортумберленд также мог быть вовлечен в это дело. Позже в том же месяце его представитель встретился с агентами Мортимера и Глендауэра в доме архидьякона в Бангоре. 28 февраля они заключили замечательное соглашение о свержении Генриха IV и разделе Англии между собой: Мортимеру достались бы юг и восток страны, Глендауэру — запад, а Нортумберленду — север. Текст этого соглашения далеко не ясен, и его подлинность вызывает сомнения. Но есть и другие причины полагать, что граф Нортумберленд согласовывал свои планы с валлийцами[202].

Весной 1405 года войска Глендауэра пришли в движение. В марте большой отряд валлийцев, возвращавшийся из набега на город Гросмонт в Монмутшире, был застигнут врасплох и разбит личными войсками принца Уэльского. По подсчетам англичан, число убитых составило 800 или 1.000 человек. В конце апреля еще один крупный валлийский рейдерский отряд в Монмутшир был атакован вылазкой из замка Уск и обращен в бегство. Преследование продолжалось несколько миль, в результате чего многие валлийцы погибли, спасаясь бегством или утонув в реке Уск. Среди пленных был сын Глендауэра Груффид, который остаток своей жизни проведет в лондонском Тауэре. К этому времени грозные английские силы собирались на валлийских границах. В Херефорде находилось около 3.000 человек, готовых вторгнуться в южный Уэльс под командованием самого короля, в то время как на севере под командованием принца действовало более 6.000 человек[203].

Именно в этот момент, когда валлийская часть запланированного восстания находилась на грани краха, Перси и их союзники подняли свой штандарт в Йоркшире. 1 мая 1405 года группа йоркширских дворян, почти все из которых были связаны с Перси, начала собирать войска по всему северному и западному Йоркширу, публично заявляя о своем намерении исправить проблемы королевства и наказать неназванных "злодеев" в окружении короля. Через несколько дней после первых собраний мятежники сосредоточили свои силы в Топклиффе в долине реки Суэйл на старой римской дороге из Йорка. Они выстроились в боевом порядке с развернутыми знаменами. Согласно правительственным источникам, численность мятежников составляла от 7.000 до 8.000 человек. На самом деле их было гораздо меньше, так как через несколько дней они были легко рассеяны войсками под командованием графа Уэстморленда и молодого Джона Ланкастера. Большинство главарей были схвачены, а некоторые позже казнены[204].

Фиаско в Топклиффе вызвало панику и беспорядок среди оставшихся заговорщиков. Граф Нортумберленд был вынужден заявить о себе, возможно, раньше, чем собирался. Он собрал 400 латников и попытался совершить стремительный переворот, застав графа Уэстморленда ночью в замке, принадлежавшем верному ланкастерцам сэру Ральфу Эйру. Попытка не удалась. Уэстморленд был предупрежден о его приближении и вовремя бежал. Понимая, что теперь он скомпрометирован, Нортумберленд удалился в крепость Перси Уоркворт на побережье Нортумберленда. Прибывший туда с письмом от короля оруженосец Генриха IV был арестован и брошен в тюрьму. Вскоре к графу в Уоркворте присоединились сэр Уильям Клиффорд, его верный капитан из Бервика, и Томас, лорд Бардольф, богатый землевладелец из восточной Англии и постоянный член королевского Совета, имевший родственные связи как с Перси, так и с Мортимерами. Также с ними были два видных сторонника Глендауэра, которые, вероятно, находились в замке в качестве его представителей: Льюис (Лливелин) Бифорд, епископ Бангорский, бывший королевский чиновник, который недавно переметнулся на сторону валлийского лидера, и Джон Тревор, епископ Сент-Асафа. Граф приказал укрепить и снабдить провизией все свои замки на севере. Затем, как и в 1403 году, он объявил себя врагом короля, но не имел ни плана, ни программы, ни армии. Очевидно, что в Йоркшире, который всегда был центром власти Перси, его дело пользовалось большой поддержкой. Но йоркширские повстанцы выступили и потерпели неудачу. За редким исключением люди Нортумберленда и пальцем не пошевелили, чтобы помочь ему[205].

Вместо этого поддержка пришла с неожиданной стороны. Ричард Скроуп был архиепископом Йоркским с 1398 года. Причины его внезапного появления в качестве лидера повстанцев всегда оставались загадочными. Скроуп был неразговорчивым священнослужителем с вкусом к наукам. Даже ярый сторонник ланкастерцев хронист Томас Уолсингем описывал его как "человека с известными достоинствами, большой образованностью и святостью жизни". Скроуп был идеалистом, запутавшимся и совершенно лишенным политического коварства и рассудительности. У него были некоторые родственные связи с Перси, но нет никаких свидетельств того, что он согласовывал свои действия с ними в 1405 году. Похоже, что Скроуп считал себя миротворцем, посредником между Генрихом IV и его врагами и был убежден в принципиальной доброжелательности короля и его готовности отступить перед лицом народного гнева. Мало кто сомневается, что его подговорил Томас Моубрей, который прибыл в Йорк в надежде разжечь затухающие угли северного восстания. Моубрей был амбициозным, незрелым и обидчивым юношей девятнадцати лет, который уже участвовал в заговоре с целью похищения детей Мортимеров и вполне мог опасаться, что его скомпрометировали связи с другими заговорщиками. Он никогда не забывал, что его семья была потомственными маршалами Англии, и эта должность была передана графу Уэстморленду вместе с владениями Моубрея во время его несовершеннолетия[206].

