[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм. Том 2

Глава 14

Ботинки «Трактора» впечатались в грязь просеки с тяжёлым хлюпаньем, и колени чуть спружинили, принимая полтора центнера живого веса на мягкий грунт. ШАК уже был у плеча. Приклад вжался в выемку ключицы, знакомую до миллиметра, и мушка нашла тварь на поляне быстрее, чем мозг успел оформить мысль в команду.

Дилофозавр стоял в двадцати метрах, раздувая капюшон, и кислотная мембрана переливалась багровыми пульсациями, как предупредительный маяк. Горло вздулось, готовя новый плевок. Зеленоватая слюна тянулась из пасти, дымилась на воздухе, и там, где капли падали на траву, стебли скручивались и чернели, будто кто-то прикасался к ним раскалённым паяльником.

Спилберг определённо никогда не нюхал свою дилофозавриху вживую. Потому что запах, который сносило ветром от этой красотки, был настолько концентрированно-кислотным, настолько едким и проникающим, что даже фильтры «Трактора» не справлялись до конца, и в ноздрях стояла резь, будто кто-то насыпал туда молотого перца пополам с аммиаком.

«Сейсмическая поступь» включилась сама, на автомате, как только подошвы коснулись грунта. Вибрационная карта наложилась на периферию зрения полупрозрачной сеткой, и я почувствовал то, чего не мог видеть.

Слева, в двенадцати метрах, за стеной папоротников, что-то тяжёлое переминалось с ноги на ногу, вдавливая грунт ритмичными короткими толчками. Справа, чуть дальше, ещё один источник вибрации, и этот двигался, обходя «Мамонт» по дуге, забирая к корме.

Трое. Стая. Классическая засада с фиксатором по фронту и двумя загонщиками на флангах. Тактика, которую я видел у волков на учениях под Саратовом, у шакалов в Ливии, а теперь вот у генетически модифицированных ящеров на параллельной Земле. Хищники разных планет, одна школа.

— Контакт на флангах! — бросил я по связи. Два слова. Достаточно.

Центральная тварь вскинула голову. Капюшон раздулся на полную, залив поляну алым сиянием пульсирующих сосудов, горло сжалось, и мешок под нижней челюстью вздулся, как лягушачий зоб.

Я прочитал движение за секунду до плевка, потому что тридцать лет работы с детонаторами учат одному: видеть момент срабатывания раньше, чем он произойдёт. Предплечье дёргается перед тем, как рука нажмёт кнопку. Зрачок сужается перед тем, как палец надавит на спуск. Горло сжимается перед тем, как тварь выплюнет кислоту.

Я ушёл влево. Перекат, тяжёлый, грязный, совсем не кинематографический, потому что полторы сотни килограммов инженерного аватара катятся по мокрому грунту примерно с той же грацией, с какой катится бетонный блок по склону. Грязь фонтаном взлетела из-под плеча, забила визор, залепила левый глаз.

Зато кислотный плевок прошёл мимо, ударил в землю точно там, где я стоял мгновение назад, и трава на площади в квадратный метр зашипела, почернела и осела дымящейся кашей, от которой поднялся белый едкий пар.

Я выстрелил с колена. Первый патрон двенадцатого калибра вошёл в раздутый капюшон чуть левее осевой линии, туда, где пульсирующие сосуды сходились в узел, и мембрана лопнула, как водяной шар, брызнув во все стороны зеленоватой жидкостью, от которой листья на ближайших кустах мгновенно свернулись в трубочки.

Тварь дёрнула головой, визг прорезал воздух на частоте, от которой заныли зубы, и я вложил второй патрон ей в основание черепа, туда, где шея переходила в затылочную кость.

Голова мотнулась вперёд. Ноги подломились. Три метра модифицированного хищника рухнули на бок, вспахав грязь судорожным движением хвоста, и на поляну выплеснулась лужа кислотной слюны из разорванных мешков, от которой повалил такой густой белый дым, что на секунду я потерял видимость.

