Террор и память. Политический неомедиевализм и ресталинизация в путинской России

VI. РЕСТАЛИНИЗАЦИЯ В ПУТИНСКОЙ РОССИИ

Неомедиевальную политику памяти Кремля и формирование позитивной памяти о терроре — мобме-мори — невозможно оценить без понимания их связи с ресталинизацией. По ходу эволюции политической ситуации в постсоветской России политический неомедиевализм и реста-линизация превратились во взаимодополняющие тенденции путинской исторической политики. И неомедиевализм, и рестали-низация были жизненно важны для формирования постсоветской мобмемори; обе эти тенденции сфокусированы на воспевании террора — опричнины и сталинизма — и прославлении осуществлявших его палачей. В сочетании они создали особый режим памяти, память палачей — одну из основ общественного договора между путинизмом и его сторонниками.

Ресталинизация не была вызвана внезапным поворотом российского общественного мнения, как иногда предполагают наблюдатели, а стала результатом политики памяти, последовательно проводившейся в течение двух последних десятилетий. В состав этого многопланового процесса входят как государственные мероприятия, так и низовые инициативы, направленные на нормализацию и прославление сталинизма. В структурном отношении ресталинизация демонстрирует заметные черты сходства с неомедиевальной политикой памяти и включает в себя разнообразные инициативы, спектр которых охватывает законодательство, памятники, музеи, образование, популярную культуру и историографию.

Ресталинизация похожа на неомедиевализм тем, что она не ограничивается официальной политикой: это еще и массовое движение. Тем не менее, то, что ресталинизация подразумевает одобрение сталинского террора со стороны Кремля, не значит, что Путин и его клика поддерживают коммунистическую идеологию. Хотя Коммунистическая партия Российской Федерации (КПРФ) оказалась при Путине по большей части под каблуком у властей, формально она остается крупнейшей оппозиционной партией в российском парламенте, и прославление Сталина составляет важную часть ее платформы. Ностальгия по Сталину, культ Второй мировой войны, националистические симпатии и парадоксальный (с точки зрения идеологии марксистского материализма) союз с православной церковью позволяют этой партии выступать в роли проводника политики Кремля, в том числе и политики ресталинизации.

Тема постсоветского прославления Сталина, хорошо изучена³⁰¹, как и давняя традиция считать Ивана Грозного и Сталина историческими двойниками. Ее корни уходят в сталинскую позитивную оценку Ивана конца 1930-х и 1940-х годов (Perrie, 2001; Platt & Brandenberger, 1999). Сталинский террор, что неудивительно, часто сравнивается — как его сторонниками, так и критиками — с опричниной, причем дело доходит до утверждений об их историческом родстве. Однако тот факт, что путинская мнемоническая политика ресталинизации и неомедиевальная политика памяти имеют общие цели, пока не получил признания среди исследователей и аналитиков³⁰². Поэтому эта глава не исследует ресталинизацию как таковую, а анализирует инициативы, сыгравшие в постсоветский период важную роль в сращивании сталинизма с фальсифицированной памятью опричнины. Она показывает, что «народ может осуществлять репрессии психологически безнаказанно; его коллективная память может быть изменена без “возвращения вытесненного”» (Kansteiner, 2002: 186).

При советской власти история легитимизировала советский режим утверждениями о неизбежности Октябрьской революции и преимуществах социализма над капитализмом. Исторический материализм изображал большевистский переворот логическим следствием закона истории. Начиная с середины 1930-х годов русский патриотизм стал неотъемлемой частью советской исторической политики, и вплоть до конца 1980-х марксистская философия и русский национальный нарратив оставались основными столпами советской идеологии. Горбачевская гласность (19861991) еще более политизировала историю, так как российские демократы превратили ее в свое основное орудие дискредитации советской системы, сосредоточившись на неэффективности социалистической экономики и коммунистических репрессиях (Smith, 1996). В то время политика формулировалась и высказывалась, по сути дела, на языке мнений о советском прошлом. Хотя к концу перестройки экономическая система советского социализма казалась окончательно дискредитированной, его поспешное обличение не подорвало основ официальной версии советской истории в умах бывших советских граждан, особенно в том, что касалось советских клише об уникальности и величии советской державы, а также верности некоторым символам советской исторической пропаганды, в том числе пантеону советских полубогов, коммунистических «небесных покровителей» различных сфер советского общества (Khapaeva & Kopossov, 1992).

После начала рыночных реформ в 1992 году интерес общественности к советскому прошлому стал быстро рассеиваться. Тому было несколько причин, в том числе то обстоятельство, что рыночные реформы поддерживала коалиция бывших советских элит, помощь которых была необходима для противостояния коммунистическому реваншу.

Однако, в отличие от стран Восточной Европы, за крахом советского коммунизма 1991 года не последовала люстрация коммунистических руководителей, исполнителей советских преступлений или осведомителей КГБ. Реформаторы осуждали абстрактный «режим» вообще, а не его конкретных представителей. Попытка Ельцина окончательно запретить КПСС удалась лишь отчасти (в 1992 году Конституционный суд осудил компартию за узурпацию государственных структур и присвоение государственной собственности, но отказался признать коммунизм преступной идеологией, что позволило образоваться новым коммунистическим партиям)³⁰³. Особый вклад в деполитизацию советского прошлого внесла массовая идеализация Запада (о которой говорилось во введении). Представление о том, что рыночная экономика автоматически обеспечит благосостояние и демократизацию помогает понять, почему прения начала 1990-х о том, какой экономической модели следовать «Новой России», вытеснили дебаты о прошлом. «Страх гражданской войны», о котором так много говорилось в конце 1980-х и начале 1990-х, окончательно скрепил постсоветский «пакт о забвении» и позволил всем желающим причислить себя к «жертвам тоталитаризма».

Иными словами, осуждение «преступлений сталинизма» было недолговечным политическим проектом, сформировавшимся в атмосфере конца восьмидесятых и начала девяностых. Оно не только не сумело глубоко затронуть сознание постсоветского человека, но напротив, заложило фундамент для постепенной реставрации позитивного переосмысления советского опыта (Хапаева, 2007; Khapaeva, 2012). Постсоветское нежелание «проработать» (используя термин Теодора Адорно) советское прошлое подготовило почву для новой кремлевской мнемонической политики ресталинизации, которую Путин и проводит в жизнь с самого момента вступления в должность³⁰⁴.

Собственно говоря, в ограниченных масштабах реабилитация Сталина началась еще до прихода Путина к власти, хотя тогда это не было официальной политикой государства³⁰⁵. В изменение отношения к советскому прошлому внесли свой вклад разочарование в Западе, который якобы недостаточно помог России в переходе к рыночной экономике, распад веры в политику реформ и сожаление об «утрате великой страны»³⁰⁶. Усиливающаяся ностальгия по прошлому и формирование коммунистической и националистической оппозиции ельцинским реформам начали поднимать Сталина в рейтингах популярности исторических фигур еще в 1994 году (в большинстве случаев он занимал в 1990-х и 2000-х годах второе, третье или четвертое место после Петра Великого, Екатерины Великой и иногда Ленина) (Копосов, 2011). Но, хотя радикальные националисты и коммунисты совместными усилиями пропагандировали его образ, государственная политика памяти и господствующий общественный дискурс оставались в 1990-Х годах решительно антисталинистскими, и учебники истории этого периода в основном придерживались той же линии.

Попыткам ресталинизации придали новый импульс несколько сравнительно осторожных, но легко считываемых символических жестов Путина в самом начале его пребывания у власти. 20 декабря 1999 года на собрании высшего командования ФСБ по случаю Дня чекиста (то есть годовщины основания КГБ, который часто называли большевистской аббревиатурой, ЧК) Путин, бывший тогда премьер-министром, выступил с речью, в которой сообщил, что «группа сотрудников ФСБ, направленная в командировку для работы под прикрытием в правительство [Российской Федерации — Д. Х.], на первом этапе со своими задачами справляется» (Новая газета, 2004-6). 22 февраля 2000 года Путин, уже исполняющий обязанности президента, посетил военный мемориал на Мамаевом кургане в Волгограде и встретился там с ветеранами войны. Его присутствие стало источником вдохновения для нескольких местных попыток переименовать город в Сталинград, как он назывался с 1925 по 1961 года (подробнее об этом речь пойдет ниже). 30 декабря 2000 года указом Путина государственный гимн Российской Федерации стал исполняться под музыку Советского гимна. Сергей Михалков, написавший слова как исходного сталинского гимна, так и его десталинизированного варианта 1970-х, еще раз слегка изменил свои стихи для этой постсоветской перелицовки. Однако самым значительным из этих событий был грандиозный парад в День победы 9 мая 2000 года, воскресивший в памяти советский милитаризм и ясно давший понять, что российская политика памяти сменила курс³⁰⁷. Сталинский миф о Великой отечественной войне — неотъемлемая часть кампании ресталинизации — оказался теперь на острие поисков новой российской идеологии³⁰⁸.

Этот миф, созданный еще при Сталине, был центральным элементом позднесоветской идеологии (Jones, 2012: 357-76). Отвергая обвинения в том, что Россия развязала Вторую мировую войну, заключив пакт Молотова — Риббентропа в августе 1939 года, и другими военными приготовлениями, миф провозглашает, что политика Советского Союза была исключительно миролюбивой — как если бы не было войны с Финляндией, участия в разделе Польши и аннексии Западной Украины, Западной Белоруссии, части Румынии, части Финляндии и балтийских государств в 1939 и 1940 годах³⁰⁹. Кроме того, согласно этому мифу, советская власть под руководством Сталина спасла СССР и весь мир от вселенского зла, фашизма. Следовательно, весь мир в долгу у советского народа, заплатившего за победу величайшую цену, и любая критика России и ее политики есть проявление в лучшем случае неблагодарности, а в худшем — поддержки фашизма.

Одной из основных функций этого мифа было избавление советских людей и их потомков от коллективной ответственности за сталинский террор и участие в репрессиях советского периода. Он был призван противопоставить реальные ужасы войны с нацистской Германией вымышленной благополучной жизни в довоенном Советском Союзе и скрыть каждодневное насилие, чинившееся советским режимом до и во время войны. Этот заградительный миф блокировал память о лагерях и заменял воспоминания о бессмысленных страданиях жертв коллективными воспоминаниями о патриотической борьбе против нацистов, преобразуя травматический опыт террора в ощущение участия в героическом нарративе³¹⁰. Еще одной его функцией было уверить, что мессианская жертва русских людей во время войны дает им исключительное право выступать против мирового политического порядка. Русский народ, утверждает миф, на протяжении всей истории жертвовал собою ради человечества: в тринадцатом веке он заслонил Европу от татарского вторжения, затем избавил мир от Наполеона и наконец спас цивилизацию, победив фашизм.