Примерно в середине мая 1405 года архиепископ Скроуп произнес зажигательную проповедь в Йоркском городском соборе. Он осудил невыносимое бремя налогов на духовенство и купечество, жадность и коррупцию в государственной администрации и призвал прихожан собраться вместе, чтобы исправить эти пороки. Вскоре после этого был составлен манифест, в котором те же самые положения были изложены на "простом и не элегантном" английском языке. Манифест Скроупа был прибит к воротам Йорка и распространен среди окрестных городов. В регионе, страдающем от беспорядков и преступности, обнищавшем после войны и депрессии, он оказал сильное воздействие. Далеко не очевидно, что Скроуп намеревался спровоцировать вооруженное восстание. Но когда почти все жители Йорка, способные носить оружие, выступили, поддержанные массами народа из окрестностей, архиепископ был опьянен своим успехом. Он позволил увлечь себя на волне народного энтузиазма. Его видели в полном вооружении в окружении возбужденной им толпы, которая, казалось, наслаждалась своим порывом.

Вскоре поступили сообщения о том, что граф Уэстморленд и Джон Ланкастер движутся на Йорк. 27 мая Скроуп и Моубрей вывели свою шумную орду из северных ворот и расположили ее на склоне холма напротив римской дороги в Шиптон-Мур, примерно в шести милях от города. 29 мая армия графа Уэстморленда появилась на склоне холма напротив и остановилась. Граф послал герольда в лагерь архиепископа, чтобы узнать, что он думает делать. Скроуп, который явно не понимал всей серьезности своих действий, показал герольду свой манифест и попросил его показать документ Уэстморленду. Уэстморленд проявил большой интерес и пригласил архиепископа на встречу для его обсуждения. Скроуп решил пойти на встречу, взяв с собой настороженного и неохотно согласившегося Моубрея. Встреча состоялась на лужайке на виду двух армий. Уэстморленд зачитал статьи манифеста и заявил, что они были "благородно и справедливо задуманы" и никто находящийся в здравом уме ничего не сможет возразить против них. Со своей стороны он сделает все возможное, чтобы король также ознакомился и принял их. Поскольку Скроуп полностью достиг своей цели, граф предложил, что после того, как он выпьет с ним чашу вина на виду у обеих армий, ему следует приказать своим людям разойтись. Наивный архиепископ согласился, но как только его люди повернули в город, Уэстморленд положил руку на плечо архиепископа и объявил его арестованным. Его спутники, включая Томаса Моубрея, племянника Скроупа и военного советника сэра Уильяма Пламптона, были схвачены в то же время. Их отправили под охраной в Понтефракт, чтобы они ожидали решения короля[207].

Король находился в Херефорде, когда узнал об аресте графом Нортумберлендом своего эмиссара и событиях в Йорке. Он отказался от запланированной кампании в Уэльсе и направился со своей армией в центральную Англию, прибыв в Понтефракт в начале июня. Скроупу была предоставлена краткая и холодная аудиенция, на которой он находился без его архиепископского креста, который у него отобрали. Генрих IV въехал в Йорк 7 июня, пройдя через толпы кающихся горожан, босых и оборванных, с петлями на шеях, "плачущих и жалобно стенающих". Заключенные следовали в обозе короля. На следующий день, когда архиепископ Арундел в цитадели умолял короля сохранить архиепископу жизнь, Скроуп был приговорен к смерти в другой части здания специальной комиссией и выведен на казнь. Верховный судья отказался судить архиепископа, и его пришлось заменить одним из придворных рыцарей Генриха IV. Ношение оружия на войне, заявил суд в обоснование приговора, было отречением от своего статуса священника и лишало его иммунитета. Скроуп был обезглавлен за городскими стенами на глазах у угрюмой толпы, став единственным епископом, казненным в Англии до Реформации. Моубрей и Пламптон были казнены вместе с ним. Этот поступок глубоко потряс народ. Вскоре казненный архиепископ присоединился к длинному списку политических мучеников, чья насильственная смерть вызвала паломничество к их могилам, которое было одновременно актом преданности и политического протеста. Сообщалось, что у его гробницы в Йоркском монастыре происходили чудеса. В конце концов, там пришлось разместить солдат с приказом арестовывать всех, кто пытается совершить поклонение[208].

Когда граф Нортумберленд узнал о поражении при Шиптон-Муре, он отправил своего юного наследника (сына Хотспура) ради безопасности в Шотландию и бежал в Бервик в сопровождении Бардольфа. Замок Бервика удерживался гарнизоном верным Перси. Но его было трудно оборонять без контроля над городом, который имел свой собственный обвод стен, выходящих на замок с востока. Мэр, отвечавший за оборону города, был плохо осведомлен о событиях в Йоркшире и дал себя запугать, чтобы впустить людей Нортумберленда. Граф немедленно обратился за поддержкой к шотландским пограничным лордам. Бардольф привел большой отряд шотландцев, собранный Генри Синклером, графом Оркнейским, одним из нескольких амбициозных людей, стремившихся занять главенствующее положение, которым когда-то пользовался пленный граф Дуглас. Их выступление было одобрено шотландским хранителем границы, Джеймсом Дугласом из Балвени, и, возможно, самим Робертом III. В награду им было позволено разграбить и сжечь город и пленить многих его жителей для выкупа. Это, писал Джеймс Дуглас Генриху IV месяц спустя, было их местью за "разбой, рабство и захват пленных и шотландских кораблей" англичанами после перемирия 1403 года. Следующим шагом Нортумберленда было отправление трех своих сторонников ко двору короля Шотландии. Им было поручено провести переговоры о "любом возможном союзе" с правительством герцога Олбани. По счастливой случайности в момент их прибытия при шотландском дворе находилось французское посольство. Эмиссарам Нортумберленда было поручено обратиться и к нему, чтобы изучить возможность получения помощи и от Франции. Они привезли письма, адресованные Карлу VI и герцогу Орлеанскому, в которых граф говорил им то, что, по его мнению, они хотели услышать. Нортумберленд заявил, что ведет войну против "Генриха Ланкастера, нынешнего регента Англии", в поддержку короля Ричарда II, если он жив, и его вдовы Изабеллы, если он действительно умер, и обещал, что с готовностью поддержит войну Франции с Генрихом IV из Бервика. Но в то же время ему срочно нужна их помощь[209].

