Тайфун. Записки из Китая

X. На юг

Нет, это не было ни шуткой, ни сном. Разрешение уже лежало у меня в кармане. «Разрешение» — небольшой листок бумаги, исписанный иероглифами. Иероглифы, эти таинственные, причудливые знаки, разумеется, ничего мне не говорили. Но наш переводчик подал мне этот листок как-то важно, торжественно, на его лице даже расцвела улыбка:

— …Кантон… Ханчжоу… Шанхай.

— И только? Но ведь мы запросили разрешение посетить и Нанкин, Сюйчжоу, Ухань?

Он пожал плечами:

— Ну… понимаете… революция…

— Понимаю, понимаю… Но вы передайте в Министерство иностранных дел, что…

И не дождавшись, пока я закончу фразу, ответил:

— Передам…

Не впервые он передавал наши протесты. А разрешение уже находилось у меня: Кантон, Ханчжоу, Шанхай. Большего никто и не ожидал. Я не ожидал получить разрешение даже для поездки о Кантон. Два раза в год, весной и осенью, в Кантоне проводились международные торговые ярмарки. На ярмарку официально приглашались представители деловых кругов почти всех капиталистических стран, и было, видимо, неудобно не допустить туда аккредитованных в Пекине дипломатических и торговых представителей. Поэтому май и октябрь, когда открывалась ярмарка, мы ожидали с нетерпением и надеждой. Ведь это была почти единственная возможность для нас «прогуляться» по стране. Мы ездили всегда по одному и тому же «проторенному» маршруту, но иногда нам разрешалось попутно заехать в Ханчжоу и Шанхай…

Разрешение у меня в кармане, на меня и переводчицу, и не просто для поездки, а для поездки поездом. Это разрешалось не всегда и не всем.

— Как? Ты уже здесь? Когда прибыл? — воскликнул я удивленно, встретив через несколько дней в Кантоне, в холле гостиницы, советского военного атташе Крылова.

— Только что, — ответил, улыбаясь, полковник.

— Но как же это возможно? Ты уехал позже меня, а я только что прибыл?

— Самолетом, — ответил он и добавил. — Поездом мне не разрешили. Ведь ты же знаешь: мы преданы анафеме.

Но вернемся на пекинский вокзал, откуда в тот вечер мы должны были отправиться на юг. Поездка в поезде была не только не самой удобной, но и не самой безопасной. Особенно в те смутные времена. А нам предстоял долгий путь — более трех тысяч километров на юг. Но зато мы вырвемся из душного неспокойного города, увидим страну, людей. Хотя бы из окна мчащегося поезда.

Я давно не был на вокзале.

Пекинский вокзал — огромный, современный, построенный в 1959 году, в период «большого скачка». Но сейчас речь о другом. Сейчас сюда словно переселился весь Пекин. Перроны, закрытые и открытые, просторные холлы и залы ожидания, огромная площадь перед вокзалом — все заполнено людьми. Огромная, многотысячная толпа мужчин, женщин, старых и молодых, с большими узлами, торбами, лоханями и ребятишками, колышется, движется куда-то или откуда-то. Стоит невообразимый гвалт, глухой неясный рокот, словно мучительный стон. Все это напомнило мне о той страшной сентябрьской ночи 1941 года, когда вот так же, среди ночи, нас, как птенцов в гнезде, изловили, чтобы запихать в товарные поезда и вывезти на юг, в концлагерь «Еникёй»…

Я уже слышал, что пекинский вокзал и привокзальные улицы и площади были ареной не одного столкновения, не одной схватки во время «тайфуна», что здесь скапливались тысячи, миллионы людей, прибывавших из провинции, чтобы принять участие в митингах-встречах с Мао Цзэ-дуном. Отсюда же тысячи других отправлялись в ближайшие и далекие края и провинции для «обмена революционным опытом». Сейчас конец 1967 года, второго года со дня начала «тайфуна», а «великое переселение» все еще продолжается.

«Движение» за направление пекинских хунвэйбинов в провинции для «обмена революционным опытом» уже закончилось, запрещено приезжать в Пекин и молодежи из провинции. Сейчас началось другое «движение» — за массовое выселение из Пекина. Выселение на временное или постоянное поселение попавших в «черные списки»…

Уже смеркалось. Над Пекином медленно опускалась темная, неспокойная ночь. Наш поезд, дав несколько каких-то тревожных, похожих на крик подстреленной хищной птицы гудков, нырнул в непроглядную мглу. Нам предстояло проделать долгий путь на юг в течение нескольких дней и ночей.

Мы едем в спальном вагоне первого класса. Кроме нас, нескольких иностранцев-болгар, здесь все военные. Разместившиеся в соседнем с нами купе двое военных, несомненно, будут сопровождать нас всю дорогу. Неотлучно. Проводник старался разжечь огонь в небольшой печке, предназначенной для отопления. Как мы поняли во время поездки, такая печь была только в нашем «специальном» вагоне. В темной ночи кое-где, словно светлячки, затерявшиеся в ночи, мелькают и исчезают какие-то огоньки.

— Спокойной ночи.

Нет, и здесь не было спокойной ночи. Я думал, что хоть здесь, в поезде, удастся скрыться от сиплых, пронзительных звуков громкоговорителей. Но и тут, в вагоне, репродукторы обрушивают на вас цитаты, марши, антисоветские лозунги, какие-то проклятия, угрозы, затем опять цитаты, опять марши… И так без перерыва, без конца. Прервать все это не было возможности. «Пульт» включения и выключения радио находился не в нашем купе.

Скорее бы настало утро и рассвело.

«10. Х.67 г.

…Светает. За окном расстилается бесцветная, монотонная степь. И такие же бесцветные, серые деревеньки. Маленькие домишки, землянки, безликие и печальные, как сама земля. Время от времени наш поезд сбавляет скорость и останавливается на миг, чтобы перевести дух, у вызывающих уныние вокзальчиков, облепленных истрепанными от ветра и выцветшими от дождей плакатами и портретами».

Поезд остановился в Ухани. Проходят минуты, часы, а он все стоит и стоит. Со стороны реки Янцзы дует пронзительный ветер, проникающий сквозь одежду и обдающий нас ледяным дыханием. Мы вышли на перрон размяться. Большой вокзал большого города сейчас пуст. Только замерзшие неподвижные бюсты исчезают и появляются в облаках пара, выпускаемого локомотивами остановившихся поездов. Шелест разорванных ветром портретов и этот шум сливаются с топотом солдат в зеленой форме.

Поезд все стоит. Облака белого пара тут же превращаются в мелкие ледяные кристаллы, которые оседают на локомотиве и вагонах, покрывая их ледяной коркой. Черный неуклюжий состав стал похож на серебристо-белого, чешуйчатого дракона. Через Янцзы перекинут огромный мост, соединяющий Ханькоу и Учан. Ухань состоит из трех городов: Ханьян, Ханькоу и Учан.

Учан известен как город-магазин, Ханьян — своим древним белокаменным буддийским храмом, Ханькоу — европейским обликом, высокой башней над старой таможней и толстой каменной стеной, построенной для защиты от буйного, необузданного нрава Янцзы.

Через месяц агентство Синьхуа сообщило, что «Ухань является городом-героем со славными революционными традициями», «во время величественного хода китайской революции председатель Мао Цзэ-дун, самое красное солнце в наших сердцах, не раз был в Ухани и вел революцию от победы к победе». Читаю эти строки и вспоминаю события, происшедшие в этом городе несколько месяцев назад, драматические столкновения между маоистскими и антимаоистскими организациями…

Каким был бы Китай без своих великих древних рек — Янцзы — Синей и Хуанхэ — Желтой? Хуанхэ несет свои желтые мутные воды на протяжении пяти тысяч километров, в ее долине живет сто восемьдесят, а может быть, и значительно больше миллионов человек. Эта земля была колыбелью древней китайской цивилизации и китайской культуры, по берегам реки расположились древние китайские города. Но Хуанхэ не только река-кормилица, но и река-чудовище. Люди назвали ее «рекой тысяч огорчений», «рекой, раздирающей сердце». Ведь только в течение последних трех тысяч лет она меняла свое русло около 30 раз, 1500 раз разрушала защитные береговые дамбы, затопляла плодородные земли, уносила в своих студеных мутных объятиях трупы тысяч и тысяч людей… Статистика безжалостна: только во время наводнения в 1938 году Хуанхэ лишила жизни 890 тысяч человек…

Передо мной скованная тяжелыми льдами река-дракон Янцзы… Где-то в поднебесных горах Тибета находятся ее истоки, она течет на восток, рассекая горы и пустыни, равнины и провинции, набрав силу, становится могучей, полноводной, меняет пути, направления и названия. Где-то у истоков ее называли сначала Улан Мурэн, затем переименовали в Реку золотых песков, потом в Сычуаньскую реку, далее в Чанцзян — Длинную реку, Янцзыцзян… Янцзы.

Наконец перед впадением в океан ее русло расширится и она через устье Хуанхэ, в Шанхае, вольется в океан. Марко Поло в свое время сказал, что по этой реке вверх и вниз плавает больше судов и перевозится больше драгоценных товаров, чем по всем рекам и морям христианского мира. Он сказал это шесть-семь веков назад, во времена Маньчжурской династии, а в наши дни ученые-гидрологи возьмут карандаши и вычислят, что ее бассейн занимает площадь около двух миллионов квадратных километров и на этой площади живут минимум двести миллионов китайцев.

Поезд вырывается из темного туннеля, и мы все быстрее устремляемся на юг. Да это уже юг Китая. Здесь деревья и те другие — зеленые. Все чаще начинают мелькать реки, речушки, озера. Нет сомнения, поезд пересекает границу самой южной китайской провинции — Гуандун. Серый пейзаж постепенно сменяется зеленым. И хотя сейчас декабрь, зеленеют крошечные поля, аккуратно разбитые на грядки и террасы. Но домишки все те же: с глиняными крышами и стенами, вросшими в землю. Черный дым выходит не из труб, а прямо из узких проемов дверей. Внизу, под нами, несет свои воды большая, жемчужно-прозрачная река. На реке мелькают черные точки джонок, а над нами нависают вершины высокой, покрытой зеленью горы Улиншан (гора провинции Гуандун). По этим местам когда-то проходил посольский тракт. По нему послы западных стран добирались до Пекина.

Но я вдруг вспоминаю, что именно в этих краях вспыхнула искра Тайпинского восстания, «великой крестьянской войны».

Поезд прибыл в Кантон.

Перроны, залы, привокзальная площадь — все заполнено молодежью, хунвэйбинами. Подняв «красные книжечки», они скандируют лозунги, затем затягивают хором какую-то мелодию, похожую на марш, потом опять скандируют.

Неужели опять митинг, опять борьба? Позже все выяснилось: хунвэйбины встречают военных, высших офицеров, которые ехали в нашем вагоне. Военные были в Пекине на очередных курсах по изучению «идей Мао», на очередной инструктивной встрече с Мао Цзэ-дуном и его штабом.

Старый легковой автомобиль, марку которого я так и не смог определить, повез нас по улицам Кантона.

