[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм. Том 2

Глава 2

Сашки больше нет…

Три слова. Они вошли в меня не через уши, а через солнечное сплетение, как осколок, который пробивает броню не силой удара, а точностью попадания как в единственный незащищённый шов.

Я знал это ощущение. Помнил его телом, мышечной памятью, записанной в нервные окончания. Так чувствуешь себя, когда взрывная волна прошла слишком близко: вроде стоишь, вроде цел, а внутри уже что-то сместилось, и ты ещё не понимаешь, что именно, но понимаешь, что до взрыва ты был одним, а после него стал другим.

Гришино лицо плавало передо мной, и я видел, как его рот продолжает двигаться, что-то ещё произносит, может быть, слова утешения или подробности, но звук пропал. Просто исчез, как будто кто-то вынул из мира батарейку, отвечающую за акустику.

Остались только губы, которые шевелились в тишине, и глаза, колючие светлые глаза, в которых я читал сейчас не командирскую жёсткость, а ту осторожную сострадательность человека, который знает, что нанёс рану, и ждёт, когда из неё пойдёт кровь.

Кровь не шла. Пока.

Вместо неё пришёл холод. Он начался в животе, в той точке, где солнечное сплетение собирает в узел нервные окончания со всего тела, как электрощиток собирает провода.

Там что-то оборвалось, щёлкнуло с коротким внутренним хрустом, и из этого разрыва потёк леденящий холод, заполняющий все нутро.

Желудок.

Лёгкие.

Грудная клетка.

Он поднимался медленно, неотвратимо, и с каждым сантиметром мир вокруг терял цвет.

Сердце аватара, мощный модифицированный мускул, рассчитанный на перекачку усиленной крови по телу, которое в полтора раза сильнее обычного человеческого, споткнулось.

Пропустило удар.

Я почувствовал эту паузу, провал, пустую долю секунды, когда в груди не было ничего, ни ритма, ни движения, ни жизни, только тишина и ожидание.

А потом следующий удар пришёл тяжёлым, болезненным толчком, от которого дрогнули рёбра, и каждый последующий повторял его, гулко и натужно, как поршень двигателя, работающего на последних каплях топлива.

Звук вернулся. Не весь сразу, а кусками, как радиосигнал, пробивающийся через помехи. Гул вентилятора под потолком. Стук капель за окном. Скрип Гришиного стула.

И его голос. Тихий, осторожный:

— … Рома? Ты слышишь?

Я слышал. Всё слышал.

Просто мне нечего было ответить, потому что все слова, которые я знал, все три языка, на которых мог объясниться, вся профессиональная терминология сапёра, инженера и солдата, всё это оказалось бесполезным хламом перед лицом трёх слов, которые Гриша только что произнёс.

В левом глазу защипало. Мелко, остро, как бывает, когда под веко попадает песчинка. Только это был не песок. Влага собралась на нижнем веке и повисла там, не скатываясь, удерживаемая синтетической кожей аватара, которая была слишком гладкой, чтобы позволить слезе пройти тот путь, который она проходит по нормальному человеческому лицу.

Сука. И ведь не втянешь её обратно.

Не шмыгнёшь как носом, чтобы пропала. Не сморгнёшь быстро, притворяясь, что в глаз попала соринка. Висит и все видят. И ты знаешь, что все видят. И ничего не можешь сделать.

В пятьдесят пять лет плакать стыдно. Не потому что мужчины не плачут, эту дурацкую максиму я перерос ещё в Судане, когда мой друг Витька Колосов умирал у меня на руках двадцать минут и я ревел, как мальчишка, зажимая ему культю жгутом.

Стыдно, потому что слёзы ничего не меняют.

Они не вернут Сашку. Не отмотают время назад, к тому моменту, когда он сказал «Бать, я нашёл работу, нормальную, там платят хорошо», и я мог бы, должен был спросить: какую работу, где, с кем.

Мог бы сказать: не лети. Мог бы дать денег на эту чёртову ипотеку, продать квартиру, залезть в долги, сделать что угодно, лишь бы мой сын не оказался на другой планете в списке тех, кого «не пощадили».

Но я не спросил. Не сказал. Не дал.

Потому что привык уважать чужие решения. Потому что жизнь научила меня, что каждый взрослый мужчина сам выбирает, куда ему идти и за что умирать. Благородный принцип. Красивый. И абсолютно бесполезный, когда этот взрослый мужчина — твой единственный сын.