Эти письма были запечатаны 11 июня 1405 года. К этому времени Генрих IV приказал конфисковать все имущество графа на севере и продвинулся со своей армией к Рипону. В 1403 году замки Нортумберленда почти год не подчинялись королю после поражения Хотспура при Шрусбери, но в 1405 году вся держава Перси рухнула в считанные дни. Причины были в основном политические. После подавления восстания в Йоркшире дело графа казалось обреченным. Сделка Нортумберленда с шотландцами лишила его той поддержки, которую он раньше имел на границе. Но капитаны гарнизонов Перси также впервые столкнулись на шотландской границе с мощью современной артиллерии, которой не мог противостоять ни один из их замков. Генрих IV привез с собой большой осадный обоз, включая бомбарду, которая, по словам хрониста Томаса Уолсингема, была "настолько огромной, что считалось, что никакая стена не выдержит ее выстрела". К началу июля почти все замки Нортумберленда на севере были в руках короля и большинство из них сдались без боя. Замок Уоркворт был снабжен гарнизоном и не испытывал недостатка в провизии для длительной осады, и его капитан ответил отказом, когда герольд Генриха IV призвал его сдаться. Но после семи артиллерийских залпов он сдался, пока еще мог поторговаться за свою жизнь. 6 июля король подошел к Бервику. Нортумберленд и Бардольф не хотели рисковать жизнью сидя в осаде и бежали в Шотландию, оставив смешанный гарнизон из северян и шотландцев на произвол судьбы. После шестидневной осады Генрих IV пустил в дело свою самую большую бомбарду. С первого же выстрела она обрушила часть башни. Эффект был не только психологическим, так как один человек, поднимавшийся по лестнице внутри башни, был задавлен падающей каменной кладкой. Перепуганный гарнизон сдался на милость короля. Однако по законам военного времени, не подчинившись первому призыву короля сдаться, они не имели права на помилование. Командиры гарнизона, англичане, были обезглавлены под стенами замка, а Генри Синклер, командир шотландского контингента, был взят в плен за выкуп. Алнвик, единственный оплот Перси, который еще держался, открыл перед королем ворота через день или два[210].

Обращение Нортумберленда к французам и шотландцам вряд ли было обдуманным шагом к тому времени, когда его дело потерпело крах. Но ни одно из правительств не было склонно вмешиваться в его дела. Герцог Олбани был занят деликатными переговорами об освобождении своего сына Мердока из плена в Англии. Граф Нортумберленд был сломанной тростинкой, и ему нечего было предложить шотландцам, кроме, возможно, козыря, который можно было бы использовать в переговорах с англичанами. Ему и Бардольфу предложили убежище и передали под опеку сэра Дэвида Флеминга, еще одного из мелких пограничных лордов, пытавшихся занять место графа Дугласа. Обоих поселили в епископальном замке Сент-Эндрюс, как гостей, но только по имени, поскольку они находились в постоянной опасности быть преданными своими хозяевами. В начале следующего года при шотландском дворе был разработан план по передаче их Генриху IV в обмен на графа Дугласа. Флеминг, который не хотел, чтобы граф вернулся на свое прежнее место в пограничном мире, предупредил их и позволил им сбежать и скрыться в Уэльсе. Там они предложили себя в качестве капитанов на службу Глендауэру в обмен на его защиту. Тем временем герцог Олбани в качестве жеста доброй воли передал Генриху IV изменническую переписку Нортумберленда с французским и шотландским правительствами[211].

Правители Франции были слишком озабочены собственными спорами, чтобы думать о вмешательстве в проблемы Англии. Непомерные амбиции герцога Орлеанского начали беспокоить даже его традиционных сторонников в королевском Совете. Людовик недавно добился от больного короля ордонанса, в котором тот даровал ему всю Нормандию. Нормандия была самой ценной провинцией королевства. Ранее она никогда не предоставлялась в качестве фьефа никому, кроме наследника престола. Это пожалование вызвало волнения среди нормандской знати и значительной части королевского Совета, который со временем отменил его. Когда в середине июля 1405 года Карл VI начал приходить в себя, противники Людовика убедили короля созвать чрезвычайное заседание королевского Совета, на котором присутствовали бы все королевские принцы, чтобы рассмотреть вопросы о будущем управлении королевством и состоянии государственных доходов. В это время ни одного из соперников в Париже не было. Герцог Орлеанский все еще находился в Нормандии. Он поспешил вернуться в Париж, но прибыл слишком поздно, чтобы остановить ход событий. Герцог Бургундский, находившийся во Фландрии, решил прибыть на призыв короля, имея за спиной большую вооруженную силу. Он отправился в Ле-Кенуа в Эно, где встретился со своим братом Антуаном и его шурином Вильгельмом, графом Эно, и заручился их поддержкой. Иоанн располагал значительными силами во Фландрии и Артуа на случай нового набега англичан на побережье. Он призвал их встретиться с ним в Аррасе для похода на Париж. 15 августа герцог отправился в путь во главе небольшого передового отряда, состоявшего примерно из 600 всадников. Иоанн был уверен, что может рассчитывать на поддержку парижан, которые пропустят его в город[212].

