Террор и память. Политический неомедиевализм и ресталинизация в путинской России

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: АПОКАЛИПСИС КАК ПРАКТИКА

Вэтой книге я утверждаю, что политический неомедиевализм — увлечение антидемократическими аспектами средневекового прошлого, в том числе крайним социальным неравенством, нарушениями личной свободы, деспотической монархией, государственным террором и реконструкцией империи — стал фундаментальным элементом политики памяти путинского режима.

Несмотря на свои архаические лозунги, политический неомеди-евализм — явление, по существу, сугубо современное, не столько воссоздает старые формы несвободы, сколько легитимизирует новые. Мы еще не знаем, как именно будут развиваться эти формы. Однако можно с уверенностью сказать, что эти новые формы не будут средневековыми ни в каком значимом смысле этого слова.

Неомедиевализм — не первая в новейшей истории попытка поиска общественных моделей в прошлом. Однако он радикально отличен от концепции времени, сформированной вокруг теории прогресса. Он исходит из видения будущего как конца человеческой цивилизации. Ретроградная темпоральность, заложенная в неомедиевальное мировоззрение, создают иллюзорное представление о том, что историю можно повторить и разыграть заново. Поэтому не вызывает удивления то обстоятельство, что для ультраправого дискурса и в России, и на Западе характерны апокалиптические фантазии. Он принадлежит к одному и тому же типу исторического воображения, подражающего апокалиптическим настроениям средневековой культуры. В России ретроградная темопральность легла в основу государственной политики.

Несмотря на особенности постсоветской России — например, развитие неомедиевальной политики памяти параллельно с реста-линизацией и культом «Великой победы» — в ней можно найти подсказки, помогающие понять мировое увлечение «всем средневековым», которое я считаю выражением нынешнего кризиса будущего и упадка либеральной демократии. Политический нео-медиевализм пропагандирует архаические формы общественной и политической организации, изображая их ценным культурным наследием. Он также способствует усилению антигуманизма, значимого течения в современной культуре, выражающего глубокое разочарование в человеке. Как и общественные движения, отвергающие антропоцентризм и ставящие своей целью исчезновение человечества, апокалиптический и постапокалиптический жанры можно считать законченным проявлением коммерциализированного антигуманизма. Изображая конец света желанным будущим, антигуманизм помогает неомедиевализму в пропаганде апокалипсиса как телеологической цели истории.

Путинизм — это режим нового типа (Khapaeva, 2023; Хапаева, 2007). Попытки проецировать на него старые модели — например, фашизм или советский коммунизм — могут только помешать нам понять его суть. В путинизме нет социалистических аспектов советского режима, его эгалитарных догм, патриархального государства и идеологии, ориентированной на будущее. Единственный проект будущего, который Кремль предлагает России, — это реконструкция империи и возвращение в средневековое прошлое.

Исследователи спорят о том, можно ли считать путинизм специфической формой фашизма⁴³⁴. Трудно отрицать, что между ними есть некоторые черты сходства, в том числе культ вождя, культ силы, агрессивная внешняя политика, государственный террор, гностические верования и ностальгия по Средним векам. Как мы уже видели, некоторые из кремлевских идеологов испытывают нескрываемую тягу к фашизму. Желание назвать путинизм фашизмом, разумеется, можно понять, поскольку те, кто поддерживает эту точку зрения, хотят, чтобы путинизм признали преступным режимом.

Хотя преступность путинизма трудно отрицать, фашизм — не единственный преступный режим в истории. Один из современных примеров такого рода дает ИГИЛ, причем у путинизма и ИГИЛ тоже есть много общего. Например, в российское законодательство постепенно проникает страстное стремление ультраправых подчинить нормы повседневной жизни средневековому «Домострою»: в 2017 году Путин утвердил законодательную поправку о декриминализации некоторых видов домашнего насилия. Другая черта сходства — усиление роли «политического православия» в общественной жизни и репрессиях против сообщества ЛГБТ. Группа «Вагнер», детище путинизма, возможно, подражала ИГИЛ, когда выпустила «неподтвержденную видеозапись» казни захваченного в плен «предателя» Евгения Нужина, которому размозжили голову кувалдой, — жуткое напоминание о публичных казнях с использованием бензопилы, которые устраивало ИГИЛ⁴³⁵.