Стакан стоял на столе, пустой, с мутной каплей «Болотной» на донышке. Я смотрел на него и видел уже не стакан, а точку фокусировки, якорь в реальности, за который можно ухватиться, чтобы не уйти туда, куда сейчас тянуло. В темноту и вату, где ничего не болит, потому что ничего не чувствуешь.

Нет. Не сейчас.

Я протянул руку. Пальцы «Трактора» обхватили гранёное стекло. Рука не дрожала. Это я отметил с какой-то отстранённой профессиональной гордостью, которая жила отдельно от горя и продолжала работать, как автономная система жизнеобеспечения.

Но костяшки пальцев побелели. Этого я скрыть не мог.

Я поставил стакан перед Гришей. Движение получилось точным.

— Ещё, — сухо сказал я.

Гриша посмотрел на стакан. Потом на меня. Потянулся к графину, но я остановил его, прежде чем он налил.

— И подробности, — добавил я. — Всё, что знаешь.

Он задержал руку на горлышке графина. Секунду помедлил, словно прикидывая, стоит ли, и я увидел, как в его глазах промелькнул тот расчёт, который знаком каждому командиру: сколько информации выдать, чтобы человек не сломался, но получил достаточно для принятия решения.

Тонкая грань. Гриша ходил по ней всю жизнь.

Потом он налил. Мне полный, себе на два пальца. Мутная жидкость текла из графина густой маслянистой струёй.

Я взял стакан и выпил. Не залпом, как в первый раз, а медленным длинным глотком, чувствуя, как жидкость обжигает нёбо, язык, горло, оставляя за собой шлейф горечи и тепла. Желудок принял вторую дозу спокойнее, чем первую, и жар растёкся по телу ровной волной, вытесняя холод.

Не до конца.

Но достаточно, чтобы думать.

Гриша отпил из своего стакана. Поморщился, занюхал кулаком, по-солдатски, как это делали в учебке, когда пили палёную водку в увольнительной. Жест из прошлой жизни, которая казалась сейчас такой далёкой.

— Мало что знаю, Ром, — он заговорил. Ровный, деловой тон, с намеренно выхолощенными эмоциями. Так говорят, когда факты сами по себе достаточно страшны и не нуждаются в интонационных украшениях. — «Восток-5» захвачен. Кем, хрен его знает. Связи нет. Дроны сбивают на подлёте. Глушилки мощные, военного класса.

— Военного класса, — повторил я. Это был не вопрос, а констатация. Проговаривание вслух, чтобы зафиксировать деталь и начать выстраивать вокруг неё логическую цепочку.

— Да, — Гриша кивнул. — Не самопал и не китайское барахло. Серьёзная аппаратура. Глушит всё, от длинных волн до спутника.

Я знал, что это значит. Глушилки такого уровня производят три страны на Земле. Может быть, четыре, если считать израильтян, которые никогда официально не подтверждают свои разработки.

Оборудование дорогое, штучное, его не украдёшь с военного склада и не соберёшь в гараже из запчастей. Чтобы развернуть такой комплекс на Терра-Прайм, нужна логистика, деньги и люди, которые знают, как с ним обращаться.

Бароны отпадали. У полевых командиров серой зоны хватало стволов и наглости, но не технической базы. Мусорщики на своих дешёвых китайских аватарах тем более не потянули бы. Значит, кто-то крупный. Кто-то с ресурсами корпорации или государства.

Или и то и другое.

— Есть свидетели? — спросил я.

Гриша снова кивнул. Медленно, тяжело, как человек, который выкладывает на стол карту за картой, зная, что каждая следующая хуже предыдущей.

— Один. Сержант Вихлев, Егор. Молодой пацан, двадцать четыре года, второй контракт.

— Где он? — уточнил я.

— Лежит в лазарете. У него нейросбой от шока.

Нейросбой. Знакомый диагноз. Нейрочип аватара рассчитан на определённый порог сенсорного входа. Боль, страх, стресс, всё это он обрабатывает, фильтрует, не даёт оператору свихнуться от перегрузки.