Центральное место в сталинском мифе о войне всегда занимала лидирующая роль Сталина — главнокомандующего победоносной Советской армией. Однако до определенного момента официальные заявления Путина о Сталине лично оставались достаточно осторожными. Это не помешало робкой ресталинизации начала 2000-Х перерасти в политику памяти, направленную на реабилитацию Сталина. Миф о Великой Победе был призван компенсировать отсутствие ясной идеологической программы, так как тогда открыто провозгласить своей целью восстановление империи было еще невозможно³¹¹. Восточноевропейские соседи России увидели в попытках Кремля возродить культ войны проявления неоимперских притязаний³¹², особенно когда, в 2004 году, в ходе подготовки к празднованию шестидесятой годовщины победы над фашистской Германией, он вырос в крупномасштабную мемориальную кампанию. Вмешательство Кремля в украинские выборы осенью 2004 года сопровождалось стремлением использовать военный миф в качестве орудия агитации за прорусского кандидата Виктора Януковича и дискредитации его соперников, которых российские СМИ, транслирующие на Украину, называли профашистскими бандитами (отсылая к украинскому антисоветскому сопротивлению во время войны) (Портнов, 2010).

В середине 2000-Х начались войны памяти между Россией и восточноевропейскими странами, среди которых следует особенно отметить Польшу, балтийские страны и Украину. Эти страны утверждали, что были жертвами двух оккупаций (нацистской и советской) и обвиняли Россию в коммунистическом терроре и военных преступлениях. В число этих преступления входили Голодомор — искусственный голод в Украине, унесший в 1932 и 1933 годах три миллиона жизней украинцев³¹³, — уничтожение 22 000 польских военнопленных в Катыни и тысяч жертв советских репрессий в балтийских странах в 1940 году и после войны. Кремль, в свою очередь, ответил этим странам обвинениями в пособничестве нацистам во время войны и неуважении к памяти советских воинов, спасших их от фашизма. Нужно признать, что все это происходило на фоне роста национализма в Восточной Европе, где в ряде стран власти быстро воспользовались возможностью переложить вину за преступления местного населения в военное время на Россию и Германию, замалчивая тот факт, что значительное число их граждан также сотрудничали с нацистами и/или участвовали в Холокосте (Koposov, 2017: 239-99). Однако следует подчеркнуть, что львиная доля ответственности за развязывание войн памяти с восточноевропейскими государствами лежит на России, и движущей силой этих войн был сталинско-путинский военный миф.

В мае 2009, вскоре после вооруженного конфликта с Грузией 2008 года, Дмитрий Медведев, бывший местоблюстителем Путина с 2008 по 2012, а ныне ставший главным милитаристским «ястребом», создал комиссию, которой было поручено противодействовать «попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России». Ее главной целью была защита сталинского нарратива о советской победе 1945 года. Эта концепция — постсоветский извод печально известного памфлета «Фальсификаторы истории», опубликованного в 1948 году под личным наблюдением Сталина: он был призван защитить СССР от обвинений в развязывании Второй мировой войны совместно с Гитлером. В августе 2009 года Медведев направил президенту Украины Виктору Ющенко открытое письмо, в котором оспаривал его трактовку Голодомора, который Ющенко назвал геноцидом украинского народа, сравнимым с Холокостом. Тогда же, в мае, правящая партия «Единая Россия» предложила проект закона о памяти, якобы криминализующего «реабилитацию нацизма», но на деле защищающего сталинский миф о войне. Если в Западной Европе законы о памяти защищают память тех, кто пострадал от преступлений, совершенных государством или при его поддержке, то российский законопроект должен был прежде всего защитить память сталинского государства от тех, кто обвинял его в военных преступлениях (Koposov, 2017: 292). В мае 2014 года, после аннексии Крыма, этот слегка видоизмененный закон был принят. За «распространение заведомо ложных сведений о деятельности СССР» во время Второй мировой войны он предусматривает наказание в виде лишения свободы на срок до пяти лет. В 2021 году в этот закон были внесены поправки, запрещающие любые сравнения целей Советского Союза и нацистской Германии во Второй мировой войне (BBC News, 2021-a³¹⁴). Этот новый раунд усиления российского законодательства о прошлом совпал с эскалацией конфликта между Кремлем и Западом, в ходе которого Путин начал открыто угрожать Западу новым вторжением в Украину.

То, насколько важен Кремлю миф о войне в деле милитаризации страны, видно из трех последовательных редакций «Концепции внешней политики Российской Федерации», принятых в 2008, 2013 и 2016 годах. В них говорится о борьбе против «исторического ревизионизма» (то есть утверждений, противоречащих политике памяти Кремля и его интерпретации Второй мировой войны) (Koposov, 2021-a).

Сосредоточенная на войне историческая политика, войны памяти в Восточной Европе и неоимперская внешняя политика Кремля очевидным образом взаимосвязаны. Путин, как и его сторонники, считает крах СССР главной геополитической катастрофой двадцатого века (ТАСС, 2021-г)³¹⁵. Следовательно, бывшие советские сателлиты, в особенности бывшие республики СССР — и в первую очередь Украина, должны быть возвращены в сферу влияния России; таким образом, этим независимым государствам отказывается в их субъектности и суверенности³¹⁶.

Побочным эффектом войн памяти была реанимация русского/ советского мессианского нарратива, созвучного мыслям многих путинистов и сфокусированного на Сталине и «его великой Победе». В 2017 году Путин сказал Оливеру Стоуну в документальном фильме «Интервью с Путиным», что Сталин был «сложной фигурой» и «продуктом своего времени», признал, что его родители восхищались Сталиным не меньше, чем весь остальной советский народ, и что, хотя не следует забывать «все ужасы сталинизма», было бы ошибкой рассматривать сквозь эту призму современную Россию (РИА-Новости, 2017-6) . 10 мая 2019 года Путин похвалил «потомков тех, кто поднимался в атаку с криком “За Родину, за Сталина!” идя на пулю, почти на верную смерть» (Красная весна, 2019) .

Несмотря на утверждения некоторых исследователей, реста-линизация не ограничивается государственной политикой памяти. Она, как и неоопричнина, существует еще и на уровне низового движения, и именно там она приобретает свое истинное значение и размеры. Вместе с правительством ей оказывают поддержку местные органы власти, политические партии (в особенности Коммунистическая партия), общественные ассоциации, корпорации и частные лица. КПРФ постоянно предлагает различным муниципальным советам и даже Государственной Думе устанавливать памятники Сталину. Обычным предлогом для таких петиций бывает приближение очередной годовщины Победы. Кроме того, КПРФ активно включает в свой дискурс концепцию «православного Сталина» (то есть Сталина, считающегося искренне верующим православным) (Инопресса, 2008 ; newsru.com, 2012 20).

Музеефикация и монументальная пропаганда входят в число главных орудий, используемых политикой ресталинизации. Памятники Сталину, вновь покрывшие всю Россию, — видимое проявление не только государственной политики памяти, но и «ресталинизации на местах». Начиная с 2001 года такие памятники были воздвигнуты во Владимире, Пензе, Тамбове,

17. https://ria.ru/20170616/1496623625.html

18. https://rossaprimavera.ru/news/7a1417ef

19. www.inopressa.ru/article/21jul2008/repubblica/communist.html

20. www.newsru.com/religy/20jul2012/zyuganov.html

Сочи, Мирном, Липецке, Орле, Якутске, Оренбурга, Новосибирске и многочисленных более мелких российских городах и селах. Со временем скорость их распространения только росла. Зачинателем этой монументальной ресталинизации стала Северная Осетия — регион, жители которого были депортированы в конце Второй мировой войны (Росбалт, 2015; JAM News, 2020; The Moscow Times, 2022-b). Бюсты или статуи обычно устанавливают по частной инициативе местных жителей или отделений КПРФ, часто при поддержке местной администрации. Например, 1 февраля 2023 года такой бюст был установлен в Волгограде в преддверии визита Путина.

Особенно громкий скандал, который даже привлек внимание западных СМИ, вызвала в России реставрация станции метро «Курская» в Москве (The New York Times, 2009). Эта станция была впервые открыта для пассажиров в 1950 году. Ее оформление — имитация храма, в ротонде которого стояла статуя Сталина, — символизировало торжество советских войск во Второй мировой войне. Потолок украшали слова советского гимна: «Нас вырастил Сталин на верность народу / На труд и на подвиги нас вдохновил». В 1961 году, в период хрущевской оттепели, как статую, так и эту надпись убрали. Но по завершении реставрации 2008-2009 годов славословия Сталину вновь оказались на месте (lenta.ru, 2009 21).

В декабре 2015 года в провинциальном городе Пензе открылся Сталинский центр, задачей которого была объявлена «популяризация и актуализация тех практик, которые применялись в сталинские времена и которые актуальны и сейчас» по всей России (grani.ru, 2015³¹⁷). Центр был создан в качестве дискуссионного клуба обкомом компартии, который относит к позитивным чертам сталинизма борьбу с коррупцией и плановую экономику. Инициаторы специально отмечали привлекательность личности самого Сталина, поскольку в нынешнем политическом климате людям нужен настоящий герой, «который воплощал бы все положительное, доброе, вечное, являлся бы примером для молодого поколения» (progorod58.ru, 2015³¹⁸). (Это заявление сродни ультраправому клише, выдающему кровожадного диктатора за бесстрашного борца с коррупцией.)

В июле 2015 года музей, посвященный Сталину, был открыт в деревне Хорошево близ маленького провинциального города Ржева, бывшего во время Второй мировой войны местом бойни, по большей части вызванной ошибками советского высшего командования. Сталин посетил Ржев в августе 1943 года. Собственно говоря, это был единственный раз за все время войны, когда он оказался в некоторой близости к линии фронта: он, как и Путин, не особенно любил подвергать себя опасностям войны. Музей прославляет Сталина, демонстрируя мелкие (но, очевидно, призванные вызвать умиление) подробности его повседневной жизни, в том числе изысканный фарфор, на котором диктатор ужинал, когда останавливался в скромной избе местной крестьянки. Создание музея финансировал через одну из своих ассоциаций Владимир Мединский, тогдашний министр культуры России (Tverigrad.ru, 2015). В сентябре 2017 года бронзовый бюст Сталина работы нынешнего российского «придворного скульптора» Зураба Церетели был установлен на Аллее правителей России в центре Москвы. Центральная мозаика подмосковного Главного храма Вооруженных сил Российской Федерации, освященного в 2020 году, изначально изображала Сталина, Путина и других нынешних руководителей (ТАСС, 2020-в; Новая газета, 2020), но впоследствии эти изображения убрали. А в мае 2021 года было объявлено о планах построить в городе Бор под Нижним Новгородом Сталин-центр, в котором особое внимание будет уделено героической истории Советского Союза и личности Сталина. Лидер местных коммунистов Владислав Егоров дал интервью, в котором рассказал о назначении этого музея более развернуто: Сталин-центр — музей созидательной эпохи нашего государства, а Ельцин-центр [в Екатеринбурге — Д. Х.] — музей, демонстрирующий разрушение того, что было создано в советский период истории. [Он также должен] противодействовать фальсификациям […] истории Великой Отечественной войны. РБК, 2021-6.