Однако у путинизма есть важные черты, отличающие его от фашизма. При всей своей ностальгии по средневековью фашизм содержал модернистскую составляющую и предлагал проект будущего, стремясь, как и коммунизм, создать — чудовищное — общество нового типа. У национал-социализма тоже была своеобразная социалистическая составляющая: его расистская теория обещала пангерманское благоденствие, к которому предполагалось прийти через завоевание всего мира, уничтожение евреев и цыган и порабощение славянских народов. Фашисты в большинстве своем считали себя атеистами и не были склонны к религиозному мессианству. Хотя Муссолини поддерживал хорошие отношения с римско-католической церковью, у «Тысячелетнего Рейха» не было никакой мессианской атрибутики. Для Кремля же, напротив, имеет большое значение православное мессианство, и в его политике памяти Русская православная церковь и ее секты играют жизненно важную роль.

Еще в меньшей степени можно считать путинизм повторением Средних веков или возвратом к средневековой структуре общества. Независимо от того, служит ли политический неомедиевализм Кремлю для манипулирования общественностью, или же кремлевские идеологи искренне верят в собственную пропаганду и хотят вернуться в средневековую Русь, — в любом случае, это не означает, что Россия «возвращается в средневековье». Средневековые аллюзии, доминирующие в российском публичном пространстве, не столько проясняют, сколько маскируют внутренние механизмы постсоветского общества. Они подменяют анализ постсоветских реалий идеей о том, что «средневековье возвращается».

Путинизм не имеет ничего общего с отсылками к средневековым рыцарям в блестящих доспехах или феодальному «обществу сословий», хотя пособники Путина и любят такие возвышающие средневековые метафоры. Как я говорила в других работах, путинизм скорее представляет собой общество беспредела (Хапаева, 2007; Khapaeva, 2009-a, b, c, 2011). Сложное современное общество управляется путинской кликой, состоящей из структур ФСБ и организованной преступности. Она контролирует большинство сфер деятельности государства как свои частные владения. Путинизм — это режим, в котором нет юридической системы, защищающей рядовых граждан от насилия властей.

Извращенная память о терроре — самый важный элемент преемственности между СССР и постсоветской Россией. Эпизоды террора, которые так и не были проработаны и осознаны как преступления, принимают новое обличье в российской повседневной жизни. Историческая память зоны — советской и постсоветской тюремно-лагерной системы, — которую путинизм поставил себе на службу, формирует постсоветскую мобмемори и укрепляет память палачей.

В отличие от нацистских лагерей, которые, как и сам нацизм, существовали в течение нескольких лет, советские лагеря возникли вместе с большевистским режимом. Они существуют и по сей день, хотя их теперь называют «колониями». За семьдесят лет советской власти через них прошли, в качестве заключенных или охранников, миллионы человек. Зона была органической чертой советского социализма (даже после официального упразднения ГУЛАГа) и неотъемлемой частью жизненного опыта трех поколений советских и постсоветских людей. Как отмечает Хлевнюк, «[Лагерная] культура, разносимая миллионами бывших заключенных и охранников, распространилась по всей стране и затронула все советское общество» (Khlevniuk, 2004: 234). Лагеря точно отражали черты породившего их общества: «один и тот же подневольный труд, от которого старались отлынивать, одних и тех же тупых и преступных бюрократов, одну и ту же коррупцию, одно и то же злобное пренебрежение человеческой жизнью» (Applebaum, 2004: xxviii). Неслучайно заключенные называли советскую жизнь за пределами лагеря «Большой зоной».

С момента создания ГУЛАГа большевики практиковали содержание политзаключенных вместе с закоренелыми уголовниками; эта практика используется и в нынешней России. Советский режим считал уголовников «социально близким элементом» — возможно, не в последнюю очередь потому, что и сами большевики изначально представляли собою полууголовную организацию, частично финансировавшуюся за счет «экспроприации экспроприаторов» (или, проще сказать, вооруженного грабежа). Тесные связи с преступным миром, власть террора и агрессивный империализм — вот главные черты, объединяющие путинизм с большевиками и советской властью.