Но если порог превышен, если сигнал оказывается сильнее, чем защитные протоколы могут обработать, чип идёт вразнос. Каскадный сбой нейронных цепей, похожий на короткое замыкание. Человека начинает трясти, он теряет связь с реальностью, зацикливается на одном образе или одной фразе, как заевшая пластинка.

Чтобы довести молодого, здорового парня на втором контракте до такого состояния, нужно было показать ему нечто запредельное. Нечто, от чего даже встроенный боевой ИИ не смог его защитить.

Я представил, что именно мог увидеть этот сержант Вихлев. Картинка сложилась сама, потому что я видел подобное. В Ливии, в сорок шестом, когда мы вошли в подвал президентского дворца и обнаружили, что охрана сделала с пленными.

В Сирии, когда находили последствия работы сапёрных ловушек, рассчитанных не на убийство, а на максимальное калечение, чтобы крики раненых деморализовали остальных.

Горы трупов. Своих.

— Он что-то говорит? — спросил я. — Вихлев?

Гриша допил остаток из своего стакана. Поставил на стол, и стекло стукнуло о железную поверхность.

— Твердит одно: всех перебили, — Гриша потёр переносицу большим и указательным пальцами. — Говорит, что видел сам. Что никого не щадили. Потом начинает трястись и замолкает. Медики колют ему транквилизаторы, но толку мало. Нейросбой, это не психика, это железо. Пока чип не перезагрузится, пацан так и будет зацикливаться.

Никого не щадили…

— Кто именно? — спросил я. — Кто захватил?

Гриша покачал головой.

— Не знаю, Рома. Вихлев не говорит ничего конкретного. Ни позывных, ни маркировки, ни языка. Только «перебили» и «не щадили». Медики считают, что когда чип перезагрузится, он сможет дать больше. Но когда это будет… — он развёл руками, и жест получился непривычно беспомощным для человека, который привык контролировать всё в радиусе огневого поражения своего подразделения.

— А штаб? — спросил я. — Они-то что говорят?

Гриша откинулся на спинку стула. Скрипнули ножки по бетонному полу.

— Штаб на «Востоке-1» в курсе, — он заговорил медленнее, подбирая слова, и я заметил, как желваки ходят под кожей на его скулах. Привычка, которая появлялась у Гриши, когда он злился, но не мог себе позволить показать это подчинённым. — Пришёл приказ сверху. Молчать. «Не распространять панику до выяснения обстоятельств». Дословная формулировка.

— Конечно, — я хмыкнул. Горький смешок, который не имел отношения к веселью.

— Поэтому на Земле тишина, — продолжил Гриша. — Родным шлют отписки. «Технические сложности со связью в секторе Восток-5. Просим сохранять спокойствие, ситуация под контролем». Стандартная корпоративная болванка, третья от начала в папке «Форс-мажоры».

Бюрократия работала одинаково что в московском военкомате, что на другой планете. Когда случается катастрофа, система запускает протокол самозащиты.

Первым делом затыкают рты. Вторым ищут, на кого списать. Третьим пишут рапорт, в котором массовое убийство превращается в «инцидент», погибшие в «потери», а преступная халатность в «совокупность неблагоприятных факторов».

А семьи сидят дома и ждут.

Читают отписки про технические сложности и верят, потому что альтернатива слишком страшна. Жёны готовят ужин и ставят лишнюю тарелку на стол. Матери звонят на горячую линию корпорации и слушают автоответчик, который бодрым дикторским голосом сообщает, что «ваш звонок очень важен для нас, оставайтесь на линии».

Отцы, если они есть, если не ушли, не пропали, не похоронили себя в работе, как я, сидят и смотрят в стену. И чувствуют то, что чувствовал сейчас я. Холод в животе и каплю на нижнем веке, которую не втянешь обратно.

Только они не знают. А я уже знаю.

Я молчал. Смотрел в пустой стакан на столе, на мутный след, который «Болотная» оставила на внутренних стенках, маслянистый, тускло поблёскивающий в свете лампы.

Гриша не торопил.

Он сидел напротив, сцепив руки на столе, и ждал, позволяя тишине делать свою работу. Хороший командир всегда знает, когда нужно замолчать. Когда слова исчерпаны и любая новая фраза будет лишней, как лишний грамм взрывчатки, который превращает контролируемый подрыв в неконтролируемый.

Гриша протянул руку через стол. Тяжёлая ладонь легла мне на плечо, и пальцы сжали кожу «Трактора».

