[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм. Том 2

Глава 8

Первая тварь выпала из кокона целиком, хлопнувшись о бетон с мокрым шлепком, от которого во все стороны полетели брызги чёрной слизи. Секунду она лежала, скрюченная, мокрая, похожая на новорождённого телёнка, если бы у телёнка были когти длиной в палец и пасть, способная открыться под углом, от которого у меня свело скулы от одного взгляда. Потом конечности распрямились, рывком, будто кто-то дёрнул за невидимые нити, и тварь встала.

Она повернула голову в нашу сторону. Глаз не было. Вместо глазниц гладкие впадины, затянутые бледной полупрозрачной кожей, под которой пульсировали тёмные сосуды. Ноздри, широкие, вывернутые, раздувались, втягивая воздух порциями, и я понял, что она нас нюхает. Ориентируется по запаху, по теплу, может быть, по вибрации наших шагов, как змея чувствует добычу через землю.

Пасть открылась. Ряды мелких игольчатых зубов, заходящих друг за друга, как у рыбы-удильщика. Из горла вырвался тот же визг, тонкий, сверлящий, и ноктовизор снова зарябил помехами.

А в темноте за ней, в глубине зала, коконы трескались один за другим, и влажное чавканье множилось, нарастало, заполняло пространство звуком, от которого хотелось закрыть уши и бежать.

Потом она побежала на нас.

— Круговая! — рык Гризли ударил по ушам, как пощёчина, и мышцы сработали раньше мозга.

Я выжал спусковой крючок ШАК-12.

Приклад толкнул плечо. Мягко, увесисто, с той контролируемой отдачей, которую давал перк «Стабилизации», гасивший импульс до ощущения лёгкого тычка.

Двенадцатый калибр послал тяжёлую пулю вперёд, и голова первой твари лопнула, как перезревший арбуз, разбрызгав по полу что-то тёмное, густое, не похожее на кровь. Тело по инерции пробежало ещё два шага и рухнуло, дёргаясь, скребя когтями по камню.

Вторая тварь выскочила из-за колонны справа. Я перевёл ствол.

Выстрел. Попадание в грудь. Тварь отбросило назад на метр, и она упала, но тут же начала подниматься, и в рваной ране на груди что-то шевелилось, копошилось, затягивая дыру на глазах.

Третий выстрел. В голову. Тварь обмякла.

Только в голову. Остальное бесполезно. Мозг зафиксировал правило и передал рукам, а руки уже работали сами, наводя ствол, выцеливая бледные безглазые черепа в зеленоватом мареве ноктовизора и посылая двенадцатый калибр туда, где у нормальных существ находился мозг. Если у этих тварей вообще был мозг.

Справа лупил автомат Фида, короткими злыми очередями по три патрона, и каждая тройка ложилась кучно, как на стрельбище.

Слева работала винтовка Киры, размеренно, методично, с тем ровным ритмом, который не сбивается ни при каких обстоятельствах, потому что для снайпера ритм важнее скорости.

За спиной грохотал Гризли, поливая из штурмовой винтовки сектор перед входом, и гильзы звенели о бетон горячим латунным дождём.

Док стрелял откуда-то из-за моего правого плеча и между очередями успевал комментировать происходящее словами, которые в приличном обществе произносить не принято, а в бою они были единственным адекватным языком.

Твари лезли волной. Падали из коконов, вставали, бежали к нам, валились от пуль, а на их место вставали новые, и за каждым убитым силуэтом в темноте маячили ещё два, ещё пять, ещё десять. Пол перед нами покрывался телами, и тела дёргались, ворочались, скребли когтями камень, и под ними шевелилась чёрная слизь, текла к ранам, забиралась внутрь разбитых черепов, но пока это не имело значения, потому что новые твари лезли поверх павших, и у меня не было времени смотреть на то, что происходило с мёртвыми.

Я стрелял. Механически, прицельно, одиночными, экономя патроны, потому что магазин ШАК-12 вмещал двадцать штук, а тварей было больше двадцати, и когда они закончатся, придётся придумывать что-то другое.

Двенадцатый выстрел. Тринадцатый. Четырнадцатый.