Агрессивный шаг Иоанна Бесстрашного вызвал панику при французском дворе. Король вновь впал в беспамятство и в течение следующих четырех месяцев он утратил речь, страдал недержанием и не желал бриться, мыться или менять одежду, есть или спать в обычные часы. "Он представлял собой трагическое зрелище, изъеденный блохами и покрытый грязью", — записал хронист Жан Жувенель де Юрсен. Герцог Орлеанский был ошеломлен сообщениями из Арраса. Он знал об угрозе беспорядков на улицах Парижа, но не ожидал попытки государственного переворота, предпринятой королевским принцем. 17 августа, на следующий день после того, как весть о приближении Иоанна достигла Парижа, Людовик поспешно разослал своим офицерам и союзникам приказ собрать все войска, какие только можно. Затем он бежал из столицы вместе с королевой. Они объявили, что отправляются на охоту, а затем поскакали так быстро, как только могли, в королевский замок Корбей с видом на Сену. Уезжая, королева написала свои инструкции небольшой группе верных союзников в городе, включая ее брата Людвига Баварского и магистра королевского двора Жана де Монтегю. Им было велено забрать Дофина из отеля Сен-Поль и привести его к ним на следующий день вместе с его братьями, сестрами и его невестой Маргаритой Бургундской. Людовик ничего не мог сделать, чтобы помешать своему сопернику въехать в столицу, но он мог, по крайней мере, помешать ему завладеть символами власти. Никто не побеспокоился о Карле VI, так как, теперь он едва ли был даже символом.

День 18 августа был жарким, приближалась гроза. Дофину, чье здоровье всегда было хрупким, только что сделали кровопускание, и он лежал измученный лихорадкой в своих апартаментах в отеле Сен-Поль, когда за ним пришли эмиссары королевы. Не обращая внимания на протесты его приближенных и врачей, они понесли его под проливным дождем через сады дворца, а затем забрали и других королевских детей к лодке, ожидавшей на Сене. Поздно вечером того же дня герцог Бургундский добрался до деревни Лувр в пятнадцати милях к северу от Парижа по дороге на Санлис, когда ему сообщили новость о переезде Дофина. На рассвете 19 августа он выехал из Лувра с отрядом кавалерии и прибыл в город, когда тот только просыпался. Там состоялось спешное совещание с другими королевскими принцами, ни с одним из которых не посоветовались по поводу отъезда королевских детей. Затем герцог Бургундский быстро проскакал через весь город со своими людьми, к изумлению парижан, открывавших свои лавки, и отправился в погоню за Дофином. В двенадцати милях от городских стен бургундцы настигли его у деревни Жювизи на Сене. Его везли по дороге в повозке с эскортом солдат под командованием Людвига Баварского. Кортеж уже был окружен его солдатами, когда Иоанн подъехал, сошел с коня и мечом перерезал поводья повозки. Согласно его собственному рассказу, он подошел к своему молодому зятю и спросил, желает ли тот продолжить путешествие или вернуться, чтобы воссоединиться с отцом в Париже. Дофин, как говорили, со слезами на глазах ответил, что хочет вернуться. На обочине дороги произошла короткая стычка с его эскортом. Но орлеанистов было гораздо меньше и кортеж был развернут и доставлен обратно в Париж. Парижане были в восторге. Большая толпа вооруженных и конных горожан вышла встретить герцога и Дофина на дороге и с триумфом проводила их до Лувра. Там молодой принц был официально передан под опеку герцога Беррийского. В крепость был введен бургундский гарнизон, чтобы обеспечить его пребывание там. Королева и герцог Орлеанский находились в Пуйи, ожидая Дофина, когда услышали новость о том, что его увезли обратно в Париж. Они отказались от ужина и бежали в замок королевы в Мелёне. Оттуда герцог Орлеанский обратился с яростным протестом в Парижский Парламент, обвиняя герцога Бургундского в измене и призывая слуг короля проследить за тем, чтобы Дофина не вывезли из Парижа и не ввели туда новые войска[213].

Вечером того же дня герцог Бургундский выпустил свой собственный весьма пристрастный отчет о похищении Дофина и разослал его знатным лицам, епископам и городам по всему королевству на случай, если они будут введены в заблуждение "зловещими сообщениями" об этом событии. Он пригласил их прислать представителей в Париж, чтобы выслушать его предложения по управлению королевством. Два дня спустя, 21 августа, не дожидаясь их ответа, Иоанн объявил о своих предложениях перед большим собранием высокопоставленных лиц в королевском дворце Сите. Это было приглашенное собрание в традиционной манере монархии Валуа, не столько повод для обсуждения, сколько тщательно срежиссированное публичное заявление. Дофин номинально председательствовал на собрании, представляя короля, который бушевал за закрытыми дверями своих комнат в отеле Сен-Поль. Все королевские принцы, присутствовавшие в Париже, включая самого Иоанна, расположились справа от него, а епископы и аббаты — слева. Делегаты города Парижа заполнили все пространство зала. Ректор и профессора Университета были в полном составе.

