Столетняя война. Том IV. Проклятые короли

Глава VII. Непрошеные друзья: англичане во Франции, 1411–1413 гг.

В августе 1410 года, когда принцы Жьенской Лиги собирали свои силы в Туре для первого штурма Парижа, Кристина Пизанская обратилась с эмоциональным Lamentacion (Плачем) к герцогу Беррийскому. Поэтесса была поклонницей Людовика Орлеанского и с глубоким подозрением относилась к демагогии герцога Бургундского. Но прежде всего она была ярой патриоткой. "Ах, Франция, некогда славное королевство, Увы, что мне сказать?". Обладая более глубоким познанием истории, чем большинство ее современников, она предвидела, что политические разногласия во Франции однажды приведут ее к тому состоянию, до которого была доведена Италия в результате междоусобных войн гвельфов и гибеллинов. Это приведет к тому, что французы, подобно разделенным грекам перед лицом Ксеркса, потерпят поражение от рук своих "естественных врагов". Под "естественными врагами" разумеется имелась в виду Англия[341].

Судя по беглому и неточному описанию в английских хрониках, убийство Людовика Орлеанского едва ли было замечено в Англии, и его политическое значение не сразу дошло до людей. Среди тех, кто знал о происходящем, было даже некоторое сочувствие к бедствиям Франции. Томас Хоклив, главный клерк канцелярии Тайной (Личной) печати короля, в 1411 году закончил свою величайшую поэму Regement of Princes (Правление принцев) и посвятил ее принцу Генриху. Она наполнена меланхоличными размышлениями о событиях во Франции, страшным предупреждением "на горе всем, как люди могут видеть", о судьбе разделенных наций.

Первой реакцией английского правительства был решительный отказ от участия в междоусобице, охватившей его старого противника. В начале 1408 года на Большом Совете в Вестминстере было принято решение сохранять нейтралитет, и англичанам было запрещено наниматься на службу к любой из враждующих сторон[342]. Это постановление не произвело никакого впечатления на безработных профессиональных солдат Англии, которые быстро воспользовались новым спросом на свои услуги. Особенно ценились лучники вооруженные длинными луками, которых в любом количестве можно было найти только на Британских островах. В битве при Оте в сентябре 1408 года около 300 английских лучников сражались в рядах льежцев. Шурин Генриха IV сэр Джон Корнуолл собрал отряд из 60 латников и 500 лучников и мог бы сражаться на противоположной стороне, если бы прибыл вовремя. Английские наемники сражались за герцога Бретонского против графов Пентьевр в 1409 году и в армии Жьенской Лиги в 1410 году. Гасконцы из английского герцогства были наняты в армии Лиги графом Арманьяком. Весной 1411 года, когда арманьяки собирали свои силы в долине Луары, они наняли несколько английских отрядов и по крайней мере один валлийский. Но нет никаких свидетельств официального поощрения этих предприятий в Англии. Первые английские компании, воевавшие на стороне французских принцев, почти наверняка сами находили своих работодателей во Франции[343].

У Генриха IV было много причин не вмешиваться во французский конфликт. Его финансовое состояние, хотя и было лучше, чем раньше, но все же не достаточно стабильно. Если кризис в Уэльсе и миновал, то это еще не было очевидно ни для его министров, ни для Парламента. Содержание королевских гарнизонов там оставалось самой крупной статьей военного бюджета короны после Кале. Главным врагом Англии по-прежнему считалась Шотландия, а не Франция. А ситуация там быстро ухудшалась. В 1407 году граф Дуглас был освобожден условно-досрочно после подписания документа, в котором он обещал служить Генриху IV и его сыновьям против всех, кроме короля Шотландии. Генрих IV ожидал, что он станет его главным сторонником на шотландской границе. На самом деле Дуглас со свойственной ему энергией принялся восстанавливать свое прежнее влияние, а когда через восемнадцать месяцев срок его условного освобождения истек, он бросил заложников, выданных за него, на произвол судьбы и отказался возвращаться в Англию. Вскоре после этого, а отчасти, несомненно, и благодаря этому, Джордж Данбар отказался от земель и пенсий, которыми Генрих IV одарил его в Англии, и вернулся в Шотландию в рамках сделки с Дугласом и Олбани, по которой ему были возвращены его старые титулы и большая часть старых земель. С возвращением этих знатных людей шотландского пограничья, возобновились старые племенные связи, а вместе с ними и традиции набеговой войны, угона скота и морского пиратства. Сложная система пограничных съездов и пограничного права, с помощью которой мир более или менее поддерживался в последние годы правления Ричарда II, при Генрихе IV пришла в полный упадок. В результате насилие со стороны пограничных лордов с обеих сторон границы оказалось невозможно контролировать. В мае 1409 года сторонники Дугласа в Тевиотдейле захватили Джедбург (Джедборо), один из немногих сохранившихся английских замков в Шотландии, и разрушили его. В следующем году один из сыновей Данбара захватил английскую прибрежную крепость Фасткасл к северу от Бервика. Другой, действуя совместно с Дугласами, разрушил укрепленный мост и большую часть города Роксбург. Англичане ответили на эти инциденты гневными дипломатическими протестами и ответными набегами на шотландские суда в Форте. Со своей стороны герцог Олбани пытался вдохнуть жизнь в Старый союз с Францией, обмениваясь посольствами с двором Карла VI. Согласно французскому хронисту Монстреле, французы субсидировали некоторые шотландские набеги. К 1411 году английская корона стала тратить на оборону шотландской границы почти столько же, сколько на удержание Уэльса[344].

Здоровье Генриха IV продолжало ухудшаться. В конце 1408 года произошла серия новых приступов, в результате которых он оказался не в состоянии заниматься повседневными делами и лишь с перерывами мог решать крупные вопросы. Теперь английское правительство фактически контролировалось тремя людьми: Генрихом Монмутом, принцем Уэльским, и двумя единокровными братьями короля, Генри Бофортом, епископом Уинчестерским, и сэром Томасом Бофортом. Принц, которому было двадцать четыре года, имел репутацию распутника и человека водящегося с сомнительными людьми. Но он был военачальником и администратором с выдающимися способностями, и ему в конце концов приписали успешное подавление восстания Оуэна Глендауэра. Он "в равной степени совершал подвиги Венеры и Марса", — писал современник. Молодой Генрих не пытался скрыть своего нетерпения унаследовать трон отца. Он был энергичен, честолюбив, импульсивен и дерзок, а также имел сильную поддержку в Палате Общин, у лондонцев и молодых представителей дворянства. Эти качества неизбежно создавали напряжение между королем и его наследником, поскольку люди устремились вслед за восходящей звездой. Их отношения были отравлены, писал биограф Генриха Тюдора, "поступками молодости, которые он совершал более чем подло, и тем, что люди обращались к нему, и его двор был во все времена более многочисленным, чем двор короля его отца". В декабре 1409 года принц вместе со своими дядями Бофортами сместил канцлера, архиепископа Арундела, и казначея сэра Джона Типтофта, ближайших друзей Генриха IV в Совете, которые покинули свои посты вопреки его желанию. В начале 1410 года они установили новую администрацию при поддержке одного из самых бурных Парламентов царствования и заполнили ее друзьями и протеже принца, большинство из которых были молодыми дворянами из подрастающего поколения или чиновниками, связанными с его двором. Новым канцлером стал сэр Томас Бофорт[345].

Первоначально принц и его друзья проводили ту же внешнюю политику, что и Генрих IV. Приоритетом оставалось постоянное урегулирование с Францией, политика, которая все еще пользовалась всеобщим одобрением среди правящего класса Англии. Группа людей, окружавших принца, была более склонна к сотрудничеству с герцогом Бургундским, чем с его соперниками, если только у них были какие-то собственные взгляды на междоусобицу во Франции. На это были очевидные причины, которые не имели ничего общего с симпатиями к делу герцога. Иоанн Бесстрашный эффективно контролировал французского короля и его Совет. На данный момент он был единственной силой во Франции, способной обеспечить постоянное урегулирование, которого жаждали англичане. Он также был правителем Фландрии, традиционно являвшейся главной заботой английских правительств. Как и многие их соотечественники, эти люди также ассоциировали Орлеанский дом с агрессивно антианглийской политикой, проводимой Людовиком Орлеанским в последние годы его жизни. Тем не менее, нет никаких свидетельств того, что они действительно понимали причины раздоров французов. Единственной выдающейся фигурой в Англии, которая понимала эти причины, была королева Жанна Наваррская. Она поддерживала тесную связь со своим братом Карлом III Наваррским, который был ближайшим союзником герцога Бургундского в Париже.

В противники англичан арманьяки попали, видимо, по ошибке. Первые контакты между ними, по-видимому, были установлены через английскую администрацию в Бордо, вероятно, графом Арманьяком. В какой-то момент зимой 1410–11 годов лидерам Жьенской Лиги удалось нанять большую англо-гасконскую компанию, 100 латников и 200 лучников под руководством английского солдата удачи по имени Уолтер Клиффорд, бывшего капитана замка Курбефи, который теперь командовал в Либурне. Они также добились от представителей Генриха IV в замке Омбриер выдачи охранной грамоты для поездки в Англию. В конце января 1411 года Карл Орлеанский отправил своего сенешаля Ангулемского Гийома Батайля в Англию через Кастилию для того, что его бухгалтеры уклончиво назвали "неким делом большой важности, близким сердцу нашего господина, о котором не будет дальнейшего описания". В Англии к Батайлю присоединились представитель герцога Беррийского Казин де Серенвилье, Жан де Лупиак, рыцарь графа Арманьяка, и Жан дю Жуш, камергер герцога Бретонского, имевший тесные связи с Орлеанским домом. Эти люди привезли с собой предложение, заключавшееся в том, чтобы Генрих IV предоставил армию для войны за них во Франции в обмен на долю бургундских владений на севере после того, как Иоанн Бесстрашный лишится оных. Они добились встречи с английским королем. Но он оказался больным и не желающим заниматься этим вопросом, и посланцы получили от него лишь неопределенное обещание рассмотреть их предложения, как только истечет срок действующего англо-фламандского перемирия в июне 1411 года.

Главным результатом миссии арманьяков было провоцирование встречного предложения от герцога Бургундского. Жанна Наваррская написала ему письмо, когда прибыла делегация арманьяков, предупредив герцога о том, что происходит. Это послание было передано бретонскому оруженосцу из ее двора по имени Жан де Кернез, который также находился на содержании у герцога Бургундского и Иоанна Бретонского. Жан де Кернез был одним из тех незаметных тайных агентов, которые умудрялись служить нескольким господам. Ему было суждено сыграть ключевую роль в переговорах следующего года. Кернез доставил послание и вернулся в Англию с предложением о военном союзе между Англией и подконтрольным герцогу Бургундскому правительством Карла VI. Было предложено скрепить этот союз браком между принцем Уэльским и одной из дочерей Иоанна Бесстрашного[346].

В конце апреля 1411 года, после ежегодных праздников Ордена Подвязки, в Виндзорском замке в присутствии короля Генриха IV собрался Большой Совет, чтобы рассмотреть различные варианты. В свите королевы находился Жан де Кернез, а также, по крайней мере, некоторые представители арманьяков. Шли активные дебаты о том, стоит ли вмешиваться в распри во Франции, и если да, то на чьей стороне. Человеком, который наиболее ясно представлял себе возможности ситуации, был принц Уэльский. Он был полон решимости воспользоваться возможностью, которую представляли сгущающиеся над Францией тучи, и не поддался колебаниям других членов Совета. Вскоре после этого он установил прямой контакт с Иоанном Бесстрашным. В июле, примерно в то время, когда Карл Орлеанский опубликовал свой манифест из Жаржо, герцог Бургундский направил в Англию тайную миссию. По словам его эмиссара, он имел "горячее желание" заключить брачный союз с Англией и отчаянно нуждался в военной поддержке против растущей мощи армий арманьяков на границе в Пикардии. Ответ англичан был незамедлительным. Несколько английских оруженосцев присоединились к штабу герцога Бургундского еще до конца июля. Будучи капитаном Кале, принц приказал своему лейтенанту Уильяму Бардольфу взять из гарнизона столько людей, сколько он мог выделить, чтобы присоединиться к войскам герцога. Небольшой отряд лучников самого принца был отправлен из Англии, чтобы служить личными телохранителями Иоанна Бесстрашного. Но это были лишь обещания будущих результатов. План состоял в том, чтобы набрать целую армию в Англии и переправить ее через Ла-Манш в Кале до конца сентября. Имея в Кале крупные силы, способные решительно вмешаться в гражданскую войну во Франции, англичане рассчитывали, что смогут диктовать свои условия[347].

Генрих IV проявлял все признаки пристального интереса к этому проекту. 14 августа 1411 года он даже объявил о своем намерении лично принять командование армией. Примерно 26 августа он прибыл в королевский особняк на берегу Темзы в Ротерхите. Там в его присутствии в течение нескольких дней собирался Совет, чтобы обсудить ситуацию. Было решено созвать Большой Совет на 9 сентября, чтобы утвердить окончательные планы вооруженной интервенции во Францию. Парламент должен был быть созван позже, чтобы найти средства для оплаты войск. Тем временем были назначены послы для переговоров с герцогом Бургундским. Их инструкции, которые были утверждены в последние дни августа, заключались в том, чтобы извлечь как можно больше выгоды из ситуации во Франции. Они должны были потребовать большое приданое за бургундской принцессой, выяснить, в какой военной помощи нуждается Иоанн Бесстрашный, что именно герцог может сделать для англичан в ответ и насколько он готов помочь королю Англии против самого Карла VI. Это, как они должны были объяснить, было для них очень важным моментом, поскольку главной целью английской политики было возвращение утраченных территорий на юго-западе Франции, которые Карл VI занимал неправомерно. Послы должны были тончайшим образом намекнуть, что Генрих IV все еще не исключил возможности заключить сделку с арманьяками. Большинство послов, выбранных для передачи этого послания, были близкими соратниками принца Генриха. Их глава, Генрих Чичеле, епископ Сент-Дэвидса, был проницательным, амбициозным юристом на королевской службе, который установил тесную связь с принцем и вошел в королевский Совет в предыдущем году. Старший светский член Совета, Томас Фицалан, граф Арундел, был приближенным и другом принца, искусным полководцем, принимавшим видное участие в кампаниях в Уэльсе. Хью Мортимер был камергером двора принца, высокоинтеллектуальным человеком, который на службе Генриха из относительной безвестности поднялся до большого богатства и за последние пять лет стал его главным дипломатическим советником. Джон Каттерик, уже ветеран нескольких дипломатических миссий во Францию, был клерком на службе Генри Бофорта. Этим людям было суждено сыграть видную роль в ведении дипломатических отношений с Францией в течение следующих пяти лет[348].

Король запечатал инструкции послов своей собственной печатью. Но через несколько дней он изменил свое решение. Подготовка к отъезду короля внезапно прекратилась 3 сентября. Обстоятельства этой перемены неясны. Но, судя по всему, у него случился рецидив болезни. Короля охватило болезненное чувство вины за собственный захват власти, которое так часто сопровождает подобные кризисы. Внезапно он увидел проблему в свете суровых моральных принципов. Вызвав посла герцога Бургундского, он заявил, что его господин был не прав. Разве не он убил отца Карла Орлеанского? И почему он удивляется, когда наследники его жертвы объявили ему войну? Генрих IV посоветовал герцогу удалиться в свои владения. И только если враги нападут на него там, он сможет с чистой совестью претендовать на чью-либо поддержку. Ошеломленный таким неожиданным поворотом, посол в ужасе обратился к принцу Уэльскому. Генрих Монмут оказался более сговорчивым. Наперекор своему отцу он поручил графу Арунделу принять командование армией, которая уже начала собираться в Лондоне, и вести ее во Францию. В экспедиции Арундела должен был сопровождать Ричард Бошан, граф Уорик, еще один приближенный принца, который отличился в войне в Уэльсе и недавно вернулся из двухлетнего путешествия по Европе и Святой Земле[349].

