Так начиналась Мещура

ДЕЛА СЕРДЕЧНЫЕ

Второй охранник, Юрий, работал чуть ли не наравне со всеми. Он, конечно, и присматривал за спецконтингентом, но не стоял в сторонке, презрительно сплёвывая, а при случае старался помочь. За это его уважали.

— Послушай, Юра, — обратился к нему Николай Петрович, — скоро должны груз привезти. Если хочешь, напиши рапорт о переводе. Буду отправлять бумаги, заодно и передам.

— Нет, товарищ комендант. Если можно, я останусь.

— Что так? Сам видишь, как тяжело здесь.

Чуть помолчав, охранник ответил:

— Влюбился я, товарищ комендант, мочи нет.

— Да, это причина. И кто твоя избранница?

— Знаете вы её. Ольга Левашкина. Она ещё с младшей сестрой здесь.

— Я всех тут знаю. Да, хорошая девушка, скромная, трудолюбивая и красивая. Уже встречаетесь?

— Нет ещё, только примеряюсь.

— Ты не очень-то тяни. Уведут — всю жизнь локти кусать будешь. Нравится — действуй.

— Ясно, товарищ комендант, буду действовать, — обрадовался охранник. Как будто только и ждал разрешения начальства.

— Всё, перекур, — объявил бригадир лесорубов.

Расселись на сваленном дереве. Курящие достали махорку, другие просто расслабились.

— Ох, мальчики, — улыбнулась сучкоруб Анна Андреевна, — сейчас бы к нам в село. Я баньку бы вам истопила, попарила, за стол усадила, угостила бы от души. И спать бы уложила. На сеновале. Мечта!

— Не трави душу, Андреевна — и так тошно. Вон желудок к позвоночнику уже прилип, руки от работы, как подошвы сапог.

— Что верно, то верно, — согласилась Анна, глядя на свои грубые ладони.

— Интересно, обувку-то привезут хоть какую-нибудь? — рассуждал Кирилл, — скоро босиком будем работать.

— Не унывайте, мальчики. Доживём и мы до лучших времён.

— Твоими бы устами, Андреевна, да мёд пить.

— А вот интересно, мёд здесь в лесу есть?

— Кто ж его знает? Лето короткое. Не слышал про мёд, — ответил рассудительный Владимир Степанович.

— Степаныч, а у кого ты дочурку оставляешь? — поинтересовалась Анна.

— Там, в землянке, со всеми детьми. Там две мамаши с ними. Я один наверху, в шалаше мёрзну.

— Может, прийти к тебе согреться и тебя согреть? — пошутила Анна.

— А что, приходи. Я гостеприимный хозяин, — поддержал шутку Степаныч.

Все засмеялись.

— Ох, и бедовая ты баба, Анна. И нашёлся же мужик, что обуздал тебя. Двое детишек вон подрастают.

— Угробили того мужика, — вздохнула Анна.

— Ладно, всё, за работу, перекур окончен, — встал бригадир Иван Михайлович.

Настя Бердникова и Ольга Левашкина обустраивали землянки.

— Лапник закончился, пошли за новым, — скомандовала Настя.

Они пошли к лесорубам. А это уже было неблизко — лес валили всё дальше от шалашей.

— Настя, вот этот сук пообрубать надо, очень большой, — показала Ольга.

— Девушки, вам помочь? — подошёл охранник.

— Помогите.

— Топорик, — попросил Юрий.

Настя протянула инструмент. Мужчина легко управился с работой. Вскоре образовалась большая куча лапника.

— Ого, нам носить-не переносить, — заметила Оля.

— Можем помочь, — пристально посмотрел на неё охранник.

— Да ладно, я пошутила, мы сами, — засмущалась девушка.

Настя заметила их переглядки и вздохнула. Вот бы и для неё парень нашёлся. Юра ей тоже нравился, но разве она соперница красавице Ольге.

— Ну глядите, а то мы запросто, — Юрий явно не торопился.