— Прости, брат, — сказал он. — Я не уберёг.

Не уберёг. Словно мог. Словно в его силах было остановить то, что произошло на «Востоке-5», из этого кабинета, где на стене висела карта с булавками, а в сейфе стоял графин с «Болотной». Словно он лично отвечал за каждого оператора в каждом секторе, и Сашка был не просто строчкой в базе данных, а конкретным парнем, которого Гриша знал по имени и лицу.

Может, и знал. Может, они даже разговаривали. Может, Сашка сидел в этом самом кабинете, на этом самом стуле, и пил из этого же стакана, и Гриша рассказывал ему про Судан и про его отца, который умеет разминировать что угодно, кроме собственной жизни.

Я поднял глаза. Слеза всё ещё висела на нижнем веке, тёплая, упрямая, отказывающаяся падать или испаряться. Я не стал её вытирать. К чёрту.

Взгляд, который встретил Гришин, был жёстким. Я чувствовал это изнутри, чувствовал, как мышцы вокруг глаз стянулись, как челюсть сжалась, как лицо аватара приняло то выражение, которое на моём родном, земном лице появлялось перед работой. Перед разминированием. Перед тем моментом, когда ты смотришь на объект и говоришь себе: это задача. У неё есть решение. Найди его.

— Сердце отца не успокоится, пока я не увижу тело, — сказал я. Голос звучал ровно, почти спокойно, и это спокойствие было страшнее любого крика. Я знал это, потому что видел, как Гриша чуть отодвинулся. Его пальцы на моём плече разжались, не от безразличия, а от узнавания. Он видел этот взгляд раньше. У людей, которые приняли решение и перестали сомневаться. — Пока я его не похороню. Или не вытащу живым.

— Рома…

— Пока я не увижу сам, Гриша, — повторил я. — Не со слов контуженного пацана. И не из рапорта, который написали для отчётности. Сам.

Гриша убрал руку. Медленно, осторожно, как убирают ладонь от поверхности, которая оказалась горячее, чем ожидалось.

— Понял, — сказал он. Коротко, по-военному.

— Теперь мне нужно спешить ещё сильнее, — я поставил стакан на стол. — Если он жив, он ждёт. Если мёртв, я заберу его домой.

— Только не наломай дров, — Гриша подался вперёд, упираясь локтями в стол, и я увидел, как напряглись жилы на его шее. Командирский рефлекс, необходимость удержать подчинённого от самоубийственного решения. Только я ему не подчинённый. — Не лезь туда один, Рома. Слышишь? Один на укреплённый объект с военными глушилками и неизвестным противником, это даже не самоубийство, это арифметика покойника. Он складывается в единственный ответ.

— Я умею считать, — сказал я.

— Тогда посчитай, — Гриша ткнул пальцем в стол, и ноготь стукнул о железо с коротким злым щелчком. — Один боец, даже с твоими навыками, даже в «Тракторе», против организованной обороны. Какой результат?

— Хреновый.

— Именно. А теперь посчитай по-другому. Группа, экипированная, с прикрытием, со связью, с разведданными. Какой результат?

— Получше, — признал я. Потому что мог быть упрямым, но не мог быть идиотом. Одно с другим несовместимо, по крайней мере у сапёров, которые доживают до пятидесяти пяти.

— Вот именно, — Гриша откинулся назад, и выражение его лица смягчилось на полградуса, с «категорически нет» до «рад, что ты не совсем ещё свихнулся». — Группа Семь. Разведка. Сейчас в красном секторе, на задании. Должны вернуться на днях.

— На днях, — повторил я, и слово было горьким на вкус.

— Они самые быстрые и самые отмороженные из тех, кто ещё дышит, — Гриша говорил ровно, по-деловому, как говорят на оперативных брифингах, и я был благодарен ему за этот тон, потому что деловитость отрезвляла лучше, чем сочувствие. — Как вернутся, снарядим экспедицию на «Восток-5». Полноценную, не набег одного контуженного папаши, а операцию. С прикрытием, со снаряжением, со связью. Я впишу тебя в состав. Твои навыки сапёра там ой как пригодятся, особенно если «Пятёрку» действительно укрепили.