А над Кантоном уже опустился вечер, ранний декабрьский вечер. Двухмиллионный южный город погрузился во мрак. Лишь на столбах вдоль главных улиц горят слабые фонари, и за открытыми окнами домов мигают бледные, как керосиновые коптилки, электрические лампочки. Время от времени с грохотом проезжают переполненные людьми автобусы и запоздавшие велосипедисты.

Светом залито лишь одно огромное многоэтажное каменное здание — здание гостиницы «Дунфанхун» («Алеет Восток»), в котором останавливаются иностранцы. Гостиница наполнена разноязычным гомоном, людьми в одежде разного цвета и разного покроя.

Удивительное зрелище.

Два раза в год сюда на ярмарку стекаются торговцы и торговые посредники из Японии и Англии, Франции и Скандинавских стран, из ФРГ и далекой Австралии. И из Гонконга — небольшой китайской территории, находящейся под английским господством. Прибывают представители всевозможных торговых фирм, компаний, организаций. На вокзалах и аэродромах их встречают партнеры-китайцы, и каждому вместе с каталогами и проспектами вручают «красные книжечки» и значки.

«Красные книжки» можно оставить в гостиничном номере, но значок… значок необходимо приколоть. Вот и сейчас: коридоры, фойе и рестораны гостиницы переполнены. Торговцы и торговые посредники возвратились с ярмарки, рабочий день закончился, у всех на лацканах костюмов прикреплены значки разных цветов и размеров.

И почему бы их не повесить? Ведь это ничего не стоит? Важно, чтобы партнер отрапортовал, где нужно, что сумел найти еще одного «заграничного друга», поклонника «идей председателя». А «заграничному другу» этот значок, может быть, шире откроет двери, облегчит заключение сделки…

Сейчас уже поздно, мы устали от поездки, длившейся несколько дней. Нужно отдохнуть, поспать.

Доброе утро, Кантон!

Утром мы рассмотрели гостиницу. Огромная, современная гостиница, построенная, наверное, до «культурной революции», до «тайфуна». Во время «революции» она используется лишь два раза в год, весной и осенью, когда проводятся ярмарки. Я еще дважды останавливался здесь по пути в Гонконг, и оба раза она была почти пустой. Узкие, длинные, темные, как неосвещенные улочки, коридоры, полные зловещей тишины.

Но сейчас, во время работы ярмарки, гостиница переполнена.

В каждом номере несколько портретов и бюстов разных размеров и разных видов. В каждом коридоре в специально отведенном углу лежат «красные книжечки», брошюры, бюллетени Синьхуа, значки. Холлы и фойе празднично оформлены, много красного цвета, больших и маленьких бюстов, портретов, повсюду лозунги и цитаты — все одного человека.

Появился представитель туристического бюро. Уточняем программу.

— Общий осмотр города?

— Хоросо…

— Павильоны ярмарки?

— Хоросо, хоросо…

— Мы хотели бы посетить какой-нибудь завод, какую-нибудь коммуну, ознакомиться с жизнью обыкновенных людей, тружеников.

— Я согласую.

— Мы хотели бы посетить какой-нибудь музей, галерею. Посмотреть произведения старинного китайского искусства.

— Хоросо… — И вдруг будто что-то вспомнил. — Нет… Невозможно.

— Почему же наши сотрудники побывали в таком музее?

— Это было до «культурной революции». Сейчас музеи реставрируются, — и добавил. — Мы будем вас приветствовать в музее председателя Мао.

…И мы поехали по улицам города.

В последние дни город преобразился. Обычно осенняя Кантонская торговая ярмарка открывается в октябре. Но в октябре здесь шли «бои» между различными организациями хунвэйбинов, которые продолжались и в ноябре. В результате открытие ярмарки было поставлено под вопрос, однако не открывать ее — спустя полтора года после начала «революции», «большого тайфуна» — было нельзя, поскольку это могло быть воспринято как свидетельство продолжения борьбы внутри страны и бессилия навести порядок.

Именно этого «Центр» и не хотел.

Запись в блокноте:

«19. Х.67 г.

Сообщение о том, что на улицы Кантона вышли танки, вряд ли дает основание говорить о перевесе оппозиционных сил. Борьба действительно была продолжительной и ожесточенной, но она уже утихает. По крайней мере в настоящее время. Использование бронированных частей объясняется стремлением быстро ликвидировать сопротивление, навести порядок по крайней мере сейчас, накануне открытия выставки. Этим и объясняется желание сделать все возможное, даже использовать войска и танки, но обеспечить открытие выставки».

«Штаб» в Пекине дал команду, а высшее военное начальство провинции Гуандун привело ее в исполнение. Хунвэйбинов и цзаофаней заставили сложить оружие и сдать его на армейские склады. Сами они были удалены в окрестности города. Город патрулируют военные, солдаты несут вахту у правительственных учреждений, у павильонов ярмарки, возле гостиниц и вокзалов. Рабочие и солдаты разбирают баррикады и заграждения из кирпичей и камней на улицах, балконах и крышах домов. Вставляются разбитые во время уличных схваток окна, закрашиваются стены, убираются обветшалые плакаты, дацзыбао и прокламации, нормализуется движение городского транспорта.

Лишь после этого официально сообщается об открытии ярмарки. «15.XII.67 г.

Кажется, сделано все, чтобы придать городу праздничный вид, восстановить порядок. По крайней мере на время работы ярмарки. Однако следы все же остались: на облике города, на лицах людей. Стены почищены, фасады перекрашены. Однако в отдельных местах кто-то снова разрисовал их красной краской, повесил плакаты и дацзыбао. Город посерел, потемнел. Люди молчаливы. Воздух пропитан нестерпимым запахом чего-то прокисшего и перекисшего, чего-то застоявшегося, неприятных испарений. Жемчужная река — Чжуцзян — совсем непохожа на жемчужную даже в это солнечное и прохладное предобеденное время. Какой там жемчуг? Мутные воды реки словно не текут, а стоят на месте, потемнели от черных джонок. Джонки — убогое жилище, в которых живет никому точно не известное число кантонских семей. Когда-то, до освобождения, их было более 60 тысяч. Наш гид из туристического бюро говорит, что сейчас это число значительно уменьшилось. Но разве он мог сказать иначе? Джонка — это небольшая деревянная лодка, над которой на скорую руку сделана крыша. Дуют ветры, хлещут тропические дожди, налетают разъяренные, мутные волны, разносится тяжелый гнилой и застоявшийся запах, но человек вынужден жить здесь, как и вся его семья. Он здесь появляется на свет, здесь вырастает, женится, рожает детей и здесь… умирает. Здесь же, на этой, или на соседней, или на какой-то другой джонке, жили и умирали его деды и прадеды.

Сам город представляет собой странную смесь европейских и традиционно китайских архитектурных стилей. Широкие бульвары и небольшие, живописные улочки. Тротуары с навесами защищают от нестерпимой тропической жары и от тропических проливных ливней. В городе масса магазинчиков, сотни, тысячи магазинчиков…»

Вечером беседую с французским торговцем. Разговариваем в баре гостиницы, расположенном на самом верхнем этаже, под крышей. Торговцы и торговые посредники почти все мужчины. После сытного ужина внизу, в ресторане гостиницы, они поднялись сюда, в бар. Темы их разговоров — ассортимент и качество, цены, торговые возможности, перспективы и рынки.

С этим французом я познакомился в одном из павильонов ярмарки. В расстегнутой рубашке, вспотевший, он спорил о чем-то со своими китайскими партнерами и с присущим французам темпераментом вставал, вынимал какие-то книжки из своего портфеля, показывал образцы, затем опять садился и писал что-то порывистым, торопливым почерком. Порывисто и торопливо он разговаривал сейчас и со мной, словно хотел убедить меня в том, в чем я и так был убежден:

— Революция революцией, мон шер, а торговля торговлей. Китайцы всегда были торговцами.

И чтобы окончательно убедить меня, быстро достал из портфеля американский журнал «Бизнес уик» и сунул мне в руки.

— Прошу, прочитайте.

— Я не владею английским.

— Тре бьен… Тре бьен, мон шер. Я прочитаю: «Китай готов торговать хоть с дьяволом…»

— Китай готов, но готовы ли хунвэйбины? — заметил я в шутку. Он, видимо, не понял моей шутки, снова открыл портфель, быстро перебрал вырезки в какой-то папке и торопливо, как будто его кто-то подгонял, воскликнул:

— Неужели вы не читали о том, что сказал Чэнь И делегации Либерально-демократической партии Японии? «Китайская политика определяется правительством, а не хунвэйбинами». Это сказал не кто-нибудь, а Чэнь И — маршал, заместитель премьера, министр иностранных дел Китая. И сказал он это совсем недавно, несколько недель назад.

Меня поразило не это высказывание — оно мне было известно, — меня удивила подготовка бизнесменов и не только в чисто торговом плане…

Бар как-то необычно притих, не умолкал лишь француз. Будто вспомнив о чем-то, продолжал:

— И это не болтовня, мон шер. Вот конкретные цифры. — И вновь начал рыться, на этот раз в кармане. — Вот конкретные цифры, — повторяет он и перелистывает записную книжку: — Только за первые семь месяцев 1967 года Китай импортировал из Англии, Федеративной Республики Германии, Японии и нашей страны товаров на миллиард долларов. Миллиард долларов… Много это или мало, судите сами. Но самое важное не это. Важна тенденция… Перспектива… И поэтому мы здесь. Важен не только сегодняшний день. Важнее завтрашний.

Торговля с Японией и ФРГ действительно значительно возросла. Япония — на первом месте, ФРГ — на третьем. Однако не имел ли он в виду сотрудничество в другой области — в военной? Ведь не так давно английская газета «Дейли экспресс» сообщила о намерениях Китая пригласить из ФРГ для работы в стране специалистов в области авиационной промышленности.

Эту беседу я вспомнил год спустя в Гонконге во время другой беседы с бирманцем. Разогретый маутаем — крепкой китайской рисовой водкой, — бирманец говорил громко и запальчиво:

— Гонконг — единственное место, понимаешь, единственное, где товары и труд продаются за иностранную валюту. — И чтобы у меня не осталось никаких сомнений, как-то раздраженно повторяет: — На своей собственной территории, понимаешь? На своей собственной территории продает свои товары и свой труд. Только за чужую валюту.

И продолжает:

— Через Гонконг Китай каждый год получает более 600 миллионов американских долларов. За счет чего? За счет экспорта различных товаров, банковских операций, эксплуатации гостиниц и магазинов, переводов денежных сумм гонконгских китайцев своим близким. Китай вывозит в Гонконг все: рис, овощи, свинину, птицу, фрукты и воду. Вода измеряется галлонами и оплачивается долларами…

Наш гид из туристического бюро не хотел, а может быть и действительно не мог, показать нам Музей революционного движения. Ведь во время «большого тайфуна» были повешены большие замки на все музеи. На все? Нет, один был открыт — музей Мао. Но мы и так знали, что Кантон — это история, живая история. Ведь именно здесь, в Кантоне, еще в начале XVI века, в 1516 году, бросил якорь первый европейский, португальский, корабль. С появлением первых европейцев начинаются и первые грабежи. За португальцами последовали голландцы, затем испанцы, а в первой половине XVII столетия прогремели залпы английской морской артиллерии. Англия вторглась на кантонскую, китайскую землю.