— Идите уж, мы сами управимся, — отправила его Настя.

Девчата набрали лапника и пошли к своей землянке.

— Он тебе нравится? — спросила Настя.

— Кто?

— Юрий.

— Нравится. По-моему, он хороший.

— Ага, не то что тот, первый.

— И не вспоминай. Аж мороз по коже. И почему люди такие разные?

— Там лапник ещё остался. Сразу принесём или потом сходим?

— Давай принесём. Вдруг другие заберут. Придётся новый рубить.

— Хорошо, пошли, — они свалили у землянки принесённые ветки и пошли за оставшимися.

Ольга украдкой выглядывала по сторонам Юрия, но его нигде не было. Девушка вздохнула.

— Что, не нашла милого? — уколола её подружка, — ничего, ещё встретитесь.

Филипп Поганкин — не молодой и не старый, ему всего-то сорок два года. Он озлоблен на весь свет, но труслив. И потому ещё более злой, что не может выплеснуть свой гнев. Он сторонился людей, и они с ним не сближались. Жена его, Меланья, была заметно моложе мужа, ей двадцать семь. Но тоже молчаливая и замкнутая. Они и между собой-то не общались. Только иногда слышалось злобное шипение мужа:

— Цыц, дура. Молчи, дура. Не твоего ума дело, дура.

В бригаду их не брали, оба хиловатые. Поставили на землянки. Он топориком подгонял жерди, Меланья с Натальей Фроловой накрывали их лапником.

Общительной Наталье трудно было привыкать к замкнутой Меланье. Что ни спроси, что ни скажи — молчит, в лучшем случае кивнёт. И всё на мужа оглядывается.

Подошла как-то Наталья к коменданту:

— Николай Петрович, а можно Филиппа от нас перевести в другую бригаду?

— Что такое? Плохо работает?

— Не-ет, просто Меланья его боится. А мне молчать целыми днями уже мочи нет. С тоски скоро загнусь. Пожалуйста, Николай Петрович, сделай милость. Только не говори, что я просила. Идёт?

— Ох, трещотка. Идёт.

К вечеру подошёл комендант:

— Филипп, завтра выходишь на другую работу. Лопату возьмёшь и топор.

— Какую ещё другую?

— Завтра узнаешь. Новая бригада формируется. Всё расскажу, покажу.

Комендант ушёл, а Филипп ещё долго со злостью что-то бурчал. Наталья торжествовала.

Утром комендант собрал новую бригаду из шести человек.

— Пока вас шестеро. По готовности землянок бригада будет увеличиваться. Взяли лопаты и топоры и за мной.

Повёл их Николай Петрович по тропинке на север, в лес. Немного прошли — засветлела дорога.

— Вот и работа. Поздней осенью и зимой эту гужевую дорогу будем заливать водой, чтобы образовалась ледянка. По ней будем вывозить лес.

— А сейчас что будем делать?

— А сейчас в шахматном порядке роем по обеим сторонам колодцы. До воды. Из этих колодцев потом и будем заливать дорогу. Ясно? За старшего Матвей. Вы его знаете. Он с этими местами чуть больше нас знаком. Все вопросы — к нему. А я — к реке. Поджидаем груз.

Рыть колодцы вначале было не тяжело — песок. Но он осыпается, значит, надо укреплять стенки, делать срубы, а для этого рубить деревья. Так что работа оказалась не из лёгких. На каждый колодец встали по два человека.

На другой день Наталью и Меланью поставили на новую землянку. Впрочем, это была ещё не землянка, а только огромная яма для неё. Третьим в их бригаду поставили Порфирия Фомичёва, мужчину шестидесяти двух лет. Невзирая на возраст, дед Порфирий ловко управлялся с топором, обрубая и выравнивая жерди. Собрав несколько штук, он опиливал их, а женщины укладывали готовый материал внутри землянки: на пол, на стены, на потолок, на топчаны. Столик дед делал сам. Порфирий работал умело, не то что Филипп, который чуть не засыпал на ходу.