От имени Иоанна выступил его советник Жан де Ньель, опытный оратор. Его речь была составлена с таким расчетом, чтобы заручиться поддержкой как можно более широкого круга людей. Он заявил, что его господин прибыл в Париж по настоятельному приказу короля. Если он прибыл с большим вооруженным отрядом, сказал Жан де Ньель, то только для того, чтобы защитить себя, короля и город Париж от насилия со стороны его врагов. Приехав исполнить свой долг перед королем, он разработал программу административных и финансовых реформ для улучшения управления королевством. Она включала в себя удовлетворение большинство недовольств, которые будоражили улицы Парижа. Семья, приближенные и министры короля, заявил он, пренебрегали заботой о нем и использовали его недееспособность для получения неоправданных выплат для себя. Они присвоили его драгоценности и серебро (это явно относилось к королеве), допустили упадок в отправлении правосудия и привели к обнищанию королевские владения. Тем временем страну угнетали налоги, взимаемые с грубой жестокостью армией сборщиков налогов, судебных чиновников и сержантов. Все это делалось якобы для того, чтобы финансировать войну с Англией. Но на самом деле, несмотря на то, что Генрих IV, как известно, был занят борьбой с валлийцами и шотландцами, почти ничего не было сделано для продолжения войны. Напротив, англичане смогли опустошить прибрежные районы Франции, а доходы от военных налогов прикарманили министры короля. Иоанн потребовал, чтобы к королю относились с достоинством и уважением, а его двором и имуществом управляли надлежащим образом в его интересах. Он требовал пунктуального отправления правосудия чиновниками, выбранными по их заслугам, а не по влиянию или взяткам; честного управления королевскими владениями; прекращения необдуманных и неправомерных пожалований; расходования налоговых поступлений только на те цели, на которые они были назначены. Герцог Орлеанский не был упомянут, но почти в каждом предложении неявно упоминался именно он. Все, что сделал герцог Бургундский, заключил Жан де Ньель, было сделано по совету и с согласия Дофина и королевских принцев. В этот момент несколько присутствующих бросили перчатки на пол, чтобы бросить вызов любому, кто мог бы назвать их предателями за поддержку стремления Иоанна к власти. Дофин завершил заседание, поднявшись на ноги и заявив, что одобряет действия Иоанна, вернувшего его в Париж[214].

Отношение герцога Бургундского к войне с Англией было неясным, и он всегда старался не прояснять его, хотя конечно, он не был принципиальным противником войны. Он, как и все члены королевской семьи, был возмущен низложением и убийством Ричарда II. Действия английских каперов и английский гарнизон Кале были для него более серьезной проблемой, чем для любого из остальных принцев, поскольку главными жертвами были его фламандские подданные. Нападение Томаса Ланкастера на Слейс и другие порты Фландрии в мае 1405 года стало для него личным унижением в то время, когда он только что принял на себя управление графством. В речи Жана де Ньеля доводы герцога против правительства Людовика Орлеанского заключались не в том, что оно вело войну против Англии, а в том, что оно делало это недостаточно эффективно. Позиция Иоанна нашла отклик среди военной знати и на улицах столицы. Но, как и их коллеги в Англии, эти люди имели нереалистичные представления о том, как должна оплачиваться война. Насколько Иоанн разделял эти заблуждения? На этом этапе он вполне мог разделять широко распространенное заблуждение, что реформирование управления королевскими владениями, искоренение коррупции и обеспечение экономии на государственной службе будет достаточным для финансирования продолжения войны. Его советники, как сообщается, считали, что 600.000 экю, что равнялось трем четвертям номинальной стоимости тальи 1404 и 1405 годов, можно было бы экономить каждый год просто за счет экономии на оплате труда правительства. Если Иоанн верил подобным оценкам, он вполне мог считать, что войну можно финансировать, не прибегая к повторному введению крайне непопулярной тальи[215].

Однако Иоанн Бесстрашный всегда неоднозначно относился к перспективе войны с Англией из-за ее последствий для его фламандских подданных. Он считал себя французским принцем и возглавлял франкоязычный двор и франкоязычную администрацию. Сам он никогда не владел фламандским языком. Но экономическая реальность заключалась в том, что Фландрия была самой богатой и густонаселенной частью его владений и приносила большую и растущую долю его доходов. Со вступлением его в наследство политический центр бургундского государства решительно переместился на север. Центральное управление Иоанна все чаще осуществлялось из Лилля и Гента, а не из Дижона. Герцог уделял больше внимания своим фламандским подданным и проводил среди них больше времени, чем его отец. Все это не могло не сказаться на его отношении к Англии.

21 апреля 1405 года, вскоре после смерти его матери, представители Четырех членов явились к нему в Гент, чтобы изложить свои требования. Большинство из них касалось пагубного влияния войны на Фландрию. Они возмущались тем, что военное командование французского генерал-капитана на границе Кале распространялось на Гравелин и его внутренние районы на юго-западе Фландрии, что, как они опасались, приведет к его постепенному отрыву от остальной части графства. Их беспокоило влияние английского эмбарго на фламандскую суконную промышленность, и они хотели положить конец использованию фламандских портов в качестве баз для каперских операций в Северном море. Но прежде всего, они хотели заключить торговый договор с Англией, который бы гарантировал, что Фландрия останется нейтральной в англо-французской войне, как это было на практике до перехода графства к Бургундскому дому. Иоанн в принципе согласился на все эти требования, включая последнее. Он был полон решимости, как он сказал Четырем членам, "поддержать промышленность и торговлю графства и увеличить его богатство" и имел полное намерение продолжать переговоры с Англией. Его отец делал такие же заявления, но Иоанн относился к ним гораздо серьезнее, чем Филипп. После того, как первоначальный гнев прошел, набеги Томаса Ланкастера в мае 1405 года только усилили его решимость достичь соглашения с Англией, которое вывело бы Фландрию с линии фронта. С июня 1405 года была заключена серия краткосрочных перемирий между Англией и Фландрией, а представители герцога с новой энергией продолжили переговоры, которые тянулись почти два года[216].