Около 26 сентября 1411 года оба графа высадились в Кале с отрядом из 200 латников и 800 лучников. В последующие дни из Англии прибыло еще несколько сотен лучников. К началу октября под командованием Арундела было более 2.000 человек, из которых девять десятых составляли лучники. Это было скромно по меркам великих армий Эдуарда III, но все же это была самая большая экспедиционная армия, покинувшая Англию с 1381 года. Она была значительной и по другим причинам. Во-первых, она ознаменовала собой первые военные плоды подавления восстания в Уэльсе. Арундел был главным территориальным лордом Уэльса после короля, а Уорик владел богатым лордством Гауэр на юге. Большинство лучников, которых они взяли с собой во Францию, должно быть, были набраны в уэльских марках. Во-вторых, экспедиция ознаменовала собой возрождение тяги к воинской службе среди молодого поколения английской знати. Арундел и Уорик были не единственными людьми, готовыми наняться в солдаты удачи к герцогу Бургундскому. Йоркширский рыцарь сэр Гилберт Умфравиль, который уже в двадцать один год был ветераном боев на шотландской границе, и его кузен сэр Джон Роуз самостоятельно собрали отряд из девяноста человек. Кембриджширский рыцарь, сэр Роджер Трампингтон, возрастом не намного старше Умфравиля, собрал отряд из двадцати двух человек. Эти люди служили не по обязанности, а как и многие другие капитаны армии, пошли на войну ради приключений и наживы[350].

К тому времени, когда граф Арундел достиг Франции, Иоанн Бесстрашный находился с войсками в поле уже более трех недель. В начале сентября 1411 года он и его брат Антуан, герцог Брабанта, собрали в Дуэ более 20.000 воинов. Ядром армии была кавалерия, численность которой составляла около 4.000 человек, возможно, около 7.000 конных, включая обычную массу боевых слуг, сопровождавших своих хозяев. Почти все они были набраны в Артуа и Брабанте, а также из числа сторонников герцога Бургундского во Фландрии. Был большой корпус лучников и арбалетчиков, артиллерийский парк, длинный обоз снабжения с повозкой на каждые десять человек, а также толпа рабочих и саперов, численность которых оценивалась в 4.000 человек. Но большую часть армии составляло войско из 9.000 пехотинцев и 1.000 арбалетчиков, собранное Четырьмя членами Фландрии. Армия была бы еще больше, если бы Иоанн мог использовать военные ресурсы герцогства и графства Бургундии. Но в Бургундии весь август и все свободные люди были заняты операциями против графа Луи де Шалона в Тоннерруа. Только в сентябре они отправились на Сомму под командованием брата Иоанна, Филиппа, графа Неверского. 3 сентября 1411 года герцог Бургундский решил наступать на юг от Дуэ, не дожидаясь ни англичан, ни бургундцев[351].

Армия арманьяков примерно соответствовала своим противникам в коннице, но значительно уступала им в пехоте и лучниках и, похоже, практически не имели артиллерии. Не имея сил противостоять врагу в поле, арманьяки рассредоточили свои силы в различных обнесенных стенами городах и замках на Сомме и Уазе в надежде остановить бургиньонов на берегах рек. 10 сентября армия герцога Бургундского прибыла в Ам — город не имевший стен, над которым доминировала мощная крепость, охранявшая переправу через Сомму. Крепость защищали несколько сотен человек, в основном гасконцы под командованием брата коннетабля Берара д'Альбре и бывшего адмирала Франции Клинье де Бребана, пожалуй, самого фанатичного из арманьякских вождей. Иоанн Бесстрашный призвал крепость сдаться от имени короля. Ответом на это был поток оскорблений со стен и внезапная вылазка из ворот, в результате которой погибло большое количество фламандцев, разбивших лагерь неподалеку. Однако, несмотря на всю демонстрацию неповиновения, крепость продержалась всего три дня. Бургундцы установили три бомбарды. Среди них была огромная пушка под названием Griette, которая стреляла каменными ядрами весом 400 фунтов "размером с корзину для рыбы". Первое ядро не попало в цель и упало в Сомму. Второе отрикошетило от земли и разбило две стены сторожевой башни, убив восемь человек внутри. К ночи, 13 сентября, в стенах была пробита большая брешь. Инженеры герцога начали строить деревянные понтоны для переправы через реку. Гарнизон крепости, видя, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и опасаясь за свою жизнь в случае захвата, тайно покинул город, пробравшись под покровом темноты через бургундские осадные линии. На следующее утро осаждающие вошли в город, изгнали жителей, разграбили и сожгли их дома. Судьба Ама вселила страх в сердца жителей других городов региона. Нель и Руа были оставлены арманьякскими гарнизонами без боя. Герцог решил осадить Мондидье, обнесенный стеной город, стоявший в центре дорожной сети южной Пикардии, который был занят последним оставшимся арманьякским гарнизоном в регионе. Мондидье можно было просто обойти, но Иоанн хотел дать время своему брату присоединиться к нему с подкреплением из Бургундии. Филипп Неверский приближался к Сен-Кантен с 2.000 латниками и 1.000 лучниками, всего, возможно, 4.000 бойцов, включая боевых слуг. 22 сентября армия Иоанна Бесстрашного прибыла под стены Мондидье[352].

Падение крепостей на Сомме заставило арманьяков пересмотреть свою стратегию. Сдерживание бургиньонов потерпело неудачу. Планы по защите линии по Уазе были оставлены. Вместо этого они сконцентрировали свои силы у Бомон-сюр-Уаз, а затем двинулись на север к Мондидье, чтобы сразиться с бургиньонами в поле. Ввиду неравенства численности это был очень рискованный план. Но они надеялись, что им удастся разгромить меньшую армию Филиппа Неверского, прежде чем он сможет объединиться с Иоанном Бесстрашным. Около 25 сентября арманьяки расположились лагерем вокруг зданий госпиталя Антонина в Катенуа, надеясь задержать Иоанна Бесстрашного, пока граф Арманьяк отправится вперед с авангардом, чтобы противостоять графу Неверскому. Филипп Неверский решил не рисковать и не вступая в сражение направился прямо к Парижу.

Почти в тот же момент произошел мятеж фламандского контингента под Мондидье. Фламандцы были в бургиньонской армии ненадежным элементом с тех пор, как армия покинула Дуэ. Они ссорились друг с другом из-за порядка следования, ссорились с людьми из Пикардии, ссорились с другими контингентами из-за добычи и фуража. Они жаловались на погоду и наступление зимы, на жалованье и на продолжительность кампании, которая превышала их обычный срок службы. Последние несколько дней Иоанн льстил, уговаривал и торговался с ними в тщетной попытке уговорить их остаться. К сожалению, ему уже пришлось пообещать отпустить людей из Гента, одного из самых крупных фламандских контингентов, к 27 сентября. По мере приближения этого дня другие фламандские контингенты сообщили своим капитанам, что они уйдут в тот же день. Поскольку с юга наступали арманьяки, герцоги Бургундский и Брабантский умоляли их остаться. Но перспектива сражения только усилила желание фламандцев вернуться домой. Пунктуально 27 сентября они погрузили свой багаж на телеги, сожгли свой лагерь и отправились на север. Контингент из Пикардии разгреб обугленные остатки лагеря фламандцев и разграбил отставшую часть их обоза, а затем тоже отправился домой. Иоанн потерял половину своей армии. Остальные, от 8.000 до 10.000 человек, окопались в оборонительном построении на возвышенности у общественной виселицы к северу от Мондидье, под защитой круга повозок, вооруженных пушками. Там они ждали появления арманьяков.

Через четыре часа Иоанн Бесстрашный решил не рисковать сражением с уменьшенным числом войск. Он получил известие, что графы Арундел и Уорик накануне прибыли в Кале и решил отступить на север, объединиться с ними и начать все сначала. После полудня он поспешно оставил свой лагерь и двинулся на север вслед за фламандцами. Первые отряды арманьякского авангарда прибыли на место как раз вовремя, чтобы разграбить покинутый лагерь, когда бургиньоны уходили. Остальные командиры арманьяков все еще находились в нескольких милях от лагеря и спорили о том, стоит ли атаковать или нет. Если бы они двигались быстрее или у них была бы лучшая разведка, они могли бы настичь отступающих бургиньонов и одержать решающую победу. А так Иоанн Бесстрашный потерпел серьезное стратегическое поражение и унизительную потерю лица. Далее арманьяки решили нанести удар по Парижу, пока враг деморализован. Они даже надеялись, что ворота столицы могут быть открыты для них без боя. 1 октября они переправились через Уазу по импровизированному деревянному мосту в Вербери, недалеко от Компьеня, и направились к столице[353].

Герцог Бургундский оставил свою армию, расположившуюся лагерем у Соммы в Пероне, и прибыл в Аррас 2 октября 1411 года, чтобы встретить своих английских союзников. На следующий день он встретился с двумя английскими графами в своих покоях в аббатстве Сен-Вааст. Вскоре к ним присоединились епископ Чичеле и его коллеги-послы. Первой задачей англичан было договориться об условиях оказания поддержки герцогу. Но они быстро обнаружили, что, несмотря на отчаянное положение Иоанна, у них не чем было с ним торговаться. У послов были сумки, полные назначений, верительных грамот и инструкций. Но герцог не был заинтересован в политическом соглашении с Англией, которое могло только дискредитировать его во Франции. Ему просто нужны были их услуги в качестве наемников. Иоанн был готов хорошо им заплатить: больше, чем платил своим людям, и в два раза больше, чем стандартные ставки в английских королевских армиях. В конце концов, это была единственная сделка, которую можно было заключить. Но даже это было расценено во Франции как измена. Арманьяки с возмущением осуждали союз своих противников со старым врагом, людьми, которые "в течение шестидесяти лет покидали свои острова на краю света, чтобы наброситься на Францию, как рой насекомых". Они распространили информацию о том, что Иоанн Бесстрашный обещал принести оммаж Генриху IV за Фландрию, уступить Нормандию и отвоеванные провинции Аквитании. Утверждалось даже, что он сдал англичанам четыре порта западной Фландрии в качестве гарантии выполнения этого обещания. Герцог ответил манифестом, разосланным по главным городам, в котором заявил, что наемники нужны ему для восстановления мира в королевстве. Его пропагандисты указывали на то, что арманьяки сами пытались заключить с англичанами именно такую сделку, в которой они обвиняли его[354].

Около полуночи 3 октября 1411 года первые арманьякские отряды прибыли к стенам Парижа. Когда герцог Орлеанский и его союзники подошли на следующее утро, они обнаружили, что ворота надежно закрыты и охраняются. Отступление герцога из Мондидье ничуть не поколебало верности ему парижан. Как только об этом пришло известие, в ратуше Отель-де-Виль на Гревской площади состоялось общее собрание ведущих горожан. Они решили защищать свой город до последнего человека. Прево призвал всех взрослых мужчин быть готовыми к бою. Улицы заполнились людьми, одетыми в синие шапероны и туники, с нашитыми сзади и спереди крестами Святого Андрея. Оборона столицы и ее окрестностей находилась в руках лейтенанта герцога Бургундского в столице Валерана, графа Сен-Поля, и его главного военного лейтенанта Ангеррана де Бурнонвиля, мрачного профессионального солдата из Пикардии, которого Иоанн назначил воспитателем и телохранителем Дофина. В их распоряжении было около 1.600 латников и 700 лучников, а также корпус из примерно 800 горожан-ополченцев. Эти цифры были почти удвоены, когда Филипп граф Неверский прибыл в Париж в начале октября. Вместе с обычными боевыми слугами и обслуживающим персоналом в Париже должно было находиться не менее 8.000 солдат. Кроме того, в Сен-Дени находился большой бургундский гарнизон: 500 латников и 150 лучников под командованием союзника Иоанна Бесстрашного Жана де Шалона, принца Оранского. Более мелкие гарнизоны удерживали Санлис и все города с мостами на Сене между Мантом и Монтеро. Все неохраняемые переправы через реку были уничтожены. Быстро стало ясно, что между двумя сторонами нет никакой возможности договориться, так как защитники Парижа были слишком уверены в своих силах. Когда вожди арманьяков послали в город двух герольдов с письмом, прося аудиенции у короля и Дофина, они были приняты Пьером де Эссаром, теперь восстановленным в должности прево, с угрозами и оскорблениями. Он сказал герольдам, что их обезглавят, если они попытаются доставить подобное послание еще раз[355].

Арманьяки разбили свой лагерь среди виноградников на холме Монмартр. Их положение было непростым. Большой густонаселенный город, наполненный профессиональными солдатами и бдительными горожанами, практически невозможно было взять штурмом. Только голод мог заставить парижан переменить мнение. Но для этого нужно было время, а времени у арманьяков было в обрез. Им нужно было сломить сопротивление Парижа до того, как Иоанн Бесстрашный подойдет с севера. Не имея доступа к государственным ресурсам, арманьяки также испытывали нехватку денег. По мере накопления задолженностей росло беспокойство по поводу их готовности придерживаться намеченного курса. Карл Орлеанский продавал драгоценности и столовую посуду, чтобы удержать своих солдат от дезертирства. Английский контингент на службе арманьяков, включая всех их лучников, уже ушел. Их предводитель Уолтер Клиффорд отказался сражаться против соотечественников, узнав, что графы Арундел и Уорик находятся на другой стороне. По мере того как осень переходила в зиму, ситуация со снабжением становилась все более сложной. Начались ливни, превращавшие землю в море грязи, замедляя передвижение людей и припасов. Бургиньонские гарнизоны в Сен-Дени и Санлисе, а также в городах на Сене препятствовали подвозу продовольствия из далека. Клинье де Бребан был назначен ответственным за обеспечение снабжения арманьякской армии. Он выполнял свою трудную задачу с жестокой основательностью. Тяжеловооруженные отряды фуражиров захватывали припасы в Валуа и Суассоне. Сопротивление крестьян подавлялось огнем и резней. Карательные рейды были направлены против основных центров местного сопротивления. Многих жителей забирали для получения выкупа или оставляли умирать с голоду. Крестьяне, в свою очередь, бросали свои поселения и прятались в лесах, откуда устраивали засады на фуражиров и перерезали глотки отставшим солдатам.

Некоторое время моральный дух арманьякской армии сохранялся, несмотря на трудности. В ее рядах служили бывшие друзья и клиенты Людовика Орлеанского. Их энтузиазм поддерживался возмущением несправедливостью мира, в котором убийца королевского принца мог не только избежать наказания, но и править Францией при поддержке большей части ее населения. Сыновья Людовика Орлеанского были еще достаточно молоды, чтобы вызывать сострадание. В трех милях от них на каменной виселице в Монфоконе качался на ветру изуродованный труп Жана де Монтегю, которому многие из них были обязаны своей карьерой и своим состоянием. Брат Монтегю, архиепископ Санса, был выдающейся фигурой среди арманьякских капитанов, которого хронист Монстреле запомнил как "стальной шлем там, где должна была быть митра, кольчуга вместо священнического одеяния, пластинчатые латы вместо мантии и топор вместо посоха"[356].