— Ну и шустро ты орудуешь, Фёдорыч, за тобой не поспеть, хоть нас и двое.

— А вы пошевеливайтесь. Аль зимовать в шалаше собрались?

— А что, с милым рай и в шалаше, да, Меланья? — нарочито громко засмеялась Наталья.

Но напарницу было не расшевелить.

Рядом братья Ивановы готовили новый котлован для землянки. Старший Семён двадцати шести лет, младшему Никите двадцать два года. Крепкие, ладные парни работали дружно, легко разбрасывая землю. Время от времени Семён поглядывал в сторону работающих женщин. Наталья заметила интерес парня.

— Ох, Семён, и кто ж из нас тебе приглянулся? Я али Меланья? Имей в виду, мужья у нас. Ревнивые, строгие, гляди, не пострадал бы. — И засмеялась.

Меланья молчала. Она сама украдкой поглядывала на Семёна, и сердечко её часто-часто билось. Хорошо, что никто этого не видит. Меланья поднялась за жердями наверх, неловко зацепилась ногой за торчащий пенёк и полетела вниз, прямо на руки Семёна. А он подхватил её, будто ждал.

— Осторожно, красавица, так можно и разбиться. Кто тогда работать будет? — его глаза так и играли шутливым огнём.

— Простите, я нечаянно, — испугалась женщина.

— Эх, а я думал, специально. Обрадовался.

Взгляды их встретились.

«Неужели так бывает?» — удивлённо подумала она.

«Боже, я пропал, я просто утонул в её глазах», — поразился он.

Женщина освободилась из его объятий, а Семён помог ей выбраться из ямы.

— Ну и как оно? Муженёк-то не заревнует? — подколола напарницу Наталья. — Вот меня бы кто поймал. Уж я бы не вырывалась.

— Не гневи Бога, Наталья, у тебя мужик хороший, — укорил её Порфирий.

— Да я ничего. Так, для словца. Я своего Петра ни на кого не променяю.

— Ладно, балаболка, работать не забывай, — осадил её дед.

— С тобой забудешь. Пошли, Меланья, набирай жерди.

Вечером пришёл Поганкин, усталый, злой. Впрочем, как всегда. Легли спать.

— Надо тикать отсюда, — прошипел он, — ни еды, ни тепла, только ишачь да ишачь. Надо тикать, слышь ты, Меланька, — ткнул он кулаком жену в бок.

Та стерпела, промолчала.

— Дура и дура, — отвернулся муж.

А душа Меланьи пела и радовалась, перед глазами стоял взгляд Семёна. Хорошо, что темно, — муж не видит её мечтательных глаз.

Утром Меланья как на крыльях летела на работу. Хотелось быстрее увидеть Семёна. Рядом с ним и дышалось легче, и день был теплее, и молодая кровь просыпалась от спячки. Увидела, что идут братья Ивановы, быстро опустила взор. Она старалась на людей не смотреть, чтобы случайно себя не выдать, но наблюдательную Наталью не проведёшь.

— Пропала девка, — только и вздохнула она.

— Девоньки, доброго утречка, — подошли братья.

— И вам не хворать, — зазвенел голос Натальи.

— Здравствуйте, — тихо ответила её напарница.

— A-а, ну да, живём без завтрака, вот и голоса нет, — как всегда, подколола подруга.

— Хорош балаболить, за работу, — приказал дед Порфирий.

— Эх, дед, не даёшь ты разгуляться молодой душе. Как будто сам молодым не был. А что, ты и сейчас ничего, крепенький. Старый конь борозды не портит, ага? — не унималась Наталья.

— Трещотка, — усмехнулся Порфирий Фёдорович.

Прибежал Антошка:

— Дяденькам всем на берег, разгружаться.

— Продукты привезли? — спросила Наталья.

— Не знаю. Там шаланды толкают, скоро причалят. Велено всех созвать.