В августе 2022 года украинская газета сообщила, что российские оккупанты открыли в Крыму новую выставку, посвященную тому, как Сталин проводил там летний отпуск на государственной даче (Украинская правда, 2022-6)³¹⁹.

Но пока открывали одни музеи, другие закрывали или реорганизовывали, чтобы привести их в соответствие с победоносной памятью палачей. Особенно поучительным примером стало закрытие музея «Пермь-36» и его превращение в мемориал палачей. Музей был основан в 1994 году на территории советского трудового лагеря в память жертв сталинизма и советского террора. При поддержке правозащитников всей страны он быстро вырос в важный культурный центр. Но в начале марта 2015 года местные власти прибрали музей к рукам и убрали из него все упоминания о преступлениях Сталина. Директор «Перми-36» Виктор Шмыров назвал это символическим жестом в стране, идущей к воссозданию «государства сталинского типа» (BBC News, 2015³²⁰). К концу марта музей закрыли, а затем снова открыли, но уже в качестве музея, посвященного «администрации и персоналу советских лагерей». Это больше не мемориал жертв политического террора; теперь он увековечивает «тяжелый труд» палачей, рассказывая о системе лагерей, а не о политзаключенных (DW, 2014; Новый компаньон, 2015³²¹; Радио Свобода, 2015³²²).

Памятники и музеи — далеко не единственный способ возвеличения Сталина и его правления. С начала 2000-х годов еще одной яркой чертой ресталинизации стали попытки переименовать Волгоград в Сталинград. Исходно город назывался Царицыным; в 1925 году он получил имя Сталина, а в 1961, в ходе хрущевской кампании десталинизации, стал Волгоградом. С 2003 года начались бесчисленные кампании за новое переименование города. В 2004 году Путин распорядился заменить название «Волгоград» на «Сталинград» на мемориальной могиле Неизвестного солдата в Москве (lenta.ru, 2004), и это подняло новую волну местных попыток вернуть городу имя Сталина. 30 января 2013 года депутаты волгоградской Городской думы постановили называть город Сталинградом по особым случаям и в ходе «мемориальных мероприятий»³²³. В июне 2014 года, после аннексии Крыма, Путин предложил вынести вопрос о переименовании города на референдум волгоградских горожан, подчеркнув при этом, что право принимать подобные решения принадлежит городским властям. Однако 25 февраля 2015 года российский парламент отверг соответствующее предложение, внесенное в Госдуму фракцией КПРФ (lenta.ru, 2014). В феврале 2023 город переименовали в Сталинград на один день, по случаю празднования годовщины Сталинградской битвы 1942-1943 годов и визита Путина. При этом Путин снова подчеркнул важность исторической памяти о Второй мировой войне.

Середина 2000-х годов отличалась настойчивыми попытками украшения улиц и площадей российских городов портретами Сталина при праздновании Дня победы. Иногда это бывали частные инициативы, чаще всего ветеранов войны и/или членов КПРФ. Дебаты вокруг этих инициатив становились особенно бурными в 2005 и 2010 годах, к 60-й и 65-й годовщинам победы во Второй мировой войне. В 2010 году Московская городская дума обсуждала предложение разместить по городу плакаты и информационные киоски для информирования общественности о той важной роли, которую верховный главнокомандующий Сталин играл во время войны, но в конце концов решила отказаться от этого проекта (Интерфакс, 2010³²⁴). Но в День победы 2010 года члены КПСС пронесли портреты Сталина по Санкт-Петербургу (Sankt-Peterburg.ru, 2010³²⁵); по нескольким российским городам в тот же день ездили «автобусы победы», также украшенные его портретами (grani.ru, 2013-б³²⁶). Как отмечает историк, член «Международного Мемориала» Никита Петров, изображения Сталина были популярным элементом наглядной агитации ко Дню победы с конца 2010-х годов (Petrov, 2018: 16).

Портреты Сталина выставлялись также на выставках изобразительного искусства под предлогом демонстрации эстетических достоинств соцреализма (главной художественной догмы советской литературы и искусства). Из них выставка под названием «Миф о любимом вожде», организованная в московском Историческом музее в 2014 году, наверное, наиболее недвусмысленно сформулировала свою главную идею³²⁷.

Как и следовало ожидать, изображения Сталина используются в качестве символа поддержки путинского режима вне России. Несколько памятников Сталину было установлено в декабре 2015 года в контролируемом сепаратистами украинском городе Луганске (Украинская правда, 2015)³²⁸. Портреты Сталина также выставлялись на всеобщее обозрение в центре Донецка, еще одного оплота сепаратистов на востоке Украины (Пе Guardian, 2015). На время местных мемориальных мероприятий сепаратисты планировали переименовывать город в Сталино (Новости Украины и мира, 2020)³²⁹ (исходно он назывался Юзовкой, в 1924 году получил название «Сталин», в 1932 — «Сталино», а в 1961 — «Донецк»). Военные парады на Красной площади в Москве и общая атмосфера празднеств в третьем тысячелетии в целом убедительно напоминают праздники эпохи Холодной войны.

В этом контексте не вызывает удивления, что российские чиновники и политические активисты высказываются о Сталине все более позитивно, а временами даже восторженно. Путин, хотя обычно и осуждает Сталина как диктатора, находит в нем позитивные отличия от Гитлера, так как Сталин «не был нацистом» (Регнум, 2005) 35. В 2021 году министр иностранных дел России Сергей Лавров причислил «нападки на Сталина» к элементам «атаки» Запада «на итоги Второй мировой войны» (BBC News, 2021-6)³³⁰. Журналист Максим Шевченко, входящий в состав Президентского совета по правам человека, открыто идеализирует сталинизм, высказываясь о нем в следующих выражениях:

[С]талинские наркомы — Сталин, Молотов, Каганович, Жданов и так далее — […] это были люди, которые служили не себе и не своим семьям. Они служили стране […]. Народу. Это не апологетика сталинизма. Это просто я пытаюсь сейчас дать трезвый исторический взгляд на эту проблему.

grani.ru, 2016³³¹.

Наблюдая за волнами увековечения Сталина в России, Марк Крамер спрашивает, как были бы восприняты миром памятники Гитлеру или его нацистам, будь они установлены в городах Германии (Kramer, 2017: 418). Энн Эпплбаум сравнивает отношение к символике фашизма и советского коммунизма, утверждая, что свастика остается неприемлемой, тогда как советская символика сходит за дозволенный китч (Appelbaum, 2004): так, во всяком случае, обстояло дело до начала войны в Украине.

Сталин — не единственный советский палач, которого публично чествуют российские власти. Еще один герой исторической политики — Феликс Дзержинский, известный в советской традиции под прозвищем «Железного Феликса». Он был основателем и «святым патроном» советской тайной полиции (ЧК) и ее преемников — НКВД, КГБ и ФСБ. В период Красного террора по его приказу были убиты тысячи ни в чем не повинных людей. В Санкт-Петербурге его статуи стоят перед региональным управлением пограничной службы и во дворе бывшего Военно-морского инженерного училища имени Дзержинского³³². На фасаде бывшего здания ЧК дома 2 по Гороховой улице в Петербурге — где после большевистского переворота производились казни — есть мемориальная доска в его честь, установленная еще в советское время. Новые памятники Дзержинскому были установлены в подмосковном городе Дзержинский в 2004 году, в сибирской Тюмени в 2012 и в Кирове в 2017. В 2021 году в честь 114-летия со дня рождения Дзержинского ему были открыты два памятника, в Крыму и в Краснодаре. Его статуя долго стояла как символ советского тоталитаризма напротив штаб-квартиры ЧК-НКВД-КГБ-ФСБ на Лубянской площади в Москве. В 1991 году, после провалившегося августовского путча, ее снесли, а вместо нее установили Соловецкий камень — памятник жертвам советского террора, привезенный в Москву обществом «Мемориал» с Соловецких островов в Белом море (где находился самый первый лагерь ГУЛАГа).

О важности этого памятника Дзержинскому в качестве символа памяти палачей свидетельствуют продолжающиеся до сих пор дебаты о его возвращении на прежнее место. В ходе политического столкновения 2002 года Владислав Сурков, вскоре после этого ставший главным кремлевским идеологом, возражал против намерения мэра Москвы Юрия Лужкова, известного националиста, призывавшего к аннексии Крыма, восстановить Железного Феликса. В 2005 году памятник, который хранился в выставочном парке монументов советской эпохи, перевезли во двор дома 38 по улице Петровке, штаб-квартиры московской милиции. В 2008 партия «Единая Россия» выступила с требованием вернуть его на прежнее место, но Кремль не стал поддерживать эту инициативу. В 2015 году памятник был отреставрирован, в результате чего с него исчезли граффити, появившиеся при его сносе в 1991 году, в числе прочего называвшие Дзержинского «убийцей» и «палачом».

Торжество памяти палачей наглядно продемонстрировало закрытие Международного общества «Мемориал» в декабре 2021 года, после многочисленных угроз со стороны путинской администрации. «Мемориал», основанный в 1987-1989 годах бывшими советскими политзаключенными, правозащитниками и историками коммунистических репрессий, которых возглавлял знаменитый советский диссидент академик Андрей Сахаров (1921-1989), стал ведущей российской правозащитной организацией и важным исследовательским центром, который внес выдающийся вклад в увековечение памяти жертв коммунистического террора и изучение советского периода. Неудивительно, что он постепенно стал одним из главных оппонентов кремлевской политики памяти и эскалации нарушений прав человека и демократических свобод в России со стороны властей.

После вооруженного конфликта с Грузией в 2008 году Кремль квалифицировал деятельность общества «Мемориал» как «антипатриотическую» и угрожал ему «административными мерами». Возможно, первым случаем осуществления таких угроз был налет силовиков на санкт-петербургское отделение «Мемориала» в том же 2008 году, совпавший с международной конференцией по сталинизму, проводившейся «Мемориалом» в Москве. 19 декабря 2021 года общество «Мемориал» было закрыто решением Верховного суда по требованию Генеральной прокуратуры на том основании, что оно нарушало некоторые из ограничений, предусмотренных одиозным путинским законом об «иностранных агентах» (в последние годы эта категория расширилась и охватила большинство правозащитных организаций, а также многих независимых журналистов, НПО и аналитических центров). Однако власти даже не пытались скрыть тот факт, что истинными причинами закрытия «Мемориала» были его правозащитная деятельность и критика Кремля и его политики памяти. Или, как сказал прокурор Алексей Жафяров, «Мемориал» был виноват в том, что «создавал лживый образ СССР как террористического государства» и «искажал историческую память — в первую очередь о Великой Отечественной войне» (Новая газета, 2021-в). Теперь трудно сомневаться в том, что уничтожение российской оппозиции, в том числе «Мемориала» и организации Алексея Навального, было частью подготовки к войне против Украины.