Военные корабли проложили путь торговым судам.

И началось опиумное наступление.

Недалеко от Макао, на юго-западе, бросил якорь первый корабль, доставивший опиум. Отсюда начинается и тайная переправа опиума из Китая. По китайской земле расползлись многочисленные миссионеры. Они разносили «слово божье» по провинциям и областям, а в секретные сейфы Ост-Индской компании стала стекаться информация о производстве в них опиума. По проторенной миссионерами дороге отправились агенты-контрабандисты. Русский путешественник в то время писал: «Опиум. За него китайцы отдают чай, шелк, металлы, лекарственные травы, отдают пот, кровь, энергию, ум, всю свою жизнь. Англичане и американцы хладнокровно берут все это и превращают в деньги…» Опиум лишает человека памяти, постепенно отравляет весь его организм, но какое это имеет значение? Ведь в сейфы английской Ост-Индской компании текут потоки фунтов стерлингов.

Двери для ввоза опиума открыты. Но опиум, по словам Маркса, вместо усыпляющего, оказывает пробуждающее действие. Пробуждаются широкие народные массы, происходит стихийный взрыв народного гнева. Начинаются крупные крестьянские восстания-войны. Первой из них была война тайпинов.

Сейчас в Кантоне зима. Зима для тропического юга — это по-весеннему прозрачное небо, высокое, сверкающее солнце и свежий, прохладный воздух, прохлада словно поднимается с моря, с Южно-Китайского моря и Жемчужной реки, которая, как золотистый чешуйчатый дракон, изогнулась посередине большого города и греется на солнце. Мы идем по широким кантонским паркам (это предусмотрено программой нашего пребывания), проходим через один, другой, третий. Сколько же их здесь! Они как бы сливаются друг с другом. Мы идем, пробираемся среди густых цветущих кустарников, карабкаемся по крутым каменистым дорожкам. Вдруг перед нами «выскочила» коза, и не одна, а пять — «Памятник пяти козам», великолепное произведение искусства, скульптурная композиция по красивой древней легенде. Но хунвэйбины побывали и здесь. Несчастные мраморные козы и те испытали на себе гнев хунвэйбинов. За что? Неужели и эти козы — буржуазное исчадие ада? Спрашиваю гида, а он произносит словно выученную наизусть тираду, обвиняя Тао Чжу, бывшего секретаря Южно-Китайского бюро КПК. Эти обвинения не имеют никакого отношения ни к памятнику, ни к выходкам хунвэйбинов. Но нас это не удивило. Мы уже знали: раз кто-то из партийных руководителей в эти дни подвергается обстрелу, его необходимо обвинять всегда, во всем и за все…

Мы поднялись на «Холм желтых цветов», покрытый золотистожелтыми цветами. Перед нами раскинулся огромный зеленый парк, в глубине которого возвышалось здание синего цвета, построенное в старокитайском стиле, а перед ним памятник. Это был памятник Сунь Ят-сену.

Доктор Сунь родился в небольшой деревушке Цуйхэн, здесь прошло его детство. До «большого тайфуна» домик, в котором он жил, был превращен в музей. Существует ли сейчас музей, неизвестно. С Кантоном связана почти вся жизнь Сунь Ят-сена. Отсюда он шагнул в большую жизнь и покинул его за несколько дней до того, как навсегда закрылись его глаза. И где бы он ни скитался по свету, его сердце всегда было здесь. А этому революционеру-демократу была уготована судьба скитальца и отшельника. В Гонолулу, на Гавайских островах, он получил среднее образование, в Кантоне и Гонконге — высшее. Молодой китаец-патриот хотел помочь своему народу и родине освободить Китай без революционной борьбы, без революции, лишь с помощью реформ. Но реформаторские иллюзии, как и все другие иллюзии, скоро исчезли. И здесь, в Кантоне, молодой доктор Сунь получил революционное крещение. Он основал первую революционную организацию. Она получила название «Союз возрождения Китая», которая действовала путем заговоров, индивидуального террора. Вместо организации широкого массового, народного движения — заговор против маньчжурских императоров и сановников. В результате заговорщики перебиты, а сам доктор Сунь чудом спасся, покинув страну. Началась его скитальческая эмигрантская одиссея. Он живет в Англии, в Соединенных Штатах Америки, посещает Францию, едет в Ханой. Он пытается организовать китайскую эмиграцию, собрать средства для продолжения революционной борьбы. Влияние «Союза возрождения Китая» росло, в него вливались другие революционные организации, он менял названия и наконец стал называться «Объединенный союз». В это время в Токио, на огромном митинге революционеров-эмигрантов, доктор Сунь провозгласил три знаменитых народных принципа: национализм, народовластие, народное благоденствие. Под «национализмом» он имел в виду борьбу за национальную независимость Китая, за объединение растерзанной на куски родины. Под «народовластием» он понимал создание демократической республики. «Народное благоденствие» — это улучшение условий жизни народа, передача земли тем, кто ее обрабатывает. Но к этому Сунь Ят-сен, как любой народник, социал-утопист, пришел, избавляясь от одной иллюзии за другой, от одной ошибки за другой.

«Объединенный союз» набирал силу, росло его влияние. В 1911 году вспыхнуло восстание. Восстание охватило всю провинцию Хубэй, увлекло трудящиеся массы, способствовало пробуждению их революционного сознания. Пламя восстания охватило другие провинции. Пали Нанкин, Ханьян, Кантон, Шанхай. 1 января 1912 года была провозглашена республика, а Сунь Ят-сен стал временным президентом республики.

В январе по предложению Владимира Ильича Ленина Пражская конференция партии большевиков направила поздравление победившей революции: «Конференция… приветствует революционеров-республиканцев Китая, свидетельствует о глубоком воодушевлении и полной симпатии, с которой пролетариат России следит за успехами революционного народа в Китае…»

Вскоре залп крейсера «Аврора» потрясет капиталистический мир, а еще через два года Совет Народных Комиссаров РСФСР обратится к китайскому народу с призывом:

«Мы несем освобождение народам от ига иностранного штыка… Мы несем помощь не только нашим трудящимся классам, но и китайскому народу… Советское правительство отказалось от всех завоеваний, которые сделало царское правительство… Советское правительство отказывается от получения с Китая контрибуции… Советское правительство уничтожает все особые привилегии… на китайской земле… В Китае не должно быть иной власти, иного суда, как власть и суд китайского народа».

И Сунь Ят-сен откликнется: «Отныне китайская революция не сможет добиться успеха, если мы не будем воспринимать Россию как своего учителя».

В январе 1924 года состоится I съезд реорганизованного гоминьдана. На нем доктор Сунь провозгласит союз с СССР, союз с коммунистической партией, выступит в поддержку требований рабочих и крестьян. И здесь, с трибуны съезда, потрясенный тяжелой вестью о смерти Ленина, скажет:

«Ленин — это вождь революционного движения всего мира, самый великий человек, борец за освобождение угнетенных народов».

И далее:

«За многие века мировой истории появились тысячи вождей и ученых с красивыми словами на устах, которые никогда не проводились в жизнь. Ты, Ленин, исключение. Ты не только говорил и учил, но претворил свои слова в действительность… Ты умер… но в памяти угнетенных народов ты будешь жить веками, великий человек!»

Думал ли Сунь Ят-сен, произнося эти слова, что пройдет немного лет, и другой китаец, второй человек в Китае, в Китайской Народной Республике, заявит: «Председатель Мао стоит значительно выше Маркса, Энгельса и Ленина»?

Доктор Сунь умер в Пекине. Возле Пекина, на зеленом склоне «Благоуханной горы», стоит храм «Биюньсы», один из залов которого, построенный шестьсот лет назад, превращен в мемориальный музей Сунь Ят-сена. В центре зала, на специальном постаменте, покоится саркофаг из стекла и металла. Саркофаг был послан правительством Советского Союза, но в те смутные времена он долго блуждал по различным дорогам и прибыл лишь после погребения Сунь Ят-сена. Сейчас он находится в тихом мемориальном зале как символ протянутой братской руки. Даже хунвэйбины не решались осквернить его. А похоронен был великий китайский патриот в белой мраморной высокой пагоде. В 1929 году его останки были перенесены в мавзолей в Нанкин.

Накануне окончательного отъезда из Пекина я получил разрешение посетить мавзолей в Нанкине.

«26. Х.70 г.

Мавзолей Сунь Ят-сена находится в пригороде Нанкина. Поднимаешься вверх по крутой лестнице, а ступенькам нет конца, одна, две… сто… двести… триста… триста девяносто две. По обеим сторонам каменной лестницы портреты и цитаты. Цитаты, цитаты… На самом верху, в мавзолее, стоит мраморная фигура доктора Сунь. Строгое, с резкими чертами лицо, длинная мантия. Во втором зале находится мраморный саркофаг. Стены вокруг исписаны иероглифами. Это политическое завещание Сунь Ят-сена своим соратникам. Доктор Сунь завещал продолжать борьбу до окончательной победы революции, хранить как зеницу ока дружбу с Советским Союзом, укреплять союз с коммунистами».

Сунь Ят-сен написал политическое завещание на смертном одре, за день до смерти. В тот же день он направил свое предсмертное послание Союзу Советских Социалистических Республик:

«Дорогие товарищи! Прощаясь с вами, я хочу выразить мою пламенную надежду, надежду на то, что скоро наступит рассвет. Настанет время, когда Советский Союз, как лучший друг и союзник, будет приветствовать могучий и свободный Китай, когда в великой битве за свободу угнетенных наций мира обе страны рука об руку пойдут вперед и добьются победы».

…Мы продолжаем шагать по Кантону. Откуда-то, наверное с моря, подул ветер. Снова на оградах и стенах домов появились пла ¬ каты и дацзыбао. Время от времени по притихшим улицам проносятся переполненные солдатами грузовики. Гид ведет нас к реке Жемчужной. На ее берегах растет густой лес, целый лес кокосовых пальм, банановых и еще каких-то деревьев.

— Шамян… Остров Шамян…

Гид больше ничего не говорит. Но нам и так все ясно. Еще в школьные годы я слышал или, может быть, читал, что когда-то это был обыкновенный прибрежный квартал, заселенный иностранцами. Чтобы укрыться от народного гнева, колонизаторы прорыли широкий канал, заполнили его водой и превратили этот квартал в остров. Видимо, страшной была народная ненависть, если они не доверяли ни крепостным стенам, ни колючей проволоке…

…Наш гид прерывает экскурсию. Пока мы бродили по маленьким полупустым живописным магазинчикам, он куда-то исчез. Но вот он прибежал, запыхавшись, и почему-то заговорил по-русски, хотя с нами была наша переводчица. Но он так тяжело дышал, что мы ничего не могли понять:

— У… У… же сог… сгл… сглсвано…

Через переводчицу мы выяснили, что получено разрешение на посещение фабрики…

— Какой? — обращается она снова к китайцу. — Фабрики по изготовлению изделий из слоновой кости? Мы должны немедленно отправиться туда?

И мы поехали.

Мне, разумеется, хотелось посетить фабрику не по изготовлению изделий из слоновой кости. Мне хотелось увидеть какое-нибудь другое, современное, промышленное предприятие. Но что делать, решаем не мы.