В течение первых десяти дней после прибытия под Париж арманьяки сосредоточили все свои усилия на попытке захватить Сен-Дени. Они отвели реку Кру, которая снабжала город водой и приводила в движение его мельницы, и попытались осушить ров. Их требюше обрушивали на город огромные каменные ядра. Они строили передвижные башни и укрытия, из которых совершали кровавые штурмы стен. Гарнизон отбивался до 11 октября, когда все-таки согласились сдаться через три дня в обмен на безопасный проход в Париж. Когда этот день настал, граф Арманьяк овладел городом и направился прямо в аббатство. Он ворвался в сокровищницу с ломом и забрал хранившиеся там сокровища королевы, чтобы расплатиться со своими людьми. Защитников Парижа ждало еще худшее. 13 октября арманьяки захватили укрепленный мост через Сену в Сен-Клу, расположенный за западным пригородом города. Мост представлял собой большое деревянное сооружение, охраняемое с западного конца каменной крепостью с подъемным мостом с каждой стороны. Перед рассветом около 300 человек перебрались на веревках через реку. Штурмовая группа взобралась по понтонам на мост между подъемным мостом и крепостью, а затем взломала ворота выходившие на берег реки. Гарнизон оказался неподготовленным к такому, так как его капитан рассорился с графом Сен-Полем и перестал нести службу. Он лежал в постели со своей женой, когда в комнату ворвались вооруженные люди. Захват моста в Сен-Клу позволил арманьякам закрепиться на левом берегу Сены, отрезав главный путь снабжения города и значительно облегчив собственные проблемы со снабжением. Бретонцы и гасконцы перешли мост и разбежались по деревням южных предместий, врываясь в церкви и амбары, грабя дома и хозяйственные постройки[357].

В середине октября 1411 года за дождями последовали заморозки. В столице Франции ощущалась острая нехватка дров и многих основных продуктов питания. Настроение парижан становилось все более скверным. Нарастало недовольство графом Сен-Полем, исключительно осторожным военачальником с репутацией человека, который упускал благоприятные возможности. Его винили в потере Сен-Клу и южных пригородов. Парижским радикалам казалось, что он мало что сделал с тысячами профессиональных солдат, имевшихся в его распоряжении. Чтобы утихомирить недовольных, граф позволил оказать на себя давление и санкционировать несколько неосторожных вылазок, кровавый провал которых только усугубил ситуацию. В королевском Совете купеческий прево и представители мясников и их союзников настаивали на все более крайних мерах против арманьякских лидеров и их сторонников. От имени короля были изданы ордонансы, объявлявшие их вне закона и разрешавшие любому человеку безнаказанно арестовать или убить их и захватывать их имущество. Прокламации и манифесты обвиняли их в планах свергнуть короля, лишить наследства его сына и посадить на трон новую династию или даже разделить Францию между собой.

Главной жертвой гнева толпы стал герцог Беррийский. Он находился не в Париже, а с королевой в ее замке на берегу Сены в Корбее. Парижане считали его тайным арманьяком, который незаметно поощрял принцев, сражающихся вместе с герцогом Орлеанским. Его слуг оскорбляли и нападали на них, если они осмеливались выйти на улицы одетые в его ливреи. Его главная резиденция в городе, Нельский отель, была захвачена толпой, которая разграбила имущество, замуровала окна и сломала мост, обеспечивающий выход на улицу Пре-о-Клерк, на случай, если он будет использован для приема арманьяков. Наконец, братья Легуа во главе толпы в несколько тысяч человек напали на великолепный пригородный особняк герцога в Бикетре. Они разграбили знаменитый зал с его позолоченными украшениями и портретами Пап, кардиналов, королей и принцев, и вынесли всю мебель и стеклянные витражи. Затем они подожгли здание и ушли, оставив после себя лишь обугленные стены.

К этому времени граф Сен-Поль и его соратники начали беспокоиться, что теряют контроль над городом из-за бесчинств толпы. Они отправили послания герцогу Бургундскому, призывая его поскорее прибыть, пока ситуация полностью не вышла из-под контроля. Тем временем они перевезли Карла VI и его сына в укрепленный Лувр, подальше от незащищенных зданий отеля Сен-Поль, и выделили сотню солдат для их охраны[358].

Иоанн Бесстрашный был уже в пути. Теперь у него было чуть более 5.000 латников и почти 3.800 лучников — меньше, чем раньше, но лучше оснащенных и дисциплинированных. Почти десятая часть латников была англичанами и более половины лучников. С боевыми слугами все войско должно было насчитывать около 12.000 человек. Не обремененные тяжелой артиллерией и медлительной пехотой, они быстро продвигались по равнине Пикардии. 16 октября 1411 года, через неделю после выхода из Перона, Иоанн Бесстрашный вошел в Понтуаз, город с мостом через Уазу, в восемнадцати милях от столицы. В обоих лагерях проходили тревожные военные советы. Арманьяки были вынуждены из-за наступления Иоанна оставить левый берег Сены и сосредоточить свои войска к северу от города. Некоторые из них были за то, чтобы взять инициативу в свои руки и осадить герцога Бургундского в Понтуазе. Это могло быть единственным способом помешать ему войти в Париж. Но граф Арманьяк, которого поддерживали более опытные военные, боялся оказаться между герцогом Бургундским впереди и графом Сен-Полем позади. Они считали, что должны стоять на подготовленных позициях к северу от города и ждать нападения, имея все преимущества обороны. Так они окопались на холме Монмартр, защищенные импровизированными полевыми укреплениями вокруг деревни Ла-Шапель.

У Иоанна Бесстрашного были свои стратегические дилеммы. Он был полон решимости войти в город и рассчитывал соединиться с войсками графа Сен-Поля и Филиппа Неверского, прежде чем рисковать вступить в решающую схватку. Поскольку мост Сен-Клу, холм Монмартр и город Сен-Дени находились в руках арманьяков, было слишком опасно пытаться подойти к городу непосредственно с севера. Единственной альтернативой было пересечь Сену и войти в Париж с юга. Днем 22 октября герцог Бургундский и граф Арундел вместе выехали из Понтуаза. Они пересекли Сену по укрепленному мосту в Мёлане и ночью поскакали в Париж, прибыв рано утром к воротам Сен-Жак. Перед воротами их встретили все главные бургиньонские капитаны города и толпа из примерно 3.000 парижан, вооруженных до зубов. Улица Сен-Жак была освещена горожанами тысячами фонарей, когда бургундская армия прошла по ней в полном боевом порядке. Герцог Бургундский направился прямо в Лувр, где его приняли Дофин и невменяемый Карл VI. Стук лошадиных копыт раздавался по городу до утра, когда тысячи солдат разъезжали по улицам в поисках жилья[359].

Графу Арунделу были отведены помещения на севере города в большом обнесенном стеной аббатстве Сен-Мартен-де-Шам. Его людей поселили в хозяйственных постройках и садах, а также в зданиях на окрестных улицах. Англичане не чувствовали себя очень желанными гостями. Несмотря на сильные бургиньонские настроения парижан, они не приняли иностранных союзников герцога. Домовладельцы, никогда не стремившиеся поселить у себя солдат, особенно неохотно принимали англичан. Англичане, со своей стороны, находили высокомерие парижских мясников невыносимым. Карл VI наслаждался несколькими днями просветления в середине ноября, но лишь смутно понимал, что вокруг происходит. Он подарил английским командирам ценные жемчуга и драгоценности, сел за стол с графом Арунделом, но явно не имел представления о том, кто он такой. "Каким бы больным он ни был, — заметил один наблюдатель, — если бы кто-нибудь упомянул при нем англичан, он бы впал в ярость". Тем не менее, англичане заслужили некоторое уважение если не у короля, то, по крайней мере, у парижан. На следующий день после прибытия они начали серию конных рейдов на равнину к северу от стен, сопровождаемые парижскими отрядами под командованием Ангеррана де Бурнонвиля. Первая вылазка нанесла серьезный урон укрепленному лагерю в Ла-Шапель и привела к гибели или пленению многих бретонских солдат, расквартированных там. Арманьякские капитаны были вынуждены вывести все свои войска из северных пригородов и расположить их дальше на север вокруг стен Сен-Дени. В последующие дни английские рейдовые отряды распространились дальше по Иль-де-Франс и долинам Уазы и Марны, уничтожая арманьякских фуражиров и нарушая их линии снабжения[360].

В начале ноября 1411 года Иоанн Бесстрашный провел военный Совет в своем временном штабе, в конфискованном особняке герцога Бурбонского у Лувра. На нем присутствовали его главные военные и политические советники, английские капитаны и лидеры парижан. Главная проблема нападения на арманьяков к северу от города заключалась в том, что огромным силам, имевшимся в распоряжении герцога, потребовалась бы большая часть дня, чтобы выйти из узких проемов укрепленных ворот. За это время их неизбежно заметят и, возможно, нападут. Вместо этого было решено выйти из города через неохраняемые южные ворота и захватить мост Сен-Клу. Это было гораздо более масштабное мероприятие, чем захват города арманьяками. С тех пор арманьяки привели город в состояние обороны и разместили там около 1.500 солдат. Рядом был построен временный деревянный мост, чтобы поддерживать сообщение между двумя берегами реки. Небольшой городок за крепостью не был обнесен стеной, но арманьяки построили импровизированные укрепления из деревянных баррикад и линий бочек, наполненных камнями. Незадолго до полуночи 9 ноября герцог Бургундский вышел из южных ворот Парижа в сопровождении своего брата графа Неверского и всех главных капитанов своей армии, включая графа Сен-Поля, Ангеррана де Бурнонвиля и графа Арундела. С ними было несколько тысяч солдат из Пикардии и Бургундии, большая часть английских экспедиционных сил и отряд парижских ополченцев. Передвигаясь в лютую холодную ночь, войска прибыли в Сен-Клу около восьми часов утра. Сначала они попытались поджечь мост с помощью брандеров, которые были спущены вниз по реке к деревянным аркам и мельничным колесам под ними. Эта попытка оказалась неудачной. Гарнизон погасил пламя, прежде чем был нанесен какой-либо существенный ущерб. Брандеры лишь послужили предупреждением защитникам о предстоящей атаке.

Иоанн Бесстрашный принял решение о немедленном штурме. Он отрядил часть своих сил, чтобы захватить временный мост. Парижане поднялись на склон за городом, чтобы установить свою камнеметную артиллерию. Остальные были сформированы в три баталии и отправлены на исходные позиции вокруг города. С рассветом трубы возвестили о начале атаки, и камнеметы на склоне холма начали бросать огромные каменные ядра в оборонительные сооружения. Защитники были к этому готовы. Но они были подавлены численным превосходством. Наступающие войска прорвали баррикады на окраине города и вытеснили защитников на улицы. На подходе к крепости завязался ожесточенный рукопашный бой. Арманьяки держали конный резерв на берегу реки. Но английские лучники ворвались в дома, выходящие на их позиции, пробили крыши и начали обстрел сверху, ранив многих лошадей, которые в панике бежали, увлекая за собой всадников. Около 600 или 800 арманьяков погибли, прежде чем их ряды были прорваны. Большинство оставшихся бросились к крепости. Первые, достигшие ее, подняли мост со стороны берега, обрекая тем самым своих товарищей на верную смерть. Опустив подъемный мост со стороны реки, они бросились на проезжую часть моста, надеясь добраться до безопасного противоположного берега. Но их было так много, что бревна моста не выдержали и они рухнули в ледяную воду. Группа бойцов, застрявших в башне, вела безнадежную оборону до тех пор, пока хватало сил. Несколько арманьяков укрылись в приходской церкви, которую в итоге с большими потерями штурмовал граф Арундел со своими людьми. Около полудня бои наконец прекратились. Бургиньоны прошли через город в поисках выживших членов арманьякского гарнизона. Около 300 человек были найдены и зарублены. Победоносные союзники взяли большую добычу, в основном боевых коней и доспехи. Среди пленных было много видных сторонников Орлеанского дома: капитан Сен-Клу, старый орлеанист по имени Мансар дю Буа; Арнотон де Борд, знаменитый гасконец, сыгравший важную роль в кампаниях на юго-западе в 1406 году; Гийом Батайль, возглавлявший неудачную миссию арманьяков в Англию в начале года. Колен Пюизе, бывший капитан моста, чья беспечность позволила арманьякам захватить его месяцем ранее, был найден в церкви переодетым в священника[361].

Захват моста Сен-Клу стал решающим событием. Арманьякские принцы из Сен-Дени уже шли к мосту, имея около 2.000 латников. Но, пройдя Монмартр, они узнали от беженцев, идущих им навстречу, что опоздали. Они дошли до уреза воды, чтобы подтвердить услышанное и увидели на противоположном берегу победоносных бургиньонов. В Сен-Дени спешно созванный военный Совет принял решение отказаться от кампании. Это был единственный реальный вариант. Арманьяки понесли тяжелые потери при Монмартре и Сен-Клу. Их престиж был подорван. Они оказались в меньшинстве и были зажаты неприступными стенами Парижа и бургиньонскими гарнизонами на Сене. Им ничего не оставалось, как отступать. Карл Орлеанский уехал из Сен-Дени этой же ночью под покровом темноты. Его инженеры построили деревянный мост из переносных секций, который был перевезен на берег Сены к западу от города. По этой шаткой конструкции Карл бежал с большей частью своей армии. Хотя на переправу ушло два дня, никто не пытался их остановить. Пьер де Эссар выехал из города с Ангерраном де Бурнонвилем и большим отрядом пикардийцев, англичан и парижан, но их отвлекла жажда добычи. Они настигли обоз Карла и вторглись на пустынные улицы Сен-Дени, чтобы разграбить то, что осталось от казны аббатства. В последующие дни остатки арманьякских войск направились к хорошо защищенному замку герцога Беррийского в Этампе на Орлеанской дороге, примерно в тридцати милях к югу от столицы. Там их командиры провели несколько дней, обдумывая дальнейшие планы. Они решили вернуться в свои владения и собрать ресурсы для новой кампании весной следующего года. Когда решение было принято, они покинули замок и разошлись[362].

Сражение при Сен-Клу проходило с жестокостью, подтверждающей старую пословицу о том, что самые беспощадные войны — это войны гражданские. В таких войнах, не было места рыцарским условностям. Враги обязательно были предателями. Крах даже минимальных норм приличия был наиболее очевиден в обращении с пленными. Около трех четвертей защитников Сен-Клу погибли, многие из них были убиты уже после окончания сражения. Значительная часть из них были дворянами, которые были бы выкуплены в войне королевств. Возможно, именно поэтому большинство наиболее известных пленников, включая Колена Пюизе, Арнотона де Борда и Мансара дю Буа, были захвачены англичанами, которые были равнодушны к делу, за которое сражались, и больше заинтересованы в деньгах, чем в мести. Когда англичане вернулись со своими пленниками в Париж, французы потребовали, чтобы их отдали для наказания. Англичане отказались и заявили, что имеют право на своих пленников и обязаны защищать их. Такой ответ вызвал бунт, в ходе которого было убито несколько парижан. Все закончилось тем, что пленных схватили и отвезли в Шатле, где многих из них постигла бесславная смерть. Колен Пюизе и еще шесть человек были казнены на площади Ле-Аль, а их головы выставлены на пиках. Через несколько дней был казнен рыцарь герцога Бурбонского, а затем четыре бретонских оруженосца. Мансар дю Буа, рыцарь, которым очень восхищались, имевший друзей в обоих лагерях, отказался просить о помиловании. Его жестоко пытали в Шатле, а затем обезглавили по приказу герцога Бургундского вместе с пятью другими. Гийома Батайля, вероятно, постигла бы та же участь, если бы его не увезли англичане. Арнотон де Борд просидел в тюрьме несколько месяцев, прежде чем был освобожден в обмен на большой выкуп. Другие безвестно умерли в парижских тюрьмах от голода или пыток.

Месть настигла даже мертвых. 13 ноября, через два дня после возвращения армии из Сен-Клу, все духовенство Парижа собралось в церкви Сент-Женевьев, чтобы услышать, как на кладбище Нотр-Дам зачитывается знаменитая папская булла 1362 года против разбойников и рутьеров. Арманьякские принцы были отлучены от церкви в соответствии с ее условиями вместе со всеми, кто следовал за ними. В регионах, где принцы были сильны, декрет был мертвой буквой. Но в Париже это означало, что телам их людей было отказано в христианском погребении. Тех, кто умер в тюрьме, собирали в телеги и сбрасывали в братскую могилу у свиного рынка в тени Лувра. В сельской местности вокруг столицы трупы арманьякских солдат собирали и сбрасывали в придорожные канавы или просто оставляли гнить на полях, где они пали[363].