Поддерживаемая государством ресталинизация время от времени сопровождается противоречивыми заявлениями Кремля о сталинизме, которые ученые иногда ошибочно принимают за попытки Кремля «адаптироваться к господствующим западным оценкам сталинизма» (Sherlock, 2011: 93). Но постсоветская политика памяти не просто «отделяет Сталина-командующего Красной армии, обеспечившего победу на войне, от Сталина, организовавшего террор против собственного населения» (Wijermars: 2018, 205). Разделение этих двух образов российскими пропагандистами призвано маргинализировать образ Сталина-палача, представить его преступления как незначительные (хотя и порицаемые) мелочи и прославить его как великого лидера. Более того, репрессии Сталина все чаще рассматриваются как достижение, хотя это представление развивают пособники Кремля, а не сам Кремль.

Чтобы лучше понять смысл ресталинизации, необходимо помнить об одной важной черте путинизма: его склонности цинично присваивать, извращать и эксплуатировать дискурсы его же политических оппонентов. Эта стратегия ясно проявляется в создании «официальных» государственных или прогосу-дарственных правозащитных организаций по мере подавления независимых ассоциаций и активистов. Например, на момент написания этой книги все еще существует путинский Совет по развитию гражданского общества и правам человека³³³. Но кремлевские мнемотехнологи считают, что для их целенаправленных усилий по расширению своей базы поддержки и подавлению любых других нарративов «все средства хороши», в том числе и пренебрежение противоречивостью информации, которую они адресуют разным аудиториям, внутри страны и за рубежом, через самых разнообразных посредников.

То же относится и к институтам исторической политики. Под контроль государства был взят Музей истории ГУЛАГа, созданный в Москве в 2001 году по инициативе советского диссидента Антона Антонова-Овсеенко. Теперь он не имеет никакого отношения к оппозиции и правозащитному движению, а его главная цель — заслонить «Мемориал» и вытеснить его из российского общественного мнения и политической жизни, предлагая прилизанную версию памяти о советском терроре, избегающую любых ассоциаций между сталинским террором и режимом Путина. Этим же объясняется и решение Путина установить в Москве официальный мемориал под названием «Стена скорби».

Хотя публичное поминовение жертв коммунистических репрессий с самого начала входило в программу деятельности «Мемориала», ему удалось открыть лишь десятки мемориальных досок по всей стране, но не общенациональный мемориал в Москве. Вместо него это сделал в 2017 году, к столетию большевистской революции, Путин, с явным намерением представить советский террор результатом политики коммунистов (Petrov, 2018). Главная задача «Стены» — ослабить символическое значение Соловецкого камня, у которого правозащитное сообщество проводит 30 октября каждого года акции поминовения жертв репрессий. Власти заявили, что теперь местом проведения таких поминальных церемоний — но под эгидой государства, а не общества «Мемориал» — будет путинская Стена скорби.

На открытии «Стены» Путин признал, что «Сталин и его окружение действительно заслуживают многих обоснованных обвинений» и упомянул «ужас массовых репрессий». Однако уже в следующей фразе он похвалил «советских лидеров» за правильное понимание внешних угроз стране и намекнул, что репрессии против «пятой колонны» были не таким уж плохим делом (Известия, 2020). (Эта ремарка предвосхитила репрессии против «иностранных агентов» и «национал-предателей», протестовавших впоследствии против войны в Украине.) В июле 2020 года пресс-секретарь Путина Дмитрий Песков официально заявил о несерьезности сравнений путинского правления со сталинским и пренебрежительно отозвался о попытках назвать путинский режим «неосталинизмом» (РБК, 2020³³⁴). Война в Украине развеяла последние сомнения в том, что Путин испытывает глубокую ностальгию по сталинизму и стремится восстановить советскую империю.

Чтобы защитить и укрепить память палачей, ресталинизация также затрагивает исторические архивы (частично открытые в 1990-х годах при Ельцине). Закон 2004 года о защите личной информации российских граждан значительно ограничил доступ общественности к личным делам как палачей, так и жертв и сильно затруднил расследование преступлений, совершенных в советское время (Чудакова, 2005). На доступ к этим делам без прямого разрешения лиц, которых они касаются, или их родственников был наложен 75-летний запрет (Рамазашвили, 2004). На этот закон ссылались в 2016 году, когда «Мемориал» опубликовал дела почти 40 000 сотрудников НКВД, замешанных в сталинских репрессиях (DW, 2016).

2000-е годы были важны для ресталинизации и еще в одном отношении: именно в это время путинская администрация начала пытаться взять под свой непосредственный контроль преподавание истории в школах. Официальной целью была стандартизация интерпретации истории в учебниках и превращение отечественной истории в основу для патриотического воспитания. Путин разъяснял эти цели на встрече с «учеными-историками» в 2003 году:

Современные [школьные и вузовские —Д. Х.] учебники не должны становиться площадкой для новой политической и идеологической борьбы. [Н]еобходимо излагать только факты истории, вызывая у молодых людей чувство гордости за свою страну.

www.kremlin.ru/events/president/news/29821

На прошедшей в июне 2007 года встрече Путина с директорами школ и учителями истории стала заметна растущая озабоченность режима тем, что учителя могли свободно выбирать из нескольких разных учебников, предлагающих конкурирующие версии советской истории. Путин подчеркнул, что история снова стала мощным орудием идеологической пропаганды, одновременно подтвердив свою устойчивую враждебность к Западу: «Многие наши учебники пишут люди, которые получают иностранные гранты. Исполняют польку-бабочку, которую заказывают те, кто платит!» (Коммерсантъ, 2007). Все собравшиеся согласились, что российским школьникам и России в целом нужно позитивное изложение отечественной истории, что учебники истории должны воспитывать оптимистическое отношение к настоящему, и что российских учащихся нужно осчастливить единой, одобренной государством версией советской и постсоветской истории. При этом, хотя участники встречи были, несомненно, тщательно отобраны, их взгляды вполне могли отражать мнение многих их коллег по всей стране. Например, когда одна из лучших тележурналисток ельцинской эпохи Светлана Сорокина спросила директора одной из московских школ о Сталине, назвав диктатора «людоедом», в разговор вмешался автор учебника, сказавший: «Даже Сталина нельзя просто проклясть. […] Вот нельзя, потому что это предок» (Эхо Москвы, 2008).

Через четыре дня после встречи Путина с учителями истории комитет Государственной Думы по образованию разослал местным властям список учебников, утвержденных для российских школ. Еще через три месяца, в сентябре 2007 года, при поддержке Кремля было выпущено методическое руководство для преподавателей вузов. Эта книга, изданная под именем путинского «политтехнолога» Александра Филиппова, охватывала российскую историю с 1945 до 2007 года и предлагала столь желанное позитивное видение советского прошлого — в том числе сталинизма. Первая редакция приобрела скандальную известность благодаря тому, что Сталина называли в ней «эффективным менеджером», а окончательная содержала следующий пассаж: «“Империя Сталина” — сфера влияния СССР — территориально превосходила все евроазиатские державы прошлого, даже империю Чингисхана» (Филиппов, 2007: 63). Сталина сравнивали с Петром Великим; ему в заслугу ставили и то, что «была расширена территория страны, достигшая границ бывшей Российской империи (а где-то превзошедшая их)», и победу «в величайшей из войн». Книга оправдывала политические репрессии их результативностью с точки зрения экономического развития СССР и необходимостью модернизации страны (там же: 93)³³⁵. Другими словами, она точно следовала логике ресталинизации. Авторы этой книги страстно настаивали на последовательной стратегии ресталинизации в преподавании истории и очерчивали империалистические цели будущего России. На них явно оказали влияние Юрьев, Дугин и другие ультраправые гуру. (Дугин предлагал свой собственный учебник, но его предложение не было принято — что, разумеется, не означает, что он не приложил руку к руководству, которое приписывается Филиппову.)

Вскоре после этого Александр Филиппов и декан исторического факультета Московского государственного педагогического университета Александр Данилов написали учебник для студентов, основанный на вышеупомянутом руководстве для учителей. Министерство просвещения одобрило его и рекомендовало для использования в вузах (Независимая газета, 2007³³⁶; Новая газета, 2008). Он развивал положительную оценку роли Сталина в советской истории и свидетельствовал о появлении в постсоветской историографии нового течения: эпоха «постправды» еще не наступила, а Филиппов и Данилов уже предлагали приравнять историческую правду к популярной точке зрения на события прошлого. Раз уж, заявляли они, по данным опросов общественного мнения большинство жителей России вспоминают о Сталине с симпатией (на самом деле в то время эта цифра составляла около 50 %), значит, он был хорошим руководителем. Они ясно сформулировали эту точку зрения в статье «Рациональный подход», в которой было представлено кремлевское понимание роли Сталина и целей российской политики памяти в противовес видению постсоветской исторической памяти, сформулированному в моих работах:

Картина народной памяти вызывает изрядное раздражение у многих наших оппонентов. Кандидат исторических наук Дина Хапаева выразилась без обиняков: «Народ хочет забыть свое преступное прошлое, и долг интеллектуала —противостоять этому».

Мы придерживаемся прямо противоположного мнения. Воевать с народной памятью — бессмысленно и опасно. Бессмысленно — потому что эта память в более или менее долгосрочной перспективе все равно окажется сильнее, чем учебники и книги. […] Опасно — потому, что это значит вести своего рода гражданскую войну. Так что если в народном самосознании кроме репрессий остался и тот факт, что Сталин сделал больше хорошего, чем плохого (а об этом свидетельствуют все опросы), то мы не будем скрывать [от читателей — Д. Х.] и этого.

Независимая газета, 2008-б³³⁷.

Здесь Филиппов и Данилов имели в виду опрос «Имя Россия — Исторический выбор», модераторы которого якобы убрали Сталина с первого места, заменив его на средневекового князя Александра Невского³³⁸.

Поскольку случаи вмешательства Кремля в преподавание истории в России хорошо исследованы, я завершу это обсуждение, упомянув лишь созданный в 2022 году обязательный идеологический курс для студентов вузов, исторический модуль которого написал Мединский (Медуза, 2022-Д³³⁹).

Образовательные инициативы Кремля пали на хорошо подготовленную почву. Спектр бесчисленных биографий диктатора простирается от прочувствованных повествований о его личной жизни до восхвалений «великого государственного деятеля» и настоящих религиозных житий³⁴⁰. В конце 1990-Х годов постсоветская историография уже начала пересматривать преимущественно негативные воззрения на Сталина и сталинизм, бывшие типичными в конце 1980-х и начала 1990-х. Олег Хлевнюк подытоживает эту версию советской истории следующим образом:

Формально упоминая о многочисленных жертвах террора и негативных последствиях стратегии скачков, [эта идеология] исходит из представлений о безусловной органичности и безва-риантности сталинской модели как метода «модернизации» послереволюционной России. Сталин — выразитель объективной потребности, пешка в игре исторической стихии. Его методы если и достойны сожаления, то необходимы и даже эффективны […]. В этих суждениях мы без труда прочитываем укоренившиеся предрассудки российского общественного сознания — об абсолютном приоритете интересов государства и ничтожности личности, о жесткой обусловленности хода истории закономерностями высшего порядка.