Старый автомобиль пробирается по узким улочкам, а я пытаюсь вспомнить, что знаю, и вообще, знаю ли что-нибудь о слоновой кости. В дипломатическом магазине в Пекине имеется целый зал с изделиями из слоновой кости. Я всегда подолгу рассматривал их. Мне было известно, что это тонкое искусство знакомо китайцам с глубокой древности и что изделия китайских мастеров из слоновой кости давным-давно известны в Европе, пользуются спросом, ценятся и именно этот спрос наложил на них свой отпечаток.

Но для размышлений уже не было времени.

Машина выбралась из тесной улочки и остановилась у фабрики. А перед фабрикой — митинг. Но нас встречают молчанием. Суровым молчанием.

Кто-то из нашей группы прошептал:

— Наверное, собрались, чтобы посмотреть, как выглядят живые ревизионисты.

Зал, в который нас вводят, видимо, предназначен для приема гостей. Здесь преобладает красный цвет: и сукно на столе, и «красные книжечки» на сукне, и развешанные по стенам плакаты с лозунгами и цитатами. Только портреты зеленого цвета и бюст — большой гипсовый бюст — белый…

Садимся по обе стороны стола. С одной стороны — мы, с другой — представитель революционного комитета фабрики и еще несколько человек. Кто они, я так и не понял.

Начинается беседа, нет, начинается обряд. Один из китайцев открыл уже изрядно потрепанную «красную книжечку» и начал читать, остальные повторяют за ним. Одна цитата, две, три. Наконец обряд закончен, можно начинать беседу. Но нет, оказывается, он только начинался. Один из китайцев проворно вскакивает и отрывисто, по-военному, командует: «Все лицом к нашему самому, самому великому». Все встают, благоговейно делают шаг вперед к бюсту Мао Цзэ-дуна. Все, кроме нас. Командующий раздраженно повторяет: «Все». Мы переглядываемся. «У нас это не принято, — возражаю я, — мы можем выйти, пока вы совершаете свой обряд». Атмосфера накаляется, но обряд продолжается.

Наконец начинается беседа.

Беседа ведется на китайском языке. Шепчу переводчице, чтобы она все записывала. В нынешнем виде фабрика существует с 1955 года. До этого она представляла собой небольшой трудовой производственный кооператив с тридцатью рабочими. Сейчас на ней трудится четыреста семьдесят человек. Раньше производилось тридцать наименований изделий в год, сейчас — более двух тысяч.

— Что означает «сейчас», — спрашиваю я, — после 1955 года или во время «культурной революции»?

…Сейчас условия работы коренным образом… благодаря партии.

— Какой партии? — прерываю я снова. — Ведь партия «реорганизована», не существует… Ведь еще в начале беседы вы сказали, что фабрикой руководит революционный комитет?

Но представитель (или председатель, я не понял) ревкома продолжал: во время «культурной революции» мы поняли, что темы, сюжеты, которые разрабатывались в прошлом, устарели, во время «культурной революции» рабочие, вооруженные идеями Мао Цзэдуна, производят уже новые изделия с новыми сюжетами. Все это достигалось в борьбе с классовым врагом. «Наши рабочие вели и ведут борьбу с контрреволюционной линией тех, кто стоит у власти в партии и идет по капиталистическому пути. Наши рабочие, вооруженные идеями председателя Мао, не боятся классового врага, поэтому они сумели раздавить его. Сейчас у них более высокий дух».

Он говорил один, остальные молчали.

Гробовое молчание царило и в цехе. Он представлял собой огромный зал, который занимал весь этаж. Рабочие сидят за маленькими, как детская парта, верстачками. Идешь между рядами, смотришь на рабочих, а они, опустив головы, молчат. Тяжелое, убийственно тяжелое молчание, которое говорит больше беседы-монолога.

Медленно шагаю по цеху, внимательно смотрю на искусные чудо-руки резчиков. «…Рабочие, вооруженные идеями Мао, производят уже новые изделия с новыми сюжетами». Где же эти «новые сюжеты»?

Вот «дьявольский шар», который сам черт вряд ли сможет сделать. Он величиной с орех, а в нем еще двадцать — двадцать пять. А вот причудливые шахматы с искусно вырезанными смешными фигурками… Есть и изделия с «новыми сюжетами» — Мао во всех позах, сценки из жизни армии, хунвэйбинов, но этих изделий значительно меньше…

Перед уходом задаю последний вопрос:

— Существует ли разница в оплате труда?

— Да, разумеется.

— Какая? Какие критерии?

— Существует два условия: трудовой стаж и… степень усвоения идей председателя Мао.

— А профессиональная квалификация, качество, уровень производительности труда?

Молчание.

Подается «команда» повернуться лицом к бюсту и склонить головы. В знак протеста прерываем выполнение программы. Через два часа мы уже находились в дороге.

Наш путь лежал в Ханчжоу.

Я много слышал об этом городе, о его необычайной поэтической красоте.

Эта красота и эта поэзия открываются лучше всего отсюда, с того места, где я стою сейчас, с террасы гостиницы «Ханчжоу». Гостиница построена на живописном холме, покрытом ветвистыми деревьями и сочной зеленью, на берегу озера. На зеркальной поверхности озера плавают лотосы, распластав широкие листья и распустив розовые лепестки. Кажется, что здесь не бывает ветра, вьюг, лютых зим и знойного лета. Всегда тепло и солнечно, всегда лишь весна и ранняя теплая осень. Возможно, поэтому еще древний китайский поэт Бо Цзюй-и писал:

Доныне Ханчжоу Забыть не могу, Там в горной молельне при свете луны Искал я корзины плодов…

Бо Цзюй-и и Ли Бо — великие поэты эпохи Таньской династии. Они здесь жили, работали, писали свои поэтические откровения. Небольшая парусная лодка с тенистым полотняным навесом, в которой мы сидим, рассекает спокойные воды озера. Загорелый китаец гребет по-индейски, лодка плывет от беседки к беседке. Каждая беседка имеет свое название, каждое название — поэтический образ. Мы останавливаемся у «Беседки трех лунных отражений», пьем горячий ароматный чай в «Беседке созерцания», затем сворачиваем к «Цветущей беседке» и если выйдем из лодки, то непременно попадем на «Аллею цветов», поднимемся по тропинке парка «Плакучих ив, которые пьют воду», отдохнем в «Павильоне семи звезд», а затем будем вдыхать аромат «Рощи персиков в розовом цвету». Может быть, мягкий климат этого безмятежного «рая земли» и привлек в прошлом шанхайских богачей. По зеленым берегам озера, по цветущим склонам гор расположили они свои кокетливые виллы, построенные в китайском и европейском архитектурных стилях. Ханчжоу как будто создан природой для того, чтобы быть курортным кварталом Шанхая. Что такое двести километров, которые разделяют их друг от друга? На берегу и островах были расположены игорные дома, казино, бары и ночные заведения.

В пламени революции сгорели конторы и биржи шанхайских богачей, а виллы были превращены в дома отдыха, куда пришли новые хозяева — рабочие Красного Чапея, докеры, матросы. Но где они сейчас?..

Я понимаю французского писателя, посетившего этот край за два года до меня. В ответ на поговорку «Посмотри Ханчжоу и тогда умри» он воскликнул: «Да, но от скуки». Сейчас мне особенно понятна мудрость древней китайской пословицы: «Между землей и небом самое ценное — человек». А в моей душе растет тоска, мен, я гнетет пустота, одиночество. Лучше уехать…

Наш новый гид из здешнего туристического бюро Гао Шан принял нас в Кантоне как по эстафете и повез, согласно программе, в коммуну, которая занимается выращиванием чая. По пути нам попались какие-то горы, на отвесных склонах которых множество пещер и храмов. Однако войти в эти храмы было невозможно. «Тайфун» прошел и здесь. А говорят, буддийские храмы — это удивительное сочетание монументальности, изящества, цветов и красок. Говорят еще, что в одном из этих храмов находится восьмиметровая скульптурная фигура Будды и восемнадцать скульптурных фигур поменьше. Это фигуры его учеников. Сейчас ободранный, исчерканный и исписанный хунвэйбинами, облепленный плакатами и лозунгами храм стоит заброшенный среди этих скал и ветвистых деревьев. Гнетущая, тяжелая тишина царит в этих глухих горных местах.

В Ханчжоу я видел и другой храм, не Будды и не Конфуция, а реального человека, человека из народа, народного героя, полководца Юэ Фэй. Его жизнь стала легендой. Как рассказывают, Юэ Фэй жил во время Сунской династии, он был храбрым и смелым, как тигр, в битвах не знал поражений и всегда помнил завет матери, смысл которого выражали четыре иероглифа, повешенных ею сыну на грудь: «Будь беспредельно предан родине». Во имя родины молодой полководец отказался выполнить приказ императорского двора и царедворца-предателя Цинь Гуя не оказывать сопротивления нашествию чжурчжэней. Он продолжал вести борьбу, но был схвачен и казнен «за измену». А сановник Цинь Гуй заключил предательский мир. Прошли годы, и народ узнал правду о Юэ Фэе. О нем были сложены легенды, сказания, песни. Народ воздвиг ему памятник, построил в его честь храм, во дворе которого установил фигуры предателя Цинь Гуя и его жены, стоящие на коленях с опущенными головами… И уже многие годы люди, проходя мимо, склоняли головы в знак уважения к легендарному герою-патриоту и плевали на скульптурное изображение предателей.

Такова судьба любого предателя.

И, мне кажется, есть что-то красивое, сильное, что-то глубоко символическое в том, что народ воздвиг не только памятник, но и храм своему верному сыну-патриоту, национальному герою. Оказывается, в древнем Китае строили храмы не только в честь богов и святых, но и в честь народных героев, строителей, поэтов, в сердцах которых, как и у Юэ Фэя, всегда жили четыре слова: «Будь беспредельно предан родине».

И становится тяжело и обидно, что в эти неспокойные дни национальные герои китайского народа, герои типа Юэ Фэя, предаются забвению, храмы закрываются, храмы и памятники народным героям отданы на осквернение хунвэйбинам. Появляются «новые герои», для которых иероглиф «родина» стал иероглифом «председатель Мао». И девиз уже звучит по-другому: «Будь беспредельно предан председателю Мао»…

Единственная заслуга этих «новых героев» в том, что они «хорошие солдаты председателя Мао». Жизнь Лэй Фын и Ван Цзе была коротка. Они были солдатами и погибли как солдаты. Один — во время автомобильной катастрофы, другой — при попытке спасти другого. Но не трагическая смерть сделала их кумирами, а их преклонение перед «председателем Мао», перед «идеями председателя Мао». Лэй Фын и Ван Цзе вели дневники. Их опубликовали, распространили, сделали эталоном, знаменем… В своем дневнике Лэй Фын записал: «Для меня произведения председателя Мао являются пищей, оружием, рулем автомобиля. Чтобы человек мог жить, нужна пища; чтобы он мог бороться, ему нужно оружие; чтобы он мог управлять автомобилем, он должен уметь держать руль, а чтобы работать на революцию, нужно читать произведения председателя Мао». А Ван Цзе дополнил: «…Я хочу делать все в соответствии с произведениями председателя Мао, в соответствии с тем, что говорит председатель Мао, в соответствии с указаниями председателя Мао, хочу стать прекрасным бойцом председателя Мао… Хочу стать таким же хорошим бойцом председателя Мао, как Лэй Фын, хочу стать долго не ржавеющим винтом. Если поезд сойдет с рельсов, он не сможет продвинуться на миллиметр вперед. Если революционный боец не будет изучать произведения председателя Мао, его голова закружится и он упадет… Цветы не цветут без солнца, пшеница не растет без дождя, а боец революции теряет ориентацию, если не вооружен идеями Мао Цзэ-дуна…»

И сюда, в этот укромный уголок гор и озер, где нет ветров и лютых зим, где всегда весна и мягкая осень, проник «большой тайфун». Первые вихри «тайфуна» отшумели, но следы остались. Они — в странной тишине, опустившейся на город, в суровом молчании людей, в разрисованных, разбитых фасадах зданий.