Я хмыкнул. Привычка искать нестыковки работала даже сквозь тупую боль, как автопилот, который ведёт самолёт, когда пилот лежит без сознания. Мозг цеплялся за детали, вертел их, проверял на прочность, как проверяют каждый элемент цепи на растяжке перед тем, как резать.

— У вас что, одна группа на всю базу? — спросил я.

Гриша усмехнулся.

— Разведчики тут дохнут как мухи, Рома, — он покрутил пустой стакан между ладонями, и стекло тихо скрежетнуло по металлу стола. — Терра-Прайм жрёт их быстрее, чем мы набираем. «Семёрка» единственные, кто живёт долго. Остальные… — он махнул рукой, и в этом жесте была усталость человека, который слишком долго подписывал похоронки и заполнял графу «причина гибели» формулировками, в которых слово «сожран» заменялось на «критическое повреждение биологической оболочки вследствие контакта с агрессивной фауной». — Жди их.

Ждать. Самое паршивое слово в словаре сапёра. Хуже только «сюрприз».

Но я кивнул. Потому что Гриша был прав, а мёртвый отец не спасёт живого сына. И не похоронит мёртвого.

Я поднялся. Стул отъехал назад по бетону с протяжным скрежетом, от которого Шнурок, дремавший под столом, подскочил, как от удара током.

Одно мгновение он был свёрнутым калачиком комком чешуи и перьев у ножки стола, и следующее уже стоял, расставив лапы, вытянув шею и бешено вращая головой в поисках опасности.

Не обнаружив немедленной угрозы, Шнурок встряхнулся всем телом, начиная с головы и заканчивая кончиком хвоста, так что мелкие перья на загривке встопорщились и улеглись обратно веером. Потом подошёл ко мне и ткнулся носом в голень «Трактора».

Гриша наблюдал за этим, но до сих пор не определился, как относиться к боевому сапёру с ручным динозавром.

— Тебе кредиты нужны? — спросил он, вставая из-за стола. Голос сменил регистр, с тяжёлого и личного на деловой, практический, и я был благодарен за этот переход, потому что деловые вопросы проще. У них есть конкретные ответы. — Комната нормальная? Могу распорядиться. Выделим что-нибудь из офицерского фонда, не казарму.

Я качнул головой.

— Не надо.

— Рома…

— Сам заработаю, Гриша, — я посмотрел на него, и в моём взгляде было достаточно, чтобы он не стал настаивать.

Не упрямство, не гордость, хотя и то и другое имелось в наличии. Принцип. Простой, как схема электровзрывной цепи: кто платит, тот заказывает. Кто кормит, тот привязывает. Я не за тем летел через полгалактики в чужом теле, чтобы оказаться на чьём-то содержании, даже у старого друга. Тем более у старого друга, который командует базой и отчитывается перед штабом, а штаб, как мы только что выяснили, умеет молчать о массовых убийствах ради «стабильности».

— Я не на иждивение приехал, — сказал я.

Гриша хмыкнул, но спорить не стал. Знал меня достаточно долго, чтобы отличать ситуации, когда Кучер упрямится по привычке, от ситуаций, когда Кучер упрямится всерьёз. Сейчас был второй случай.

Я двинулся к двери. Шнурок тут же засеменил следом, цокая когтями по бетону с той деловитой поспешностью, с какой мелкие собаки бегут за хозяином, когда боятся отстать. У порога я остановился. Положил руку на дверной косяк и повернулся к Грише вполоборота.

— Кстати, — сказал я, и тон мой стал другим. Тем ровным, спокойным тоном, который опытные люди распознают мгновенно, потому что за ним обычно следует что-то неприятное. — Твой капитан-особист, который меня досматривал. Забрал у меня две железы ютараптора и коробку ампул «Берсерка».

Я выдержал паузу. Гриша молчал, но я видел, как изменилось его лицо. Не удивление. Скорее что-то вроде усталого раздражения, которое бывает у человека, обнаружившего протечку в трубе, которую он латал уже трижды.

— «Потерял» при досмотре, — добавил я, и кавычки вокруг слова «потерял» были слышны так же отчётливо, как если бы я нарисовал их в воздухе. — Надеюсь, ты не такой.

Гриша скривился. От бессилия, что не может с этим ничего сделать, потому что если начнёт закручивать гайки, система развалится, а людей и так не хватает.