— Сейчас придём, — откликнулся Семён, проходя мимо Меланьи, остановился. — Вот и разлучают нас. Но не скучайте, мы вернёмся.

Молодая женщина мельком глянула на Семёна. Природная застенчивость и внутренний страх сдерживали её, ей хотелось броситься ему на шею и поцеловать парня…

Дед Порфирий остался:

— Я уж не пойду. Что от меня там толку?

— Конечно, должен же с нами кто-то остаться, а то мы без мужиков засохнем, — не унималась Наталья.

Большая лодка медленно подплывала к посёлку, её тянули на лямках несколько мужчин. На берегу стояли Коля с отцом — Владимира сняли с рытья землянок. А Никола… Ну разве мимо него может пройти такое важное событие?

— Пап, а почему баржа пришла, а катера нет?

— Во-первых, воды прибавилось, речка стала глубже. Во-вторых, это не баржа, а плоскодонка, шаландой называется.

— Как это, плоскодонка?

— Как корыто, только большое, дном ни за что не цепляется.

— А-а-а. Дядькам, наверно, тяжело.

— Да уж, несладко. Вон груза сколько.

— Ещё и лошадь, и телега.

— Видишь, как много всего. Конечно, тяжело.

— А дяденьки тоже раскулаченные? Как и мы?

— Нет, это заключённые, осуждённые за какие-то преступления. Политические, наверно.

— А-а-а, — протянул Никола, хотя не знал, кто такие политические и почему они должны тянуть в такую даль эту плоскодонку с грузом.

Шаланда причалила. Для разгрузки народу было достаточно. Сняли всех мужчин с землянок и подростков, которые лёгкий груз вполне осилят. Да и ребятня под ногами крутилась, старалась хоть что-то перенести.

Вывели лошадь. Сняли телегу.

— Тимофеич, запряги лошадь и поднимись по откосу. Степаныч тебе поможет, — распорядился комендант.

— Хорошо, Петрович. Запрягать — это наше, крестьянское дело. С удовольствием. Степаныч, помогай.

— Наверху ждите. Будем груз поднимать и там нагружать. Лошадь в песчаную гору телегу с грузом не осилит.

— Ясно дело. Животное беречь надо. Фураж-то привезли?

— Привезли. Разгружают.

Разгрузили быстро. И продукты, и обувь, и печки с трубами.

Комендант вздохнул:

— Вроде и груза немало, а сейчас всё пораздадим, ещё и не хватит.

Он взял у сопровождавшего конвойного накладные документы, отдал свои подготовленные заявки.

— Если бы все заявки выполняли, ещё бы ничего. А так… посмотрим, сколько и чего прислали. Семён, — обратился он к парню, — сейчас всё поднимем наверх. Затем прихватишь по пути что-нибудь и пойдёшь первым. Ко мне на склад. Будешь там всё принимать и складывать: что под навес, что в помещение. Продукты на улицу нельзя, отсыреют. Сам разберёшься. А я отсюда буду отправлять. Ну и телегу там поможешь разгрузить. В общем, командуй.

— Хорошо, Николай Петрович, — Семён взял мешок крупы на плечо и пошёл к песчаному склону. Там уже поднималась лошадь с пустой телегой. Ей помогали двое пожилых мужчин.

Всё, что выгрузили с шаланды, теперь предстояло поднять наверх и там, вокруг оврага, нести на себе. Самое тяжёлое перевезёт лошадь.

— Ничего, перевезём, перенесём, было бы что. Дождались. На первое время хватит. А там опять будем ждать, — размышлял вслух Николай Петрович.

Мальчишки брали, что по силам, и поднимали наверх. Лентяев не было.

Весь оставшийся день комендант с Семёном сверяли полученный груз с накладными, сортировали, укладывали, перекладывали.

Никита вернулся один, чтобы продолжить работу на рытье землянки.

— Где ж ты братца своего потерял? — не удержалась Наталья.

— Его Петрович у себя помощником оставил.