Слева раздался треск папоротников, и второй дилофозавр вырвался из зелёной стены, сбивая стебли грудью, с капюшоном, развёрнутым на полную, с пастью, раскрытой для плевка. Он летел прямо на меня, мощный, быстрый, и до него оставалось метров семь, когда сбоку ударила автоматная очередь.

Фид вывалился из кормового люка «Мамонта», откатился вбок и встал на колено, вскинув автомат так, будто делал это каждое утро вместо зарядки.

Короткая злая очередь хлестнула по ногам твари, пять или шесть пуль вошли точно в суставы, и я услышал, как хрустнули хрящи, как подломились колени, как инерция понесла трёхметровое тело вперёд, а ноги отказались его держать.

Дилофозавр с разбегу вспахал грязь мордой, прорыв борозду длиной в два метра. Капюшон смялся, забился землёй, и из придавленной пасти вырвалась струя кислоты, бессильно ударившая в грунт перед собственным носом.

Справа, на крыше «Мамонта», лязгнул люк.

Третья тварь уже была там, на броне. Когти скрежетали по металлу, оставляя борозды в камуфляжной краске, и тело ящера извивалось, пытаясь зацепиться на покатой поверхности, соскальзывая на вздутиях сварных швов. Капюшон полураскрыт, голова крутится, ищет цель.

Кира поднялась из люка по пояс. Спокойно, будто выглядывала из окна проверить погоду. Ствол снайперской винтовки упёрся в основание черепа дилофозавра, между гребнями, с дистанции, которую нельзя было назвать «в упор» только потому, что «в упор» подразумевает хоть какое-то расстояние.

Выстрел.

Тяжёлая бронебойная пуля прошила череп насквозь, войдя между гребнями и выйдя через нижнюю челюсть вместе с фонтаном тёмной жидкости и осколков кости. Тварь обмякла мгновенно, будто из неё выдернули батарейку. Полторы тонны мёртвого веса соскользнули с покатой крыши «Мамонта» и рухнули на землю с влажным тяжёлым ударом, от которого качнулся корпус БТРа на рессорах.

Кира опустилась обратно в люк. Ни слова. Ни жеста. Работа сделана.

Фид поднялся с колена, подошёл ко второму дилофозавру, который барахтался в грязи, загребая передними лапами и волоча перебитые задние. Из пасти твари тянулись нити кислотной слюны, капюшон судорожно раздувался и опадал, и каждое движение выбивало из горла тонкий свистящий хрип, в котором было больше обиды, чем боли. Тварь не понимала, почему мир вдруг перестал подчиняться её челюстям.

Фид остановился в метре от головы. Поднял автомат. Одиночный выстрел, сухой, точный, в затылочную впадину, и дилофозавр вздрогнул всем телом, вытянулся и затих. Лапы дёрнулись последний раз, процарапав в грязи борозды, похожие на иероглифы.

Тишина.

Только шипела кислота на броне «Мамонта», доедая камуфляжную краску и оставляя на металле мутные рыжеватые разводы. Да где-то в кронах истошно вопила потревоженная птица, или что-то крылатое, что на Терра-Прайм успешно выполняло функцию птиц.

Я поднялся. Колено «Трактора» щёлкнуло, выпуская давление из сервопривода, и по правому бедру прокатилась волна тупой ноющей боли, которую я списал на перекат по камню, угодившему точно в сустав. Стряхнул грязь с визора, провёл ладонью по стволу ШАКа, убирая налипшую глину, и осмотрел поляну.

Три трупа. Три модифицированных хищника, которых не существовало в природе до тех пор, пока кто-то не решил воплотить голливудскую фантазию в реальность. Капюшоны обмякли, краски погасли, и мёртвые дилофозавры выглядели меньше, чем живые, будто вместе с жизнью из них вышел объём. Зеленоватая слюна всё ещё дымилась на траве, прожигая себе путь к корням, и запах стоял такой, что хотелось заварить дыхательный клапан намертво.

Группа собралась у капота «Мамонта». Фид опустил ствол, провёл тыльной стороной ладони по лбу, размазывая пот и грязь в серо-коричневую полосу. Посмотрел на трупы тварей, потом на меня. Глаза спокойные, ясные, без адреналинового блеска, который бывает у молодых после первого боя. Этот парень свой адреналин расходовал экономнее, чем прапорщик Зуб расходовал совесть.