Тварь прыгнула на колонну слева, вцепившись когтями в бетон с лёгкостью, от которой мне стало нехорошо.

— Сзади! — заорал Фид.

Я крутанулся на пятках. Тварь прыгнула на колонну слева.

Увидел это краем глаза, быстрое размытое движение, бледный силуэт, метнувшийся из темноты к бетонной опоре и прилипший к ней, как ящерица к потолку. Когти вошли в бетон, мелкая крошка посыпалась вниз, и тварь побежала вверх по вертикальной поверхности, перебирая конечностями с паучьей ловкостью, от которой мне стало по-настоящему нехорошо.

Она выскочила на потолок и побежала по нему, вниз головой, не замедляясь, не сбиваясь, будто гравитация для неё перестала существовать.

Приземлилась на четвереньки с мокрым хлопком, развернулась, оскалила пасть.

Три метра. Слишком близко для прицельного выстрела, слишком далеко для удара ногой. ШАК-12 весил четыре с половиной килограмма, и в руках «Трактора» он превращался в дубину, способную проломить кирпичную кладку. Тело решило быстрее головы.

Приклад описал короткую тяжёлую дугу и врезался в бок безглазой головы с хрустом, от которого по рукам прошла вибрация, знакомая каждому, кто хоть раз бил прикладом по чему-то твёрже дерева. Кость под бледной кожей хрустнула, морда деформировалась, и тварь отлетела к стене, ударилась спиной, сползла по бетону, оставляя тёмный мокрый след.

И в ту секунду, когда она скользила по стене, свет фонаря упал на её тело под другим углом, и я увидел.

Ткань.

Не чешуя. Не мутировавшая кожа. Ткань. Остатки ткани, вросшие в бледную полупрозрачную плоть. Обрывки серо-зелёного материала с металлическими кнопками, которые я мог бы опознать с закрытыми глазами, потому что видел такие тысячи раз. Огрызок воротника-стойки, характерный для спецодежды промышленного класса. Номер на нагрудном кармане, пятизначный, проступающий сквозь наросшую поверх кожу, как татуировка проступает на теле утопленника. Край эмблемы «РосКосмоНедра», знакомая шестерёнка с молнией, искажённая, растянутая, но узнаваемая.

Стандартный рабочий комбинезон шахтного персонала, вросший в тело существа, ставший его частью, как проволока врастает в дерево, если её не снять вовремя.

Мозг выстроил цепочку за долю секунды. Сотни коконов. Слизь, которая покрывает всё. И твари, в которых вросла рабочая одежда. Не динозавры. Не мутанты из лаборатории. Люди. Шахтёры, техники, охранники, которые работали здесь десять лет назад и не вышли наружу, потому что выходить было уже некому. Что-то случилось. Что-то превратило их в то, чем они стали, упаковало в чёрные коконы и уложило спать.

До нашего прихода.

— Это не звери! — я заорал, и голос сорвался на хрип, потому что горло сжалось от понимания, которое пришло разом, целиком, как удар кувалдой. — Это персонал! Симбионты!

Мертвецы за баррикадой. Шесть скелетов, лежащих лицом вглубь шахты. Теперь я понимал. Они не просто стреляли в тварей. Они стреляли в коллег. В людей, с которыми завтракали в одной столовой, работали в одной смене, курили на одном перекуре. Люди, которых они знали по именам, по лицам, по привычкам. Которые превратились в безглазых тварей и полезли из темноты. А сзади был вход, который они заминировали и подорвали, потому что выпускать это наружу было нельзя. Ни при каких обстоятельствах.

Зажали с двух сторон. Живые мертвецы из глубины и каменная пробка за спиной. Шестеро посередине с пустеющими магазинами и надписью кровью.

Пятнадцатый выстрел. Шестнадцатый. Семнадцатый. Ещё одна тварь, ещё бывший человек, с остатком ботинка на правой ноге и огрызком идентификационного браслета на запястье, которое теперь заканчивалось трёхпалой когтистой лапой, сросшейся с металлом застёжки.

Восемнадцатый. Девятнадцатый. Двадцатый. Затвор встал на задержку. Пусто.