В течение короткого времени после своего прибытия в Париж герцог Бургундский обнаружил шаткость своего положения. Одно дело, представлять свою программу на организованной им самим парижской ассамблее, и совсем другое — воплощать ее в жизнь. Иоанн не имел официального статуса или полномочий и не контролировал ни один из основных органов власти. При королевском дворе, в Совете, Парламенте и Счетной палате главенствовали люди, лично заинтересованные в существующей системе и предложения Иоанна были им совсем не по душе. Они представляли угрозу для занимаемых ими должностей и привилегий. Многие из них также были союзниками или клиентами герцога Орлеанского. Принцы в Париже позволили себе объединиться с Иоанном на публичном заседании в королевском дворце, но они были менее привержены ему, чем казалось. Один бургундский чиновник, писавший домой, считал, что они его обманывают и что все они тайно выступают на стороне герцога Орлеанского. Как только закончилась Парижская ассамблея, принцы перешли к установлению коллективного контроля над государственным аппаратом. Главными движущими силами были дяди короля, герцоги Беррийский и Бурбонский. Их поддержал проницательный и независимый Карл д'Эврё, король Наварры, который правил своим маленьким пиренейским королевством, но по рождению и предпочтениям был французским политиком. Сразу после собрания во дворце Сите эти люди созвали более узкое совещание видных дворян, прелатов и чиновников. Они согласились назначить герцога Беррийского капитаном Парижа. Капитанов Лувра и Бастилии заставили поклясться, что они будут принимать приказы только от королевского Совета. Когда через несколько дней король проявил признаки выхода из безумия, советники издали от его имени ордонанс, повелевающий соперничающим принцам разоружиться и запрещающий подданным короля поддерживать их[217].

26 августа 1405 года письменное изложение программы герцога Бургундского было представлено делегацией его советников, для принятия мер, двум главным институтам французского государства — Парижскому Парламенту и Счетной палате. Судьи Парламента ответили отказом. По их словам, они всегда будут выполнять свой долг перед королем. В Счетной палате документ был принят еще более холодно. Председатель, старый орлеанист Жан де Монтегю, епископ Шартрский, сказал представителям Иоанна, что если королю и его Совету будет угодно дать им такие инструкции, то они сделают все возможное, чтобы их выполнить, "насколько это будет входить в их компетенцию". Они были офицерами короля, добавили они позже, после того, как им принесли очередное бургундское послание, но они обязаны выполнять свои обязанности не только перед ним, но и перед его королевой и детьми. Их целью всегда будет удовлетворить их всех. Такой же ответ они дали и представителям герцога Орлеанского. Эти ответы поставили Иоанна в затруднительное положение. У него не было другого способа навязать свою волю, кроме как заручиться поддержкой королевского Совета и сделать это было бы нелегко, если не удастся заставить герцога Орлеанского подчиниться[218].

Столкнувшись с политическим тупиком, обе стороны обратились к пропаганде, а затем и к насилию. В конце августа во всех главных городах королевства было разослано письменное изложение программы Иоанна Бесстрашного — первый из длинной серии политических памфлетов, которые Иоанн будет выпускать в течение последующих лет, чтобы заручиться поддержкой народа. Людовик ответил ему желчным письмом с изложением собственной версии событий. Эти напыщенная и повторяющаяся переписка продолжались до сентября. Неизвестно, какое влияние эти письма оказали на тех, кто их читал. В Санлисе, где письма герцога Орлеанского были зачитаны офицерам города, а затем собранию горожан, советники ответили, что они будут действовать "как добрые подданные короля". Вероятно, их реакция была типичной. Люди были напуганы тем направлением, которое, казалось, принимали события, и не знали, что делать[219].

Мелён имел много преимуществ в качестве базы для королевы и герцога Орлеанского: близость к Парижу; практически неприступная крепость на острове посреди Сены; хорошее сообщение по дорогам и рекам с владениями Людовика на Луаре и в Шампани; доступ к казначейскому запасу монет и слитков, который хранился в башне замка. Считается, что Людовик похитил из этой казны 100.000 франков, а по некоторым источникам — вдвое больше. Войска, которые он призвал на помощь, уже собирались за городом в полях на берегу Сены в течение нескольких дней после инцидента в Жювизи. В них входили графы Сен-Поль и Алансонский, герцог Лотарингский со своими свитами и главные вассалы из владений Людовика. Ему также удалось собрать большинство организованных войск, имевшихся в то время во Франции. Жанн д'Арпедан, давний орлеанист, прибыл с войсками, отозванными с границы Кале. Герцог Анжуйский, еще один союзник, находился в Гатине на пути в Прованс, чтобы предпринять последнюю попытку отбить Неаполь у своих врагов, когда получил от Людовика Орлеанского призыв срочно вернуться в Мелён, "не проезжая через Париж". Герцог повернул назад и предоставил свою армию в распоряжение королевы. Переговоры велись с графом Арманьяком и коннетаблем. Под их командованием на границе с Гасконью находилось более 3.000 человек. Уже через несколько недель после прибытия в Париж военное положение герцога Бургундского стало казаться весьма шатким[220].