В советских лагерях профессиональным преступникам, приговоренным к тюремным срокам для «перевоспитания», позволялось навязывать свои уголовные порядки остальным заключенным, тем самым помогая охране управлять лагерной системой. Политические заключенные занимали самый нижний этаж этого кастового общества. Незабываемое описание этого порядка вещей оставил Варлам Шаламов:

[В] этом аду только урки живут сравнительно хорошо, с ними считаются, их побаивается всемогущее начальство. Они всегда одеты, сыты, поддерживают друг друга. […] Интеллигент-заключенный подавлен лагерем. Все, что было дорогим, растоптано в прах, цивилизация и культура слетают с человека в самый короткий срок, исчисляемый неделями.

Аргумент спора — кулак, палка. Средство понуждения — приклад, зуботычина.

Шаламов, 1992, Т. 1: 138.

В течение «советского века», как удачно назвал его Моше Левин, советская зона выработала свои собственные нормы отношений между людьми, руководствующиеся исключительно садизмом и культом силы. Даже после краха коммунистического строя постсоветские тюрьмы сохранили дух пропитанной террором советской системы. Многие тюрьмы и лагеря продолжили работать в тех же местах, без перерывов и уж точно без каких бы то ни было улучшений, как это описала в своей знаменитой монографии о ГУЛАГе Энн Эпплбаум (Applebaum, 2004: 574).

При Путине зона превратилась в господствующую матрицу социальных отношений, нормализовав псевдо-кастовую структуру общества. Анализируя черты сходства между зоной с ее похожей на мафиозную социальной организацией и раннефеодальными племенными структурами, выдающийся археолог Лев Клейн, описавший свой опыт узника совести в 1980 и 1981 годах, заключает: «эта лагерная воровская стихия оказала огромное воздействие на всю культуру нашей страны» (Клейн, 2010: 210)⁴³⁶. Политические репрессии путинского режима, опасно соскальзывающего все ближе к тоталитаризму, реанимировали давнюю традицию государственного насилия. Искусственно выстроенная постсоветская мобмемори поддерживает это социальное вырождение и способствует ему. В 2006 году, когда эта социально-культурная система только начинала складываться, я назвала ее готическим обществом (Хапаева, 2006: 39-52).

Масштаб постсоветского неравенства подозрительно напоминает те утопические и антиутопические художественные произведения и неомедиевальные памфлеты, которые мы рассматривали в этой книге. Российские оппозиционные СМИ, политические аналитики и исследователи сходятся во мнении о том, что Россией управляют несколько семейств из ближнего окружения Путина, образующие мафиеподобную организацию, что порождает крайнее имущественное неравенство⁴³⁷. Хотя отсутствие достоверной статистики чрезвычайно сильно затрудняет рассуждения о социальной структуре постсоветского общества, кое-какую информацию о появляющихся практиках и общественных отношениях можно извлечь из сообщений в СМИ. По некоторым оценкам, большей частью национального богатства владеют от 1 до з % населения (для сравнения, в США аналогичный показатель составляет 42 %) (Remington, 2018: 398)⁴³⁸.

Усиление неравенства и укрепление диктатуры, обманувшие заветные надежды на посткоммунистический переход к демократии, приводят к проникновению в русский язык средневековой терминологии. Однако и это не означает, что в Россию вернулось средневековье. Более того, приложение средневековых концепций к постсоветским реалиям служит лишь историзации и нормализации усиливающегося социального неравенства, путинской автократии и политических репрессий. Например, термин «сословие», использующийся в официальных документах и процедурах, отражает то, насколько серьезно путинский режим воспринимает политический неомедиевализм как способ легитимизации социального неравенства и несправедливости. В нескольких судебных делах, о которых сообщали российские СМИ, полицию называли «социальной группой» или «сословием» (Медуза, 2018-б)⁴³⁹. Путин назвал «сословием» российских бизнесменов⁴⁴⁰, а бывший директор ФСБ Николай Патрушев, ныне секретарь Совета безопасности⁴⁴¹, называл своих чекистов «новым дворянством» (Ведомости, 2018)⁴⁴². Шедшую в России перед войной борьбу за привилегии между ФСБ, полицией и армией, которую освещали — хоть и отрывочно — российские новостные издания, красноречиво называли столкновениями «сословий» (Свободная пресса, 2011⁴⁴³; Радио Свобода, 2021-б). Газета «Ведомости» писала: «Обособление отдельных каст внутри правящего класса и его отделение от остального населения приближают — и возвращают — Россию к феодальным и советским порядкам» (Ведомости, 2018).