— Чистая работа, — сказал он. Пауза. Взгляд задержался на мне, и что-то в его лице сместилось, как сдвигается замковый камень в кладке, меняя распределение нагрузки. — Командир.

Слово легло в воздух просто. Без нажима, без иронии, без попытки понравиться. Он произнёс его так, как произносят очевидное, констатируя факт, который не нуждается в обсуждении. Небо голубое. Вода мокрая. Кучер командир.

Кира спустилась из верхнего люка по скобам на корпусе «Мамонта» и встала рядом. Перекинула винтовку за спину привычным движением, от которого ремень хлестнул по бронепластине с негромким шлепком. Посмотрела на Фида. На меня. Кивнула, коротко, одним движением подбородка, как кивают на утреннем построении в ответ на перекличку.

Присутствую. Подтверждаю. В строю.

Я ничего не сказал. Кивнул в ответ. Слова здесь были бы лишними, как пятый патрон в обойме на четыре.

Мы стояли втроём у облитого кислотой бронетранспортёра, среди мёртвых тварей и дымящейся травы, и я чувствовал то, что чувствуешь, когда отдельные детали наконец встают на свои места в механизме. Щелчок фиксатора. Натяжение пружины. Механизм собран, проверен, готов к работе.

Группа стала единым целым.

— Снять железы, — скомандовал я. — Грузим и уходим. Быстро!

Фид и Кира работали молча, слаженно. Ножи вспороли чешуйчатую кожу под челюстями дилофозавров, обнажая железы, набухшие мутной зеленоватой жидкостью, от которой лезвия мгновенно помутнели и покрылись разводами.

Железы полетели в пластиковый контейнер из аварийного комплекта «Мамонта», и Фид защёлкнул крышку с такой поспешностью, будто держал в руках гранату с выдернутой чекой.

Я забрался обратно в кабину. Шнурок сидел на пассажирском сиденье, вжавшись в угол между спинкой и дверной панелью, и дрожал мелкой дрожью, от которой перья на загривке ходили волнами. При виде меня троодон перестал дрожать, поднял морду, фыркнул и ткнулся носом мне в предплечье с видом маленького существа, которое хочет сообщить, что пережило чудовищную несправедливость и рассчитывает на компенсацию.

— Знаю, — сказал я, почесав его между ушами. — Я тоже не в восторге.

Двигатель «Мамонта» заревел, выплюнув облако чёрного выхлопа из-под кормы. Колёса провернулись в грязи, нашли опору и вытолкнули машину вперёд, через кусты папоротников и мёртвых ящеров, прочь с поляны, которая воняла кислотой и жжёным металлом.

Джунгли начали редеть через пятнадцать минут. Постепенно, неохотно, словно лес отпускал нас из цепких пальцев, разжимая по одному. Стволы стали тоньше, кроны разошлись, впуская свет, и подлесок из непроходимой зелёной стены превратился в редкий кустарник, сквозь который «Мамонт» продирался без усилий. Грунт под колёсами стал плотнее, твёрже, и по обочинам просеки проступили старые колеи, продавленные тяжёлой техникой, заросшие, но ещё читаемые.

Потом деревья расступились окончательно, и за полосой вырубленного леса показалась серая бетонная стена. Периметр базы «Восток-4» вырастал из грунта массивным монолитом, увенчанным мотками колючей проволоки, за которыми торчали вышки с прожекторами и тёмными силуэтами пулемётных гнёзд на фоне закатного неба.

Стена тянулась влево и вправо, пропадая за изгибом местности, и в тусклом зеленоватом свете Терра-Прайм бетон отливал тем безрадостным серым цветом, который бывает у всех военных объектов всех времён и народов, включая, видимо, объекты на параллельных планетах с динозаврами.

Дом, милый дом.