Khlevniuk, 2015: хi.

Однако тенденция к нормализации Сталина зашла гораздо дальше. Вот лишь один пример: известный специалист по истории России Борис Миронов выдвинул тезис о необходимости такой отечественной истории, которая избавит россиян от «общенационального комплекса неполноценности» и положит конец «несправедливому унижению русского национального достоинства». Историю следует поставить на службу изображению советского периода «нормальным периодом модернизации», которую российское общество прошло вместе «с остальным цивилизованным миром» (Миронов, 2003: 16-17). Подобно многим своим коллегам, Миронов решительно защищает российскую историю от менее «патриотичных» историков:

Советская историография, на мой взгляд, отличалась негативизмом в отношении отечественной истории дооктябрьского периода, подобно тому, как современная историография — в отношении советского периода. […] Пожалуй, нигде в мире историки не изображают столь негативно историю собственной страны. […] Россия — не ехидна в ряду европейских народов, а нормальная европейская страна, в истории которой трагедий, драм и противоречий нисколько не больше, чем в истории любого другого европейского государства.

Там же: 15, 17.

Эти попытки снабдить русских «пригодным к употреблению прошлым» напоминают позицию, которую заняли в дискуссии о нацистском прошлом — так называемом Historikerstreit [спор историков] — немецкие историки Эрнст Нольте и Андреас Хильгрубер. Нольте и Хильгрубер утверждали, что нацистский террор не был таким уникальным, каким его иногда изображают, что другие диктаторские режимы (в том числе советский) совершали преступления сравнимой природы, и что Гитлер мог позаимствовать идею концентрационных лагерей из советского эксперимента. Юрген Хабермас, напротив, выступал против нормализации нацистского прошлого.

Однако между ситуациями в России в Германии есть важные различия. Ко времени Historikerstreit Германия уже приложила беспрецедентные усилия по осознанию своих преступлений против человечности, и Historikerstreit помог консолидировать общенациональный (и международный) консенсус относительно недопустимости нормализации истории нацизма, тем самым укрепив демократические основы германской политики. В России не было победы аналогичного антисталинского консенсуса. Вместо этого стержнем исторической политики стала нормализация сталинизма³⁴¹.

В постсоветскую эпоху отношение россиян к персоне Сталина претерпело существенные изменения, которые трудно не связать с успехами политики ресталинизации. В начале 1990-х позднесоветская и ранне-постсоветская общественность почти единодушно осуждала Сталина как жестокого тирана и создателя неэффективной модели общества, в котором эта общественность жила. Однако уже в 2001 году 38 % респондентов опроса Левада-Центра назвали свое отношение к нему «восхищением, уважением или симпатией», а негативно высказались 43 %³⁴³. К 2016 году число жителей России, позитивно оценивающих роль Сталина, выросло до 54 % (Левада-Центр, 2019-a)³⁴⁴. Опрос, проведенный Левада-Центром в апреле 2021 года, показал, что 56 % респондентов согласились, что «Сталин был великим руководителем», а не согласились с этим 14 % ((Левада-Центр, 2021-a)³⁴⁵. Доля тех, кто положительно оценивает роль Сталина в истории России, была еще выше в 2019 году, когда она достигла поражающих воображение 70 % (Левада-Центр, 2019-a). Исследователи Левада-Центра считают основной причиной такого изменения в оценке Сталина сдвиг мнений среди молодежи (Левада-Центр, 2021-6)³⁴⁶.

Как и в случае Ивана Грозного, изменения отношения к Сталину хорошо коррелируют с мерами государства по пропаганде его образа в популярной культуре. Начиная с 2000-х годов, помимо бесчисленной художественной и научно-популярной литературы, восхваляющей Сталина, при поддержке государства было снято несколько фильмов и телесериалов, показанных в прайм-тайм по государственным телеканалам.

Эти фильмы следуют схеме палаческого поворота, недавней тенденции в популярной культуре и историографии, главным образом в исследованиях культуры и памяти, которая перемещает внимание с жертв, бывших до этого главным предметом интереса, на палачей³⁴⁷.

Центральным элементом постсоветского палаческого поворота был акцент на том, что и у Сталина, и у других коммунистических руководителей, были человеческие эмоции, призванные вызвать к ним сочувствие. (Аналогичным образом палаческий поворот нашел свое выражение в нескольких выпущенных за последние десятилетия западных фильмах о Гитлере и других нацистских преступниках, несмотря на то, что эта культурная продукция была порождена совершенно другим политическим контекстом и преследовала цели, отличные от тех, которые ставились в постсоветской России³⁴⁸). Так, в телесериале «Сталин. Live» (2006) Дмитрия Кузьмина, Григория Любомирова и др., который был объявлен «первой попыткой дать слово “поруганному” вождю», повествование ведется от лица Сталина, так же как и в некоторых фильмах, где в роли повествователей выступают нацистские палачи. Зритель видит происходящее глазами диктатора, и это существенно меняет восприятие Сталина и побуждает зрителя отождествлять себя с ним. Фильм «Диван Сталина» (Le Divan de Staline, 2017; реж. Фанни Ардан) и телесериал «Товарищ Сталин» (2011; реж. Ирина Гедрович) описывают последние дни и смерть диктатора с несомненным сочувствием к страданиям старика. В телефильме «Власик. Тень Сталина» (2017; реж. Алексей Мурадов) Сталин и его семья показаны с той симпатией, какую испытывал к ним центральный персонаж фильма, верный охранник Сталина, генерал НКВД Николай Власик³⁴⁹.

Еще несколько лент были посвящены семье Сталина. Телесериал «Сын отца народов» (2013; реж. Сергей Гинзбург, Сергей Щербин), показанный по Первому каналу российского телевидения, изображает сына Сталина Василия не разнузданным пьяницей (каким он был, например, в снятом в 1991 году фильме Виктора Садовского «Мой лучший друг — генерал Василий, сын Иосифа»), а трагическим героем, верным сталинцем и преданным сыном. В телесериале «Светлана» (2018; реж. Евгений Звездаков) мелодраматические любовные истории дочери Сталина подчеркивают образ Сталина — строгого, но любящего отца (что не обязательно соответствует впечатлению от нашумевших мемуаров самой Светланы). Стратегии, которые российское телевидение применяет для оживления памяти о Сталине, представляя его жестокость привлекательной чертой, ясно сформулировал кинокритик Даниил Дондурей (Дондурей, 2012). Я бы добавила к этому, что рост популярности коммерциализованного антигуманизма во всем мире делает изображение бесчеловечной жестокости тирана успешным приемом для усиления его притягательности.

Сталина, подобно Гитлеру³⁵⁰ и Ивану Грозному, часто изображают жертвой несовершенного общества. Трудное детство — клише, распространенное в советских и постсоветских биографиях Сталина, — используют для оправдания его характера и доказательства его «народности». Однако в отличие от западных фильмов про Гитлера, некоторые российские документальные фильмы оправдывают не только личность Сталина, но и его действия и решения (grani.ru, 2О13-В³⁵¹). Например, в анонсе первой серии телесериала «Сталин с нами» (2012; реж. Владимир Чернышев), показанного на канале НТВ, говорилось, что Сталин — это «человек, определивший образ страны на десятилетия вперед. Лидер, определивший образ современной Европы³⁵²».

Противоречивость этих представлений и их историческая недостоверность мало заботят путинскую пропаганду, которая пытается ловко (хоть и неубедительно), отделить Сталина-революционера от Сталина — государственного деятеля и победителя в мировой войне. Путин и его пропагандисты не принимают наследия Октябрьской революции, которую они считают незаконным свержением легитимной власти, государственной изменой, совершенной в военное время большевиками и приведшей в конце концов к утрате империи. Поэтому в постсоветских фильмах о революции — например, в телесериале «Троцкий» (2017; реж. Александр Котт) — Сталин-революционер предстает циничным бандитом. Но как только дело доходит до его изображения в бесчисленных постсоветских фильмах о Второй мировой войне, он оказывается национальным героем. Показательна история с франко-британской черной комедией «Смерть Сталина» (The Death of Stalin, 2017; реж. Армандо Ианнуччи), высмеивающей Сталина и его бандитскую клику: когда фильм вышел на российский рынок, Министерство культуры под руководством Мединского отозвало его прокатное удостоверение под предлогом содержащихся в этой кинокартине «экстремистских высказываний» (Министерство Культуры РФ, 2018³⁵³; ТАСС, 2018).

Тесная связь между политикой памяти и пропагандой Сталина в популярной культуре проявилась в одном интересном инциденте. Сравнение Сталина с Микки-Маусом, которое должно было затушевать кровавый характер его правления, побудило российских законодателей потребовать, чтобы председатель Следственного комитета РФ Александр Бастрыкин возбудил против директора московского Пушкинского музея Елизаветы Лихачевой дело в соответствии с законом № 278 об «оскорблении» памяти ветеранов войны³⁵⁴.

Если в отношении общественности к личности Сталина происходили заметные сдвиги, воспоминания о сталинизме оставались гораздо более стабильными, что объясняет эти сравнительно быстрые колебания. Несколько опросов общественного мнения показывают, что правление Сталина сохранилось в памяти большинства советским «Золотым веком».

В июле 1990 года, когда массовое разочарование в советском режиме достигло апогея и наблюдатели в большинстве своем утверждали, что Россия порвала с советским прошлым, мы с Николаем Копосовым провели в Ленинграде один из первых социологических опросов о российской исторической памяти. Наши данные показали, что миф о сталинском Золотом веке благополучно пережил откровения гласности. Такой же опрос, повторно проведенный в 2007 году засвидетельствовал живучесть этого мифа. В 2007, как и в 1990, около двух третей респондентов вспоминали сталинскую эпоху как время, когда «дружелюбные, открытые, трудолюбивые, бескорыстные и доброжелательные люди жили в атмосфере радости и оптимизма». Почти половина респондентов 2007 года утверждала, что советское прошлое оказывает позитивное воздействие на постсоветскую культуру и нравственность. На имевшийся у них образ счастливой жизни при Сталине никак не повлияло то, что они обладали достоверными знаниями о репрессиях (Khapaeva & Kopossov, 1992: 974). По данным того же опроса 2007 года, 92 % знали о репрессиях при Сталине, а две трети не питали никаких иллюзий относительно масштабов террора: 63 % полагали, что число его жертв составляло от десяти до пятнадцати миллионов. Результаты Левада-Центра подтвердили эти данные в 2017 году: около 80 % респондентов этого опроса казались хорошо осведомленными о репрессиях. Между 2008 и 2017 годами осведомлённость изменилась незначительно, в то время как симпатии к Сталину усилились (Левада-Центр , 2017³⁵⁵; 2019-б³⁵⁶).