Разумеется, подельникам Путина приятнее считать себя феодальными сеньорами, чем обычными бандитами. Государственным чиновникам, по-видимому, нравится называться «людьми государевыми»; в то же время привлекательность неомедиевальных самоопределений для элиты отразилась в использовании средневекового слова «холоп», как называют себя теперь рядовые граждане. Обиходное употребление этого слова выражает, с одной стороны, ощущение социальной несправедливости и отсутствия равенства перед законом, очень сильное в постсоветской действительности. С другой стороны, оно свидетельствует о распространенности пренебрежительного отношения к тем, кого считают низами общества. Как мы видели в главе 5, российская позиция по отношению к рабству претерпела значительную трансформацию — от признания рабства и крепостной зависимость социальным злом до терпимого и даже одобрительно отношения к ним.

Путинизм породил новую общественную систему, основанную на новых формах социального неравенства, важную роль среди которых играет современное рабство. Оно проникает в различные сферы постсоветской жизни и затрагивает все общество. Россия остается одной из немногих стран, так и не подписавших Конвенцию Совета Европы о противодействии торговле людьми, которая действует с 1 февраля 2008 года⁴⁴⁴. По данным Глобального индекса рабства, в России порабощены и занимаются принудительным трудом или находятся в сексуальном рабстве около миллиона человек⁴⁴⁵. Российских рабов — в основном, но не исключительно женщин и детей — продают для принудительного труда и сексуальной эксплуатации более чем в пятидесяти странах. Судя по скандальным случаям, просачивавшимся в СМИ до 2019 года, когда подавление свободы слова стало особенно жестким, рабский труд распространен не только в сельском хозяйстве и строительстве: он проникает почти во все сферы российской экономики (Тюрюканова, 2006⁴⁴⁶; Tengrinews, 2009⁴⁴⁷; Радио Свобода, 2008; Красноярская правда, 2011; The Guardian, 2018)⁴⁴⁸. Приведем лишь один пример: в провинциальном городе Туле, особенно известном домом-музеем Льва Толстого в Ясной Поляне, российских граждан принуждали работать в условиях, похожих на рабские, в городских больницах (Демократор, 2013).

Неоплачиваемый принудительный труд считается в порядке вещей в российской армии, которая до сих пор пополняется в значительной степени за счет призыва. Российские СМИ довольно часто сообщали о случаях эксплуатации солдат офицерами; их в частности принуждают строить загородные дома для командиров, заниматься всевозможным ручным трудом и работать домашними слугами (практически крепостными) (Зайцева, 2012). Более того, путинские СМИ иногда изображают такие практики, существовавшие еще в советской армии и даже раньше, в положительном свете, утверждая, что они способствуют России, — роль страны в торговле людьми: до установления квазитотального политического контроля государства над информацией, в том числе о рабстве, независимые исследователи называли Российскую Федерацию одним из лидеров в этой области (Левченко, 2004: 28–29). установлению позитивных, «патриархальных» семейных отношений между солдатами и их командирами.

Еще один анклав принудительного труда в Российской Федерации — это тюрьма. Каждый год заключенные зарабатывают для системы миллиарды рублей (newtimes.ru, 2014). В 2019 году Государственная Дума приняла новую поправку к Уголовно-исполнительному кодексу, легализующую использование труда заключенных на частных предприятиях и федеральных стройках (Федеральный закон от 18.07.2019 № 179-ФЗ), тем самым фактически разрешив такой же рабский труд, как в сталинских лагерях, в которых это было обычной практикой (Коммерсантъ, 2015)⁴⁴⁹. В 2021 году, под влиянием пандемии, российские власти рассматривали возможность использовать труд заключенных в крупных строительных проектах — например, на Транссибирской железнодорожной магистрали (Коммерсантъ, 2021).

Высокопоставленные российские чиновники не стесняются публично высказываться в поддержку рабства. Председатель Конституционного суда Валерий Зорькин ностальгически писал в «Российской газете», официальном органе Правительства РФ, о том, как крепостное право помогало сохранять целостность дореволюционного российского общества:

При всех издержках крепостничества именно оно было главной скрепой, удерживающей внутреннее единство нации. Не случайно же крестьяне, по свидетельству историков, говорили своим бывшим господам после реформы [отмены крепостного права — Д. Х.]: «Мы были ваши, а вы — наши» […] основная линия социального напряжения — между властью и крестьянскими массами — лишилась важнейшего амортизатора в лице помещиков. И это стало одной из существенных причин роста «бунташных», а затем и организованных революционных процессов в России на исходе XIX и в начале ХХ вв.