— Ну вот, потеряли мы кавалера. Э-эх.

Никто не поддержал разговора, и Наталья тоже замолчала.

К вечеру комендант обошёл хозяек:

— Завтра с утра буду продукты раздавать. Приходите к складу со своими мешочками.

— Как же мы будем рассчитываться за этот паёк, Петрович? — спросила одна их женщин.

— Рассчитаетесь. Отработаете и рассчитаетесь, куда вы денетесь.

— Да уж, деваться нам некуда. Вон хвосты какие, — указала на ребятишек мамаша.

— Обуви прислали мало, поэтому только работающим и только тем, у кого совсем прохудилась. Сам проверять буду.

Весь следующий день комендант выдавал продукты под роспись. Надо было взвешивать крупу, сахар, макароны, всё записывать. Потом по этим спискам люди будут рассчитываться.

— Тимофеич, Степаныч, для вас очень серьёзная работа. Надо в землянках установить печи. Там в углах для них место оставлено. Но главное, трубы вывести и проверить, чтобы все были целые. Они асбестовые, огнеупорные, но вдруг где трещина какая.

— Сделаем, Петрович, не сомневайся. Для себя же, для ребятни.

— Правильно. Печки с трубами к землянкам подвезут на лошади.

Жить стало намного веселее. Над заселёнными землянками задымили трубы. Там же стали готовить еду. Только воду носили из оврага. И обувку кое у кого обновили. А главное, продукты опять есть. Скудно, конечно, но хоть что-то, чем совсем ничего.

— Да, ожиреем на этих харчах, — съязвил себе под нос Филипп.

Меланья привычно смолчала.

— Ну, мальчики, теперь заживём, — начался рабочий день в одной из бригад лесорубов.

Анна Андреевна примеряла новые рукавицы:

— И рукавицы прислали, и Кириллу обувку дали, и пилу даже новую получили. Вот сколько сразу радости.

— Да уж, — отозвался бригадир Иван Михайлович, — только работай.

— Значит, будем работать, — поддержал Владимир Степанович.

Чуть поработали — пошёл дождь, довольно сильный. Никуда не спрячешься — надо валить лес.

— Берегись! — двое толкали шестами падающее дерево.

У одного шест соскользнул с мокрого ствола, и дерево повалилось не туда, куда направляли. Прямо на Ивана Михайловича и Анну. Отскочить они не успели.

Секундная тишина — и бригада бросилась на выручку. С силой отвалили дерево. Бригадир лежал с закрытыми глазами. Хотели его поднять — он глухо застонал. Быстро соорудили носилки из двух жердей и веток, бережно уложили Ивана Михайловича и понесли в посёлок. Он весь был в крови. Анне досталось намного меньше. Её сильно хлестнуло ветками и задело сучком.

Клава сердцем почуяла беду. Она бежала навстречу носильщикам и шептала:

— Батя, батя…

Бригадира положили у шалаша.

— Я сбегаю за Дарьей, — спохватилась его дочь.

Знахарка расстегнула фуфайку и начала медленно ощупывать раненого. Клава стояла рядом, крепко прижав к груди кулачки. От страха у неё словно дыхание остановилось.

— Батя, ну, пожалуйста, батя, пожалуйста, — шептала она.

Наконец Дарья выпрямилась, молча покачала головой и перекрестилась.

— Не-е-ет! — заплакала дочь.

Стеша подошла к ней, прижалась и тоже заплакала.

Матвей узнал о случившемся только вечером, на рытье колодцев они работали довольно далеко. Он молча обнял Клаву. Она горько заплакала, уткнувшись в его грудь. Стеша обнимала их обоих.

— Матвей, переходи в батин шалаш, — предложила Клава, — мне тяжело будет смотреть на пустое жильё. И к нам со Стешей ближе.

— Конечно-конечно, сегодня же перейду, — согласился отец Стеши.

Анна Андреевна в посёлок пошла сама, но сильно хромала, под руку и за талию её поддерживал Владимир Степанович.