Я выдернул магазин, левая рука уже доставала из подсумка запасной. Три секунды. Магазин скользнул в приёмник, защёлка клацнула, затвор пошёл вперёд, досылая патрон. Три секунды, за которые ни одна тварь не успела добраться до нашей позиции, потому что огонь остальных четверых не прекращался ни на мгновение.

Группа работала. Каждый держал свой сектор, каждый контролировал темп огня, экономя патроны и не давая врагу прорваться. Гризли рубил центр, Фид и Док держали фланги, Кира снимала одиночных тварей, которые пытались обойти нашу позицию по стенам.

Если мы выберемся отсюда, я поставлю каждому пиво. Очень большое, холодное пиво, с пеной, которая будет стекать по стенкам кружки, пахнуть хмелем и нормальной человеческой жизнью, а не тлением и чёрной слизью.

Если выберемся.

Огневой вал работал. Автоматы группы молотили непрерывно, и всё, что двигалось в секторе обстрела, переставало двигаться. Твари падали одна за другой, спотыкаясь о тела собственных предшественников, и перед нашей позицией выросла настоящая баррикада из мёртвой плоти. Мокрые бледные тела лежали друг на друге, перемешанные с осколками коконов и чёрной слизью, и воздух стал горячим от пороховых газов, густым и едким, с привкусом кордита, озона и сладковатой вони, которую источали рваные раны.

Последняя тварь из первой волны выскочила из темноты, уже хромая, уже с простреленной передней конечностью, волочащейся по полу, как мокрая тряпка. Пуля Киры нашла её голову на полпути, и тварь покатилась по бетону, как мешок, сброшенный с грузовика.

Стрельба стихла.

Эта тварь из первой волны дёрнулась, поскребла когтями бетон и затихла.

Тишина навалилась, звенящая, хрупкая, полная остаточного эха выстрелов и шороха гильз, откатывающихся по полу.

— Готовы, — Док щёлкнул затвором, выбрасывая пустой магазин. Металлическая коробочка звякнула о бетон и откатилась к моей ноге. Он вставил свежий магазин быстрым привычным движением и передёрнул затвор. — Перезарядка. Кто считал, сколько мы положили?

— Не считал, — ответил Фид. Голос хриплый, надтреснутый. — Много.

— Я насчитала двадцать семь, — сказала Кира ровным голосом, в котором не было ни одышки, ни дрожи, словно она провела последние две минуты не в перестрелке с монстрами, а на пристрелочных стрельбах.

Двадцать семь. Из сотен. Капля в море. Если проснутся остальные…

Я потянулся к подсумку за свежим магазином для ШАКа. Пальцы нащупали ребристый корпус, и в этот момент глаз поймал движение.

На полу. Среди тел.

Сначала я подумал, что мне показалось. Что ноктовизор глючит, что нервы шалят, что мозг после двух минут боя выдаёт фантомные картинки. Бывает. На войне бывает всё.

Но потом я увидел снова, и на этот раз было некуда деться. Чёрная слизь двигалась. Я видел, как она стекала с ближайшего кокона, тянулась по бетону тонкими ручейками, добиралась до неподвижных тел и заползала в раны. Рваная дыра на месте головы первой твари, которую я застрелил минуту назад, шевелилась. Слизь набивалась внутрь, уплотнялась, формировала что-то, чему у меня не находилось названия. Что-то, отдалённо напоминающее череп. Кривое, бугристое, неправильное, но с пульсирующими сосудами на поверхности, и пальцы твари, которые секунду назад были мёртвыми, скрюченными, дрогнули и распрямились.

Она поднималась.

Они все поднимались.

Тела, нашпигованные пулями, с разбитыми головами, с разорванными грудными клетками, вставали. Медленно, рвано, как поломанные куклы, которых дёргает за нитки пьяный кукловод. Слизь текла к ним отовсюду, с пола, со стен, с потолка, стягиваясь к ранам, заполняя их, и то, что вставало, было уже не тем, что упало. Хуже. Деформированнее. С наростами и буграми на местах попаданий, словно пули не убивали тварей, а делали их уродливее и злее.