Российская газета, 2014-в.

Хотя высказывания Зорькина возмутили либеральную прессу, они не повредили ни его положению, ни его репутации в Кремле: на момент написания этой книги он по-прежнему оставался председателем Конституционного суда Российской Федерации.

Рабство тесно связано с российскими имперскими притязаниями. Российские ультраправые воображают, что низшие сословия или касты будут сформированы из иммигрантов из бывших советских республик (например, таджиков), представителей национальных меньшинств (например, башкир) и мигрантов из Северной Кореи и Китая. Например, в 2011 году Северная Корея увеличила число корейцев, отправленных работать в России: они обязаны были возвращать в бюджет КНДР до 70 % своих месячных заработков (около 100 долларов) (newsru.com, 2015⁴⁵⁰). Жили они в условиях, похожих на условия в советских трудовых лагерях (там же). Сегодня мирных жителей Украины, взрослых и детей, насильно переселяют в Россию, уничтожая их паспорта и лишая их самых элементарных прав. Надежды на то, что они будут защищены от современного рабства лучше, чем простые жители России, крайне мало.

На фоне нынешних российских реалий, которые усугубила война против Украины, социальные проекты ультраправых кажутся больше похожими на предложения узаконить и расширить существующее неравенство под маркой «возврата к средневековой Руси», чем на бредовые фантазии.

Современное рабство свидетельствует о возвращении к средневековью не в большей степени, чем к древнему Риму или Северной Америке семнадцатого века. Зато оно демонстрирует, что общества некоторых типов — например, путинская Россия — поддерживают крайние формы социальной несправедливости и чудовищной эксплуатации. Новые формы социального неравенства не превращают путинизм в средневековье, но вскрывают его бесчеловечную природу.

Закат гражданских прав — и элементарных прав человека — в России тесно связан с постсоветским пониманием истории. Эсхатологические ожидания, составляющие важную часть неомедиевального сознания, создают более широкий контекст для все более частых упоминаний о конце света в путинских и кремлевских выступлениях, в которых угрозы ядерного Армагеддона сочетаются с религиозными аллюзиями.

С самого начала войны против Украины Путин последовательно запугивает мир ядерным уничтожением (grani.ru, 2022⁴⁵¹). Однако этот ядерный шантаж — не просто следствие колоссальных неудач российской армии на поле боя: он уже давно стал непременной частью кремлевской политической программы. Новая военная доктрина, содержащая завуалированную ядер-ную угрозу Западу, была изложена еще в 2000 году, в первый же год президентства Путина. В 2010 году, когда президентом был путинский местоблюститель Дмитрий Медведев, эта угроза была высказана более прямо: было объявлено, что ядерное оружие может быть использовано для «защиты», в ответ на «угрозу существованию российского государства».

В 2010-Х годах Путин говорил о «ядерном апокалипсисе» больше, чем любой западный лидер, заставляя думать, что он уже тогда начал угрожать НАТО и Соединенным Штатам⁴⁵². При этом Путин обычно возлагает вину за любые катастрофические варианты развития события на Запад, представляя гипотетическое применение Россией ядерного оружия возмездием или ответным ударом. В интервью Оливеру Стоуну в 2017 году Путин заявил, что в войне между Россией и США не выживет никто. Когда его спросили, есть ли еще надежда избежать такого исхода, он ответил: «Надежда есть всегда. Пока нас не понесут в белых тапках на кладбище» (Интерфакс, 2017-г⁴⁵³). В марте 2018 года, выступая с президентским посланием Федеральному Собранию, Путин обрушился с критикой на тех, «кто на протяжении последних 15 лет старается раздувать гонку вооружений, пытается получить в отношении России односторонние преимущества». Он обвинил Запад в установлении в ответ на аннексию Крыма «незаконных» ограничений и санкций, цель которых — «сдержать» развитие России и, в том числе, ее вооруженных сил. Путин заявил, что им следует «прекратить раскачивать лодку, в которой мы все находимся и которая называется “Планета Земля”» (kremlin.ru, 2018-a). Затем прозвучала угроза: показав несколько видеороликов с новыми ракетами, Путин сказал, что «[л]юбое применение ядерного оружия против России или её союзников» вызовет «немедленное» возмездие «со всеми вытекающими последствиями». Несколько дней спустя он сделал еще одно аналогичное заявление, намекнув, что ядерная война — а «для человечества это будет глобальная катастрофа» — будет ответом на крупномасштабное нападение на Россию: «[Я] как гражданин России и глава российского государства хочу задаться вопросом: а зачем нам такой мир, если там не будет России?»⁴⁵⁴.