— Может, на руки тебя взять? — беспокоился он.

— Ладно, Володенька, поддержи и достаточно. Уж больно я тяжёлая.

Владимир Степанович довёл её до шалаша, помог улечься.

Похоронили Ивана Михайловича рядом с женой Марфой.

Весь вечер в посёлке стояла скорбная тишина. Даже дети притихли. Но жизнь продолжается. С утра всем на работу: кому в лес, кому на колодцы, кому на землянки, кому к ручью за водой и к кострам. Только у Клавы ком в горле и слёзы на глазах, совсем осиротела в пятнадцать лет. Хорошо хоть девочка рядом да её отец. Поддерживают. И совсем не подозревала девушка, что её очень жалеет незнакомый ей шестнадцатилетний паренёк Паша Лопырев, но не смеет открыто к ней подойти. Павел видел, как она плакала на груди Матвея, и ему очень хотелось быть на его месте, самому утешать девушку.

Павел с отцом работал на лесоповале, поэтому утром вместе со всеми вынужден был идти в лес. Он только поглядывал в сторону Клавиного шалаша.

Ушёл Матвей со своей бригадой. Девочки остались одни.

— Стешенька, пойдём сходим на могилки?

— Пойдём, — согласилась девочка.

По дороге они набрали брусничные веточки с ягодами. Принесли на холмики.

— Матушка, батенька, спите спокойно, Царствия вам Небесного, — шептала Клава и плакала, плакала. Стеша, обняв её, стояла рядом.

Они вернулись в посёлок. На душе немного полегчало. Дома принялись за обыденную работу, а вечером вместе дожидались Матвея, единственного мужчину на две когда-то отдельные семьи.

На девятую ночь после гибели Ивана Михайловича Клаве приснился сон: отец укорял дочь за то, что его не отпели и он не может быть вместе с женой своей. Девушка встала рано утром и побежала к Анне Семёновне, рассказала ей о своём сне.

— Хорошо, Клавочка, сходим, отпоём твоего отца. Только чуть позже. Так рано с утра не положено их тревожить.

Анна Андреевна в тот трагический день тоже послала дочку Веру за бабкой Дарьей. Та осмотрела её царапины, ощупала ногу, на которую жаловалась больная: перелома нет, только вывих. Дарья резко дёрнула ногу. От неожиданности и боли Анна заорала так, что в шалаш заглянули испуганные дети Вера и Коля:

— Мам, ты что?

Но боль сразу прошла, как и не бывало.

— Ну и лечение у тебя, тётка Дарья. Но всё равно спасибо. А царапины что — до свадьбы заживут, — встала Анна Андреевна.

Дарья кивнула ей и вышла из шалаша.

На другой день Анна вышла на работу, но для вида похрамывала. Решила схитрить, чтобы привлечь внимание Владимира Степановича. И действительно, вечером он опять вызвался её проводить, всё-таки натрудила больную ногу. Так же помог ей улечься в шалаше. Только собрался уходить — она обвила его шею руками и шепнула:

— Останься.

От неожиданности он замер, потом осторожно поцеловал её в губы и шепнул:

— Приду позже.

Всё больше землянок заселялось переселенцами. Теперь они объединялись семьями, забирали маленьких детей из первых землянок. Селились так же плотно. В шалашах оставались в основном одинокие и бездетные. Хозяйки переносили свои кухни из оврага в землянки. Только за водой приходилось ходить далеко.

Бригадиром вместо Ивана Михайловича поставили Никифора Маркина, а бригаду дополнили Семёном Ивановым, старшим из братьев, так что Меланья совсем перестала его видеть и заскучала. Она и так-то неразговорчивая, а тут и вовсе глаза на мокром месте: Наталья пошутит, чтобы отвлечь подругу, а та вдруг заплачет.

— Понимаю, всё понимаю, — вздыхала напарница, — ничего, что-нибудь придумаем, потерпи.