Внутри города принцы пытались заключить соглашение. Людовик Орлеанский, однако, не был настроен на компромисс. Герцог Бурбонский уже дважды ездил в Мелён с приказом королевского Совета о разоружении соперников и собственными предложениями о заключении соглашения. Оба раза его отправляли назад с пустыми руками. Герцог Анжуйский тоже попытался найти компромисс, но ему это удалось не лучше. В начале сентября он привел в Мелён еще одну большую делегацию, но королева даже не приняла ее. Зато Людовик принял и подверг насмешкам. Увидев среди делегатов представителей Университета, он сказал им, чтобы они занимались своими делами и "возвращались в свои школы". Через несколько дней после этого последнюю попытку предпринял герцог Беррийский, почтенный патриарх королевского Совета, над которым, возможно, Людовик не посмел бы насмехаться. Но Людовик был непреклонен. "Пусть тот, на чьей стороне право, придерживается своего курса", — сказал он. К этому времени у него уже было около 5.000 человек войска. 5 сентября они свернули свой лагерь и двинулись на Париж, неся вымпелы с девизом Людовика Je l'envie (Я этого хочу)[221].

Столица готовилась к осаде. К герцогу Бургундскому в городе присоединились его брат Антуан и его союзник — мирской князь-епископ Льежский со своими войсками. Продолжали прибывать новые солдаты из Фландрии, Бургундии и Нидерландов. Они шествовали по улицам с вымпелами с фламандским девизом Ich houd, прямым ответом на девиз своего соперника, который можно приблизительно перевести как Я держу. Вновь прибывшие почти удвоили армию герцога Бургундского, доведя ее численность до более или менее одинакового уровня с армией его соперника. К концу месяца общее число вооруженных людей в распоряжении Иоанна возросло до 4.560 человек, что, по словам его бухгалтера, обошлось ему в "ужасную сумму". Кроме того, для защиты Парижа прибыло большое количество людей, которые отнюдь не были бургундскими сторонниками, но были потрясены перспективой нападения орлеанистов на столицу Франции. Иоанн уже имел свой гарнизон в Лувре. Гарнизон Людвига Баварского в Бастилии был изгнан и заменен бургундскими сторонниками. Бургундский отель был забит оружием и боеприпасами, а улицы вокруг него перекрыты баррикадами. Герцог Беррийский последовал его примеру в Нельском отеле, своей штаб-квартире на левом берегу Сены. Впервые за двадцать четыре года все ворота города были закрыты и опечатаны, за исключением четырех, которые выходили на главные дороги. Вокруг главных городских укреплений были снесены дома, а через Сену протянули цепи, чтобы пресечь попытку высадки десанта. Горожане организовали ночные дежурства по 500 человек в смену. На углах улиц собирали груды камней для метания в захватчиков, и за неделю было выковано около 600 железных цепей для перекрытия улиц и мостов. В университетском квартале на левом берегу студенты вооружались для предстоящей битвы, в то время как ректор и профессора укрывались вместе с принцами в сравнительной безопасности Анжуйского отеля. Население было душой и сердцем на стороне герцога Бургундского, как сообщал кастильский посол. Или, по крайней мере, как выразился набожный орлеанист, "простые люди". Но даже им было неспокойно. Все боялись мести герцога Орлеанского, если когда-нибудь примирение между принцами вернет ему былую власть. Поэтому от имени Дофина был отдан приказ о вооружении против него. Молодой принц вряд ли понимал многое из того, что делалось от его имени, но его значение как символа власти никогда не было столь велико[222].

20 сентября 1405 года герцог Орлеанский провел смотр своих войск на равнине к югу от Парижа. Они начали распределяться небольшими группами по Босе и Гатине. На следующий день первые орлеанистские отряды проникли на восток от Сены и вторглись в Шампань. Большая часть Иль-де-Франс была разграблена войсками обеих сторон. Крестьяне бросали сбор урожая, чтобы найти убежище в обнесенных стенами городах и замках. Поток беженцев хлынул через ворота столицы. Не было времени на то, чтобы создать запасы для осады города. Огромный ежедневный поток продовольствия, необходимый для пропитания города, внезапно сократился до минимума, и свежие припасы можно было доставить только с вооруженным сопровождением. Уже через несколько дней после начала кампании обе армии начали испытывать нехватку продовольствия. Людовик Орлеанский, у которого не было обоза снабжения, попытался разместить свою армию в плодородной местности к северу от Марны, но жители Мо, контролировавшие единственную практически пригодную переправу через реку, отказались открыть перед ним ворота. В рядах обеих сторон появились расколы. Сообщалось, что при дворе королевы царит раздор. В Париже королевский Совет был парализован растущими сомнениями и разногласиями среди принцев. Однако первыми сдали нервы у орлеанистов. К концу сентября они решили начать переговоры. 8 октября Людовик собрал свою армию в Венсенском лесу на восточной стороне города. Страх охватил горожан. Открыто обсуждалась возможность разграбления города. Писательница Кристина Пизанская не спала всю ночь, написав эмоциональное письмо королеве с призывом спасти "это израненное и избитое королевство"[223].