В течение нескольких дней после битвы при Сен-Клу в Париже проходил Большой Совет, на котором присутствовали все лидеры бургиньонов, чтобы обсудить, что делать дальше. К этому времени бургиньоны испытывали серьезные финансовые затруднения. Иоанн Бесстрашный получил субсидию в размере 60.000 экю от Фландрии и занял все, что мог, у финансистов в Париже и Брюгге, а также у своих друзей, родственников и подданных. Остальное он намеревался получить из королевской казны. Но казна была пуста. Партия бургиньонов, контролировавшая королевский Совет, в конце августа заложила большую часть оставшихся драгоценностей короля и обесценила монету, что принесло скромную прибыль. В сентябре было объявлено о выпуске 300.000 ливров, впервые с 1406 года, но из-за беспорядка в стране бургиньоны не смогли этого сделать. На этом фоне не могло быть и речи о продолжении военных действий в том же масштабе, что и в последние два месяца. Было решено распустить большую часть профессиональных войск герцога, включая почти всех дорогостоящих английских наемников. Герцог сохранил от 5.000 до 6.000 человек, включая более 500 англичан, в основном лучников. Остальные английские экспедиционные силы были оплачены за счет средств принудительного займа, наложенного на высших государственных служащих столицы. 23 ноября 1411 года граф Арундел получил от герцога благодарность за свои услуги и жалованье его войскам, а также щедрые подарки в виде драгоценностей, посуды и денег взамен выкупа, который его люди потеряли, когда их пленники были захвачены парижской толпой. Затем граф вместе со своими людьми отправился в Кале[364].

То, что осталось от бургиньонской армии, было задействовано в серии местных кампаний, направленных на захват владений видных арманьяков и уничтожение их гарнизонов в пределах досягаемости из Парижа. Главной целью был герцог Беррийский. Как и парижские лидеры, Иоанн Бесстрашный убедил себя в том, что герцог Беррийский стоял за всеми действиями арманьякских принцев после заключения Бикетрского мира. Вероятно, он ошибался в этом. Факты свидетельствуют о том, что организаторами были молодые орлеанские принцы и граф Арманьяк. Но герцог Беррийский, безусловно, не симпатизировал режиму в Париже, и с ним нужно было разобраться. Он был старшим королевским принцем и, вероятно, единственным, кто обладал статусом и политическим влиянием, чтобы ослабить контроль бургиньонов над королевским Советом и требовать внимания короля в моменты ясности его рассудка. В конце октября 1411 года, вскоре после вступления Иоанна Бесстрашного в Париж, королевский Совет отстранил герцога Беррийского от должности королевского лейтенанта в Лангедоке, которую он занимал более десяти лет. Это был смертельный удар по его власти. Доходы от королевских налогов в Лангедоке составляли большую часть его дохода. Герцог Беррийский не смирился со своим увольнением и отказался признать его законность. Из замка Монтаржи он опубликовал открытое письмо, в котором осудил свою отставку как дело рук "лживых и нелояльных предателей и лжецов", которые держали короля, его супругу и сына в плену в Лувре. Затем он удалился в свою столицу в Бурж. В одно мгновение герцог Беррийский превратился из пассивного сторонника арманьякской коалиции в активного участника[365].

В конце ноября 1411 года пятнадцатилетний Дофин Людовик Гиеньский был посвящен в рыцари своим тестем и получил номинальную ответственность за наступление на интересы своего двоюродного деда. План состоял в том, чтобы направить около 3.000 латников и 2.000 лучников против гарнизона герцога Беррийского в Этампе и других арманьякских замков в Босе. К этому предприятию присоединилась большая толпа парижан во главе с мясником Тома Легуа, а также около 350 англичан под командованием сэра Гилберта Умфравиля. Их было больше, чем требовалось для этой цели, но герцог Бургундский был полон решимости, чтобы Дофин добился успеха в этой своей первой военной кампании. Арманьяки были в замешательстве после поспешного бегства из под Парижа. Единственное серьезное сопротивление было оказано в Этампе, где лейтенант герцога Беррийского Луи де Босредон отказался сдаться при приближении бургундско-парижско-английской армии. Однако нижний город сразу же открыл ворота, а артиллерия и саперы герцога Бургундского в течение трех дней разрушили часть стены замка. Гарнизон продержался в древней крепости, XII века постройки, еще пять дней и сдался только тогда, когда осаждающие собирались заложить под нее мину. Для переговоров о капитуляции явился Луи де Босредон в табарде (гербовой накидке), расшитой золотой тесьмой с гербом герцога Беррийского. Он получил свободный выход из крепости, но несколько его людей были отправлены в Париж для казни как предатели. Другой гарнизон герцога Беррийского в этом регионе, в Дурдане, заключил соглашение о капитуляции, как только узнал о судьбе Этампа. Таким образом, единственными значительными опорными пунктами арманьяков между Сеной и Луарой оставались крепость Дре с мощным гарнизоном Шарля д'Альбре, и замок герцога Беррийского в Монтаржи. За короткой кампанией в Босе последовал еще один ожесточенный спор о пленных, поскольку англичане пытались настаивать на условностях войны между дворянами перед лицом ярой ненависти гражданской войны во Франции. Когда их призвали отдать пленных парижским трибуналам, сэр Гилберт Умфравиль ответил, по словам английского хрониста его семьи, что "они пришли не как мясники… а как союзная армия". Пленные, сказал он, имеют право на защиту и, в конечном счете, на освобождение, "заплатив за это столько, сколько потребует армия"[366].

Операции к северу от Сены были поручены графу Сен-Полю. Он располагал меньшими силами, насчитывающими чуть более 500 человек, включая 70 англичан. Его главными целями были северные владения Орлеанского дома. Сен-Поль вторгся в графство Валуа, Карла Орлеанского, примерно в конце ноября 1411 года. Крепи-ан-Валуа сдался, по-видимому, без боя. Капитан Пьерфона, считавшегося самым сильным замком региона, продержался две или три недели, после чего сдался, получив компенсацию за стоимость своих запасов. Это означало конец эффективного сопротивления. Ла-Ферте-Милон, впечатляющая крепость, начатая Людовиком Орлеанским и недавно достроенная его сыном, открыла ворота, как только пришло известие о падении Пьерфона. В течение недели за ней последовали все остальные крепости графства. В соседнем графстве Суассон Роберт д'Эсне, который много лет служил наместником доменов герцогов Орлеанских в этом графстве, вел ожесточенную оборону Куси при поддержке около пятидесяти местных дворян. Куси был не только самым сильным, но и, безусловно, самым известным из замков, которые Людовик Орлеанский построил для себя на средства короля. Даже сегодня, после всеобъемлющего разрушения немецкой армией в 1917 году, руины Куси главенствуют над местным ландшафтом. Замок был разрушен артиллерией Сен-Поля и подорван саперами. Были обрушены сторожевая и угловая башни, погребая под собой большое количество осаждающих, которые все еще работали в шахте под ней. В кладке других башен появились большие трещины, и некоторые из башен начали наклоняться. Но стены с их массивным основанием и глубоким фундаментом оставались непоколебимы. Замок окончательно сдался в середине февраля после шестинедельной осады, когда из Парижа прибыли два бургундских советника с 8.000 золотых экю и обещаниями помилования и свободного выхода, чтобы подкупить гарнизон. Тогда же, граф Сен-Поль получил известие о том, что он назначен коннетаблем Франции вместо уволенного Шарля д'Альбре, и был опоясан мечом коннетабля эмиссарами герцога Бургундского[367].

Оставшиеся гарнизонные замки арманьяков в Шампани, Пикардии и долине Уазы были оставлены на зачистку верным бургиньонам местным бальи. После внезапного краха арманьяков под Парижем это было сделано с быстротой и эффективностью, которые, должно быть, удивили даже самих бургиньонов. Они, наконец, отвоевали замок Тоннер у непокорного Луи де Шалона, захватили Булонское графство герцога Беррийского, Клермонское графство герцога Бурбонского, завоевали большую часть Босе вокруг Шартра и графство Вертю Филиппа Орлеанского в Шампани. Нигде не было оказано серьезного сопротивления. Жители Клермона почти никогда не видевшие своего графа-герцога открыли ворота при первом появлении бургиньонских войск и завалили королевскую канцелярию прошениями с оправданиями, за то что они когда-либо поддерживали дело арманьяков. Лишь один акт неповиновения поразил воображение современников своей необычностью. В крепости Монт-Эме, расположенной на вершине холма за Вертю, лейтенант Филиппа Орлеанского в Шампани Клинье де Бребан держался несколько недель. Когда гарнизон выбился из сил, Клинье взял семерых соратников и прорвался в полном вооружении с копьями наперевес, через осадные линии бургиньонов. Его брату, который остался командовать гарнизоном, повезло меньше. Он был схвачен через несколько дней, доставлен в Витри и обезглавлен. Остальной гарнизон был выкуплен за 6.000 экю[368].

Бургиньонской администрации в Париже оставалось наложить руку на провинции за пределами Парижа и Иль-де-Франс. За зиму была проведена радикальная чистка среди бальи и сенешалей. Не менее пятнадцати из тридцати пяти были заменены. Почти в каждом случае арманьякский чиновник был уволен с заменой на сторонника герцога Бургундского или его союзников. К концу января 1412 года только восемь человек с известными арманьякскими симпатиями все еще оставались на своих постах, и все они находились в регионах к югу от Луары, где герцоги Беррийский, Орлеанский или Бурбонский были главенствующими территориальными магнатами. Вскоре чистка была распространена и на нижние уровни администрации. Случайно сохранились протоколы расследования лояльности чиновников в нормандском бальяже Ко. Они вызвали подозрения из-за количества войск, набранных в этом бальяже для герцога Орлеанского, и из-за того, что никто и пальцем не пошевелил, чтобы помешать герцогу Бурбонскому переправиться через Сену в апреле прошлого года. Протоколы допроса задержанных показывают, что были применены все методы работы политической полиции, сохранившиеся и в более поздние времена. С кем общался подозреваемый? Кто были его собутыльники? Каковы были их политические взгляды? Что он говорил о герцоге Орлеанском? Или о герцоге Бургундском? Как он отреагировал на новости о событиях вокруг Парижа?[369]

В Лангедоке три советника герцога Бургундского были назначены комиссарами, чтобы принять управление регионом из рук офицеров герцога Беррийского. Они были выбраны из числа наиболее доверенных друзей и советников герцога Бургундского: Гийом де Вьенн, сеньор де Сен-Жорж, Ренье Пот, губернатор Дофине, и Пьер де Мариньи, парижский адвокат, известный тем, что он помог Жану Пети составить его печально известное Justification… (Оправдание…). В ответ герцог Беррийский назначил графа Арманьяка своим представителем в Лангедоке с инструкциями защищать его правительство от интервентов. Но у герцога Беррийского было мало сторонников в Лангедоке. Он оставил его управление низкородным функционерам и относился к нему лишь как к источнику средств. Когда в декабре в регион прибыли бургиньонские комиссары, они сообщили, что отставка старого герцога была воспринята со всеобщим удовлетворением, и немедленно начали заменять его кастелянов и чиновников и брать под контроль местные доходы короны. Граф Арманьяк делал все возможное, чтобы помешать им. Он приказал городам Лангедока отказаться от сотрудничества с новыми властями и объявил, что комиссары из Парижа должны быть арестованы на месте. Граф нанял компании рутьеров для нападения на земли тех, кто подчинился. Но его приказы игнорировались, а его посланники изгонялись прочь с угрозами. К концу февраля 1412 года Лимузен, три главных сенешальства Лангедока и большинство прилегающих провинций к югу от Дордони оказались под контролем бургиньонов[370].

Воодушевленные успехом, в новом году герцог Бургундский и его сторонники во французском королевском Совете решили распространить свою власть на владения арманьяков в остальной Франции. В феврале 1412 года бургиньонское правительство увеличило свои вооруженные силы почти до 8.000 человек. Около четверти из них были распределены по гарнизонам в Иль-де-Франс, восточном Босе и Шампани — регионах, критически важных для обороны Парижа. Остальные были реорганизованы в три основные оперативные группы, направленные против владений герцога Беррийского в Пуату, земель герцога Бурбонского в центральной Франции и земель герцога Орлеанского и графа Алансонского в Нижней Нормандии[371].

Силы, выделенные в эти оперативные группы, были относительно скромными. Их действия в основном зависели от того, насколько арманьяки смогут заручиться поддержкой местных жителей в своих владениях. Судьба Лангедока показала уязвимость провинций, управляемых чиновниками без прочных местных корней. В Бурбонне и Божоле герцоги Бурбонские главенствовали на протяжении многих поколений, содержали великолепный двор, большую военную свиту и раздавали милости щедрой рукой. Савойскому авантюристу Амадею де Вири, имевшему давнюю вражду с герцогами Бурбонскими, было поручено вторгнуться в их владения от имени правительства в Париже. Но он встретил жесткое сопротивление и мало чего добился. Аналогичная картина наблюдалась и в Нижней Нормандии. Граф Алансонский контролировал небольшой, но богатый и хорошо управляемый фьеф, с главными городами Алансон и Аржантан, простиравшийся от холмов Перш на востоке до побережья Бретани в Донфроне и Фужере. Это был еще один аристократ обладавший местным авторитетом и сплоченной сетью клиентов, чьи вассалы и сторонники яростно сражались в его интересах. Ангеррану де Бурнонвилю было поручено занять владения графа, но он не смог там ничего сделать. Для сравнения, замки Карла Орлеанского в том же регионе, Кан, Фалез, Вир и Сен-Совер, были всего лишь форпостами державы, сердце которой лежало далеко на средней Луаре. Они были без труда захвачены местными офицерами короны[372].

Советнику Иоанна Бесстрашного Жаку д'Эйли было поручено овладеть Пуату, возможно, самой богатой частью владений герцога Беррийского, совместно с извечным местным бунтарем и смутьяном Жаном Ларшевеком, сеньором де Партене. В их распоряжении было всего 600 латников и 300 лучников. Иоанн Беррийский лишь эпизодически посещал Пуату. Его дворец в Пуатье, великолепный зал которого сохранился до наших дней, был одной из его самых величественных резиденций. Но в провинции были сильны роялистские традиции, и она не захотела следовать за герцогом в его неповиновении короне. У старого герцога там оказалось не больше сторонников, чем в Лангедоке. Советник и доверенное лицо Иоанна Беррийского Казин де Серенвилье остался командовать в Пуатье, но даже он не был готов пренебречь официальным требованием с печатью короля. Город открыл ворота в начале февраля 1412 года, не оказав сопротивления. В течение последующих недель бургиньонские комиссары без особых усилий объехали весь регион, приняв капитуляцию всех основных городов и замков. Единственное серьезное сопротивление было оказано в Шизе, обнесенном стеной городе на берегу реки Бутонна, где уцелевшие сторонники герцога собрались, чтобы оказать последнее сопротивление. После непродолжительной осады Шизе заключил соглашение о капитуляции. Защитники согласились открыть ворота, если 31 марта не будет получена помощь. Было намечено место для организованного сражения, которое должно было решить судьбу города. Жак д'Эйли вызвал подкрепление. Ангерран де Бурнонвиль прибыл из Босе с несколькими сотнями профессиональных солдат и толпой добровольцев из Парижа. Их ряды пополнили наемники с границ Гаскони и отряд из почти 400 англичан, большинство из которых недавно пересекли Ла-Манш в поисках работы. Арманьяки предприняли отчаянную попытку освободить Шизе. Артура де Ришмона, который в это время набирал армию в Бретани для кампании, которую арманьяки планировали на весну, призвали ускорить подготовку. Карл Орлеанский согласился выслать месячное жалованье с эскортом из 200 человек. Но по дороге эскорт попал в засаду, а деньги достались бургиньонам. Без денег бретонцев невозможно было убедить служить. Поэтому, когда наступил назначенный для капитуляции день, Шизе сдался. Через несколько дней за ним последовал Ниор. Таким образом, все Пуату оказалась под контролем бургиньон, за исключением внушительной крепости Люзиньян на юге провинции[373].