В июне 2018 года Путин еще более усилил ядерную угрозу, снова подчеркнув, что войны России с США «никто не переживет» (Vladimir Putin vs. Oliver Stone, 2018 ; Bloomberg, 2017). А в октябре того же года, на заседании дискуссионного клуба «Валдай», в его речи появились еще более драматические обороты: «мы — жертвы агрессии», но «агрессор всё равно должен знать, что возмездие неизбежно, что он будет уничтожен» (kremlin.ru, 2018-б). Хотя ядерная война будет «всемирной катастрофой», сказал он, по меньшей мере «мы [русские] как мученики попадём в рай, а они просто сдохнут, потому что даже раскаяться не успеют». Проханов, считающий Путина мессией, описал чувства, которые вызвала у него эта дискуссия. Он поведал, что, поскольку мысль о «термоядерной схватке», по-видимому, «начинает владеть умами правителей мира», многие из участников Валдайского форума, «вернувшись домой, раскрыли Евангелие и заново перечитали Откровение Иоанна Богослова⁴⁵⁵» (Завтра, 2018-б⁴⁵⁶). В конце 2018 года Путин объявил, что Россия завершила последние испытания «Авангарда», новой «непобедимой» гиперзвуковой ракеты, способной нести ядерные заряды, зловеще назвав ее «замечательным, отличным подарком стране к Новому году»⁴⁵⁷. (Вера в «непобедимые» ракеты — «Авангард», «Кинжал», «Циркон» и т. д., — как и многие другие заявления Путина, находит параллели в утопии Юрьева «Третья Империя» (Юрьев, 2007), в которой Запад проигрывает России войну из-за невидимого оборонного щита России и ее непобедимых ядерных бомб.) Угрозы ядерной войны, снова озвученные Путиным 27 февраля 2022 года, когда он приказал министру обороны и начальнику Генерального штаба перевести средства ядерного сдерживания в режим повышенной готовности в ответ на якобы «агрессивные высказывания [НАТО] в адрес нашей страны», и то, что он приостановил участие России в последнем остававшемся соглашении с США о контроле над ядерными вооружениями, следует рассматривать с учетом этой предыстории (ТАСС, 2022).

Проведением постановочных референдумов на оккупированных территориях Луганской, Донецкой, Херсонской и Запорожской областей Украины, Путин создал новый предлог для своего шантажа — как бы готовясь к применению ядерного оружия для «защиты» украинской территории от возвращения под контроль украинских войск. Тем не менее, в ноябре 2022 года украинские силы успешно освободили Херсон, и никакого возмездия такого рода не последовало. До сих пор путинские «красные линии» оказывались весьма гибкими.

Ядерный шантаж Кремля основывается на двух предположениях. Во-первых, из-за своей «ответственной политики» Запад будет вынужден отступить: столкнувшись с перспективой ядерной войны, перепуганные граждане заставят свои демократически избранные правительства пойти на переговоры и умиротворение агрессора. Во-вторых, политическое единство Запада против России не устоит перед угрозой ядерного Армагеддона; вместо этого каждая страна поспешит заключить свою собственную сделку с Кремлем, лишь бы только спастись. Решение Запада не ввязываться в ссору после российского вторжения в Крым и его аннексии в 2014 году, вероятно, укрепило веру в эти идеи.

С тех пор, как началась война против Украины, к этой же теме постоянно обращаются и воодушевляемые Путиным кремлевские пропагандисты (smotrim.ru, 2022). Ядерным Армагеддоном грозили США и покойный лидер ультранационалистической Либерально-демократической партии России Владимир Жириновский, и «говорящие головы» путинской пропаганды Маргарита Симоньян и Владимир Соловьев, и многие другие⁴⁵⁸.

Апокалиптический дискурс Путина, пропитавший постсоветскую политику, не является его собственным изобретением. Его, как и все остальные аспекты путинской политики, следует рассматривать как часть системы культурных и исторических отсылок, которые я анализирую в этой книге. Поэтому здесь следует резюмировать предпосылки, ответственные за необычайную распространенность апокалиптического мышления среди российских ультраправых.