Многие слависты, пытаясь осмыслить эти постсоветские настроения, утверждали (по меньшей мере до начала войны с Украиной), что русские настолько травматизированы сталинизмом, что до сих пор никак не способны выразить свои истинные чувства и нравственную озабоченность. Как и в послевоенной Германии, «проработка травмы» должна занять некоторое время, считали они.

Разумеется, понятие травмы широко использовалось в исследованиях Холокоста: масштаб травматического опыта жертв сделал понятным распространение концепции травмы не только на индивидуальных, но и на коллективных жертв геноцида. Немцы также интериоризовали чувство исторической вины и раскаяния, как на индивидуальном, так и на национальном уровне. Поэтому, несмотря на спорность применения психоаналитических концепций к историческим событиям, понятие травмы в этом контексте не противоречит ни языковой интуиции, ни здравому смыслу. Однако не вызывает сомнений и то, что концепцию травмы можно применять к Холокосту, только если нацизм считается преступлением как на государственном уровне, так и населением страны. Использование концепции травмы в постсоветском контексте также основывается на невысказанном предположении, что постсоветское общество дает сталинским репрессиям негативную оценку, хотя, как мы видели, многие граждане России сохраняют о сталинизме самые светлые воспоминания.

Политики и лидеры общественного мнения, занимающие руководящие позиции в постсоветском истеблишменте, — которые в большинстве своем оказываются потомками сталинской элиты во втором или третьем поколении — обычно вспоминают свое детство с нежностью и утверждают, что их отцы и деды были «самыми добрыми людьми»³⁵⁷. Даже те, кто высказывается о сталинизме критически, — как, например, Виктор Ерофеев в опубликованной в 2009 году книге «Хороший Сталин», посвященной его воспоминаниям о счастливом детстве, — тоже не скрывают ностальгии по прошлому. Сейчас советских аппаратчиков почти неизменно представляют в научных публикациях и популярной культуре людьми, «искренне преданными» делу коммунизма, которые сами пали жертвами созданного ими же режима, а потому (как по меньшей мере подразумевается) также достойны сочувствия и сострадания³⁵⁸.

Но можно ли применять концепцию травмы к потомкам палачей, которые считают, что их деды и отцы «жили нормальной жизнью в великой стране», и гордятся преступлениями своих предков³⁵⁹? Вот пример: прокремлевский политик Вячеслав Никонов, глава фонда «Русский мир» и внук Вячеслава Молотова, который был правой рукой Сталина, публично заявляет, что гордится своим дедом-убийцей. В его объемистой биографии «Молотов. Наше дело правое» (2017) Никонов утверждает, что Молотов был не марионеткой Сталина, а преданным сталинцем, который разделял взгляды Сталина и неуклонно руководствовался ими в жизни и работе (Никонов, 2017).

Международное давление, побуждавшее Россию проработать ее «непреодолимое прошлое», было несравненно слабее, чем то, которое оказывалось на послевоенную Германию. В постсоветском обществе так и не было создано никаких комиссий согласия и примирения, подобных тем, что были учреждены в других странах, также переживших тоталитарные или диктаторские режимы³⁶⁰. После краха коммунистической системы не было ни судов над палачами, ответственными за массовые преступления, ни люстраций. Даже ноябрьский 1991 года указ президента Ельцина о запрете коммунистической партии не позволил призвать советский коммунизм к ответу, и вскоре после него была учреждена новая политическая организация коммунистов — КПРФ³⁶¹.

Нежелание осудить сталинизм и советскую систему создало широкую базу для формирования путинизма и облегчило милитаризацию российского общества. Легитимизация террора в путинской России отзывается в зверствах, которые российская армия совершает в Украине.

Ресталинизацию иногда считают набором отдельных, несвязанных событий, что свидетельствует об успехе тактики Кремля, отдающего свою политику памяти на откуп многочисленным акторам, действующим — в той или иной степени — при поддержке государства (Nadkarni & Shevchenko, 2014: 77), например:

[Н]екоторые выражения «поддержки Сталина» могут не иметь легко заметных политических последствий, а […] [их] политические коннотации не всегда можно смоделировать на оси «авторитаризм — демократизация».

Kalashnikov, 2018: 624.

Однако непоследовательность этого подхода становится очевидной, когда тот же наблюдатель утверждает, что «русский человек, надевший футболку с серпом и молотом, едва ли прославляет ГУЛАГ, тогда как немец со свастикой, вероятно, поддерживает идеи расового превосходства, антисемитизма и культа насилия» (Ibid.: 621). Тут нужно выбрать что-то одно: либо политическая символика имеет отношение к политической ориентации, и политика памяти формирует политические мнения при помощи этой символики, либо нет.

Некоторые наблюдатели отрицают само существование кремлевской мнемонической политики ресталинизации: «При Путине была предпринята краткая попытка реабилитации репутации Сталина, но она потерпела неудачу, в том числе по причине расхождения мнений историков» (Halperin: 2021, 119). Я надеюсь, что читатель теперь может вынести собственное суждение по этому вопросу.

Если бы члены Изборского клуба, русские монархисты и пророки неоопричнины придавали хоть какое-нибудь значение историческим фактам, они не питали бы к Сталину ни малейшей симпатии. Краеугольный камень их верований — сакральный союз между царем и русским народом, а их главная мечта — восстановление в России теократической монархии. Однако Сталин — коммунистический вождь и атеист — сыграл решающую роль в создании большевистского режима, уничтожившего монархию и казнившего последнего царя. В 1920-х и 1930-х годах, в значительной мере под руководством Сталина, Русская православная церковь подвергалась жестоким гонениям: тысячи священников были убиты, а атеистическая и антирелигиозная пропаганда была исключительно агрессивной. Но в воображении большинства ультраправых Сталин отделен от гибели империи Романовых. Вместо этого он предстает строителем империи, которому удалось покорить пол-Европы и восстановить Великую Россию под именем СССР.

Как мы уже видели, ультраправые приписывают основание Российской империи Ивану IV, хотя на самом деле она была провозглашена лишь при Петре I, в 1721 году. Такая перелицовка истории явно мотивируется необходимостью низвести с пьедестала западника Петра. Поэтому Ивана и Сталина вместе взятых сделали частью континуума русской истории, направленного главным образом на строительство империи. Кроме того, оба они — лучшие символы государственного террора, который, как помнит читатель, российские ультраправые считают единственным средством восстановления империи и совершенствования российского общества³⁶².

Мемориализация Ивана и Сталина, весомая составляющая российской ультраправой политики памяти, вносит значительный вклад в рост их популярности и влияния. Александр Дугин, выражаясь на свойственном ему невнятном мистическом жаргоне, признает Сталина реинкарнацией Ивана Грозного и прославляет его как воплощение якобы абсолютной смерти, которую Дугин — последователь Хайдеггера — считает позитивной ценностью, самой важной силой и сущностью бытия³⁶³. Дугин почитает диктатора, потому что «Сталин выражал дух советского народа, советского общества». Он был «красным русским царем», «абсолютным монархом», «величайшей личностью» в русской истории. Если Иван Грозный построил московско-русское государство, то Сталин создал «советскую империю», победоносную страну, которая восторжествовала в Великой отечественной войне; поэтому «величие этого исторического деятеля не подлежит сомнению» (Дугин, 2001-a: 468; subscribe.ru, 2013³⁶⁴). То обстоятельство, что он был еще и массовым убийцей, очевидно, ничуть не мешает этой положительной оценке.

Другие идеологи Изборского клуба (Андрей Кобяков, Егор Холмогоров, Александр Елисеев, Сергей Алферов и прочие) восторгаются Сталиным и Иваном Грозным как двумя реформаторами, мудро использовавшими опричнину — русское национальное средство, позволяющее России исполнить ее всемирное предназначение. Напротив, большевики при Ленине смогли создать лишь пародию на нее, потому что Красный террор не достиг своих целей и не внес вклада в построение империи. Будь Сталин жив сегодня, мечтают они, он освободил бы постсоветское общество от коррупции, власти олигархов и недостатка неонацистской «воли к власти».

Елисеев считает, соглашаясь в этом с доктриной царебожия, что единственный недостаток Сталина по сравнению с Иваном состоит в том, что первый не был должным образом миропомазанным православным царем (Аверьянов, 2011-а: 163; Кобяков, 2011: 268). Игорь Фроянов ставит Сталину в заслугу создание панславянского союза с Россией во главе, который, по его мнению, осуществил националистическую мечту панслависта Николая Данилевского. Фроянов убежден, что Сталин был истинно православным руководителем, потому что он «способствовал спасению России» — мессианской страны (Полярная звезда, 2004)³⁶⁵. В этом он тоже сближается с мнением Снычева о том, что Сталин положил конец «деградации» русской истории и национальной культуры, происходившей при Ленине (Снычев, 2017: 461-462). Александр Проханов уравнивает Ивана и Сталина, предлагая назвать «Иваном Грозным» танк — по аналогии с советским танком ИС («Иосиф Сталин») времен Второй мировой войны (Изборский клуб, 2019-е)³⁶⁶. В свою очередь, Максим Калашников и Сергей Горяинов с особенным почтением отзываются о Лаврентии Берии (главе сталинских спецслужб) и его «опричнине», восхваляя его как человека из народа в окружении Сталина (Калашников, 2011-б: 199-226). Это напоминает почитание царебожниками Григория Распутина, выходца из народа при Николае II.

Русские ультраправые пытаются убедить своих соотечественников, что и Сталин, и Иван пали жертвой лжи и измышлений, придуманных российскими либералами и Западом, чтобы принизить их великие достижения и выдающееся служение отечеству³⁶⁷. Вторя Мединскому, Андрей Фурсов называет обоих жертвами «информационной войны Запада и наших либералов против государства Российского»:

Удары по Ивану Грозному — это удары по основанию государства Российского. Здесь такая же логика, как с так называемой «десталинизацией». […] Удары по Сталину — это удары по СССР. […] Иван Грозный и Иосиф Сталин […] — ось [российской] истории; выдерни их — и посыплется остальное. Очерняя Ивана IV, наши противники хотят доказать, что у истоков России были жестокость, грязь, кровь и отношение к нам нужно выстраивать с учетом этого. […] Памятники Ивану Грозному, так же как и Иосифу Сталину, должны стоять в городах России. […] Для меня ненавистник Ивана Грозного и Сталина — либо русофоб, либо работающий на чужие интересы […].

Бизнес Online, 2017-б.