Я ударил по тормозам. «Мамонт» клюнул носом, качнулся на рессорах и замер, не выезжая из зелёнки на открытое пространство перед КПП. Двигатель урчал на холостых, и вибрация проходила через кресло, через позвоночник, через зубы, привычная и почти успокаивающая. До ворот оставалось метров двести расчищенного пространства, простреливаемого с вышек, залитого грязью и изрезанного следами гусеничной техники.

Я развернулся в кресле, насколько позволяли габариты «Трактора» в тесной кабине, и посмотрел в проём перегородки.

В десантном отсеке Фид сидел на скамье, положив автомат на колени. Кира напротив, винтовка у стены, руки скрещены на груди. Док в своём углу перебирал медкомплект с видом человека, который делает это рефлекторно, не задумываясь, как другие крутят чётки. На полу между скамьями лежал Гризли. Стянутый стяжками, с раздробленными пальцами, с коркой засохшей крови на месте мочки уха. Он тихо стонал при каждой кочке, как больной зуб, который ноет в ритм шагов.

— У нас проблема, — сказал я.

Четыре пары глаз повернулись ко мне. Пять, если считать Шнурка, который высунул морду из-за моего плеча и тоже уставился в отсек с выражением существа, готового внести свой вклад в общее дело, если этот вклад не требовал ничего, кроме морального присутствия.

Я кивнул на Гризли и продолжил:

— Фигура известная. Лидер наёмников, который последние полгода водил рейды в жёлтую зону. Его лицо знает каждый второй на базе, а имя числится в контрактной ведомости Дымова. Если мы въедем через главные ворота, дежурная смена проведёт стандартный досмотр. Найдут его в отсеке, зададут вопросы. И дальше начнётся арифметика, в которой мы не выигрываем.

Фид нахмурился. Брови сошлись к переносице, и на лбу обозначилась вертикальная складка, которая делала его острое лицо ещё острее.

— Местный особист, — продолжил я, — капитан, что забрал мои железы при первом досмотре. Сидит на прикорме. У кого именно, я не знаю наверняка, но если информация Гризли про «Семью» хотя бы наполовину правдива, то капитан играет за ту же команду. Мы сдадим Гризли, его закроют в карцер, а ночью он повесится на простыне. Самоубийство, протокол, отчёт, дело закрыто.

Я выдержал паузу. Посмотрел каждому в глаза, давая время переварить.

— А нас пустят в расход как нежелательных свидетелей. Несчастный случай на рейде. «Не вернулись из жёлтой зоны». Кто будет проверять? — прямо обозначил я перспективы.

Тишина в десантном отсеке была густой, как здешний воздух, и пахла примерно так же, порохом, потом и нагретым металлом. Гризли на полу перестал стонать и лежал неподвижно. Притворялся или прислушивался. Скорее второе.

— В багажнике не спрячем, — сказал Фид. Голос деловой, спокойный, голос человека, который ищет решение, а не виноватых. — Просканируют. Тепловизоры на КПП ловят всё крупнее крысы.

— Можем кончить его прямо здесь, — Кира произнесла это тем же тоном, каким заказывают кофе. — Закопаем в джунглях. Грунт мягкий, яму «Трактор» выроет за пять минут.

Гризли дёрнулся. Стяжки впились в запястья, из горла вырвалось сдавленное мычание, и тело забилось на рифлёном полу, как рыба на берегу. Раздробленные пальцы скребли по металлу, оставляя тёмные разводы гидравлического масла и синтетической крови. Глаза, мутные от боли и обезвоживания, метались по отсеку, цепляясь за каждое лицо, и в них была та первобытная, животная паника, которая наступает, когда мозг наконец осознаёт, что шутки кончились.

Я покачал головой:

— Нет. В его башке информация про «Восток-5». Что там Пастырь, зачем пришёл, что сейчас происходит за глушилками. Эта информация стоит больше, чем удовольствие закопать его в яме.

Гризли обмяк. Мычание стихло. Глаза закрылись, и по лицу прошла волна такого откровенного облегчения, что мне стало противно. Человек, который бросил нас умирать в чреве горы, радовался собственной полезности, как таракан, которого не раздавили только потому, что он знает дорогу к щели в плинтусе.