— Тьфу ты… — он сплюнул в сторону, машинальным жестом, которого я за ним раньше не замечал. Видимо, приобретённое на Терра-Прайм. — От этой гнили никуда не деться, Рома. Тут все в доле. Все. От рядового до начальника смены. Зарплаты по местным меркам маленькие, риски большие, а товар дорогой и лежит прямо под ногами.

Он замолчал, потёр переносицу тем самым жестом из Судана и продолжил, глядя мне в глаза с той откровенностью, которая возможна только между людьми, которые давно перестали друг перед другом играть.

— Я закрываю глаза, — сказал он. — Потому что если открою, мне придётся посадить половину базы. А вторая половина разбежится. И я останусь один, с картой на стене и сейфом, в котором кроме «Болотной» ни хрена нет. Люди работают, пока у них есть стимул. Отними этот стимул, и они перестанут работать. Или перестанут жить. На Терра-Прайм между первым и вторым разница невелика.

Я слушал и не перебивал. Не потому что соглашался. Потому что понимал. Логика Гриши была безупречной с точки зрения полевого командира, который держит базу на голом энтузиазме и контрабанде.

Закон здесь работал примерно так же, как электроника вблизи местного электромагнитного поля, то есть через раз и с перебоями. В зелёной зоне ещё можно было делать вид, что правила существуют. За её пределами правило было одно: выживай.

— Я не прокурор, Гриш, — сказал я. — Мне плевать, кто что тащит и куда продаёт. Мне нужно своё. Те железы были мои. Я их добыл, когда два ютараптора решили, что свежий авик это вкусный завтрак.

— И что ты хочешь?

— Свою долю, — я произнёс это просто, как произносят очевидные вещи. Вода мокрая. Небо голубое. Капитан-вор должен вернуть украденное. — Скажи ему, чтобы перевёл мне процент от того, что выручит. Нормальный процент, не подачку.

Я улыбнулся. Той улыбкой, от которой опытные люди делают шаг назад и начинают прикидывать расстояние до ближайшего укрытия.

Гриша смотрел на меня секунду. Может, две. Потом вздохнул, тяжело, протяжно, с тем звуком, который издаёт воздух, выходя из проколотой шины.

— Ладно, — сказал он. — Устрою. Получишь компенсацию. Только без самосуда, Рома. Хватит мне проблем.

— Без самосуда, — согласился я. Пока.

Это «пока» я оставил при себе.

Вышел в коридор второго этажа административного блока. Под потолком через равные промежутки горели лампы в проволочных плафонах, и каждая вторая подмигивала, то разгораясь, то притухая в такт невидимым пульсациям.

Когти мелко стучали по бетону за моей спиной: цок-цок-цок-цок. Ритмичный, деловитый звук маленького хищника, который идёт за своим человеком и не собирается отставать ни при каких обстоятельствах.

Я шёл, слушая этот перестук, и он странным образом успокаивал, заполнял ту пустоту, которая осталась после разговора с Гришей, мелким, живым, реальным присутствием существа, которому было плевать на мои проблемы, но которое выбрало мою ногу вместо целого леса.

«Болотная» уже выветривалась.

Грибной привкус ещё стоял на корне языка, и в желудке тлел остаток тепла от двух стаканов, но голова уже была ясной.

Боль никуда не делась. Она сидела там, за рёбрами, тяжёлая и горячая, как невзорвавшийся снаряд, застрявший в стене. Но я загнал её в дальний угол, заложил мешками с песком и повесил табличку «Не трогать. Разберусь позже».

Сапёрский подход к эмоциям. Не обезвредить, так обложить. Главное, чтобы не рвануло в неподходящий момент.

Пока не увижу тело, Сашка жив. Точка.

Слова мальчишки с нейросбоем, это не доказательство. Это показания контуженного свидетеля, которые в любом военном трибунале разнесут в щепки за пять минут. «Всех перебили» может означать что угодно: от реального массового убийства до паники неопытного сержанта, который увидел десяток трупов и экстраполировал на всю базу.

Нейросбой искажает восприятие, я знал это, читал в методичках. Человек с каскадным отказом нейрочипа путает хронологию, масштабы, лица. Может принять десять за сто. Может принять раненого за мёртвого.

Пока не увижу тело, Сашка жив. Это не надежда. Это рабочая гипотеза.