Как и историография опричнины, слияние неомедиевализма и ресталинизации в постсоветской мобмемори находит свои параллели и в зарубежной историографии. Книга американского историка Джима Куртиса «Советский монастырь Сталина. Новая интерпретация российской политики» [Stalin’s Soviet Monastery: A New Interpretation of Russian Politics] переносит на исследования сталинизма мистический поворот и использует в своем анализе сталинизма интерпретацию, предложенную Майклом Чернявским в отношении Ивана Грозного (Curtis, 2020)³⁶⁸. Созвучны его рассуждения и работам Шарова и Гальперина (на книги которых Куртис в своем тексте не ссылается).

Куртис утверждает, что большевистский проект был проектом «нео-феодальным», и что Сталин применял к советской России «принципы средневековой теократии». Подобно Шарову и Снычеву, которые заявляли, что Иван построил опричнину по монастырской модели, он выдвинул тезис о том, что Сталин и его большевики тоже вдохновлялись примером русского средневекового монашества. По его мнению, Сталин был «человеком своего времени», у которого было «много общего с папами эпох Возрождения и барокко». Он объясняет поведение Сталина, уже находившегося у власти, его юношескими травмами: то же самое Чернявский и Володихин утверждали относительно Ивана IV. В точном соответствии с мистическим поворотом в историографии опричнины он предполагает, что «лучше всего осознать отношения Сталина с советским народом можно, приняв их аналогичными отношениям Иеговы с народом Израиля». Эта логика приводит его к выводу, что Сталин считал свои лагеря «экстремальным вариантом монастырской дисциплины, которую старейшины налагают на монахов и монашек», и «убедил себя, будто приведение зеков к смирению в то же время делает их счастливыми» (Curtis, 2020: xviii)³⁶⁹. Куртис безоговорочно принимает идею российского историка Илизарова о том, что, заставляя людей при помощи пыток признаваться в деяниях, которых они не совершали, Сталин, по-видимому, просто «воспроизводил формы церковной жизни» (Илизаров, 2015: 326; Curtis, 2020: 167). Как мы уже неоднократно видели, этот тезис занимает центральное место и в предлагаемой мистическим поворотом интерпретации террора Ивана Грозного.

Сплав неомедиевализма и ресталинизации проявляется и в отношении к Ивану и Сталину Русской православной церкви и разнообразных религиозных сект. Хотя и тот, и другой осуществляли гонения на русское священство, некоторые высокопоставленные религиозные деятели современной России, в том числе митрополит Тихон и епископ Августин, почитают этих политических двойников (Bodin, 2009; Новая газета, 2016). Эта тенденция, несомненно, не ограничивается рамками того, что исследователи называют — в основном метафорически — «советской светской религией» (имея в виду разнообразные коммунистические ритуалы), и указывает на возникновение чисто религиозного культа Сталина, построенного по образу и подобию культа Ивана Грозного (Jones, 2013: 202).

Некоторые священники, имеющие тесные связи с царебожием, поклоняются Сталину как русскому святому, выставляют его иконы и утверждают, что он был истинным русским православным вождем, посланным Богом, чтобы покарать русских за убийство последнего царя. Царебожники и неоопричники, пользующиеся все большей поддержкой среди православной паствы (Кнорре, 2011: 521), ратуют за канонизацию Сталина³⁷⁰. Ярый сталинист и бывший узник ГУЛАГа Дмитрий Дудко (1922-2004), веривший, что пытавший его следователь НКВД принес ему много пользы, рационализировал свое восхищение Сталиным в чисто царебожнических выражениях:

[У] нас в России подвергаются осуждению те, кто имеет государственное направление. Государственность причисляется к какому-то пороку, преступлению. Так осудили государственника Ивана Грозного, расширившего границы России, обвинив его в жестокости. Хотя стоило бы задуматься, мог ли молиться за всех казненных жестокий человек? Не есть ли здесь акт любви? Как это ни странно, за многие годы за Ивана Грозного подали голос только Сталин и в наше время — митрополит Иоанн Санкт-Петербургский [Снычев — Д. Х.].

great-country.ru, 2011³⁷¹.

По мнению руководителя «Опричного братства» Щедрина-Козлова, Сталин — один из святых русских царей (но не «Красный царь», как его часто называют) (Montefiore, 2003). Как утверждает Александр Дворкин, Козлов верит, что России указали путь к спасению через «игру “таинственных сил”» три мистических царя — «царь-мученик» Николай II, «царь-победитель» Иван Грозный и «Великий инквизитор» Сталин (Дворкин, 2004) .

Еще один поучительный пример слияния ресталинизации и неомедиевализма дает светская секта, которая видит общественный идеал в неоопричнине, считает Ивана IV совершенным политическим лидером и хочет восстановить СССР. Речь идет о движении «Суть времени» и его общине в деревне Шегары Костромской области, которые основал политолог и медиамагнат Сергей Кургинян. Община занимает заброшенную фабрику, переименованную в Александровскую слободу в честь столицы опричнины. Журналисты-расследователи утверждают, что Кургинян владеет крупным земельным участком в Шегарах, а также самой фабрикой и лесопилкой, на которой работают на него его последователи (Новые известия, 2017³⁷²; FLB, 2020³⁷³). Он разработал целую собственную космологию — «красную метафизику», как называет ее он сам. В его космологии Создатель покорил часть Тьмы и населил ее хилиастами, которые должны бороться с нею. Победа хилиастов приведет к воссозданию сталинистского СССР2.0, «рая на земле» (Кургинян, 2009).

Общие черты неомедиевализма и ресталинизации часто проявляются в поддерживаемых государством инициативах по установке памятников Сталину и Ивану Грозному, которых, как кажется, часто считают фигурами взаимозаменяемыми. Например, говорят, что памятник Ивану в Орле был поставлен в 2016 году в порядке компенсации за то, что из-за протестов горожан не удалось установить памятник Сталину. То же, по-видимому, произошло и в 2017 году в Рузе. Еще один символический пример смешения неомедиевализма и ресталинизации в постсоветском контексте дают предложения заменить статую Дзержинского на Лубянской площади памятником Ивану Грозному. (С одним из таких предложений выступил в 2016 году Леонид Симоно-вич-Никшич.) В 2021 году «группа российских творческих активистов», в которую входили Александр Проханов, ультраправый писатель Захар Прилепин, поддерживающий войну в Украине и художник-неоевразиец Алексей Беляев-Гинтвот подали мэру Москвы Сергею Собянину петицию за возвращение Железного Феликса на старое место (РИА-Новости, 2021-a). Правительство Москвы быстро отреагировало на этот запрос, составив список исторических деятелей и выставив его на голосование. В число средневековых конкурентов Дзержинского входил дед Ивана Грозного, Иван III, но в результате Александр Невский набрал 55 % голосов, а основатель ЧК — лишь 45 % (РБК, 2021-a). На момент написания этой книги решение так и не было принято, зато Союз русских офицеров попросил Московскую прокуратуру рассмотреть законность сноса памятника в 1991 году, и прокуратура ответила, что снос был незаконным (ТАСС, 2021-a81).

Рост популярности Ивана IV и Сталина коррелирует с ростом одобрения их внутренней политики. Если в начале 2000-х годов главной целью путинизма было подавление памяти о репрессиях и их нормализация, то современная постсоветская мобмемори превратила государственный террор в настоящий источник формирующегося имперского самосознания³⁷⁴.

Однако отношение к террору в нынешней России необходимо рассматривать в более широком историческом контексте, поскольку положительная оценка террора всегда занимала важное место в марксистской и официальной советской доктрине. Собственно говоря, привлекательность террора была укоренена в советском наследии, так как три поколения советских людей, которых обучали марксизму, усваивали прославление террора еще со школьных уроков истории: в особенности Красный террор оправдывался как единственная возможная внутренняя политика и необходимая политическая мера, обеспечившая выживание большевистского режима. Большевики никогда не чурались террора; насилие и принуждение были их любимыми политическими орудиями, как в теории, так и на практике. Ленин, которого советская пропаганда окрестила «самым человечным человеком», призывал к террору и претворял его в жизнь³⁷⁵.

Вполне возможно, что терпимость жителей России к идее государственного террора объясняется столетней традицией восхваления террора и нежеланием осмыслить советские преступлении. Социологический опрос, проведенный Левада-Центром весной 2016 года, показывает рост популярности репрессий как политической меры и позволяет заключить, что в России существует «приспособленность к государственному насилию, к государственному произволу» (Левада-Центр, 2016-a)³⁷⁶. По данным социологов, доля тех, кто оправдывает сталинские репрессии, считая их необходимым с исторической и политической точки зрения, выросла с 9 % в 2007 году до 25 % в 2017, а число респондентов, считающих репрессии непростительным преступлением, упало с 72 % в 2007 до 39 % в 2017 (Левада-Центр, 2017)³⁷⁷. Важно отметить, что жители России не питают никаких иллюзий относительно сталинского террора: число тех, кто полагает, что движущей силой террора было произвольное государственное насилие или личная зависть, мало изменилось между 2007 и 2017 годами (44 % и 45 % соответственно) (там же). Политическая апатия и безразличие к путинским репрессиям до войны в Украине, а также принятие и поддержка самой этой войны, надежно встроены в постсоветскую политическую реальность (Левада-Центр, 2021-в³⁷⁸).

Существующее в России отношение к тиранам и государственному террору поразительным образом отражается в фольклоре. В бесчисленных советских и постсоветских анекдотах Сталин может выглядеть жестоким и кровожадным, но никогда не бывает мишенью шутки. Он предстает мужественным и остроумным, вызывает восхищение, а не отвращение (Борев, 1990). И этот фольклорный образ Сталина хорошо соответствует тому образу, который присущ в фольклоре Ивану Грозному. Морин Перри говорит об Иване: «Как это ни парадоксально, его образ в фольклоре гораздо более благоприятен, чем можно было бы предположить, исходя из его исторической репутации» (Perrie, 1987: 114). Но скорее всего, популярность этих тиранов, Ивана Грозного и Сталина, не связана с идеей насилия ради торжества справедливости. Добродетелью и мерой успеха считается скорее сама способность прибегать к насилию. Правление Путина подтверждает устойчивость этого культурного стереотипа.

Естественным этапом развития путинизма стала опора на террор, осуществляемый частными военизированными силами. Частную наемническую армию, известную под названием группы «Вагнер», можно считать высшей точкой кремлевской политики памяти и практическим воплощением ресталинизации и неомеди-евализма. Российские журналисты проследили ее происхождение от «Славянского корпуса» — первого частного формирования российских наемников, образовавшегося в 2013 году в Сирии; там этот корпус потерпел поражение в столкновениях с ИГИЛ и был эвакуирован в Россию. (Вскоре после этого те же люди были привлечены в качестве «зеленых человечков» к участию в аннексии Крыма Россией [fontanka.ru, 2015³⁷⁹]). В 2014 году Евгений Пригожин сформировал группу «Вагнер» и стал ее публичным представителем и владельцем. Название «Вагнер» происходит от прозвища командира группы Дмитрия Уткина, бывшего подполковника ГРУ (подразделения внешней разведки российских вооруженных сил), взявшего этот псевдоним с намеком на свои симпатии к Гитлеру и фашизму. В ходе подготовки к нападению на Украину — страну со славянским населением — «Славянский корпус» был переименован в ЧВК (частную военную компанию) «Вагнер».