— Мне нужен человек с погонами, которому я доверяю больше, чем местному уставу, — сказал я.

И посмотрел на рацию «Мамонта», закреплённую на приборной панели рядом с рулевой колонкой. Частота командования базы была забита в память бортового передатчика по умолчанию, и до Гриши Епифанова отсюда было ровно одно нажатие кнопки.

Если, конечно, Грише можно было доверять.

Вопрос, на который у меня до сих пор не было ответа, повис в тесной кабине «Мамонта» рядом с запахом кислоты, пороха и троодона, который опять сунул нос в мой набедренный подсумок с Ядром и получил по морде ладонью.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. На полсекунды позволил себе не думать вообще ни о чём. Просто слушать, как гудит двигатель на холостых, как скребёт когтями Шнурок, устраиваясь поудобнее на пассажирском сиденье, как капает кислота с брони на грунт за бортом, мерно, ритмично, будто «Мамонт» истекает ядовитым потом после боя.

Полсекунды. Хватит.

Открыл глаза и посмотрел на бортовой коммутатор. Армейская рация, вмурованная в приборную панель рядом с рулевой колонкой, с тяжёлой тангентой на витом шнуре и переключателем каналов, залипшим на штатной частоте комендатуры «Востока-4». Стандартный комплект связи бронетехники «РосКосмоНедра», надёжный, как кувалда, и примерно с такой же степенью конфиденциальности. Всё, что шло через эту коробку, писалось на сервер базы, фильтровалось дежурным связистом и ложилось в журнал, доступный любому офицеру с допуском. Включая капитана-особиста, который наживался на чужом луте и спал, судя по всему, в обнимку с людьми «Семьи».

Штатный канал исключён. Но рация сама по себе была куском железа с антенной, а кусок железа с антенной можно было заставить работать иначе, если знать, как переключить частоту и куда направить сигнал.

— Ева, — позвал я мысленно. — Видишь бортовой коммутатор?

— Вижу, шеф. Армейский «Р-187П1 Азарт». Восемь диапазонов, псевдослучайная перестройка частоты, штатное шифрование ГОСТ. Подключён к базовой сети через ретранслятор на вышке КПП. Всё, что ты через него скажешь, через тридцать секунд ляжет на стол дежурному.

— Можешь обойти?

Пауза. Короткая, в полсекунды, и я почти услышал, как щёлкают её виртуальные шестерёнки, перебирая варианты.

— Могу перепрошить частотную сетку и увести сигнал на резервный ретранслятор. Есть один на южной вышке, аварийный, законсервированный. Им не пользовались месяцев восемь, судя по логам. Через него выйду на личный приёмник Епифанова напрямую, минуя коммутаторы базы. Шифрование подниму до военного, не стандартный ГОСТ, а полноценный контур с одноразовым ключом. Дежурный связист увидит только всплеск помехи на аварийной частоте. Списать можно на электромагнитный фон, тут такое каждый час.

— Делай.

Коммутатор на панели мигнул. Зелёный индикатор погас, вспыхнул оранжевым, погас снова. Из динамика раздался короткий писк, потом шорох статики, потом тишина. Тангента на витом шнуре качнулась от вибрации, как маятник.

— Готово, шеф. Канал чистый. Можешь говорить вслух, никто не пишет, — сообщила Ева.

Я снял тангенту с крепления. Тяжёлая, прорезиненная рукоять легла в ладонь «Трактора» привычно. Нажал кнопку передачи. Под большим пальцем щёлкнул микровыключатель.

— Кучер на связи. Гриша, приём, — вызвал я.

Статика. Шорох. Три секунды пустого эфира, за которые я успел подумать, что Епифанов мог не взять личный приёмник, мог быть не в кабинете, мог уже спать.

Потом динамик ожил.

— Какого хера на закрытой частоте⁈ — голос Гриши хрипнул и трещал от помех, но узнавался мгновенно. Жёсткий, лающий, с тем нажимом, который появляется у командиров, когда их выдёргивают из дел без предупреждения. — Кто в эфире⁈

— Это Кучер, — повторил я в тангенту. — Гриша, я стою недалеко от базы. У меня в кузове посылка. Очень громкая, вонючая и политически взрывоопасная. С завязками на «Семью». Через КПП я не поеду. Твои псы из СБ её перехватят, и к утру мы все станем строчками в отчёте о несчастном случае.