Успешная кампания в Пуату стала ярким напоминанием о значимости власти короля. Но сам Карл VI имел лишь смутное представление о том, что делается от его имени с некоторыми из его ближайших родственников. После пяти месяцев почти непрерывного безумия он пришел в себя в середине января 1412 года, но оставался слабым и прикованным к постели. Его слуги-бургиньоны навязали ему тенденциозную историю, и он был легко убежден в нечестивости арманьякской коалиции. Король ратифицировал акты своего Совета и скрепил печатями все, что было ему подсунуто. 13 февраля 1412 года король председательствовал на заседании своего Совета. Ему было предложено санкционировать значительное расширение военных операций весной и летом. Охваченный гордыней, Иоанн Бесстрашный теперь предлагал навсегда покончить с арманьякскими принцами. Несмотря на то, что Иоанн выступал против чрезвычайного налогообложения, скромный налог, введенный в сентябре прошлого года, теперь был увеличен в три раза, составив в общей сложности 900.000 ливров, что стало самым тяжелым военным налогом, взимавшимся во Франции с 1380-х годов. Не вся эта сумма была собрана. Но благодаря тому, что назначенцы Иоанна Бесстрашного теперь контролировали большую часть провинциальной Франции, значительная ее часть оказалась в казне. За финансовый год, закончившийся в феврале 1412 года, французские военные казначеи получили 446.000 ливров из совокупных доходов от налога с продаж и тальи. В следующем году эта цифра возросла до 775.000 ливров. Кроме того, за тот же период королевская казна возместила Иоанну Бесстрашному 100.000 ливров военных расходов, которые, как он утверждал, были взяты из его собственных средств. Почти все эти расходы были сделаны в двенадцати месячный период с августа 1411 года по июль 1412 года. Это означает, что Иоанн Бесстрашный потратил на борьбу со своими противниками около 1.200.000 ливров — сумму, не намного меньшую той, которую французское государство ежегодно тратило на борьбу с англичанами до перемирия 1389 года[374].

Это были страшные времена для арманьякских принцев. Они были одними из самых знатных дворян Франции и традиционно наиболее близки к короне. Однако они были отрезаны от короля и изгнаны из своих владений. Их сети клиентов и протеже в администрации были разрушены. Их доступ к государственным средствам был прекращен. По всей северной Франции их сторонники подвергались нападениям и убийствам. Некоторые города, такие как Дижон, взяли пример с Парижа и изгнали известных орлеанистов, конфисковав их имущество. В Шампани толпы нападали на замки видных арманьяков. Граф Руси, один из крупнейших феодалов региона, был осажден в своем замке в Понтарси на реке Эсна более чем 1.500 разъяренными крестьянами при явном содействии королевского бальи из Лаона. В оставшихся у них землях принцы были объявлены предателями и их сторонники начали перебегать на сторону врага в поисках лучшей доли[375].

Бремя сплочения своей потрепанной партии и финансирования продолжения войны легло на восемнадцатилетнего Карла Орлеанского, который уже с трудом выплачивал долги за катастрофические кампании предыдущего года. Он распродал или переплавил большую часть того, что осталось от серебряных изделий принадлежавших его семье, обложил налогом свои владения в долине Луары и все еще продолжал надеяться на более широкое признание справедливости его дела в следующий раз. Орлеанские наемники изготавливали знамена с девизом Justice! (Справедливость!), с которыми молодой герцог планировал выступить против герцога Бургундского весной. Заказ на 4.200 кавалерийских вымпелов говорит о том, что планировалось собрать войско численностью не менее 10.000 человек, то есть примерно такое же, какое Карл и его союзники развернули в 1411 году. Но когда в начале 1412 года лидеры коалиции собрались оценить свое положение, стало очевидно, что этого недостаточно, чтобы противостоять большим армиям, которые герцог Бургундский теперь мог набрать. В отчаянии принцы решились на еще одну попытку нанять английскую армию для своего дела. Для этого им пришлось бы переиграть бургиньонов с их обширными ресурсами и налаженными связями в Англии[376].

Маловероятно, что какая-либо из враждующих сторон во Франции понимала сложную и нестабильную политическую ситуацию в Англии. Когда граф Арундел покинул Англию, принц Уэльский стал главенствующей фигурой в правительстве и последовательно выступал за союз с герцогом Бургундским. Но хотя экспедиция Арундела во многом способствовала триумфу бургиньонов, для Англии она принесла очень мало пользы. Дипломаты, сопровождавшие графа в Аррас, не смогли получить ничего, кроме денег, в обмен на его услуги. К тому времени, когда Арундел вернулся в Англию, больному Генриху IV удалось отобрать власть у принца и его друзей. Обстоятельства этого дела неясны, как и все придворные интриги последних лет жизни Генриха IV, поскольку хронисты соблюдали благоразумную сдержанность в этом вопросе. 3 ноября 1411 года, пока граф Арундел находился в Париже, в Вестминстере открылся Парламент. По мере приближения дня стало очевидно, что король слишком болен, чтобы лично присутствовать на открытии. В этот момент принц, по-видимому, обратился к своему отцу и предложил, что ему пора отречься от престола. Он сказал королю, согласно единственному сохранившемуся рассказу, что тот "больше не способен действовать ради чести и прибыли королевства". Король с возмущением отказался. Во время заседания Парламента принц и Генри Бофорт, епископ Уинчестерский, созвали собрание ведущих светских и церковных пэров для рассмотрения этого вопроса. Один из них, по плану, должен был набраться смелости и убедить короля отречься, так как тот был обезображен проказой и поэтому не может исполнять государственные обязанности.

Однако в течение ноября Генриху IV удалось восстановить свою власть. Он набрался достаточно сил, чтобы время от времени посещать Парламент. Во время некоторых из этих посещений он даже продемонстрировал свой прежний напористый стиль. 30 ноября он уволил принца и весь королевский Совет. За этим последовала замена всех главных государственных чиновников в последние дни работы Парламента. Сэр Томас Бофорт был заменен на посту канцлера архиепископом Арунделом, а казначеем назначен рыцарь сэр Джон Пелхэм, оба они были близки к старому королю и не были друзьями его старшего сына. Генриха Монмута вряд ли можно было полностью исключить из общественной жизни королевства. Но большая часть его влияния перешла к его младшему брату Томасу Ланкастеру. Эти перемены глубоко дестабилизировали английское правительство. Томас Ланкастер, которому тогда было двадцать пять лет, уже несколько лет был любимым сыном короля. Он был воином безрассудной храбрости и неистовой энергии, но человеком недалекого ума, не склонным к деловым отношениям, бывшим в натянутых отношениях как с принцем, так и с Бофортами. Генрих Монмут очень плохо воспринял то, что его оттеснили от власти. Будучи наследником больного короля и гораздо более умным из двух братьев, он, естественно, пользовался преданностью молодых и амбициозных людей. Эти люди смотрели в будущее. Для сравнения, кроме Томаса Ланкастера, новые министры короля были людьми предыдущего поколения, которые были отодвинуты на второй план во время двухлетнего правления принца и не имели причин с нетерпением ждать его вступления на престол[377].

Что стояло за этим столкновением характеров, сказать трудно, но вопрос о том, как использовать текущие разногласия во Франции, должен был сыграть большую роль. В начале декабря 1411 года, сразу после отставки советников, Генрих IV вновь заявил о своем намерении направить во Францию армию под своим личным командованием. Собору Кентерберийской церковной провинции, заседавшему в то время в соборе Святого Павла, сообщили, что кампания должна продлиться шесть месяцев и стоить не менее 100.000 фунтов стерлингов. Это говорит о том, что король рассчитывал воевать за себя, а не в качестве наемника одной из враждующих сторон во Франции. В итоге эта затея оказалось не по карману. Последняя часть предыдущей парламентской субсидии, назначенной в мае 1410 года, находилась в процессе сбора, но уже была полностью направлена на оборону валлийских и шотландских границ. Налог на экспорт шерсти был в основном направлена на оборону Кале. Палата Общин не хотела предоставлять еще одну субсидию так скоро после предыдущей и в итоге согласились только на скромный налог на доходы от земельных владений, который требовал много времени для оценки налогооблагаемой базы и принес менее 1.400 фунтов стерлингов. Духовенство добавило свою собственную половинную субсидию в размере около 8.000 фунтов стерлингов, в результате чего общая сумма собранных средств составила менее десятой части предполагаемой стоимости армии. К тому времени, когда Парламент разошелся 19 декабря, уже было ясно, что единственным способом решительного вмешательства в междоусобицу во Францию была продажа услуг английских экспедиционных сил одной из соперничающих партий[378].

Герцог Бургундский уже подготовил свои предложения. Поскольку войска арманьяков были рассеяны и находились в обороне, он рассчитывал на кампанию осад. Его потребность в английских войсках была более скромной, чем годом ранее, когда он должен был быть готов к битве. Главной целью герцога было сделать так, чтобы англичане не сражались на стороне его врагов. В начале декабря 1411 года он назначил епископа Аррасского возглавить посольство в Англию. Посол был аккредитован не только при Генрихе IV, но и при Жанне Наваррской, Генрихе Монмуте и других английских вельможах. Епископ был уполномочен повторить предложение руки дочери Иоанна, Анны, принцу Уэльскому. Но арманьякские принцы были готовы предложить больше. Собравшись в Бурже 24 января 1412 года, герцоги Беррийский, Орлеанский и Бурбонский и граф Алансонский назначили своих послов и составили для них инструкции. Послы были уполномочены вести переговоры с "Генрихом, милостью Божьей королем Англии и его прославленными сыновьями" — достоинство, которое они никогда ранее не желали им предоставлять. Главным представителем принцев был назначен протеже герцога Беррийского, проповедник-августинец Жак Легран. Ему и его коллегам было велено взывать к чувству справедливости Генриха IV. Легран должен был изложить историю последних четырех лет после убийства Людовика Орлеанского и объяснить, как герцог Бургундский соблазнил легковерных жителей Парижа, навязал свою волю королю и Дофину и начал жестокую кампанию преследования своих противников. После этого послы должны были попросить о приватной беседе с английским королем и перейти к истинной цели своего визита. Арманьякские принцы хотели заручиться поддержкой английской армии численностью 4.000 человек, чтобы выступить против герцога Бургундского. Взамен они были готовы заключить с Генрихом IV военный союз против его врагов в Шотландии, Уэльсе и Ирландии, а также в самой Франции и вести переговоры о постоянном мире "на условиях, которые его удовлетворят". Эти условия, как было ясно, должны были включать большие территориальные уступки на юго-западе. Понятно, что многое было оставлено на усмотрение послов. Им были предоставлены незаполненные хартии, уже подписанные четырьмя принцами и скрепленные их печатями.

Инициатором этих предложений, по-видимому, был Жан IV Мудрый, граф Алансонский, который становился в лагере арманьяков силой, уступающей лишь Бернару Арманьяку. 27-летний граф был протеже Людовика Орлеанского при его жизни и стал одним из самых последовательных сторонников его дома после его смерти. "Без него, — писал его биограф, — доброе и святое дело Орлеанского дома не могло бы быть поддержано". Именно граф Алансонский принял меры по отправке послов в Англию и приему английских экспедиционных сил во Франции. Ни граф Арманьяк, ни Шарль д'Альбре не присутствовали на собрании в Бурже. Но Шарль д'Альбре добавил свое согласие позже, а Арманьяк послал своего представителя, Жана де Лупиака, который участвовал в предыдущей попытке нанять английскую армию для дела арманьяков. С герцогом Бретонским также посоветовались, но он, как всегда, занял двусмысленную позицию. Герцог попросил Жана де Лупиака представлять его интересы и отправил в Англию своего собственного агента, но ни один из них, похоже, не имел полномочий давать какие-либо обязательства от его имени[379].

Бургундские послы прибыли в Лондон в начале февраля 1412 года. К ним присоединился незаменимый Жан де Кернез, который знал английский двор лучше, чем кто-либо другой на службе герцога. Принц Уэльский взял на себя инициативу в переговорах, несмотря на свое отстранение от власти. Поскольку он вел переговоры в предыдущем году, а главным предметом обсуждения был его возможный брак с бургундской принцессой, вряд ли могло быть иначе. Бургундские эмиссары были размещены в Колдхарборе, величественном особняке на берегу Темзы, чуть выше по течению от Лондонского моста, который недавно стал лондонской резиденцией принца. Для переговоров с ними была назначена комиссия, в которой преобладали его сторонники. В нее вошли Хью Мортимер, камергер принца, и Томас Лэнгли, епископ Даремский, один из немногих представителей его сана, переживших недавнюю чистку. Королева Жанна активно поддерживала их усилия. После месяца переговоров обе стороны пришли к соглашению об отправке еще одного экспедиционного отряда для войны за Иоанна Бесстрашного. Первые войска покинули Англию, чтобы присоединиться к бургундской армии в марте. Также было достигнуто принципиальное соглашение о браке принца с Анной Бургундской. Но 10 апреля все эти договоренности были неожиданно отменены королем. Английские войска, которые уже отправились во Францию, были срочно отозваны. Генрих IV ожидал получить более выгодное предложение[380].

Арманьякские послы, вероятно, заранее отправили королю набросок своих предложений. Но они сами едва не попали в беду, прежде чем покинули Францию, решив подождать с отправлением в путь, пока бургундцы не уедут. Пока они ждали, начали просачиваться слухи об их миссии. В середине марта, отправившись из Алансона, они чуть не были захвачены бальи Кана с отрядом солдат, когда проезжали через равнину Мэн, чтобы сесть на корабль в Бретани. Посланники сумели избежать встречи с бальи и скрылись. Но Жак Легран был вынужден бросить свой багаж, в котором находились копии его конфиденциальных инструкций и некоторые из драгоценных незаполненных хартий. Герцог Бургундский немедленно отправил корабли патрулировать Ла-Манш в надежде перехватить послов в море. В итоге их пришлось забирать из Бретани с помощью флота вооруженных кораблей, присланных из Англии. В результате этих неурядиц послы добрались до Лондона только в начале мая. Их разместили в доминиканском монастыре в Блэкфрайерс, где обычно собирался Совет короля. Там переговоры велись в большой спешке под впечатлением от быстро развивающейся ситуации по ту сторону Ла-Манша. Документы, взятые из багажа Жака Леграна, уже были представлены французскому королевскому Совету на многолюдном и эмоциональном заседании в отеле Сен-Поль, 6 апреля. Сообщения об их содержании быстро распространились по французской столице, где они вызвали возмущение и угрозы насилия против реальных или мнимых арманьякских сторонников. Ответственность возлагалась на герцога Беррийского и графа Алансонского. Была объявлена двойная военная кампания, одно крыло которой должно было быть направлено против графа Алансонского на западе, а другое — против герцога Беррийского за Луарой. Граф Сен-Поль покинул Париж через несколько дней после заседания Совета с более чем 3.000 человек, чтобы вторгнуться в графство Алансонское. Еще тысячи человек собрались на равнине к югу от Парижа для похода на Бурж под командованием самого Иоанна Бесстрашного. 6 мая 1412 года Карл VI, сопровождаемый Дофином, герцогом Бургундским и толпой капитанов, принял Орифламму в аббатстве Сен-Дени[381].