И словно отгадав мои мысли, переводчица прошептала:

— Говорят, здесь были разработаны планы проведения «культурной революции»…

— «Большоготайфуна»? — поправляю я.

Она продолжала:

— Ведь здесь находится зимняя резиденция Мао, и мне кажется, он несколько месяцев провел здесь перед «куль…», перед «тайфуном»…

…Машина уже вскарабкалась наверх. Сейчас дорога ровная, по обеим сторонам ее растут южные деревья с сочными густыми кронами.

— Лунцзин, — сообщает тихо, словно спросонья, наш гид Гао Шан, — так называется местность вокруг. Лунцзин — «Колодец дракона»…

— «Колодец дракона»? Наверное, тут есть источник…

— Есть, — отвечает Гао, — но он называется «Тигриный… Тигриный бег»…

Гао Шан, видимо, давно работает в туристическом бюро и, наверное, не раз бывал здесь, на этих холмах, покрытых чайными плантациями. Еще в машине, по дороге в коммуну, он рассказал нам предание об открытии чая, о том, как китайский император, живший несколько тысячелетий назад, кипятил воду и в нее попало несколько листиков с засохших веток, которые он подкладывал в огонь. Кипящая вода начала приобретать желтовато-красноватый цвет, издавать сильный ароматный запах. С тех пор и стал известен чай, а два тысячелетия спустя, в VIII веке, китайский ученый Лу Юй написал специальный трактат «Книга о чае»… И потянутся чайные караваны в Индию, Японию, Монголию и Россию. К берегам Макао и Кантона пристанут первые европейские парусные корабли, которые сначала обменяют на него серебро, а затем — опиум… Нам рассказывали, что в Китае известны сотни сортов чая, но самым лучшим из них является лунцзинский чай, мимо плантаций которого мы сейчас едем.

…Мы прибыли в коммуну. Нас встретил заместитель председателя коммуны, он же бригадир чайной бригады, и провел в приемную. Большие фаянсовые чашки с крышками уже наполнены горячей водой. Я знал, что эта вода взята из источника «Тигриный бег», что благодаря воде этого источника вкусный и ароматный лунцзинский чай становится еще вкуснее и ароматнее… Не успели мы по здешним неписаным обычаям, перед тем как отхлебнуть глоток чая, глубоко вдохнуть его аромат и изобразить на своих лицах восхищение, чтобы доставить удовольствие хозяевам, как бригадир уже встал, встали и остальные. Он раскрывает «красную книжку» и начинает, точь-в-точь как на фабрике по обработке слоновой кости в Кантоне, читать… Нет, нет, не точно так, как в Кантоне… Там скандировали, а здесь бригадир быстро прочитал три обязательные цитаты и обратился к нам:

— Очень приятно видеть наших братьев. Такие посещения всегда воодушевляют нас.

Мы переглядываемся. Что такое? Такие слова мы не слышали уже много месяцев… Не принимают ли нас за других?..

Бригадир производит впечатление рабочего человека. Он молод, смугл, черен от загара. У него какой-то хриплый голос, его рассказ неровен, он говорит, делая большие паузы.

Бригада входит в коммуну и специализируется на производстве чая. Она объединяет 136 «дворов» и 608 человек. Обрабатываемая земля составляет 450 му (около триста декаров[9]). Здесь есть фруктовые сады, выращивают овощи и цветы, но основной культурой является чай. Далее следуют цифры, рассказ идет по схеме «до»… и «после»… До народной власти, то есть до 1949 года, и после этого года.

Бригадир перелистывает свою истрепанную записную книжку.

Но нас интересовал другой вопрос: как «культурная революция» отразилась на работе бригады, что она принесла им «нового», удалось ли им в связи с этим повысить урожай чая, улучшить свое материальное положение?…

— Что нового? — начинает бригадир, а мы стараемся записать все подробно. Ведь это наше первое посещение китайского села, первая встреча с китайскими крестьянами (я еще не знал, что она будет последней).

— Что нового? — повторяет бригадир и как-то тихо, словно про себя, отвечает. — Прежде всего мы изучаем произведения председателя Мао. Три раза в неделю. Изучаем их вечером, после работы. И каждый день до начала работы…

И, отпив глоток чая, продолжает:

— Важно повышать сознательность, усваивая идеи председателя Мао… Бригада состоит из двенадцати производственных звеньев, каждое из них разделено на четыре группы по изучению произведений председателя. Проводятся собрания, на которых выступают и делятся опытом те, кто лучше всего изучил произведения Мао Цзэ-дуна.

Например, если норма сбора чая на человека примерно 5 килограммов, а кто-то собрал больше, он выступает на собрании и рассказывает, как изучал произведения Мао и как это помогло ему собрать больше чая…

— А часто перевыполняется норма?

— Я сказал… В бригаде двенадцать звеньев. За каждым звеном закреплен определенный участок. Между звеньями ведется социалистическое соревнование…

Социалистическое соревнование?

— А кто перевыполнит норму, кто соберет больше чая?

— Больше и получит, — быстро ответил бригадир и быстро поясняет: — В трудодень входит десять пунктов. И за десять пунктов, то есть за один трудовой день, выплачивается полтора юаня. Выработаешь двенадцать пунктов — получишь больше.

— Но ведь «культурная революция» выступает против материального стимула? Как же понять все это — социалистическое соревнование, материальное поощрение?

— Поощрение ликвидировано… Важнее повышение сознания…

— Но мы уклонились, — напомнил я, — мы говорили о «культурной революции».

— Ах, да… Мы изучаем произведения. И дух… Красное знамя идей председателя… Сейчас становится ясно, что классовая борьба продолжается. Поэтому каждая семья и каждый член семьи, от семилетнего ребенка до бабушки, — все принимают участие в больших дискуссиях, проходящих во время «культурной революции»… И пришли к заключению, что, если мы не будем проводить «революцию», наш район может изменить свой цвет… Это — во-первых. Во-вторых, — он медленно берет термос, доливает в чашки горячую воду, долго вдыхает аромат и, задумавшись, словно вспомнив одно из последних «самых новых указаний Мао Цзэ-дуна», произносит: — Во-вторых… стимулируем развитие производства…

О «культурной революции» он не произносит больше ни слова. Молодому бригадиру явно не хотелось говорить об этом. Речь зашла о «личном хозяйстве». Оно существовало, каждый член семьи имеет право приблизительно на одну шестую часть му… Можно иметь кур, свинью…

…Мы уже заканчивали беседу, когда кто-то, кажется Гао Шан, шепнул нам: бригадир уже десять лет является секретарем партийной организации и бригадиром…

Бригадир улыбнулся, покраснел:

— Я прилежно изучал произведения председателя. Честно относился к беднякам. Стиль моей работы считался хорошим. И опыт в производстве чая… — И, видимо, чтобы не показаться нескромным, добавил: — Так считают они, коммунары…

— А может быть, коммунары оценивают ваши качества в обратном порядке? — шучу я.

Бригадир встает, поднимаются и остальные, направляемся к печам для сушки и пережаривания чая. Помещение чистое, опрятное, словно убранное для приема гостей. Хозяева улыбаются, показывают, объясняют… Но едва ли здесь нужны такие подробные объяснения. «Технология» проста и примитивна… Мне вспоминается поездка в Советскую Грузию, на чайные плантации совхоза «Чаква» и Чаквинскую чайную фабрику. Белое трехэтажное здание фабрики укрылось в тени фруктовых деревьев. Подъезжают машины, нагруженные зелеными, только что сорванными чайными листьями. Затем листья поступают на конвейер. На третьем этаже стоят огромные сушильные агрегаты. В этом же здании находится ролерный цех, специальные термические камеры…

Резкий гудок автомашины. Мы отправляемся в обратный путь. Машина движется в плотной тени кустарников. В моих ушах все еще звучат слова заместителя председателя коммуны, бригадира большой чайной бригады: «Социалистическое соревнование… Кто больше соберет чая, тот больше зарабатывает». А это необычное приветствие… и дежурное чтение цитат. Видимо, «тайфун» задел село в меньшей степени, чем город. И здесь как будто не было такого полного опустошения.

Через полтора часа наш поезд уходил в Шанхай…

От Ханчжоу до Шанхая поезд идет несколько часов через небольшую провинцию Восточного Китая Чжэцзян, с востока омываемую водами Восточно-Китайского моря.

За окном поезда расстилалась безбрежная грустная равнина, и, хотя был декабрь, кое-где на равнине сохранились зеленые пятна, на фоне которых особенно четко выделялись черные силуэты согнувшихся до самой земли людей, сотен, тысяч людей… Что делали эти люди в эту позднюю осенне-зимнюю пору, я так и не понял.