Тишина в канале стояла три секунды. Я считал. Привычка.

Три секунды, за которые Гриша переварил информацию, оценил риски, принял решение и вычеркнул из головы всё, что не относилось к ближайшим двадцати минутам его жизни. Командирский метаболизм. Быстрый, безотходный.

— Понял тебя, — голос сменил регистр. Лающий нажим ушёл, уступив место деловой, сухой конкретике, от которой сразу захотелось выпрямить спину и слушать внимательнее. — Сектор «Д», технический шлюз водоочистки. Через пятнадцать минут. Подъезжай без фар. Я встречу.

Канал погас. Тихо, как гаснет спичка. И в голове снова стало пусто, только шум двигателя и скрежет когтей Шнурка по обивке сиденья.

Я открыл глаза. Бетонная стена периметра серела в двухстах метрах впереди, безразличная и неподвижная, как надгробие. Прожектора на вышках мели лучами по расчищенной полосе, и их свет, жёлтый, мутный от влажного воздуха, выхватывал из сумерек грязь, колею и мотки спирали Бруно на гребне стены.

Рука нашла переключатель фар. Щелчок. Свет погас. Мир за лобовым стеклом, мутным и изъеденным кислотой, превратился в зернистую зелень ноктовизора, где каждый ствол дерева стал призрачной колонной, каждый куст растёкся бесформенным пятном, а периметр базы из серого монолита превратился в белую светящуюся линию на краю видимости.

«Мамонт» тронулся мягко, на первой передаче, почти бесшумно. Колёса вминали грунт, и машина кралась вдоль стены периметра, держась в тени деревьев, как огромный чёрный жук, ползущий по кромке чужой территории. Я вёл по вибрационной карте «Сейсмической поступи», чувствуя грунт через шасси, находя твёрдые участки, обходя промоины.

Ветка хлестнула по крыше с протяжным скрежетом, от которого Шнурок вздрогнул и прижал уши. Где-то далеко, за стеной, лаял генератор, и его монотонный стук вплетался в ночные звуки джунглей, в стрекот насекомых размером с кулак, в далёкий утробный рёв чего-то, что предпочитало охотиться в темноте.

Семь минут по грязи. Мимо двух вышек, тусклые огни которых проплыли по правому борту, как маяки мимо корабля. Мимо заросшей дренажной канавы, из которой несло тухлой водой и чем-то сладковатым, органическим. Мимо ржавого остова грузовика, вросшего в грунт по оси, с кустом папоротника, проросшим через кабину.

Потом стена изменилась. Бетон сменился массивной стальной плитой, вмурованной в кладку, с рёбрами жёсткости и ржавыми потёками по швам. Технический шлюз. Ворота водоочистки, через которые когда-то заезжали цистерны с реагентами и вывозили отработанный шлам. Судя по ржавчине на петлях и засохшей грязи на направляющих, этим проездом не пользовались давно.

Я остановил «Мамонт» в десяти метрах от ворот и заглушил двигатель. Тишина навалилась, густая и плотная, как вата в ушах. Только тиканье остывающего мотора, далёкий стрекот джунглей и сопение Шнурка, который задремал на сиденье, свернувшись клубком и положив морду на мой набедренный подсумок с Ядром.

Минута. Две. Четыре.

На пятой минуте загорелся зелёный маячок. Тусклый, еле видимый невооружённым глазом, точка цвета застарелой плесени в нижнем углу стальной плиты. Моргнул раз, другой, третий.

Ворота дрогнули. Скрежет металла по бетонным направляющим прорезал тишину, и тяжёлая плита поползла вправо, медленно, нехотя, как будто её приходилось сдвигать вручную. Щель расширялась: полметра, метр, полтора. Затем ровно настолько, чтобы «Мамонт» протиснулся, обдирая боковые зеркала.