В лондонском Блэкфрайерсе послы французских принцев считавшие, что их дело находится на краю гибели, не были склонны торговаться. Они уступили почти все и сразу, согласившись на передачу всех провинций Аквитании, которые были уступлены Эдуарду III, а затем отвоеваны Карлом V. Владения герцога Беррийского в Пуату и герцога Орлеанского в Ангумуа должны были остаться за ними пожизненно и перейти к английской короне после их смерти. При этом предусматривалось выделение четырех стратегически важных крепостей Пуатье, Ниор, Люзиньян и Шатонеф-сюр-Шарант, которые должны были быть сразу же переданы Генриху IV. Двадцать других крупных королевских крепостей Аквитании были определены для немедленной передачи представителям английского короля. Еще около 1.500 крепостей, принадлежавших арманьякским принцам и их последователям, должны были находиться в их руках как вассалов английского короля. Сложный вопрос о феодальном статусе Аквитании остался неопределенным. Договор лишь предусматривал, что Генрих IV и его наследники будут владеть расширенным герцогством "так же свободно, как владел им любой из его предшественников", что само по себе было спорным вопросом. Однако в теории эти замечательные предложения одним махом давали англичанам большую часть того, за что они тщетно боролись и спорили на протяжении последних сорока лет. Взамен все, что от них требовалось, — это армия из 1.000 латников и 3.000 лучников на три месяца. Все расходы должны были быть покрыты из казны арманьякских принцев с того момента, как армия достигнет назначенного места встречи во Франции. Вначале были некоторые сомнения относительно того, где будет это место встречи. До самого последнего момента переговоров предполагалось, что английские экспедиционные силы отплывут в Бордо и соединятся с арманьякскими принцами на гасконской границе, в Пуату или в графстве Ангулем. Но этот план никогда не был реалистичным. Перевозка 4.000 человек с их слугами, лошадьми и снаряжением вокруг Бретани потребовала бы больше океанских судов, чем имелось у Англии, и обошлась бы дороже, чем Генрих IV мог себе позволить. К тому времени, когда условия были окончательно согласованы, события во Франции разворачивались своим чередом. Арманьякские позиции в Пуату и Ангулеме рухнули, и внимание переключилось на оборону владений принцев в Берри и на Луаре. Поэтому было решено, что английская армия встретится с принцами в Блуа, городе на Луаре, принадлежавшем Карлу Орлеанскому и имевшем важный каменный мост.

Генрих IV был очень доволен предложенными арманьяками условиями. По словам хрониста Томаса Уолсингема, когда его советники рассказали ему о том, что было предложено, он поднялся со своего места, хлопнул в ладоши от восторга и сказал канцлеру Арунделу: "Сейчас самое время насладиться Божьей щедростью и с помощью этих простых переговоров войти во Францию и вернуть наше законное наследство". Это соглашение стало известно как Буржский договор, что и указано в его тексте. Но на самом деле его условия были переписаны в Англии на незаполненные хартии, которые четыре ведущих арманьякских принца подписали и скрепили печатью в Бурже перед тем, как их посланники покинули Францию. Бернар Арманьяк и Шарль д'Альбре не подписывали эти хартии, поэтому их представители сделали отдельные заявления от их имени. Официально обмен хартиями состоялся в Лондоне 18 мая 1412 года. Принц Уэльский не имел к этому никакого отношения и был явно смущен. Он направил герцогу Бургундскому письмо с извинениями, в котором объяснял, что произошло. Лично он предпочел бы действовать в соответствии с соглашением, достигнутым с послами герцога в феврале, писал он. Но решение принимал не он, а арманьяки сделали предложение, от которого его отец не смог отказаться[382].

К тому времени, когда англичане достигли соглашения с арманьякскими принцами, кампания во Франции уже началась. С самого начала арманьяки предприняли гораздо более энергичную оборону, чем даже сами ожидали. Первые столкновения произошли на западе. Владения графа Алансонского в Нижней Нормандии и Перше стали целью скоординированных наступлений с двух направлений. Граф Сен-Поль в конце апреля 1412 года совершил поход через весь регион и осадил древнюю, но мощную крепость Донфрон. Герцог Анжуйский, которому в качестве награды были обещаны земли Алансонского дома, присоединился к нему. Жан Алансонский, силы которого значительно уступали по численности, отступил в Бретань, а его земли были опустошены врагами. Однако его сторонники, как и годом ранее, оказали энергичное сопротивление. Сен-Поль и его капитаны взяли три замка графа, включая его великолепный замок в Беллеме, но не смогли сломить решительно настроенный гарнизон Донфрона. На главные же города графства, обнесенные стенами, они даже не покушались. Один из лейтенантов Сен-Поля подошел к стенам Аржантана, затем "посмотрел на него издалека и отступил". Единственным заметным успехом этой кампании стало поражение Рауля де Гокура, одного из самых опытных капитанов Карла Орлеанского, который был послан с 800 латниками для поддержки обороны. Отряд Гокура попал в засаду на рассвете 10 мая 1412 года возле Сен-Реми-дю-Валь и был почти полностью уничтожен в исключительно жестокой битве. Этот инцидент означал потерю лица для герцога Орлеанского и обеспечил Сен-Полю прием как герою, когда он вернулся в Париж несколько дней спустя. Но на самом деле он мало чего добился. Как только он удалился, граф Алансонский вернулся из Бретани с Артуром де Ришмоном и около 1.600 бретонских воинов. Они расположились вокруг столицы графа в Алансоне, восстановили власть графа в регионе и стали ждать экспедиционные силы из Англии.

Эта короткая кампания стала новой вехой в ожесточении гражданской войны во Франции, когда старые дружеские связи были разрушены до основания, а семьи безвозвратно разделены враждой. Жиль Бретонский, сеньор Шантосе и Энгранда, присутствовал на заседании королевского Совета в Париже, на котором были зачитаны захваченные бумаги Жака Леграна в тот момент, когда его старший брат Артур де Ришмон набирал войска для борьбы с бургиньонами в Нормандии. Они обменялись "гневными словами", когда Жиль посетил своего брата в надежде оторвать его от дела арманьяков. Под Сен-Реми-дю-Валь люди сражались против своих отцов и братьев. Жаннет де Гарансьер, был крестником Людовика Орлеанского и сражался на стороне арманьяков. Когда его отец, который был на другой стороне, узнал его среди пленных, ему пришлось сдерживаться, чтобы не убить его[383].

Главной задачей бургиньонов летом 1412 года было разобраться с герцогом Беррийским, который засел за стенами Буржа. Полагая, что именно он является вдохновителем арманьякской коалиции, королевский Совет решил принять только его безоговорочную капитуляцию. Армия, собравшаяся у Мелёна, 14 мая 1412 года начала поход на юг. В ее рядах находились король, Дофин, герцоги Бургундский и Анжуйский, прево Парижа Пьер де Эссар и официальный хронист Мишель Пинтуан из Сен-Дени. Максимальная численность этой армии оценивается в около 7.000 латников, и 1.200 лучников, что в общей сложности составляло не менее 15.000 человек, если учитывать боевых слуг и других низкосортных бойцов. Хотя королевский Совет выразил большое негодование по поводу планов арманьяков нанять наемников из Англии, их собственные войска включали по меньшей мере 300 английских лучников, которые либо остались после отъезда графа Арундела, либо поступили на службу позже вопреки приказам Генриха IV. Также имелся корпус из 500 шотландцев, четыре пятых из которых составляли лучники. Были предприняты все попытки сохранить видимость того, что это была королевская армия под его личным командованием. Хотя Карл VI был едва в состоянии ездить верхом, Иоанн Бесстрашный нуждался в его символическом присутствии и настоял на том, чтобы он занял место во главе авангарда. Армия двигалась через открытую равнину Гатине в графстве Невер и в конце мая перешла Луару в Берри по большому каменному мосту в Ла-Шарите-сюр-Луар[384].

Париж находился в это время в состоянии сильного волнения. Горожане верили, что в случае поражения бургиньонов арманьяки жестоко отомстят им за насилие над их сторонниками. В город из Сен-Дени привезли Орифламму, которая была развернута в битве при Розебеке в 1382 году, а также все самые святые реликвии аббатства. 31 мая, после того как пришло известие о переправе через Луару, монахи францисканского и доминиканского монастырей вынесли знаменитую реликвию Истинного Креста из Сент-Шапель и прошли процессией через столицу, за ними по двое в служебных мантиях шествовал весь корпус Парламента, а около 30.000 горожан шли босиком. Университет воспринимал текущие события с особой тревогой. Профессора были бескомпромиссны в своей поддержке Иоанна Бесстрашного и могли многое потерять. Когда несколько дней спустя они организовали собственную процессию, вереница облаченных в рясы ученых, студентов и школяров со свечами в руках прошла через весь город, от монастыря Матюрен на левом берегу до аббатства Сен-Дени за северными воротами. Эти огромные шествия, одновременно являвшиеся политическими демонстрациями, воззвания к Всевышнему и упражнения в общественной солидарности, организовывались каждый день во время похода королевской в армии и стали регулярной чертой парижской жизни в годы грядущего кризиса[385].

Обороной Буржа руководил сам герцог Беррийский. Герцог не был полководцем, но ему помогали опытные капитаны, в том числе Шарль д'Альбре, герцог Бурбонский и смелый боец Рауль де Гокур. Бурж был заполнен беженцами из-за парижских проскрипций прошлого года. Для Иоанна Беррийского, человека с такой приверженностью к династии Валуа, вооруженная конфронтация с якобы королевской армией, которой командовали лично король и Дофин, была ужасным делом, возможно, самым страшным в его долгой жизни, посвященной избеганию раздоров и стремлению к комфорту и красоте. Герцог принял единственную линию поведения, которую только мог принять, — он сопротивляется не королю, а только герцогу Бургундскому. И даже на этой стадии он пытался найти выход, который не поставил бы его в зависимость от своего ужасного племянника. Хронист Сен-Дени, находившийся в свите короля, полагал, что Карл VI и многие из его окружения приветствовали бы эти предложения, если бы не непреклонность Иоанна Бесстрашного. Но Иоанн, решив придерживаться политики безоговорочной капитуляции, продолжал наступать. Армия быстро преодолела периферийные гарнизоны, размещенные на восточных и южных подступах к Буржу. Первая продолжительная конфронтация произошла у Дюн-ле-Руа, последней крепости с гарнизоном перед городом. Дюн защищал гарнизон из 400 гасконских и итальянских рутьеров под командованием одного из единокровных братьев-бастардов герцога Бурбонского. Но это была старая крепость с высокими стенами, уязвимая для артиллерийского обстрела. Большая бомбарда Griette, которая годом ранее разрушила сторожевую башню города Ам, была перевезена сюда. Чтобы сдвинуть ее с места, потребовалось двадцать человек, а выстрелы были слышны за четыре мили "как отголоски ада". В первый день прямым попаданием была разрушена большая часть башни. На второй день бомбарда повредила другую башню в двух местах и обрушила значительную часть стены. Гарнизон получил приказ герцога Беррийского и отступил, под крики оскорблений со стороны бургиньонов, стоявших снаружи. Когда Иоанн Бесстрашный подошел к Буржу, к воротам был послан герольд, чтобы призвать город к сдаче. Герцог Беррийский ответил, что он охотно сдастся королю или Дофину, но не тем, кого они имеют при себе. Иоанн Бесстрашный прибыл под Бурж 11 июня 1412 года и обнаружил, что стены сильно укреплены, а со всех башен развеваются знамена[386].

Бурж был крупным обнесенным стеной городом в центре обширной равнины Берри. Своим внешним видом в те времена город во многом был обязан сорокалетнему владению им Иоанном Беррийским. Здесь находились городской собор Святого Стефана с большими окнами-розами на западном фронтоне и часами, заказанными герцогом; огромный дворец, главенствующий над верхним городом, еще не завершенный в 1412 году, сегодня же погребен под префектурой; двухэтажная церковь Сент-Шапель, большая по размеру, чем ее знаменитая парижская тезка, где герцог намеревался быть похороненным и сегодня уже не существующая, как и дворец. Город был защищен полным обводом стен, постройки конца XII века, с примыкающей высокой круглой цитаделью, пятью мощными воротами и более чем сорока башнями. С западной стороны стены возвышались над рекой Йевр и ее притоком Ауроном. Два укрепленных моста пересекали реки и выводили к болотистой местности за которой располагались сельскохозяйственные угодья. В июне 1412 года эти древние, но все еще грозные оборонительные сооружения обороняло около 1.500 латников и около 400 лучников, включая значительные контингенты гасконских и английских наемников. Расположение Буржа делало полную блокаду города труднодостижимой. Осаждающая армия была бы разделена болотами и руслами Йевра и Аурона, что грозило бы ей неприятностями при вылазках из города. На практике его можно было взять только штурмом с равнины с восточной и южной сторон. Именно там герцог Бургундский и разбил свой лагерь и разместил артиллерию. Вскоре в стенах и башнях стали появляться зияющие дыры. Огромные ядра из тесаного камня обрушились на город, снося целые дома, в щепки разбивая деревянные постройки, и создавая широкие проломы в каменных сооружениях. В течение последующих недель герцогу Беррийскому пришлось семь раз переносить свой штаб, чтобы избежать риска попаданий. Моральный дух среди напуганных жителей был низким. Профессиональные солдаты держались лучше, но их в основном интересовало жалованье, которое сильно задерживали. Герцог Беррийский, чьи доходы сильно сократились из-за потери Лангедока и Пуату, уже был вынужден заложить драгоценности своей дворцовой капеллы. По мере продолжения осады он был вынужден совершать набеги на сокровищницы городских церквей, продавая драгоценные камни из ковчегов и переплавляя их серебряные оклады для чеканки монет[387].

Осаждающие были не в лучшем положении, так как их трудности начались почти сразу же после начала осады. Гарнизон Буржа установил на стенах пушки и большие стационарные камнеметы. Они нанесли большие потери и заставили осаждающих отвести свои осадные линии за пределы их досягаемости. Но, оттянув свои линии назад, они подвергли себя опасности смертоносных вылазок из ворот на открытой местности к востоку от города. Осаждающие попытались построить понтонные мосты через реки в надежде перекрыть доступ к городу с запада и севера. Но мягкий грунт сделал задачу инженеров невыполнимой, и от этой попытки пришлось отказаться. Тем временем ситуация со снабжением осаждающих ухудшалась. Погода была ужасной для людей, работающих под открытым небом. Проливные дожди в течение всей весны сменились продолжительной жарой в конце июня и июле. Ручьи и колодцы пересохли. Воду приходилось доставлять издалека. В течение нескольких дней армия съела весь скот, который только можно было найти в регионе, и обобрала поля и плодовые деревья на двадцать миль вокруг. Поставщикам провизии приходилось доставлять припасы из Ниверне и Бургундии через мост Ла-Шарите под защитой крупных вооруженных эскортов. Деньги от казначеев в Париже доставлялись тем же путем. Несмотря на это, конвои часто подвергались нападениям гарнизона из Буржа или крупных арманьякских гарнизонов в Сансере и Жьене на севере. Ситуация с поставками несколько облегчилась после взятия Сансера в конце июня, но продовольствие оставалось дефицитным и дорогим на протяжении всей осады[388].

В дополнение к проблемам материально-технического обеспечения герцог Бургундский столкнулся с растущими политическими проблемами. В отличие от бургундской армии 1411 года, которая была набрана исключительно из его собственных владений и владений его союзников, армия 1412 года была собрана офицерами короля. Составлявшие ее контингенты стянутые из всех провинций северной и западной Франции, далеко не все были преданы делу Иоанна. Некоторые капитаны были там только из уважения к власти короны. Многие из них возмущались отказом Иоанна Бесстрашного от компромиссов, использованием короля в качестве символа и его решимостью эксплуатировать несчастного монарха до пределов его физической выносливости. Их мнение разделяли многие люди при королевском дворе. Арманьяки были хорошо осведомлены об этих трудностях. Их информировали расположенные к ним друзья во вражеском лагере. Вскоре после начала осады один из личных секретарей короля, Жоффруа де Вийон, начал посылать в город сообщения о том, что вылазка может увенчаться успехом, захватив короля и Дофина и доставив их в Бурж. В заговоре участвовали несколько капитанов и слуг короля. Они распространили в лагере слухи о перемирии, чтобы ослабить бдительность дозоров. Тогда Рауль де Гокур возглавил отряд из более чем 1.000 человек, примерно половины гарнизона, и пошел на вылазку. Он со своими людьми вышел по мостам на открытую западную сторону за городом и пробился к лагерю авангарда осаждающей армии, где находились король и Дофин. На окраине лагеря произошла битва, в которой Гокур потерял четверть своих людей и был отброшен назад в город. Роль Жоффруа де Вийона в этом деле была выявлена в ходе допроса пленных, захваченных во время сражения. Через несколько дней он и два участвовавших в этом оруженосца были обезглавлены. Но этот пример не положил конец разногласиям в королевской армии. Вскоре после этого около 200 человек перешли на другую сторону и бежали к воротам города, где были приняты меры для их пропуска внутрь[389].