— Да мляя… — выдохнул Фид, и в его голосе я услышал ту особенную интонацию, которая означает не ругательство, а молитву.

— Док, — голос Гризли был хриплым, но ровным. — Объясни мне, что я вижу.

— Регенерация, — Док стоял неподвижно, наблюдая за процессом с тем жадным вниманием, которое у хорошего учёного побеждает инстинкт самосохранения. — Слизь работает как внешняя восстановительная среда. Питательный бульон. Стволовые клетки. Чёрт его знает что именно, но она затягивает любые повреждения. Пока они в ней находятся, пули бесполезны.

— Шеф, — голос Евы прорезался на внутреннем канале. — Подтверждаю. Скорость регенерации тканей: шестьдесят-девяносто секунд для критических повреждений. Источник: чёрная органическая среда на полу, стенах и потолке. Радиус действия неизвестен. Пока они находятся в пределах этой среды, их нельзя убить. Формулировка категоричная, но я не нахожу оснований для более мягкой.

Нельзя убить.

Надпись на стене. «Они не умирают». Не метафора. Не предсмертный бред. Не крик отчаяния. Техническое описание проблемы, написанное человеком, который увидел то, что сейчас видел я. Человеком, у которого хватило времени только на три слова и банку крови вместо краски.

Твари вставали. Те, что уже поднялись, разворачивались к нам. Те, что ещё лежали, корчились, дёргались, обрастая новой плотью. Путь назад, к проходу, откуда мы вошли в зал, перекрывали десятки тел, мёртвых, полумёртвых и уже не мёртвых, и проскочить через эту массу означало оказаться в гуще тварей, которых пули не убивают.

Я перезарядил ШАК-12. Двадцать патронов в магазине.

— Вперёд! — голос Гризли хлестнул по ушам. Я повернул голову и увидел, что он смотрит не назад, к проходу, а вперёд, в глубину зала, туда, где в темноте угадывался прямоугольник ещё одной гермодвери. — В лабораторию! Пока они собираются! Нам нужны данные!

Он сказал «данные». Вокруг нас вставали из мёртвых сотни тварей, слизь на полу шевелилась как живая, и этот сукин сын думал о данных.

— Ты спятил! — я выкрикнул это скорее рефлекторно, потому что мозг уже просчитывал варианты и приходил к тому же выводу, что и Гризли, только не хотел в этом признаваться. Назад нельзя. Оставаться нельзя. Значит, вперёд, в глубину шахты, навстречу тому, от чего бежали люди десять лет назад. Логика безумия, которая на войне работала чаще, чем логика здравого смысла.

Гризли уже бежал. Тяжёлый штурмовой аватар ломился через зал напрямик, сминая ботинками коконы и перепрыгивая через тела, и за ним, повинуясь командирскому инстинкту, рванули Фид, Кира, Док.

Я побежал последним. Шнурок метнулся впереди, цокая когтями по мокрому полу с такой скоростью, что его тело превратилось в серо-зелёную полосу на периферии ноктовизора.

Тварь выскочила из-за конвейерной ленты слева. Я не стал стрелять. Вместо этого плечо «Трактора» врезалось в металлический стеллаж, стоявший у стены, высотой в два человеческих роста, забитый ржавыми контейнерами и обломками оборудования. Активировал «Живой Домкрат» на долю секунды, ровно столько, чтобы превратить толчок в удар. Стеллаж накренился, замер на мгновение в точке невозврата и рухнул, ударившись о второй стеллаж, который повалил третий.

Домино.

Стальные конструкции падали одна за другой, лязгая, грохоча, рассыпая содержимое по полу, и за моей спиной выросла баррикада из перевёрнутого железа, контейнеров и ржавого хлама. Не стена. Задержка. Минута, может две, пока твари переберутся через завал. Достаточно, чтобы добежать до двери.

Откат перка прошёл волной слабости через мышцы, и колени на секунду стали ватными, но адреналин аватара компенсировал просадку, и я продолжал бежать, тяжело, грузно, как бежит гружёный самосвал по грунтовке, но бежал.