Я завёл двигатель. Дизель буркнул, выплюнул облачко выхлопа, и «Мамонт» пополз вперёд, втягиваясь в чёрный прямоугольник проёма, как снаряд в казённик орудия.

Бетонный тоннель обхватил машину со всех сторон. Стены в полуметре от бортов, потолок почти впритык к антенне на крыше. Запах хлорки ударил первым, такой концентрированный, что пробил даже фильтры «Трактора» и заставил глаза слезиться. За хлоркой потянулась сырость, тяжёлая, застоявшаяся, с нотой ржавого металла и цементной пыли. Под колёсами хлюпала вода, и отражённый от стен звук двигателя гудел низко, утробно, заполняя тоннель вибрацией.

Ворота за спиной закрылись.

Впереди, в конце тоннеля, метрах в двадцати, стоял человек. Один. Без охраны. В левой руке он держал тактический фонарь, направленный в пол, и тусклый жёлтый круг освещал его ботинки, край бетонной стены и лужу мутной воды, в которой отражался огонёк, дрожащий с каждым шагом.

Гриша Епифанов.

Я заглушил мотор. Тишина. Капель. Гулкое эхо последнего оборота дизеля, прокатившееся по тоннелю и затихшее где-то в трубах водоочистки.

Кормовой люк «Мамонта» лязгнул, открываясь. Группа выходила молча, по одному. Фид первым, автомат у бедра, глаза привыкают к темноте. Кира за ним, винтовка за спиной. Док последним, с рюкзаком медкомплекта, который он прижимал к груди, как мать прижимает ребёнка.

Я вылез из кабины. Шнурок выскочил следом, цокнул когтями по мокрому бетону и тут же прижался к моей ноге, шипя на темноту с убеждённостью существа, которое твёрдо знало: ничего хорошего в тёмных тоннелях не водится. Опыт последних суток давал ему полное право на такие выводы.

Гриша подошёл. Фонарь поднялся, луч скользнул по мне, задержался на ШАКе за спиной, на грязной, обожжённой кислотой броне «Трактора», на Шнурке у ноги. Потом луч сместился к кормовому люку «Мамонта» и заглянул внутрь.

Жёлтый свет упал на рифлёный пол десантного отсека, на пустые гильзы, раскатившиеся по углам, на тёмные пятна крови и гидравлического масла. И на Гризли, который лежал между скамьями, стянутый пластиковыми стяжками, с раздробленными пальцами, торчащими под неправильными углами, и коркой засохшей крови на месте, где раньше была мочка правого уха.

Гриша присвистнул. Тихо, сквозь зубы, длинным выдохом, в котором смешались удивление, раздражение и что-то похожее на невольное уважение к масштабу проблемы, которую я приволок к его порогу.

— Твою ж мать, Рома… Это Гризли. Почему он скручен? — Он повернулся ко мне. Фонарь качнулся, и тени на стенах тоннеля скакнули, как испуганные крысы. — Что вы там устроили?

С пола десантного отсека раздалось сдавленное мычание. Гризли завозился, поднял голову, и мутные глаза нашли Гришу в луче фонаря.

— Майор… они психи… — голос его был хриплый, булькающий, как у человека, у которого пересохло горло и треснула губа. — Эта сука с винтовкой мне ухо…

Гриша шагнул к люку и коротко, без замаха, пнул Гризли по подошве ботинка. Несильно, почти небрежно, с тем привычным пренебрежением, с каким пинают мешок, загораживающий проход.

Гризли заткнулся.

Гриша отвернулся от люка и посмотрел на меня. Фонарь опустился, и лицо майора ушло в полутень, из которой поблёскивали только глаза, цепкие и настороженные, как у зверя, почуявшего ловушку.

— Докладывай, — сказал он. — Коротко.

Коротко. Как он любит. Как любят все командиры, у которых информация измеряется не в словах, а в секундах, которые они готовы потратить.