Все проблемы герцога Бургундского проявились в полной мере на второй неделе июля 1412 года. По мере усиления жары в лагере начала распространяться дизентерия. Вскоре разразилась серьезная эпидемия. За несколько недель от болезни умерло около 2.000 человек. Молодость и хорошая физическая форма не были защитой от заболевания. Среди жертв были ведущие капитаны армии, в том числе брат короля Наварры Пьер, граф Мортен, и младший брат герцога Бретонского, Жиль. Оставшихся в живых тошнило от зловония гниющих трупов. Началась паника. Дезертирство увеличило потери бургиньонов. Король и герцог Бургундский были вынуждены покинуть свой лагерь за городскими стенами и основать новый в нескольких милях от города, где воздух считался более здоровым. В этих условиях вновь возникли сомнения в мудрости непреклонной стратегии герцога Бургундского. Среди дворян, приближенных к королю, открыто прозвучали требования компромисса. К ярости герцога, Дофин сам склонился на их сторону. Он приказал, чтобы артиллерия избегала ударов по дворцу Иоанна Беррийского. Когда Иоанн Бургундский поставил под сомнение этот приказ, Дофин возразил, что война слишком затянулась, а защитниками Буржа были "его дядями, кузенами и ближайшими родственниками, которые в один прекрасный день могут быть ему полезны в его делах". Это был первый зафиксированный разрыв между Дофином и его тестем. Иоанн Бесстрашный гневно высказался в адрес герцога Барского, которого он подозревал в том, что тот подговорил Дофина. Герцог Барский, чей брат сражался на стороне арманьяков, как было известно, неоднозначно относился к делу Иоанна Бургундского. Все эти проблемы теперь осложнялись перспективой английского военного вмешательства[390].

Министры Генриха IV начали готовить экспедиционные силы в начале мая 1412 года, еще до того, как было достигнуто окончательное соглашение с послами арманьяков. Набор войск и реквизиция кораблей были отработанными процедурами, которые обычно занимали от двух до трех месяцев. Первоначальный план предусматривал высадку армии во Франции в начале июля. Однако едва успели высохнуть чернила на договоре, как приготовления были остановлены новым политическим кризисом, который задержал их на несколько недель. Проблема возникла из-за неприязни между принцем Уэльским и его отцом и братом. Генрих IV первоначально намеревался сам принять командование армией, сопровождая принца отдельным отрядом своих войск. Однако принц не скрывал, что считает себя связанным узами чести с герцогом Бургундским. Он выступал против договора с арманьяками и поддерживал связь с Иоанном Бесстрашным после его заключения. Отчасти по этой причине, а отчасти ради экономии средств, ему была отведена лишь незначительная роль со свитой, настолько небольшой, что это было оскорбительно. Очевидно, после тяжелых переговоров свита принца была увеличена. Однако все эти договоренности пришлось пересмотреть, когда стало ясно, что Генрих IV физически не способен командовать армией. В течение лета его здоровье быстро ухудшилось. Он уже не мог ни ходить, ни ездить верхом. Его Совет, с глубоким подозрением относившийся к принцу, был потрясен перспективой того, что он примет командование вместо своего отца. Советники порекомендовали королю назначить вместо принца Томаса Ланкастера. Это вызвало бурный спор. Принц был в ярости от того, что его оттеснил младший брат, и, похоже, настаивал на отмене экспедиции, которая ему все равно никогда не нравилась. В то же время правительство испытывало трудности с поиском денег для оплаты транспортных расходов и авансов войскам. Министры Генриха IV говорили о том, что принц и его друзья активно препятствуют их подготовке. Это вполне могло быть правдой. Эти же сообщения достигли слуха Жана де Кернеза, который теперь был агентом-резидентом герцога Бургундского в Англии и имел прекрасные источники информации в окружении принца и его мачехи Жанны Наваррской. Жак Легран, оставшийся в Лондоне, чтобы представлять интересы арманьякских принцев, лоббировал проект с нарастающим отчаянием.

В течение некоторого времени будущее экспедиции висело на волоске. В письме герцогу Бургундскому от 31 мая 1412 года граф Арундел сообщал, что исход все еще неясен. Но к 10 июня король окончательно решил этот вопрос. Совету удалось занять часть денег у лондонского Сити, а остальные средства были собраны в ходе кампании принудительных займов. Экспедиция была подтверждена, и Томас Ланкастер был официально назначен ее командующим. Он также был назначен лейтенантом в Гиени и получил задание овладеть провинциями, которые арманьяки обещали вернуть, как только избавятся от герцога Бургундского. Чтобы придать ему статус, необходимый для выполнения этих важных функций, Томас был возведен в пэрство как герцог Кларенс. Кузен короля, герцог Йорк, и его единокровный брат сэр Томас Бофорт (который теперь стал графом Дорсетом) были назначены лейтенантами нового герцога. Принц Уэльский был полностью отстранен от предприятия и воспринял это очень плохо. В сильном раздражении он удалился в свои поместья в центральной Англии, чтобы посоветоваться со своими сторонниками и обсудить последствия. Появились тревожные признаки более широкого наступления на его положение со стороны советников его отца. Было начато расследование его управления финансами Кале, в ходе которого выяснилось, что он удерживал крупные суммы, причитавшиеся гарнизону. Ходили даже слухи, что советники давят на короля, чтобы лишить принца наследства, предположительно в пользу Томаса. Была ли доля правды в этих слухах, неизвестно, но принц и его друзья поверили им и решились на демонстрацию силы. 17 июня Генрих Монмут, находясь в Ковентри, обнародовал чрезвычайный манифест, в котором он представил весьма тенденциозный отчет о последних событиях, отверг обвинения, выдвинутые против него, и заявил о своей поддержке кампании во Франции. Советники его отца были обличены как "сыновья беззакония, сторонники раскола, распространители недоброжелательства и разжигатели розни". В конце июня принц появился в Лондоне в сопровождении большого числа видных друзей-дворян и устрашающей личной свиты, чтобы потребовать наказания своих недоброжелателей. Вероятно, он надеялся оказать давление на своего отца, чтобы тот заменил своих советников. Если так, то его ждало разочарование. Король отмахнулся от него обещанием передать этот вопрос на рассмотрение следующего Парламента, и в конце концов вопрос был снят[391].

Сообщения об этих событиях дошли до Франции с опозданием. Герцог Бургундский, конечно, знал о миссии арманьяков в Лондон из перехваченных бумаг Жака Леграна. Но впервые он узнал о ее результатах в середине июня, когда в Бурж ему привезли копию письма Генриха IV к Четырем членам Фландрии. В письме, написанном из Вестминстера незадолго до заключения договора, говорилось о предложениях, сделанных ему арманьяками, и сообщалось о его планах военных действий совместно с ними. Ссылаясь на англо-фламандское перемирие, Генрих IV призвал фламандцев отказаться от любой помощи герцогу Бургундскому в его военных предприятиях во Франции. Через несколько дней один из капелланов принца Уэльского прибыл в осадный лагерь под Буржем с письмом от своего господина, в котором тот сообщал о случившемся и заявил Иоанну, что в сложившихся обстоятельствах он не может продолжать переговоры. Подробности были уточнены Жаном де Кернезом. Его отчет, адресованный Карлу VI из Англии, должно быть, достиг лагеря под Буржем в начале июля. "Поспешите завершить ваши операции, — писал он, — поскольку английская армия собирается, а их флот готов отплыть во Францию"[392].

Прибытие английской армии под Бурж изменило бы военный баланс сил. Герцог Анжуйский и граф Пентьевр, которые были главными союзниками Иоанна Бесстрашного среди высшей знати, направлялись на подкрепление к нему с примерно 2.500 человек. Но даже в этом случае объединенные силы англичан, гарнизона Буржа и войск Артура де Ришмона и Карла Орлеанского превзошли бы их по численности. В полевом сражении грозный корпус из 3.000 лучников, вероятно, стал бы решающим. Герцог Бургундский был вынужден отказаться от своей политики безоговорочной капитуляции и договориться с герцогом Беррийским до прибытия англичан. Было заключено короткое перемирие. Герцоги Беррийский и Бургундский встретились в тщательно подготовленном месте в атмосфере взаимного недоверия. Две стороны были разделены деревянным барьером. Герцог Беррийский появился в кольчуге и шлеме, с мечом и топором в руках. "Я признаю, что поступил неправильно, — сказал он своему племяннику с полными слез глазами, — но ты, несомненно, поступил еще хуже". Уходя, он добавил: "Во времена твоего отца мы никогда не нуждались в таком барьере между нами". "Это не моя заслуга", — ответил Иоанн Бесстрашный. Последовавшие за этим переговоры продолжались несколько дней и внесли раскол в оба лагеря. Среди арманьяков в городе существовало привычное разделение на тех, кто в основном хотел вернуть конфискованное имущество и утраченный статус в правительстве, и тех, чьей главной целью было отомстить за убийство Людовика Орлеанского. Были и те, кто хотел продержаться до прибытия англичан. Другие считали, что полагаться на этих опасных союзников позорно, и предпочитали обойтись без их помощи. Канцлер герцога Беррийского, который должен был знать правду, в упор отрицал наличие какого-либо соглашения с англичанами. Некоторые защитники, решив сорвать переговоры, игнорировали перемирие и совершали вылазки в осадный лагерь во время их проведения. Что касается бургиньонов, то их многое настраивало друг против друга. Одни соглашались с Дофином и герцогом Барским в том, что война затянулась. Другие сомневались, что захват Буржа еще возможен. Третьи были фанатиками и настаивали на безоговорочной капитуляции города. Четвертые получили конфискованное у арманьяков имущество, которое они не желали отдавать в рамках какой-либо сделки с ними.

В конце концов, герцог Бургундский одержал верх благодаря своей непреклонности и силе характера. 12 июля его штаб отправил в город послание с кратким изложением условий, на которые он был согласен. Это был короткий и бесстрастный документ, который давал Иоанну все, что он хотел, за исключением публичного унижения герцога Беррийского. Обе стороны обязались соблюдать Шартрский мир. Арманьяки должны были сдать Бурж и открыть все свои другие крепости с гарнизонами для офицеров короля. Они также должны были отказаться от "любого договора или союза, который они, как говорят, заключили с англичанами" и от любого другого союза, направленного против герцога Бургундского. Взамен герцог Бургундский и его союзники обещали очень мало. По их словам, они сделают все возможное, чтобы убедить Карла VI восстановить должности и имущество, которых арманьяки лишились. Защитникам Буржа было дано время до трех часов следующего дня, 13 июля, чтобы согласиться на капитуляцию. В назначенный час Карл VI стоял перед стенами в полном вооружении под палящим зноем, рядом с ним на копье развевалась Орифламма, а вся его армия выстроилась в линию по равнине у него за спиной. Внутри города арманьякские принцы все еще спорили об условиях. Наконец они решили отвергнуть их. Но герцог Беррийский был настроен так же решительно, как и Иоанн Бесстрашный. Он отправил королю послание с согласием. Это было последнее публичное выступление короля в течение трех месяцев. Через несколько часов, когда через лагерь прошли герольды, объявившие о прекращении военных действий, король вновь впал в забытье после самого продолжительного и активного периода ясности за многие годы. Однако даже в этот период относительной ясности рассудка Карл VI мало способствовал принятию решения о войне с герцогом Беррийским и ничего — решению о заключении мира с ним. Его единственной функцией теперь было придавать вес решениям других людей. По крайней мере, он это сделал[393].

Для герцога Бургундского это был замечательный результат, учитывая слабость его позиций всего за неделю до этого. 16 июля 1412 года герцог Беррийский передал ключи от города Дофину. Формальности были завершены в деревушке Аржанвьер на берегу Луары напротив Ла-Шарите, куда герцог Бургундский удалился вместе с королем и Дофином, чтобы избежать затхлого воздуха вокруг Буржа. Здесь неделю спустя, 22 июля, арманьякские вожди, участвовавшие в обороне Буржа, принесли обычную клятву соблюдать условия мира. К ним присоединились эмиссары Карла Орлеанского и его братьев, которые от их имени обязались также соблюдать условия мира. Затем они приступили к тому, чтобы как можно быстрее похоронить свой позорный договор с англичанами. От имени короля был выпущен ордонанс, аннулирующий его и приказывающий арманьякским принцам отказаться от договора. Герцоги Беррийский и Бурбонский, а также Шарль д'Альбре отправили письма Генриху IV и принцу Уэльскому, в которых ссылаясь на приказ короля, заявили, что считают себя свободными от ранее принятых обязательств[394].

Оставался сложный вопрос, как получить официальную королевскую санкцию на эти меры в то время, когда король не мог даже их одобрить. Для решения этого вопроса в Осере был созван Большой Совет. Были предприняты все попытки сделать его как можно более представительным. На Совет созвали всех королевских принцев и ведущих дворян королевства, а также государственных чиновников, делегации от Парламента, Парижского Университета и представителей всех крупных городов, обнесенных стенами. Заседание пришлось отложить, чтобы дать всем возможность добраться до места. В итоге 22 августа оно открылось в большом зале бенедиктинского аббатства Сен-Жермен в Осере. В зале был установлен деревянный помост, на котором восседал Дофин в окружении принцев, дворян, чиновников, судей и докторов Университета. Масса представителей и зрителей заполнила монастырь и площадь снаружи. Карл Орлеанский прибыл с опозданием, в сопровождении своего брата, графа Вертю. Оба молодых человека были одеты в траурные черные одежды. Их сопровождала свита, подобающая королю, и вооруженный эскорт из примерно 2.000 солдат, включая английских латников и лучников из Гаскони. Королевский клерк зачитал условия мира, которые в основном совпадали с теми, что были согласованы под Буржем. Герцоги Орлеанский и Бургундский согласились, что убийство Людовика Орлеанского будет прощено и что эта тема никогда больше не будет подниматься между ними. Они обещали отказаться от всех своих соглашений и договоренностей с англичанами и никогда больше не прибегать к английской помощи для достижения своих целей. Когда они поклялись соблюдать условия мира, по приказу Дофина каждый присутствующий вооруженный человек бросил свой меч на землю и, подняв правую руку, принес ту же клятву. В тот же день был издан королевский ордонанс от имени Дофина и королевского Совета, восстанавливающий Карла Орлеанского и его братьев и сестер во всех их конфискованных владениях. Во время одной из тех неискренних демонстраций примирения, которые так нравились современникам, герцоги Бургундский и Орлеанский на следующее утро разъезжали на лошадях бок о бок, а их последователи бормотали клятвы себе под нос. Большая часть войск, находившихся под Буржем, уже была распущена. Остальные разошлись после собрания в Осере. Карл Орлеанский распустил свои войска чуть позже. Правда заключалась в том, что после дезертирства герцога Беррийского у Карла и его брата не было иного выхода, кроме как подчиниться. Условия договора были не более чем старым, унизительным Шартрским миром, повторенным в надежде, что три года ожесточенной гражданской войны научат людей забыть обиды прошлого[395].

10 августа 1412 года, более чем через месяц после первоначально запланированной даты, герцог Кларенс высадился в Сен-Ва-ла-Уг на севере полуострова Котантен. Место высадки, вероятно, было заранее согласовано с графом Алансонским и Артуром де Ришмоном, поскольку через несколько дней английские командиры встретились с ними в городе Фужер на границе с Бретанью. Армия Кларенса насчитывала 4.000 латников, а всего 8.000 человек, включая пажей и боевых слуг. Это была самая большая английская армия, появившаяся во Франции со времен экспедиции графа Бекингема в 1380 году. У графа Алансонского и Ришмона, должно быть, было еще 2.000 человек. Вскоре к ним присоединились 600 гасконских воинов, которые были перекуплены после службы на той или иной стороне во время осады Буржа.