Вагон был почти пуст. В нем кроме нас ехала какая-то группа китайцев из Гонконга. Они были на Кантонской ярмарке и теперь направлялись через Ханчжоу в Шанхай, а может быть в Пекин. В группе было не больше десяти — пятнадцати человек. Они все время стояли, держали в руках «красные книжечки» и скандировали лозунги…

…А поезд пыхтел, и в потемневших от сажи и дыма окнах вагона мелькали бескрайние темно-зеленые квадраты полей, работающие на них крестьяне, похожие на черные запятые, черные деревеньки, зарывшиеся в землю… Крестьяне составляют четыре пятых всего китайского населения, а сколько всего жителей в Китае, вряд ли кто-нибудь знает точно. Сам Мао Цзэ-дун сказал как-то, кажется, в интервью Эдгару Сноу, что, по мнению некоторых, в стране 680–690 миллионов человек, и тут же добавил: «Но я не верю». И объяснил почему. Крестьяне якобы испытывают какое-то недоверие к «статистике» или, может быть, пугаются ее. Они не всегда сразу сообщают о смерти кого-либо из членов семьи, надеясь хотя бы «еще несколько месяцев использовать продовольственные карточки умершего». Некоторые называют цифру семьсот, другие — семьсот пятьдесят, а перед моим окончательным отъездом из Пекина официальный китайский функционер в неофициальной беседе с одним дипломатом назвал цифру — восемьсот миллионов… Но не это самое главное. Дело в том, что каждый год население Китая возрастает в среднем на пятнадцать миллионов человек, при этом не увеличивается или почти не увеличивается обрабатываемая земля… Она составляет 1600 миллионов му, или около 106 миллионов гектаров. Эта цифра была названа еще в 1959 году в сборнике «Славное десятилетие». С тех пор если даже ее площадь и увеличилась, то незначительно, так как все, что можно обработать, обработано, а чтобы освоить пустыни и пустынные земли, которых столько же, сколько и обрабатываемой земли, чтобы освоить горы и горные массивы, для этого недостаточно просто рабочих рук и изучения «идей…». Вот другая цифра — 185 миллионов. Таким был урожай зерновых в 1957 году. В последующие годы никаких данных об урожае не сообщалось. Правда, иногда официальная печать писала о том, что в некоторых провинциях дела идут «очень хорошо», в других — «хорошо» или «не совсем хорошо», что в такой-то провинции, например Юньань, был достигнут «рекордный урожай», в другой, как Хунань, «небывалый урожай», а в третьей — Хэйлунцзян — «сравнительно хороший урожай»… Иногда приводились и проценты, но, что все это означало, нам было неизвестно. Постепенно мы начали «усваивать язык» «Жэньминь жибао» и другой официальной печати. А гонконгский бюллетень «Чайна ньюс аналисис» даже предложил толковый словарь. В нем указывалось, что «сравнительно хороший» — это стандартное выражение, означающее «неурожай». В конце 1971 года в новогодней передовой статье «Жэньминь жибао», прервав многолетний обет молчания в отношении этой темы, сообщила новые данные об урожае зерновых: 246 миллионов тонн. В Китае под термином «зерновые» подразумеваются пшеница, неочищенный рис, кукуруза, батат и различные виды сои… Политические наблюдатели и корреспонденты взяли карандаши и подсчитали: 246 миллионов тонн разделить на 750 миллионов человек, получится по 328 килограммов на человека. Из 328 килограммов «зерна» следует вычесть (в процентах), согласно формуле китайского ученого Ма Ин-чу, на семена — 6, на откорм свиней — 5, на корм остального скота — 8, на потери при очистке риса и пшеницы (в цифру 328 они входят как неочищенные) — до 26 процентов. Всего — 45 процентов. Но и из оставшихся 55 процентов необходимо «вычесть» еще на нужды промышленности и на экспорт. И еще в резерв… Ведь идет 1971 год, и «стратегический курс» — готовиться к войне, готовиться к стихийным бедствиям — осуществляется полным ходом?..

Итак, можно подвести «черту»: от общего урожая зерновых в 246 миллионов тонн надо вычесть половину. Следовательно, остается 123 миллиона тонн, по 164 килограмма на человека в год, или по 14 килограммов в месяц.

Много это или мало? Кто хочет получить верный ответ на этот вопрос, говорили некоторые наблюдатели-специалисты по проблемам Китая, тот не должен забывать, что в «урожай зерновых» входят не только рис и пшеница, но соя и батат…

«Когда в руке у человека хлеб, он идет уверенно, его сердце спокойно и все хорошо», — почему-то вспомнил я эту китайскую поговорку. Хлеб — это хороший урожай, а высокие урожаи — это наличие систем орошения, применение химических удобрений, использование электроэнергии… Еще в 1959 году в сборнике «Славное десятилетие» сообщалось, что из 1600 миллионов му «около 520 миллионов му орошается». Во время своих редких поездок в окрестности Пекина, в Шанхай и Кантон мы действительно видели, что китайский крестьянин использует поистине каждую каплю воды. Но то, что мы видели, — это еще не весь Китай. К концу «большого тайфуна» «Жэньминь жибао» как-то сконфуженно снова приведет эту же цифру: «500 миллионов…»

В своей записной книжке нахожу запись о том, что в 1957 году, накануне «большого скачка», Китай производил немногим более 1,5 миллиона тонн химических удобрений… Тогда же было объявлено, что Китаю требуется почти в 20 раз больше. В 1970 году Чжоу Энь-лай привел новую цифру годового производства удобрений — 14 миллионов тонн…

Но для дальнейшего размышления не было времени. Вдали показались очертания огромного города…

«Чтобы оценить красоту Ханчжоу, нужно приехать в него из Шанхая», — говорят китайцы. Но если прочитать ее наоборот, будет тоже верно. Шанхай — один из самых больших городов в мире. В потемневшее небо врезаются крыши домов, трубы заводов. Многообразие архитектурных стилей делает город безликим.

Мы прибыли поздно вечером. Город уже затих. В это тревожное время Шанхай рано погружался в сон. Телефонный звонок из Ханчжоу подтвердил направленную еще из Пекина телефонограмму о нашем приезде. Представительница здешнего туристического бюро встретила нас на вокзале. С вокзала — прямо в гостиницу. Здесь, в гостинице, хотя было уже поздно, я высказал ей наши пожелания о программе пребывания: нам хотелось посетить машиностроительный завод и близлежащую коммуну, постоянную промышленную выставку, Дом-музей, в котором состоялся I съезд Коммунистической партии Китая, встретиться с деятелем культуры, с представителем национальной буржуазии, осмотреть город… Обычные пожелания туриста-дипломата…

Но почему-то молодая представительница турбюро начинает слегка вздрагивать, на ее лице проступают красные пятна, в глазах загораются злобные огоньки, рука нервно прыгает по записной книжке…

— Завтра в девять я сообщу. Ждите здесь.

И не сказав больше ни слова, резко захлопнула за собой дверь. Даже не пожелала спокойной ночи. Гостиница представляет собой лабиринт, длинные, плохо освещенные коридоры и фойе, многоцветные стекла окон, мраморные стены, гипсовые потолки. Молодой китаец в форме, в белой рубашке, дежурный администратор, дремлет в темном коридоре перед нашими номерами, несколько других разносят наполненные горячей водой термосы.

Таким же неуютным покажется мне на другой день и сам Шанхай — темный, загроможденный постройками и пристройками. В течение десятилетий Шанхай являлся штаб-квартирой, бастионом могучих американских и европейских компаний. Здесь разрабатывалась стратегия, обсуждались планы наступления на весь азиатский континент, намечалось его экономическое завоевание. Сюда приезжали люди в погоне за большим бизнесом, и в лихорадке большого бизнеса каждый строил, каждый старался отличиться. Отсюда и причудливая смесь архитектурных стилей, которую можно увидеть лишь здесь, в Шанхае.

Но все это нам предстояло увидеть на следующий день.

В условленный час раздался телефонный звонок. Сердитым голосом переводчица сообщила:

— Из всех ваших пожеланий принято лишь одно — посетить постоянную выставку шанхайской промышленности. Будьте готовы… Через час поедем.

— То есть… как?

В ответ слышу лишь резкие короткие гудки. Я хотел выразить недовольство, протест. Зачем же я тогда приехал сюда? Неужели только для того, чтобы бросить беглый взгляд с террасы этой гостиницы на крыши и трубы Шанхая?..

— Разве только для этого? — повторяю свой вопрос уже громко, гневно представительнице туристического бюро, которая только что вошла в номер.

— Поехали, — говорит она все тем же раздраженным голосом и все с таким же застывшим выражением лица.

И уже в машине:

— Выставка экспонатов шанхайской промышленности — это демонстрация успехов, достигнутых китайским рабочим классом под лучезарным солнцем идей Мао Цзэ-дуна.

У входа на выставку висят три огромных портрета Мао Цзэдуна, на четвертом он изображен вместе с Линь Бяо… И стоит огромная скульптура Мао Цзэ-дуна из мрамора.

Выставка размещена в огромных залах бывшего Дома советско-китайской дружбы. Это удивительно красивое здание, построенное в национальном китайском стиле, украшенное национальным орнаментом. Оно было подарено Советским Союзом в честь 10-й годовщины образования Китайской Народной Республики. Такое же здание Страна Советов подарила и Пекину. Оба эти здания являлись символами советско-китайской дружбы. Сейчас хунвэйбины переименовали и этот дом. Теперь он называется «Борьба против ревизионизма».

Очень скоро нам стало ясно, что эта выставка направлена против «советского ревизионизма», против Советского Союза, Коммунистической партии Советского Союза, советского руководства, советских специалистов. Словесную атаку на нас поручено вести молодой девушке, хунвэйбинке, которая была представлена нам как инженер-специалист. Она должна была атаковать, а наш гид — переводить, контролировать сказанное, дополнять, усиливать… Начинается осмотр — начинается и словесная атака. Молодая хунвэйбинка нападает фронтально, грубо. Три слова о машине, тридцать — против советских специалистов, советских людей, затем против «небольшой группы лиц, стоящих у власти в партии и идущих по капиталистическому пути».

В широком, просторном зале стоит множество всевозможных машин, больших и маленьких, свежевыкрашенных, пахнущих краской и маслом… Здесь и турбогенераторы, и стопятидесятитонный пресс, и типографские машины, всевозможные двигатели, станки, разнообразный ассортимент металлических и пластмассовых труб… Все что создано за двадцать лет народной власти китайским рабочим классом, его руками, сердцем и умом. И с помощью, с братской, бескорыстной помощью социалистических стран, Советского Союза…

Хунвэйбинка продолжает свои злобные выпады против советских специалистов, против всего советского, а я раскрыл записную книжку, и перед моими глазами запестрели цифры о советской помощи… и признания китайских руководителей… А цифры говорят о многом. Неужели память так коротка? Только в течение первого десятилетия существования народной власти в Китае Советский Союз с открытой душой и чистым сердцем оказал молодой Китайской Народной Республике братскую помощь в строительстве, реконструкции, расширении более чем 400, нет — это следует написать словами, — четырехсот промышленных предприятий, цехов и других объектов. Молодая народная республика планировала построить с советской помощью 12 металлургических комбинатов и заводов, 3 завода по производству алюминия, 7 заводов тяжелого машиностроения, 17 заводов по производству паровых, газовых и гидротурбин и турбогенераторов, 100 объектов оборонной промышленности… Хунвэйбинка, повышая голос, говорит: «Все это мы построили, опираясь на свои собственные силы… Так, как нас учит председатель…», а я подчеркнул в своем блокноте: «…250 из этих крупных промышленных предприятий, цехов и других объектов давно уже вступили в строй. Среди них Аньшаньский и Уханьский металлургические комбинаты, Чанчуньский автомобильный завод, Лоянский комплекс заводов, электромашиностроительный, турбинный и котельный заводы в Харбине, нефтеперерабатывающий завод и завод искусственного каучука в Ланьчжоу. Азотнотуковые заводы в Гирине и Тайюане. Завод тяжелого машиностроения в Фулаэрцзи». А хунвэйбинка продолжает: «Нам присылали старые проекты и старое оборудование…»… А я снова перелистываю блокнот: «Наша оценка, при этом очень твердая оценка, такова: предприятия, спроектированные и построенные в нашей стране с помощью Советского Союза, действительно являются воплощением всего современного и всего лучшего, чем располагает Советский Союз. Эти предприятия составляют основу нашей промышленности, и не только по объему, но и по уровню современной техники…» Кто это сказал? Китаец Ли Фу-чунь, член Политбюро. Может быть, этого недостаточно? Тогда давайте посмотрим, что сказал заместитель премьера, министр иностранных дел, маршал Чэнь И: «Благодаря помощи Советского Союза Китай в течение непродолжительного исторического периода поднялся на вершину мировой науки и культуры». Быть может, и этого недостаточно? Тогда давайте посмотрим, что писала «Жэньминь жибао», центральный орган ЦК КПК: «Строительство этих промышленных предприятий сыграло решающую роль в создании в период первой пятилетки фундамента индустриализации Китая»… А вот слова «самого-самого…» Мао Цзэдуна: «Китай получал всестороннюю братскую помощь от Советского Союза в социалистическом строительстве…» Это он сказал по случаю 40-й годовщины Великого Октября. За год до этого с трибуны VIII съезда партии он заявил: «Надо уметь учиться у идущего впереди Советского Союза, надо уметь учиться у стран народной демократии, надо уметь учиться у всех братских партий, надо уметь учиться у народов всех стран…» Хунвэйбинка упорно продолжает: «Советские специалисты уверяли нас, что это невозможно… но в ходе культурной революции, следуя указаниям нашего самого… самого… мы создали кружок по изучению его произведений и смогли сконструировать…»

«Советские специалисты»?… Подождите, подождите… Вот: «Специалисты из Советского Союза и стран народной демократии, работающие в Китае, внесли выдающийся вклад в строительство социализма в нашей стране». Кто это сказал? Премьер Чжоу Энь-лай.