Я встал напротив. Выпрямился, привычно, по-армейски, хотя формально никому здесь по уставу не подчинялся. И начал:

— Заброшенная шахта в красном секторе. Объект «Семьи». Подземная лаборатория, десять лет автономной работы. Проект «Химера». Генетическое скрещивание аватаров и местной фауны. Сотни гибридов в коконах, центральный организм, что-то вроде матки. Мы уничтожили матку, гнездо мертво. Еле выбрались.

Каждое предложение я ронял, как роняют болты в ведро. Коротко, звонко, с паузой между ударами, чтобы каждый лёг отдельно и не слипся с предыдущим.

Гриша слушал молча, и по тому, как сужались его глаза с каждой фразой, я видел, что масштаб до него доходит. Медленно, тяжело, как вода просачивается через бетон.

— А он тут при чём? — Гриша мотнул головой в сторону люка, откуда доносилось тихое поскуливание Гризли.

— Работал на них. Завербован людьми Штерна. Должен был вытащить серверные диски с данными проекта и активировать протокол зачистки. Нас он списал как расходный материал.

Гриша сжал челюсти. Желваки проступили на скулах, и фонарь в его руке чуть дёрнулся, блик скакнул по мокрой стене.

— Диски?

— Забрал заказчик. Лично, — отчеканил я. — Прилетел на чёрном стелс-вертолёте, без опознавательных знаков. Сел на поляну, забрал диски у Гризли, раздробил ему пальцы и сбросил с шасси. Кира прострелила хвостовой стабилизатор, но машина ушла. Гризли называет его Пастырь.

— Пастырь, — повторил Гриша. Слово прозвучало глухо, как удар кулаком в подушку.

— Человек в чёрном боевом костюме, без экзоскелета. Поднял этого борова одной рукой за горло и держал на весу. Штурмовой аватар, сто пятьдесят килограмм, и он перекинул его, как мешок с мукой.

Я помолчал. Дал Грише переварить. Капель стучала в тоннеле, отмеряя секунды.

— И ещё кое-что. Вероятнее всего он управляет тварями. Мутантами из лаборатории. Напрямую, через нейроинтерфейс, через слизь, которая покрывала стены шахты. Они подчиняются ему, как собаки подчиняются хозяину, — добавил я.

Гриша молчал. Фонарь висел в опущенной руке, и жёлтый круг света лежал на мокром бетоне между нами, маленький, тусклый, единственный источник тепла в холодном тоннеле.

— И ещё, Гриш, — я посмотрел ему в глаза. Прямо, без уклонения, без попытки смягчить. Так смотрят, когда говорят вещи, от которых нельзя спрятаться за формулировками, отписками и протоколами. — Этот Пастырь сейчас на «Востоке-5». Там, где мой сын.

Луч фонаря дрогнул. Мелко, коротко, будто пробежала судорога по кисти, державшей рукоять. Гриша опустил фонарь ниже. Тень легла на его лицо, погасив блеск глаз, залив скулы и лоб серой полутьмой, в которой остались видны только сжатые в линию губы и белые желваки на челюстях.

Лицо старого, тёртого вояки серело на глазах, становясь как бетон стен вокруг нас, и я видел, как что-то меняется в посадке его головы, в напряжении плеч, в том, как он переступил с ноги на ногу, машинально, бессознательно, приняв стойку человека, который готовится к удару.

Он знал. Или догадывался. Или боялся, что знает.

Капель стучала в тишине тоннеля. Шнурок жался к моей ноге. Фид, Кира и Док стояли за моей спиной, и я чувствовал их взгляды на затылке, тяжёлые и внимательные.

Гриша поднял глаза. Посмотрел на меня. Взгляд был пустым и тяжёлым, как ствол незаряженного орудия, направленного в лицо. В нём не осталось ни теплоты старого друга, ни деловитости командира. Только голая, ничем не прикрытая тяжесть знания, которое он нёс, и которое сейчас, в этом мокром бетонном тоннеле, под светом тактического фонаря, наконец перестало помещаться внутри.

— Кучер… — голос вышел чужим. Хриплым, низким, севшим на полтона, будто кто-то провернул регулятор громкости не в ту сторону. — Вы хоть понимаете, в чьё дерьмо вы влезли? Человек в Чёрном… Пастырь… это…