Ранее группа «Вагнер» совершала массовые преступления в нескольких странах Африки (Мали, Центральноафриканской Республике) и эксплуатировала природные ресурсы этого континента. Интересно, что правозащитная организация Human Rights Watch опубликовала результаты своего расследования ее преступлений в ЦАР только в мае 2022 года (Human Rights Watch, 2022)³⁸⁰.

Российские журналисты выявили личные связи Путина с группой «Вагнер» еще в 2015 году. Российское новостное агентство «Фонтанка» сообщало, что группа «Вагнер» принадлежит Пригожину — «повару Путина» и бывшему заключенному, приговоренному в 1981 году к двенадцати годам лишения свободы за кражу и разбой. До мятежа, поднятого в июне 2023 года, Пригожин, который был удостоен высочайших военных наград Российской Федерации³⁸¹, занимался международной коммерческой деятельностью в Центральноафриканской республике, Иране и Судане (Financial Times, 2023-a)³⁸². По данным «Новой газеты», в 2022 году компании Пригожина получили государственных заказов в общей сложности на 83,4 миллиарда рублей, в 1,7 раза больше, чем в 2021, и в два раза больше, чем в 2020. «Новая газета» пришла к выводу, что Пригожин финансировал из этих бюджетных средств группу «Вагнер» (Новая газета, 2023). Путин также демонстрировал членам группы свою личную поддержку, наградив нескольких из них военными орденами и медалями. Например, в 2016 году он провел официальную церемонию награждения Уткина («Вагнера») и других бойцов группы (fontanka.ru, 2016³⁸³; ТАСС, 2016). Однако западные СМИ не обращали особого внимания на связи группы «Вагнер» с путинским режимом вплоть до войны в Украине, когда участие «Вангера» в крупных военных операциях и массовых преступлениях против гражданского населения Украины стало очевидным.

До войны утверждения о террористической природе путинизма считали предвзятыми и паническими. Главная задача состояла — и до некоторой степени состоит до сих пор — в том, чтобы «не провоцировать» Путина, «не пересекать красных линий» и «избегать эскалации».

Война продемонстрировала, как в группе «Вагнер» возрождались советские обычаи. Прекрасный пример практической ресталинизации дает кампания Пригожина по массовой вербовке российских заключенных, осужденных за тяжкие преступления вплоть до убийства (по некоторым оценкам их число составило около 24 ооо [BBC News, 2023-б]³⁸⁴). Сталинская традиция использовать заключенных в качестве пушечного мяса восходит ко Второй мировой войне, в которой Красная армия формировала из узников ГУЛАГа штрафные батальоны (штрафбаты). В 1941-1942 годах были созданы особые формирования НКВД — «заградительные отряды» (позже вошедшие в систему контрразведки под сокращенным названием «СМЕРШ»); они развертывались в тылу у этих, потенциально ненадежных, подразделений и должны были расстреливать «трусов» на месте. После 28 июня 1942 года, когда Сталин подписал печально известный приказ № 227, «Ни шагу назад», требовавший истреблять на месте всех, признанных «паникерами», так стали поступать и с обычными воинскими частями, набранными из призывников.

Российские правозащитники подтверждают, что подразделения группы «Вагнера» регулярно использовались в Украине в качестве заградотрядов (Радио Свобода, 2023)³⁸⁵. (Аналогичным образом, но в тылу регулярных российских войск, действовали чеченские части Рамзана Кадырова [ Кавказ.реалии, 2022]³⁸⁶). Бывший командир группы «Вагнер» Андрей Медведев, бежавший в Норвегию, описывает, как заключенных, отказывающихся воевать, публично казнили перед строем новобранцев (CNN, 2023). (Это тоже делалось в сталинской Красной армии, чтобы у подразделений из заключенных не возникало искушения отказаться от роли пушечного мяса.) По словам одного украинского офицера, солдаты «Вагнера» «наступают под огнем, […] устилая землю своими телами» (BBC News, 2023) .

Обычная тактика кремлевской пропаганды состоит в обвинении в преступлениях, совершенных Россией, ее противников. Поэтому Путин утверждал, что заградотряды применяют против своих же войск украинцы, и даже сослался на источник своей информации: «ребята рассказывали» (ТАСС, 2023) .

Кремлевская пропаганда одобряет не только опричнину, но и сталинский военный террор. В 2007 году режиссер Сергей Лялин выпустил телесериал «Смерть шпионам!», прославляющий сталинский СМЕРШ. У этого сериала было несколько продолжений, в общей сложности из тридцати серий — «Крым» (Анна и Марк Гресь, 2008), «Скрытый враг» (Эдуард Пальмов, 2012), «Лисья нора» (2012), продюсер Александр Даруга, запомнившийся читателю прославлением Ивана Грозного в «Грозном времени») и «Ударная волна» (Даруга, 2012). Их показ в 2013 году, во время празднования Дня победы, вызвал бурную полемику. Оппозиционный политик Леонид Гозман (уехавший из России после тюремного заключения за участие в антивоенных протестах в 2022 году) отметил, что сотрудники НКВД должны считаться преступниками, как эсэсовцы, а не изображаться героями в фильмах, снятых на государственные средства³⁸⁷. В ответ журналистка Ульяна Скобейда выразила в одной из крупнейших прокремлев-ских газет сожаление, «что из предков сегодняшних либералов нацисты не наделали абажуров»³⁸⁸ (прозрачный намек на еврейское происхождение Гозмана). После этого диалога Гозман потерял работу в госкомпании РОСНАНО. Но кинематографическое прославление сталинского СМЕРШа продолжалось. В 2019 году был показан в прайм-тайм еще один телесериал под названием «СМЕРШ» (реж. Олег Фомин), а в 2022 вышел сериал «СМЕРШ. Продолжение» (Олег Фомин, 2022), прославляющий СМЕРШ и его «героизм» во время Второй мировой войны.

Советская власть всегда считала уголовников «социально близкими» и использовала их для слежки за политзаключенными ГУЛАГа и их притеснения — возможно, не в последнюю очередь потому, что и сами большевики занимались грабежами. Заключенные, завербованные группой «Вагнер», среди которых много профессиональных преступников, служили в «Вагнере» без контрактов и не имели при этом никаких прав. Тем не менее, им было обещано — а в некоторых случаях и предоставлено — помилование, которое в России возможно только в форме президентского указа (РИА-Новости, 2023-a).

Российские правозащитники идентифицировали нескольких из двух десятков заключенных, сфотографировавшихся с Пригожиным после возвращения в Россию, как преступников, ранее осужденных за вооруженные грабежи и даже убийства (BBC News, 2О2З-а)³⁸⁹. Наблюдатели были убеждены, что сроки их наказания сократили исключительно за службу в заградотрядах в Украине. Та легкость, с которой российское общество приняло восстановление этих бесчеловечных практик, вряд ли может не иметь никакого отношения к успеху кремлевской политики памяти.

Обращаясь к своим «ветеранам» — то есть вернувшимся в Россию заключенным, — Пригожин сказал, что они «научились убивать врага», но потом добавил: «Хочется, чтобы вы эту практику не применяли на запрещенных для этого территориях» (Зеркало, 2023³⁹⁰). Тем не менее, считать ту угрозу, которую эти обученные военные преступники представляют для российского общества, чем-то новым было бы ошибкой: как будет показано в заключительной части книги, путинизм уже давно преобразовал отношения между зоной (советскими и постсоветскими лагерями) и российским обществом.

До неудавшегося июньского мятежа 2023 года пригожинские преступники без труда находили в путинской России весьма солидную поддержку. Генерал в отставке Андрей Гурулев, входящий в состав комитета по обороне Государственной Думы, даже заявлял, что члены группы «Вагнер» могут, повоевав, сделать успешную политическую карьеру в Госдуме (focus.ua, 2023). И действительно, в российском парламенте, в котором уже есть несколько депутатов с криминальным прошлым, их присутствие вовсе не казалось бы неуместным (Compromat.ru, 2002)³⁹¹. Другие российские политики, в том числе лидер парламентской партии «Справедливая Россия — Патриоты — За правду» Сергей Миронов, энергично поддерживали группу «Вагнера» и, несомненно, приветствовали бы ее представителей среди своих коллег. Миронов даже опубликовал свою фотографию с подаренной Пригожиным кувалдой, украшенной эмблемой «Вагнер», горой черепов и пространной дарственной надписью на рукоятке (Радио Спутник, 2023)³⁹². Дальновидный министр иностранных дел Сергей Лавров еще в 2018 году предлагал узаконить наемничество и предусмотреть юридическую защиту военнослужащих частных армий (Коммерсантъ, 2018-a)³⁹³. Его предложение перефразировало формулировки российского закона о памяти 2014 года, запрещающего упоминать о преступлениях Красной армии во время Второй мировой войны. Впоследствии сам Пригожин просил спикера Госдумы Вячеслава Володина внести в российский уголовный кодекс поправки, запрещающие «дискриминацию» бывших заключенных, ставших «ветеранами специальной военной операции» (РИА-Новости, 2023-a).

Война в Украине также позволила найти практическое применение не только ресталинизации, но и неомедиевализму. Хотя в конституции и уголовном кодексе России участие в наемнических силах и их финансирование (как в России, так и за рубежом) считаются преступлением, неомедиевальные частные армии, подобные группе «Вагнер» открыто воюют в интересах своих предводителей, не обращая на конституцию ни малейшего внимания. Ставя преступников выше закона, как это делала опричнина Ивана Грозного, эти армии безошибочно указывают на существование юридического статус-кво, совершенно не принимающего во внимание индивидуальные права рядовых граждан. Поскольку эти армии финансируются частными лицами, они могут быть использованы в любых целях по усмотрению их предводителей, что превращает управляющих ими индивидуумов в новую политическую силу. Помимо группы «Вагнер» к таким организациям относятся получастная путинская Росгвардия и чеченская гвардия Рамзана Кадырова, а также военизированные филиалы различных агентств, в том числе частная армия ГРУ — ЧВК «Редут» (Медуза, 2О22-в)³⁹⁴. В июле 2022 года сообщалось, что в Москве вербуют наемников в так называемый «собянинский полк» (по имени мэра города, Сергея Собянина) (Медуза, 2022-6) .

Вопрос, разумеется, состоит в том, сможет ли Путин в будущем контролировать эти порождения своего режима. Неомедиевализм и ресталинизация, орудия кремлевской политики памяти, откровенно прославляют все антидемократические аспекты непростого исторического наследия России и представляют безудержный террор лучшим, если не единственным, способом управлять Россией.