Гермодверь. Ближе. Двадцать метров. Десять. Гризли уже стоял у неё, упёршись плечом в створку, и та подавалась, скрежеща по направляющим, отодвигаясь в сторону с ржавым протяжным стоном. Фид проскользнул внутрь. Кира за ним. Док.

Я влетел последним, развернувшись на пороге, чтобы дать очередь в темноту зала, где уже мелькали бледные силуэты, перелезающие через упавшие стеллажи. Две пули ушли в темноту, осветив зал вспышками дульного пламени, как фотовспышкой, высветив на мгновение десятки фигур, ползущих, бегущих, карабкающихся через баррикаду.

Гризли навалился на дверь. Я встал рядом, и мы вдвоём толкнули створку, вжимая её обратно в косяк. Металл скрипел, сопротивлялся, и с той стороны по стали ударило что-то тяжёлое, раз, другой, третий, и каждый удар отдавался вибрацией в ладонях.

Дверь встала в пазы. Засов, покрытый ржавчиной, но ещё рабочий, скрежетнул и вошёл в гнездо.

Удары по ту сторону продолжались. Ритмичные, тяжёлые, настойчивые, как стук сердца в чёрных коконах. Сталь гудела.

Я выхватил резак. Активировал «Автоматическую Сварку». Голубое пламя зашипело, и я повёл его по стыку засова с рамой, вплавляя металл в металл, превращая механическое соединение в монолитное. Искры летели, оседая на моих перчатках, на полу, на ботинках Гризли, который стоял рядом и смотрел на дверь с выражением человека, решающего, выдержит она или нет.

Шов за швом. Три минуты работы. Засов стал частью двери, дверь стала частью стены. Чтобы открыть это снова, понадобится либо ещё один резак, либо достаточно взрывчатки, чтобы разнести половину шахты.

Удары за дверью стали реже. Потом прекратились. Тишина, густая и вязкая, заполнила помещение.

Я выключил резак и повернулся к Гризли.

Руки действовали раньше мыслей. Левая ладонь «Трактора» сгребла его разгрузку на груди, скомкав ткань в кулаке, и притянула к себе. Броня штурмового аватара скрипнула под хваткой инженерных сервоприводов, и лицо Гризли оказалось в двадцати сантиметрах от моего. Достаточно близко, чтобы видеть каждый капилляр в его глазах и каждую каплю пота на скулах.

— Слышь ты, — голос вышел низким, хриплым, с тем спокойствием, которое опаснее крика. — Мы так не договаривались. Ты нас подставил.

Гризли не стал вырываться. Не стал хвататься за моё запястье. Стоял и смотрел, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло быть виной, а могло быть расчётом, и разницу между этими двумя вещами на Терра-Прайм было не разглядеть даже через «Дефектоскопию».

— Был приказ, — сказал он. Тихо, ровно, как говорят люди, которые знают, что оправдание слабое, но другого не имеют. — Мне приказали…

— Эй вы!

Голос Киры прозвучал из глубины помещения:

— Посмотрите сюда.

Я не отпустил Гризли. Повернул голову, не разжимая кулака на его разгрузке, и посмотрел туда, откуда шёл голос.

Лаборатория. Стерильный бокс с бронестёклами, рядами разбитых приборов и опрокинутыми шкафами. В центре, под мёртвыми лампами, стояла медицинская каталка. Обычная, металлическая, на колёсиках с фиксаторами, из тех, что можно встретить в любом полевом госпитале от Судана до Сирии.

Каталка была накрыта старой простынёй. Серо-жёлтой, запылённой, со следами чего-то бурого на складках.

Кира стояла рядом. Её рука лежала на краю простыни, и луч нашлемного фонаря бил вниз, освещая ткань ярким белым пятном.

Она подняла край простыни и заглянула под неё.

Я видел только её спину. Прямую, неподвижную. Простыню, приподнятую на несколько сантиметров. Белый свет фонаря, падающий на то, что лежало на каталке. Тень, которую отбрасывало содержимое. Небольшую, компактную, неподвижную.

Кира обернулась. И впервые за всё время, что я знал её, молчание не было пустым. Оно было заполнено чем-то, от чего мне перехотелось знать, что лежит под простынёй.

Но я уже шёл туда.