Я прерываю ее:

— Мы прибыли издалека. Хотели бы, чтобы вы рассказали и показали нам вашу промышленность, достижения, успехи… Это успехи китайского рабочего класса. Успехи радуют и нас…

— Советские ревизионисты…

Я снова прерываю ее:

— Когда вы приглашаете кого-нибудь в гости и начинаете поносить его близкого друга или товарища, это проявление неуважения и к самому гостю. Этим вы обижаете и его… А Советский Союз для нас является не только другом и верным товарищем. Он для нас брат, и не только для нас…

— Советских ревизионистов ожидает гибель… И всех, кто является их друзьями…

— Видимо, вы пригласили нас сюда не для того, чтобы показать выставку… Выставку, которую мы так хотели посмотреть!

Хунвэйбинка прерывает меня.

На осмотр выставки предусматривалось два часа, прошло лишь пятнадцать минут. Но слушать эти оскорбления мы больше не могли.

В знак протеста мы покидаем выставку.

— После обеда будем продолжать выполнение программы? — спрашиваю гида, выходя из машины у гостиницы.

— Ждите в гостинице, — ответила она и демонстративно ушла. И мы ждем.

Уже наступил полдень, на набережной увеличился поток людей, одетых в полинявшие хлопчатобумажные телогрейки, точь-в-точь такие, как в Пекине. Они спешат, наверное, на фабрики, в порт, учреждения. Это бывшая Нанкин-род, улица, где размещались иностранные банки, торговые конторы, гостиницы, биржи… Сейчас она носит китайское название Наньцзинлу. Переименован и весь набережный квартал, который называется Вайтан… Когда-то, до установления в Китае народной власти, у входа в один из парков висела табличка с надписью: «Вход собакам и китайцам воспрещен…» А там, вдали, в северо-западном предместье Шанхая, где небо стало черным, наверное от фабричного дыма, который стелется над потемневшими домиками, находится Красный Чапей… Нетерпеливый звонок телефона заставил меня вздрогнуть, наша гид сердитым голосом отчеканила:

— За то, что вы плохо вели себя на промышленной выставке, вы лишаетесь права на дальнейшее выполнение программы…

Отрывистые гудки в трубке…

Первым послеобеденным поездом мы отправляемся в Пекин.

…Первым послеобеденным поездом прибываем из Пекина. Но уже через три года, накануне моего окончательного отъезда из Китая.

Я снова в Шанхае, в городе революционных традиций. Вспоминаю первые недели после своего приезда в Китай. В Шанхай прибыла албанская делегация. В ее честь был организован митинг, на котором выступал Кан Шэн. Он отметил «важную революционную роль» Шанхая в «потрясшей весь мир» «великой пролетарской культурной революции», начатой и руководимой «нашим великим вождем председателем Мао Цзэ-дуном».

…Но истинные корни революционного Шанхая находятся в северо-западной части города, в Красном Чапее… Здесь в полуразрушенных лачугах Красного Чапея собирались глухими тревожными ночами первые китайские коммунисты. Здесь были созданы первые профсоюзы, здесь взвилось красное знамя китайской революции…

Но мы идем не к Красному Чапею, а на окраину огромного тревожного города, к домику-музею, в котором в жаркий июльский день 1921 года состоялся I съезд китайских коммунистов, где родилась Коммунистическая партия Китая.

Идем пешком. В Шанхае теплый октябрьский день, мягкое осеннее солнце поднялось до самого горизонта, а над городом, вечно окутанным серой, влажной мглой, создаваемой близостью океана и дымом фабричных труб, подул освежающий ветер, пахнущий солнцем и морем.

В парижском предместье был подписан Версальский договор, по которому когда-то захваченная немцами земля, принадлежащая китайцам, была передана не подлинным хозяевам, а другим империалистическим хищникам — японцам. Это был несправедливый, провокационный акт, вызвавший яростный протест и послуживший сигналом к действию… Поднялись пекинские студенты. Тяньаньмэнь запестрела гневными антиимпериалистическими лозунгами, протестами. Начались стачки. В стачечную борьбу включились торговцы, чиновники. Может быть, впервые на сцену вышел и рабочий класс. Движение протеста быстро охватило весь Китай: Шанхай, Нанкин, Ханчжоу, Тяньцзин, Ханькоу, Чанша, Кантон, перекинулось на север, запылали степи Маньчжурии.

Движение «4 мая» явилось далеким боевым отзвуком Великого Октября. Пекинский журнал «Новая молодежь» отмечал: «Солнце встает над Россией и простирает свои лучи к темному Востоку. Дружеская рука протягивается к нам. И мы должны протянуть ей свою руку без колебания…»

Рабочий класс уже вышел на политическую сцену. В стачечном движении «4 мая» приняло участие около двух миллионов рабочих. Центрами стачечной борьбы стали Шанхай и Кантон. Кантон и Шанхай станут и колыбелью китайской революции.

Здесь, в Шанхае, состоялся и I нелегальный съезд Коммунистической партии Китая. Делегатов было немного, всего двенадцать человек, они представляли пятьдесят семь человек, пятьдесят семь членов марксистских кружков.

И вот мы идем по узкой, тихой улочке на окраине Шанхая. Сейчас она называется Шин-е, что это означает, я так и не выяснил. Мы подошли к одноэтажному домику, в котором когда-то размещалась какая-то школа для девиц. В домике создано что-то вроде музея. Смотритель, пожилой, поджарый китаец по имени Чан, ввел нас в комнату, в которой состоялся I съезд КПК. В комнате стоит продолговатый стол, на нем — чайник и двенадцать чашек, две пепельницы, ваза. «Зал сохранен таким, каким он был во время съезда», — говорит нам смотритель.

— С портретом и плакатами? — спросил, оглядывая стены, мой товарищ.

На одной стене висит портрет Мао, а на другой лозунг: «Из искры может разгореться пламя», под ним подпись: «Мао Цзэ-дун». На другой стене — другой лозунг: «Создание Коммунистической партии Китая — это огромное событие, потрясшее весь мир», подпись: «Мао Цзэ-дун».

Мы сидим за продолговатым столом, за которым когда-то сидели двенадцать делегатов, пьем чай, а смотритель музея Чан рассказывает о тех далеких днях, когда небольшая группка беспокойных людей сидела в этой самой комнатке, пила остывший чай и думала о будущем, о далеком будущем. И намечала пути создания партии, партии марксистско-ленинского типа. Той самой партии, которая через несколько лет станет основной революционной силой в Китае, а потом вместе с поднявшимся на борьбу народом сбросит тысячелетнее рабство и в центре Пекина, на площади Тяньаньмэнь, поднимет красное знамя победы. На пути к этой победе ей пришлось преодолеть «и огонь, и воду, и медные трубы», пройти через ошибки, вести борьбу не на жизнь, а на смерть. Она высоко держала красное знамя, и если один падал, другой его подхватывал, оно переходило из рук в руки, потому что партия — это миллионы крепких рук, сжатых в кулак. Но что я слышу? Рассказ становится все монотоннее, бледнеют события, исчезают имена и остается лишь одно имя — Мао Цзэ-дун. Сначала он просто «председатель», затем «вождь», «великий», «самый», «самый-самый»… и незаметно история партии превращается в историю «нашего самого великого…» И уже не партия, а «наш самый великий…» повсюду и во всем, один, вездесущий. Документы показывают, что на съезде разгорелась острая борьба по вопросам организации, политической платформы партии. По этому главному вопросу наметились две линии. Делегат Пекина Чжан Го-тао, поддержанный большинством, выступил за создание пролетарской партии большевистского типа, партии, представляющей собой высокодисциплинированный, боевой отряд, способный возглавить борьбу за диктатуру пролетариата. Против этой линии выступил от имени «легальных марксистов» шанхайский делегат Ли Хан-цзян. Он ратовал за создание легальной организации, занимающейся легальной пропагандой марксизма… Это был правый уклон, но уже на I съезде КПК наметился и «левый». «Вооруженная борьба, — отмечалось на съезде, — является единственной формой борьбы за власть». Обо всем этом свидетельствуют документы… Но Чан, смотритель музея, рассказывает, что до съезда председатель Мао предпринял «целый ряд действий по созданию КПК», творчески сочетая «марксизм-ленинизм с китайской практикой», что в соответствии с «революционной линией, разработанной председателем Мао», была принята первая программа партии, «под руководством председателя Мао» партия десятки лет «вела героическую борьбу»…

Председатель Мао… Мао… Мао…

И ни одного другого имени.

Чан продолжает рассказывать ровным, монотонным голосом, но я его уже не слышу.

Мао… Мао… Мао… Но разве только Мао Цзэ-дун? А другие?.. А Ли Да-чжао, основатель партии, первый пропагандист марксизма в Китае? А организатор первого сельского совета Пын Бай? А руководитель восстания в Кантоне в 1927 году Чжан Тай-лэй? А председатель Кантонской коммуны Су Чжао-чжэн? А Фан Чжи-минь, участник Наньчаньского восстания, в пламени которого родилась китайская Народно-освободительная армия? А известный полководец маршал Чжу Дэ? И марксист-интернационалист Ван Мин?

Коммунистическая партия Китая и созданный в июле 1921 года Всекитайский секретариат профсоюзов постепенно возглавили рабочее движение. Оно разрасталось, вспыхивали стачки. В первые месяцы 1922 года забастовали моряки Гонконга, в следующем году — железнодорожники Пекина и Ханькоу. В стачках принимали участие сотни тысяч рабочих, в ходе которых сотни людей были убиты и ранены.

Коммунистическая партия Китая мужала, росли ее сила и влияние. I съезд принял решение об объединении с Коминтерном. На следующий год состоялся II съезд. Он продолжил разработку организационных основ партии, провозгласил официально о вступлении КПК в Коммунистический интернационал, принял Устав. В резолюции по Уставу указывалось:

«Мы должны быть подлинной политической партией пролетарских масс, исполненной революционного духа, готовой бороться за интересы пролетариата и возглавить пролетарское революционное движение».