Предположительно, именно на этом этапе английские командиры узнали о заключении мира между герцогами Беррийским и Бургундским. Новость, должно быть, стала шоком. Они не могли вернуться в Англию без серьезной потери лица. Кроме того, им должны были выплатить значительные суммы денег, как только они достигнут Блуа. Что касается графа Алансонского и Ришмона, то они не были участниками соглашения под Буржем, и ни один из них не был склонен его соблюдать. Граф Алансонский, со своей стороны, был намерен сначала отвоевать владения, которые он потерял весной под натиском герцога Анжуйского и графа Сен-Поля. Объединенная армия быстро справилась с гарнизонами бургиньонов в графствах Алансон и Перш, которые были зачищены практически без сопротивления. Затем, примерно в конце августа, до графа Алансонского дошли сообщения об ордонансах изданных в Осере. Если бы он попытался продолжить гражданскую войну в одиночку, то оказался бы в крайне опасном положении. Поэтому он расстался с англичанами. Со временем граф, как и большинство его союзников, присоединился к Буржскому миру и отказался от договора с Генрихом IV, за заключение которого он нес главную ответственность. Тем временем герцог Кларенс провел свою армию через Мэн и Анжу, сжигая и грабя все на своем пути, а затем двинулся на восток через долину Луары[396].

По мере продвижения армии Кларенса, безумного короля Карла VI медленно везли вниз по Йонне на барках из Осера, за ним на почтительном расстоянии следовали принцы на своих барках и их конные свиты по берегу реки. Их продвижение часто прерывалось гонцами, приносившими сообщения о разрушениях, которые англичане наносили Нижней Нормандии и Мэну. В Мелёне караван судов остановился, чтобы путешествующие смогли обдумать свои дальнейшие действия. Предварительно были налажены контакты с герцогом Кларенсом. Стало известно, что англичане считают, что им должны около 200.000 экю по договору, заключенному в Лондоне в мае. Они не желали уходить до тех пор, пока эта сумма не будет им выплачена. Вопрос заключался в том, кто должен был ее выплатить. Королевская казна была опустошена в результате летних кампаний и сильно погрязла в долгах. Парижане предложили, чтобы те, кто пригласил англичан, сами расплатились с ними. Арманьякские принцы, видя, что все против них, не могли не согласиться. Они назначили послов для переговоров с захватчиками. Но для того, чтобы обеспечить себе определенный перевес в переговорах и предусмотреть возможность неудачи, собравшиеся в Мелёне знатные люди признали, что им придется быть готовыми к борьбе и решили созвать армию со всех концов Франции, в Шартр к 8 октября[397].

Около 16 сентября 1412 года герцог Кларенс прибыл со своей армией к стенам Блуа, чтобы предъявить свои счета. Когда англичане приблизились к городу, перед ними появились герольды герцогов Беррийского, Орлеанского и Бурбонского с письмами их господ, в которых они отказывались от своих обязательств перед Генрихом IV. Кларенс тут же зачитал их, а затем передал обратно герольдам. "Я не могу поверить, что подобные заявления действительно исходят от людей вашей благородной крови, — написал он в ответ трем герцогам, — соглашение, столь торжественно заключенное людьми с таким высоким авторитетом с обеих сторон, а затем согласованное, скрепленное клятвами и ратифицированное, не может быть просто так отменено… и я прибыл в Блуа, чтобы исполнить его". Кроме того, добавил он, если бы арманьяки не предложили те условия, которые они предложили, Англия присоединилась бы к их врагам. Эти обмены посланиями были в основном для проформы. Частные послания герцога Орлеанского были более любезными и сопровождались подарком свежей рыбы для обеденного стола Кларенса. Английская армия оставалась в Блуа в течение двух недель, ожидая предложений принцев. И пока англичане ждали, от армии были отделены рейдовые отряды. Они поддерживали давление на принцев, опустошая значительные части Орлеанне[398].

Герцоги Беррийский, Орлеанский и Бурбонский вели переговоры из замка Венсен под Парижем, где двор обосновался в конце сентября. Их первые предложения были привезены в Блуа главным военным советником Карла Орлеанского, Раулем де Гокуром, примерно в начале октября 1412 года. Предположительно, они были неприемлемы, поскольку англичане вскоре переправились через Луару и проникли в Берри. На третьей неделе октября они находились в городке Сель на реке Шер, когда Гокур вернулся с новыми предложениями, на этот раз в сопровождении других советников герцога Орлеанского. Двумя наиболее спорными вопросами были сумма компенсаций, которые должны были быть выплачены англичанам, и маршрут, по которому они должны были покинуть Францию. Выплата компенсации была деликатным вопросом, поскольку герцоги Беррийский и Орлеанский, два главных поставщика финансов арманьяков, были разорены военным ущербом, разграблением их имущества бургиньонами и расходами на летние кампании. Путь Кларенса домой был важен для герцога Беррийского, поскольку он отчаянно пытался не допустить англичан в Пуату, самую богатую и политически чувствительную часть своих владений. К концу октября было достигнуто принципиальное соглашение по обоим пунктам, но первая часть компенсации, которая должна была быть выплачена вперед, еще не была собрана. И пока они не получили денег, англичане отказывались скрепить соглашение. Кларенс угрожающе продвигался на юг к границам Пуату, а Гокур и его коллеги следовали за ним по пятам. В начале ноября английская армия остановилась в небольшом городке Бюзансе на реке Эндр. Отсюда англичане начали посылать рейдовые отряды на запад, в долину реки Крез. Тем временем из Борделе англичане провели встречную операцию против Пуату с запада. Они продвигались практически не встречая сопротивления местных жителей. Согласно докладу, дошедшему до Парижа, люди стекались в захваченные англичанами районы, чтобы присягнуть на верность Генриху IV. В эти дни в поведении англичан чувствовалась развязность. Они вели себя, писал французский хронист, как дома в окружении своих соотечественников. Жак д'Эйли, французский военачальник в этом регионе, в тревоге приехал в Париж, чтобы предупредить Совет об опасности. Если срочно не отправить армию к гасконской границе, англичан невозможно будет вытеснить без длительных и дорогостоящих операций[399].

Договор был окончательно скреплен в Бюзансе 14 ноября 1412 года. Это был не договор между Францией и Англией, а частная сделка между герцогом Кларенсом и представителями трех арманьякских герцогов. Герцоги обещали выплатить захватчикам компенсацию в размере 150.000 золотых экю. Первые две трети этой суммы должны были быть выплачены 30 ноября, а последняя треть — на Рождество. Для обеспечения этих выплат Карл Орлеанский выдал в качестве заложников семь видных арманьяков, включая своего двенадцатилетнего брата Иоанна, графа Ангулемского. Взамен англичане обязались покинуть все места, которые они еще занимали, и вывести войска из владений короля Франции к концу года, не причинив никакого вреда на своем пути. Кроме того, Пуату должно было выплатить скромную компенсацию в обмен на обязательство герцога Кларенса не проходить через их провинцию. Наконец, в договоре было уделено внимание давнему желанию Генриха IV заключить постоянный мир с Францией. Было решено, что до конца года на границе в Пикардии состоится новая мирная конференция для решения более широких вопросов между двумя странами. На этом английская кампания должна была закончиться. Но на самом деле это было не так. Вскоре после заключения соглашения Кларенс решил, что он был недостаточно требователен к французам. Он потребовал еще 60.000 экю и опустошал окрестности, пока три герцога, наконец, не согласились заплатить. Дополнительный платеж был отдельно обеспечен залогом последних и самых впечатляющих священных предметов, сохранившихся в сокровищнице церкви Сент-Шапель в Бурже после разграбления ее летом, включая большой и изысканный золотой крест, содержащий реликвии Страстей Христовых. Львиная доля денег, 120.000 экю, была выделена лично Кларенсу. Удовлетворенный, Кларенс отправился из Бюзансе в Гасконь. Французы были удивлены строгой дисциплиной в английской армии и почти полным отсутствием грабежей и разрушений при ее отступлении[400].

Герцог Кларенс прибыл в Бордо 11 декабря 1412 года[401]. Это была первая английская армия, ступившая в город со времен разбитых и потрепанных отрядов Джона Гонта в 1374 году. У англичан были все основания быть довольными собой. Обещанная в Бюзансе компенсация, если бы она была выплачена полностью, принесла бы им сумму, эквивалентную 36.000 фунтов стерлингов, что примерно соответствует размеру парламентской субсидии. На самом деле деньги так и не были полностью выплачены. Французский королевский Совет обязался взять на себя половину расходов и разрешил Карлу Орлеанскому ввести налог в 40.000 ливров в своих владениях, чтобы помочь покрыть оставшуюся часть. Но его владения не выдержали дополнительных налогов после опустошений прошедшего лета, а французское правительство оказалось банкротом. В результате три герцога не смогли собрать более чем скромную часть денег, которые должны были выплатить в ноябре и декабре 1412 года. Поэтому, когда Кларенс вернулся в Англию весной следующего года, он прихватил с собой молодого графа Иоанна Ангулемского. Остальные заложники были размещены в крепости Фронсак. В течение нескольких лет с интервалами продолжали поступать небольшие суммы, в основном от герцога Орлеанского. К 1421 году, когда Кларенс был убит, было выплачено чуть больше половины суммы. Общая сумма поступлений по договору Бюзансе, хотя и не соответствовала обещаниям принцев, значительно превысила стоимость самой экспедиции. Тем не менее, все эти средства пошли в карманы Кларенса и его капитанов, а не в казначейство, которое взяло на себя расходы по мобилизации. Потомки Кларенса продолжали добиваться выплаты остатка еще в течение столетия. Большая часть сокровищ Сент-Шапель в Бурже так и не была возвращена, а графу Ангулемскому суждено было оставаться пленником в Англии в течение следующих тридцати двух лет[402].

В политическом плане союз Генриха IV с арманьяками не принес тех результатов, на которые он надеялся еще в мае. Но он не был полностью бесполезным. Короткая кампания показала слабость Франции. Армия герцога Кларенса не встретила никакого сопротивления со стороны напуганных и деморализованных жителей провинций, через которые она проходила. Было очевидно, что Осерский мир был не более крепок, чем пустой Шартрский мир, который, по сути, являлся его переформулировкой. Договор Бюзансе не содержал ничего, что могло бы исключить будущее сотрудничество между английским правительством и арманьякскими принцами. Напротив, в день его подписания герцог Кларенс заключил личный союз с Карлом Орлеанским, чтобы "служить, помогать, советовать и поддерживать его интересы и честь всеми моими силами и всеми возможными способами"[403].

На гасконской границе ключевой фигурой был Бернар Арманьяк, единственный член Жьенской Лиги, который так и не присоединился к Осерскому миру. Французский королевский Совет предложил восстановить его в конфискованных владениях. Тесть графа Иоанн Беррийский послал одного из своих камергеров, чтобы заставить его подчиниться. Но Арманьяк был прирожденным экстремистом. Кроме того, он имел больше личной выгоды в продолжении конфронтации, чем другие принцы его партии. Главенствующим фактором в его расчетах была древняя вражда его семьи с графами Фуа. Когда Жан де Грайи сменил своего отца на посту графа Фуа в начале 1412 года, одним из первых его действий было согласие на назначение министрами-бургиньонами Карла VI генерал-капитана в Лангедоке с указанием изгнать его соперника из всех его владений к югу от Дордони. Новый граф нашел общий язык с тремя бургиньонскими комиссарами, ответственными за управление Лангедоком. В результате граф Арманьяк находился под сильным давлением на протяжении всего 1412 года. В апреле комиссары вторглись в графство Руэрг, принадлежавшее Арманьяку, с армией, собранной на юге и усиленной наемниками из Дофине и Савойи. Вскоре после этого, в июне и июле, граф Фуа захватил большую часть владений Арманьяка в Альбижуа. В зимние месяцы они объединили свои силы, чтобы изгнать арманьяков из Комменжа. К тому времени, когда Кларенс добрался до Бордо, Бернар Арманьяк был вовлечен в ожесточенную войну на выживание, охватившую территорию Лангедока от Гаскони до Жеводана. Политически Осерский мир оставил графа в затруднительном положении. Его политический авторитет в Лангедоке и способность защищаться от врагов всегда зависели от его статуса зятя герцога Беррийского. Как он писал Карлу VI, он вел свои войны в Лангедоке "не как простой разбойник, а только как слуга [моего господина герцога Беррийского] и моего господина герцога Орлеанского". Подчинение герцога Беррийского королю фактически положило этому конец[404].

В этом трудном положении граф Арманьяк снова обратился к англичанам. Он нашел полезного союзника в лице Шарля д'Альбре. В отличие от Арманьяка, Альбре присутствовал в монастыре Сен-Жермен в Осере, когда был объявлен мир. Но он быстро рассорился с бургиньонскими советниками короля, когда стало ясно, что они не намерены восстанавливать его в должности коннетабля Франции. Ни один из них и пальцем не пошевелил, чтобы остановить английское наступление на гасконской границе в ноябре. В феврале 1413 года они оба прибыли в Бордо в сопровождении толпы сторонников и советников, включая Жана де Лупиака, который представлял Бернара Арманьяка на переговорах в Лондоне в мае предыдущего года. 13 февраля они заключили соглашение с герцогом Кларенсом, которое было равносильно подтверждению англо-арманьякского договора, по крайней мере, в том, что касалось их владений. Оба они обещали принести королю Англии как герцогу Аквитании оммаж за все свои земли на юго-западе Франции при условии, что Генрих IV принесет оммаж за герцогство в целом королю Франции и обуздает дальние набеги гасконских рутьеров. Кларенс обязался от имени Генриха IV не поддерживать никаких операций герцога Бургундского против Иоанна Беррийского, Карла Орлеанского или других "сеньоров их союза". Он даже пообещал, что Генрих IV выделит 500 человек Арманьяку и 200 человек Альбре в случае нападения на них. В случае угрозы полномасштабной войны английский король должен был послать в Бордо лейтенанта из своей семьи, чтобы тот поддержал их армией, сравнимой с армией Кларенса, — 1.000 латников и 3.000 лучников. Если Кларенс знал мысли своего отца, то условия, которые он согласовал с Арманьяком и Альбре в январе 1413 года, проливают свет на долгосрочные цели английского короля. Они позволяют предположить, что Генрих IV был готов, как и Ричард II в 1390-х годах, отказаться от вековых английских притязаний на полный суверенитет герцогства при условии, что французы вернут ему ранее утерянные территории. В краткосрочной перспективе, однако, главное значение соглашения заключалось в том, что оно обязывало английское правительство поддерживать дело арманьяков на юге Франции в течение неопределенного времени[405].

Была ли Англия готова или способна взвалить на себя такое бремя — вопрос, на который так и не был дан ответ. Соглашение должно было быть ратифицировано английским королем, а к тому времени, когда документ достиг Вестминстера, он был уже мертв. Генрих IV был не в состоянии заниматься делами с Рождества 1412 года и лишь периодически приходил в сознание в течение последующих недель. Он умер 20 марта 1413 года в Иерусалимской палате Вестминстерского дворца. Спустя поколение французский хронист Ангерран де Монстреле рассказал историю о том, что в последние дни жизни короля принц Уэльский, думая, что его отец уже умер, забрал корону из его комнаты. Проснувшись через несколько минут, король потребовал сообщить, куда она делась. Эта история, вероятно, была выдумана, но от Монстреле она перешла к тюдоровскому хронисту Холиншеду, а от него — к Шекспиру. "Ты так жаждешь трона, что хочешь возложить на себя мою корону, прежде чем придет твой час? — якобы спросил старый король своего сына; — Бог знает, сын мой, какими трудными и непрямыми путями я получил эту корону, и я сам хорошо знаю, как тяжело она сидела на моей голове"[406].