Но на самом деле опасность миновала. Растущие трудности со снабжением своих армий вынудили обоих соперников пойти на переговоры. Герцог Бургундский также испытывал финансовые затруднения. Он продавал аннуитеты, закладывал свои драгоценности и брал деньги в долг у городов Фландрии и Бургундии. Мы меньше знаем о финансах его соперника, но было бы удивительно, если бы он также не испытывал трудности. К концу сентября в Венсенском замке уже шли переговоры. Они касались в основном программы реформ герцога Бургундского, которую он изложил 21 августа на собрании в Париже. Иоанн настаивал на том, что прежде чем он распустит свои войска, королева, все королевские герцоги и главные советники должны поклясться приступить к работе по ее реализации, как только король придет в себя. Положение Людовика Орлеанского было таким же сложным. Он был ближайшим кровным родственником короля и не видел причин соглашаться с каким-либо ограничением своего права управлять страной при отлучках короля. Его советники и союзники были более реалистичны. Было очевидно, что герцог Бургундский пользуется большой поддержкой и если он не получит большую часть того, что хочет, разлад в королевстве не будет устранен. Людовик Орлеанский, наконец, был убежден своими советниками пойти на уступки. 16 октября он и королева встретились с герцогом Бургундским и двумя его братьями на укрепленном мосту через Сену в Шарантоне, чтобы скрепить условия соглашения. Они поклялись хранить мир и быть братьями навеки. Они причащались от общей облатки, затем ели и спали вместе в знак примирения. В тот же день соглашение было провозглашено герольдами в Парламенте и Шатле. Через неделю, когда войска с каждой стороны были распущены, королева и Людовик Орлеанский вместе въехали в Париж в сопровождении герцогов Беррийского, Бургундского и Анжуйского, а также короля Наваррского, и были встречены внешним ликованием и внутренним страхом[224].

7 ноября 1405 года Жан Жерсон произнес проповедь перед собравшимися королевскими принцами. Жерсон был пенсионером и раздатчиком милостыни Филиппа Смелого и в целом все еще ассоциировался с Бургундским домом. Но избирательным округом, от имени которого он выступал по этому случаю, был Парижский Университет, канцлером которого он был. В настоящее время Университет, который все реже проявлял себя в мире образования, стал играть важную роль во внутренней политике Франции, несмотря на то, что многие его студенты и преподаватели не были французами. Пустота, оставленная папским расколом в управлении церковью, и падение престижа короны при Карле VI во многом способствовали созданию ситуации, в которой, как заметил один желчно настроенный современник, Университет "совал свой нос во все". Король и его Совет консультировались с ним по важнейшим государственным делам. Герцоги Орлеанский и Бургундский интересовались его мнением. Его ведущие деятели проповедовали при дворе. Университет поставлял духовников королям и принцам. Наваррский колледж, где учился сам Жерсон, прославился как место подготовки будущих государственных служащих. Университет не был монолитной силой, но подавляющее большинство его магистров и студентов были сторонниками герцога Бургундского. Когда в августе он вошел в Париж со своей армией, они не замедлили заявить о его поддержке. Их лидеры ежедневно и в большом количестве присутствовали на его Советах, где все выступали заодно. Но Университет выступал не только как моральный и духовный авторитет. В шестидесяти колледжах и монастырях, расположенных на склонах Холма Сент-Женевье (Montagne Sainte-Geneviève) на левом берегу Сены, обучалось около 200 магистров и 1.600 студентов. Но если учесть частных студентов, выпускников-резидентов и прочих прихлебателей, не говоря уже о курьерах, писцах, книготорговцах и изготовителей бумаги, посыльных и чиновниках, которые зависели от Университета как от источника средств к существованию, то студенческий корпус насчитывал более 10.000 человек. Эта огромная масса молодых, непоседливых, неженатых мужчин, известных своим беспорядочным поведением и невосприимчивых к обычным правовым процедурам, во многом способствовала неустойчивости парижской политической жизни[225].

Проповеди Жерсона Vivat Rex (Да здравствует король) суждено было стать одним из самых известных его произведений. Она была замысловатой, многословной и не отличалась особой оригинальностью. Но лишь немногие произведения так точно выражали насущные проблемы того времени, когда они были произнесены. "Мы призваны, — говорил он, — говорить о жизни короля, об интересах короля и об интересах общества". Ни одно учебное заведение не может говорить об этих вещах так хорошо, как Парижский Университет, чей "взгляд и мысли распространяются на все королевство Франции". Жерсон верил в примитивную версию общественного договора, условной сделки между государем и его подданными, которая объясняла и оправдывала наличие государства. Каждый из них был связан с другим взаимными обязательствами. Суверен выполнял свои обязательства, отправляя правосудие через автономные судебные органы, Парламент и Счетную палату, и прислушиваясь к советам великих корпораций, воплощавших коллективную мудрость общества: Королевский Совета, Генеральные Штаты и Парижский Университета. Но, считал Жерсон, чтобы эти обязанности государя имели хоть какую-то реальность, его власть должна была быть сосредоточена в одном человеке, обладающем независимостью, которая вытекала из наследственного права на власть. Для подданного, каким бы знатным он ни был (он, конечно, имел в виду герцога Орлеанского), вырвать власть из рук монарха было оскорбительно для всей идеи монархии. Если кто-то, кроме короля, должен был претендовать на власть короля, то это мог быть только Дофин, в котором король, так сказать, переродился и который, таким образом, мог рассматриваться как "по сути одно лицо с королем". Опираясь на образы, восходящие к философу XII века Иоанну Солсберийскому, Жерсон уподобил политическое общество человеческому телу с королем во главе, здоровье которого зависит от идеального взаимодействия головы и конечностей. Его анализ недугов общества был тем же, что и у современных проповедников и моралистов: плохо оплачиваемые солдаты, продажные судьи и слишком много чиновников, покупка должностей, деспотичное налогообложение. Но это было выражено с риторической силой, которая возвышалась над избитыми метафорами соперничающих ораторов. "Мы являемся свидетелями, — сказал Жерсон, — жалкого и позорного упадка этого королевства"[226].