III и IV съезды КПК провозгласили пролетариат основной силой партии, ее авангардом, а крестьян — его главным союзником. Партия китайского пролетариата уже вышла на широкую арену политической борьбы. К V съезду более половины членов партии составляли рабочие, больше 20 процентов — крестьяне. V съезд разработал хорошо обоснованный стратегический курс, но он так и не смог найти верные, реальные решения, касающиеся тактического его осуществления. Это было сделано на VI съезде партии.

Политическая борьба особенно обострилась в период антиимпериалистической национальной революции. Она вспыхнула 30 мая 1925 года. В этот день шанхайские рабочие организовали демонстрацию протеста против расстрелов, устроенных японской полицией в Циндао. Демонстрация протеста была расстреляна, на этот раз англо-американской полицией. Именно здесь, на Нанкин-род — Наньцзинлу, по которой мы шли сегодня, пролилась кровь рабочих. В движении «30 мая» участвовали трудящиеся, студенты, мелкая и средняя городская буржуазия. Авангардом его стал рабочий класс. Национальная революция началась 30 мая, а уже на следующий день был создан Генеральный совет профсоюзов Шанхая, который возглавили коммунисты Ли Ли-сань, Лю Шао-ци, Лю Хуа. Генеральный совет начал издавать газету «Жэсюэ бао» — «Горячая кровь»… Через несколько дней в Шанхае по инициативе Коммунистической партии Китая был создан «Объединенный комитет рабочих, торговцев и студентов», который должен был возглавить единый антиимпериалистический национальный фронт. Объединенный комитет предъявил требования из семнадцати пунктов, в которых была изложена программа борьбы.

Революция была на подъеме. Но она вызвала смертельный страх у китайской буржуазии. Контрреволюция перешла в наступление. Начались расстрелы, аресты, концентрация войск. Мелкая и средняя буржуазия испугалась, рабочие устали, стачки начали затихать. В тревожном затишье поднимаются предательские волны отчаяния. В этот решающий момент Генеральный секретарь ЦК КПК Чэнь Ду-сю и председатель Генерального совета профсоюзов Ли Ли-сань предложили взять курс на «революционный» выход из создавшегося положения… Курс на вооруженное восстание.

Вооруженное восстание в обстановке спада революционной волны? Это значило заранее обречь восстание на поражение.

ЦК КПК не пошел по этому пути.

Движение «30 мая» стало переломным моментом в истории КПК. Был взят курс на превращение партии в массовую пролетарскую партию.

Борьба обострилась и внутри единого национального фронта.

Буржуазия была напугана размахом массового народного движения и ростом влияния Коммунистической партии Китая. Она организовала широкую политическую кампанию против коммунистов. В марте 1926 года Чан Кай-ши совершил «бескровный переворот». После переворота «левые» были изгнаны из руководства гоминьдана и гоминьдановского правительства. Это было лишь начало осуществления его дьявольских замыслов. Через год борьба между силами революции и силами реакции в едином национальном фронте приобрела открытый характер. Партия взяла курс на подготовку нового восстания в Шанхае. Восстание готовилось с учетом накопленного опыта, достигнутых побед и допущенных ошибок. 21 марта 1927 года, ночью, был дан сигнал к началу всеобщей стачки, вспыхнуло восстание. Оно привело к победе.

Но диалектика борьбы безжалостна. Победа вызвала открытую империалистическую интервенцию. Империалистические государства предъявили ультиматум, воспользовавшись которым Чан Кайши совершил контрреволюционный переворот.

Переворот был совершен в апреле…

Китайской революции был нанесен первый удар, она потерпела первое поражение. Начался белый террор. Начались массовые расстрелы без суда и следствия рабочих, крестьян, коммунистов, участников революционного движения…

Наступил период деспотического правления «четырех семей».

«Главным деспотом» был Чан Кай-ши, который установил полный контроль над правительством, армией, над самыми важными районами Китая. Деспотизм Чана был антинародным, но не «однородным». «Группа политических наук» держала в своих руках наиболее важные посты в армии, в правительствах нескольких провинций, руководила внешней политикой, проводила курс на сближение с Японией. «Группа Хуанцу» — выпускники военной академии Хуанпу. Опорой ей служила миллионная армия Чан Кай-ши. Главную роль в ней играли генералы Чэнь Чэн и Ху Цзун-нань, командующие отборными частями чанкайшистской армии. «Группа банкиров», которую возглавляли Сун Цзн-вэнь и Кун Сяо-си, мастера финансовых и биржевых спекуляций, сосредоточившие в своих руках все тайные и явные связи с крупной буржуазией. Наконец, «группа братьев Чэнь» — Чэнь Ли-фу и Чэнь Го-фу. Они контролировали печать, образование, разведку. Им принадлежит «заслуга» в разработке идеологических концепций чанкайшистского национализма.

Четыре группы — «четыре семьи».

Их ничто или почти ничего не разделяло. Объединяло их все. Происхождение: Чан Кай-ши умолчит, что он сын торговца солью, и объявит себя потомком императора Вэн из династии Чжоу; Кун Сяо-си сообщит, что он прямой потомок Конфуция семьдесят пятого колена, и хитро подмигнет своему отцу — богатому шанхайскому меняле; остальные также рылись в архивах, говорили и доказывали, что в их жилах течет «благородная кровь». Родственные связи по линии родителей, супругов, братьев и сестер, зятей и шуринов. Ненасытное стремление к обогащению. Кто-то даже подсчитал стоимость накопленных ими богатств: двадцать миллиардов американских долларов, но при этом сразу оговорился: «Один бог знает, как они богаты…» Но точно известно, что «четыре семьи» в течение целого ряда лет держали в своих руках четыре главных банка Китая: китайский, центральный, крестьянский и Банк путей сообщения. Через них они контролировали еще сто шестьдесят четыре банка…

Был последний вечер нашего пребывания в Шанхае. С группой дипломатов социалистических стран, только что прибывших в Шанхай после посещения ярмарки в Кантоне, мы сидели в необычайно тихом просторном ресторане мрачной гостиницы, ранее бывшей английской собственностью. Ранний вечер, город уже затих. Здесь, в центре, в некоторых окнах еще мерцает бледный, слабый свет, но, чем больше взгляд удаляется от центра, тем огней становится все меньше и меньше. Огромный город тонет в плотном, каком-то зловещем мраке. Необычно и страшно видеть десятимиллионный город без ярких огней, без ночного освещения.

Мы сидим и разговариваем, а мои мысли возвращаются к домику-музею, где полвека назад была основана Коммунистическая партия Китая. Меня смущает не рассказ смотрителя музея Чана… Меня мучают другие вопросы. Как все это понять? Рождается коммунистическая партия, рождается в самой большой по населению стране мира, она растет, крепнет, организует молодой рабочий класс, иногда оступается, блуждает, сворачивая то налево, то направо, но продолжает идти вперед, вести классовые битвы, атаковать. И через 30 полных борьбы лет добивается победы. Этот народ, осознав себя хозяином, совершает чудеса. В первые годы… в первое десятилетие… Почему же во втором некоторые руководители этой великой страны сделали крутой поворот, поставив под угрозу все завоевания, достигнутые в ходе строительства социализма, сами основы социалистического строя? Почему?

Кто-то, словно отвечая на мой вопрос, сказал:

— Китай имеет тысячелетнюю историю… Тысячелетиями накапливалась и народная мудрость… Суть ее отражает древняя китайская поговорка: «Вода имеет источник, дерево — корни». Корни… Глубокие корни имеет и все то, что мы наблюдаем сейчас здесь…

Многие, с кем мне приходилось беседовать, сходились во мнении, что корни нынешней политической ситуации в Китае кроются в мелкобуржуазных, националистических взглядах его руководства…

Каковы источники этих взглядов — исторические… социальные, идейно-политические?

И снова я возвращаюсь к истории. Религиозные учения Лао-цзы, основателя даосизма, проповедовавшего «не ропщи», Кун Фун-цзы — Конфуция, внушавшего смирение и покорность, Шакья Муни — Будды, призывавшего к «терпению», одновременно использовались для развития у китайцев чувства превосходства над другими нациями, сознания их исключительности.

И это чувство, эти иллюзии сталкивались с суров эй действительностью полуколониального, полуфеодального Китая, отсталого в политическом, экономическом, социальном отношениях. Малочислен, как капля в безбрежном океане крестьянства, рабочий класс, буржуазия расколота, разделена на компрадорскую и национальную. И от этого столкновения с реальностью крайне обостряется чувство национального самосознания и готово в любой момент вылиться в национализм. После победы народной революции национализм проявился в стремлении «доказать», что эта победа — результат только и единственно борьбы китайского народа; словно не было ни Великого Октября и помощи страны, рожденной Великим Октябрем, ни побед во второй мировой войне над гитлеровским фашизмом на Западе и над японским милитаризмом на Востоке, ни подъема национально-освободительного движения в Азии, вызванного этими победами…

Еще в первые годы после рождения Коммунистической партии Китая, в 1927 году, ноябрьский пленум ЦК КПК отметил «как один из основных, имеющих огромное политическое значение организационных недостатков КПК то, что почти весь руководящий актив партии — выходцы не из семей рабочих и даже не бедных крестьян, а из среды мелкобуржуазной интеллигенции…», что «наиболее радикальные элементы мелкой буржуазии устремились в ряды нашей партии…». И «эти элементы составляли первоначальное ядро Коммунистической партии Китая…». Кроме того, в Китае не только поздно возникает рабочий класс, но и поздно становится известно само марксистское учение. Первые искры марксизма долетели до Китая лишь с первыми орудийными выстрелами крейсера «Аврора», с Великим Октябрем. Потом начнется его ревизия. Сначала он станет «творческим марксизмом», затем «китаизированным», «азиатским», и, наконец, грянет «культурная революция» и IX съезд КПК заявит, что «идеи Мао Цзэ-дуна» — это «марксизм-ленинизм современной эпохи».

Пытаясь найти причины происходящих в Китае событий, некоторые указывают на «объективные факторы» и «девальвацию» отдельного человека, на иллюзии относительно неисчерпаемости человеческих ресурсов. Доказывают, что слепое подчинение «авторитету», безоговорочное принятие директив и лозунгов коренится в старых традициях и древних религиях Китая. Ищут причины культа в «революционном радикализме», в стремлении постоянно поддерживать «революционный энтузиазм», в идущей из глубокой древности традиционности всевозможных кампаний и акций, в крестьянских восстаниях, в суровом пуританском аскетизме тайпинов, в особой роли армии в многолетних партизанских войнах…

Это «объективные факторы». А субъективные?.. Разве они имеют меньшее значение для формирования политики нынешнего китайского руководства?.. А быстрое, неравномерное, «скачкообразное» разбухание партии?.. А отсутствие классового подхода при приеме в партию и неурегулированность ее классового состава?.. А нарушение ленинских норм партийной жизни?..

…А сосредоточение в одних руках партийной и административной власти в центре и на местах?.. А недооценка рабочего класса и его руководящей роли?.. А культ?..