Сапёр не работает с надеждами, сапёр работает с вероятностями. И пока вероятность того, что мой сын жив, не равна нулю, я буду действовать так, будто она равна единице.

А если увижу тело… Тогда на горбу дотащу до портала. И заставлю их всех ответить. Каждого, кто знал и молчал. Каждого, кто писал отписки про «технические сложности». Каждого, кто отдал приказ не распространять панику, пока семьи сидят дома и ждут звонков, которые никогда не придут.

Но это потом. Сейчас нужны деньги. Срочно. На патроны, потому что те, что выдала Корпорация вместе со штатным снаряжением «расходника», закончатся после первого серьёзного боестолкновения.

И снаряжение, потому что «Трактор» хорош, но он инженерная модель, не штурмовая, и ему нужны доработки. А также на взятки, потому что на Терра-Прайм за деньги можно купить информацию, маршруты, молчание, а без денег ты слепой, глухой и мёртвый.

— Ева, — позвал я мысленно.

— Слушаю, Кучер, — она отозвалась мгновенно, как отзывается хорошо настроенная система связи.

— Где тут ходок? Кому хабар слить?

В прошлый раз она не ответила. Я решил предпринять вторую попытку.

— Можешь у Гриши спросить. Шучу, — добавила она поспешно, уловив, видимо, что-то в моей нейроактивности, что подсказало ей: юмор сейчас неуместен. — Я не знаю, Кучер. Правда.

Я остановился. Шнурок, семенивший за мной на расстоянии полуметра, не успел затормозить и впечатался носом в моё колено. Фыркнул возмущённо, мотнул головой и задрал морду вверх, глядя на меня с выражением оскорблённого достоинства маленького хищника, которого заставили ткнуться в чужую коленную чашечку.

— Точно, — сказал я вслух, и Шнурок навострил уши, приняв это за обращение к себе. — Ещё же ты.

Не Шнурок. Ева.

Я подошёл к приоткрытой двери бытовки. Толкнул её плечом «Трактора», и она отъехала внутрь со скрипом петель, которые не смазывали, вероятно, с момента постройки базы.

Внутри было тесно: стеллаж с банками какой-то химии, ведро, швабра, рулон полиэтилена. Лампа под потолком не мерцала, значит, здесь стояли экранированные светильники, мелкая деталь, которая говорила о том, что кладовку использовали для хранения чего-то чувствительного к электромагнитным помехам.

Камеры. Я осмотрел углы, стыки стен и потолка. Привычка, вбитая годами работы в помещениях, где каждый квадратный сантиметр может быть под наблюдением.

Ева помогла, подсветив на периферии зрения тепловую карту помещения. Чисто. Ни объективов, ни датчиков движения, ни скрытых микрофонов. Обычная кладовка, в которой воняло хлоркой и забытым ведром с грязной водой.

Я зашёл. Шнурок скользнул следом, обнюхал ведро, чихнул и забился в угол между стеллажом и стеной, свернувшись там компактным клубком. Устал. Набегался. Я его понимал.

Дверь закрылась за моей спиной с мягким щелчком замка.

— А ну-ка, предстань передо мной, — сказал я вслух. Голос прозвучал жёстко, с тем командным нажимом, которым я разговаривал с подчинёнными, когда они делали что-то, за что могли получить не выговор, а трибунал. — В полный рост.

Секунда. Полторы.

Воздух перед моим лицом загустел, пошёл мелкой рябью.

Ева стояла передо мной в своём чёрном комбинезоне военного кроя, том самом, на который я заставил её переодеться в первый день, когда она явилась голой великаншей посреди джунглей.

Застёгнутым до глухого воротника, как я потребовал. Подогнанном по фигуре, которая осталась той же, что и в стандартной визуализации, потому что, видимо, это было единственное, в чём она мне не уступила.

Вид у неё был виноватый.

Я подошёл вплотную. Голограмма не излучала тепла, не пахла, не создавала воздушного потока, и это было странно, стоять в двадцати сантиметрах от женской фигуры и не ощущать ничего, кроме лёгкого покалывания статики на коже «Трактора».

Я заглянул ей в глаза.

Там… Страх?

— А вот теперь рассказывай, — сказал я. — Всё. С самого начала. Что ты сделала с прежним владельцем этого авика? И почему Жорин сказал, что ты свела его с ума?