Представление о прогрессивном историческом времени было неотъемлемой частью идеологии западничества. Лидеры демократических реформ в России считали, что рыночная экономика гарантирует демократию, а капиталистическое процветание Запада, манящее на горизонте, было образцом для подражания. Но Россия оказалась на пороге демократии в тот самый момент, когда кризис прогрессивной, футуристической темпоральности усугубил кризис демократии на Западе. Это стечение обстоятельств вместе с рядом других факторов внесло заметный вклад в крах прозападной идеологии в постсоветской России и усилило разочарование в социальном мировоззрении, сосредоточенном на будущем. Неомедиевальная политика памяти и ресталинизация свидетельствуют о продолжающихся поисках общественной модели в историческом прошлом, обнажая попытки Кремля обратить время вспять за неимением по-настоящему жизнеспособного проекта, который можно было бы предложить постсоветскому обществу. Военные авантюры и имперские потуги Кремля также произрастают из этой неспособности сформулировать привлекательный образ будущего.

Как мы уже видели, союз Путина и его приспешников с российскими ультраправыми предрасположил Кремль к ультраправым взглядам на историю. Идеи пришествия нового средневековья и предвкушения апокалипсиса были достаточно примитивны, чтобы их смогли усвоить Путин и его клика. Стремление к «очищающему пламени Апокалипсиса» и вера в воскресение мертвых в конце времен всегда были существенной частью доктрины русского православия: российская церковь воспринимала их гораздо более буквально, чем другие христианские конфессии. Распространение радикально-православных сект, метко названных «политическим православием», способствовало росту популярности апокалиптических ожиданий не только у постсоветских мирян, но и среди православных иерархов.

Патриарх Кирилл, поддержавший войну против Украины (Украинская правда, 2022-а⁴⁵⁹), склонен к пророчествам в апокалиптическом духе, и они привлекают все большее внимание, особенно после аннексии Крыма (Радио Свобода, 2017-a). Еще в 2017 году он заявил: «Нужно быть слепым, чтобы не видеть приближение грозных мгновений истории, о которых говорил в своем Откровении апостол и евангелист Иоанн Богослов» (Интерфакс, 2017-д). С тех пор Кирилл неоднократно возвещал скорое наступление Судного дня. В 2020 году он призвал свою паству приготовиться к этому событию и собственной смерти (РИА-Новости, 2020).

Поскольку «Апокалипсис насылает сам Господь», многие представители духовенства полагают, что эти «грозные мгновения истории» следует страстно приветствовать. Так, бывший пресс-секретарь Русской православной церкви архиерей Всеволод Чаплин пропагандировал идею о том, что Бог разрешил «уничтожение масс», чтобы преподнести обществу урок⁴⁶⁰. В провинциальных монастырях иногда проводятся службы для приготовления к концу света (РИА-Новости, 2021-в). Многие сектанты страстно жаждут «очищающего пламени Апокалипсиса»⁴⁶¹.

Вероятно, воздействию русского православия на представления российских ультраправых об историческом времени способствовало то обстоятельство, что, какое бы сильное влияние ни оказывали различные западные философские системы на русских интеллектуалов, в России так и не возникло никакой собственной светской философской традиции, которую можно было бы противопоставить православным догмам — и ультраправой идеологии. Российские религиозные философы, труды которых при советской власти либо подвергались цензуре, либо вовсе запрещались (что сильно способствовало их популярности в эпоху гласности), были почти поголовно верующими православными и, в отличие от западных философов, безо всяких колебаний включали догматы своей веры в свои философские построения. Важную роль в их типично русской смеси богословия и философских рассуждений играли и апокалиптические ожидания. Апокалиптическое видение будущего не только занимало центральное место в мировоззрении Федорова и русских космистов, но также имело большое значение для Тихомирова и Бердяева, этих гуру постсоветских ультраправых. Бердяев предвидел возврат в новое средневековье как возвращение к «вечному прошлому», которое было для него категорией скорее религиозной, нежели исторической. Он утверждал, что саму идею прогресса следует отбросить, потому что она скрывает истинную цель бытия — познание Бога. Но с апокалиптизмом заигрывали и либеральные богословы — например, Павел Флоренский. Иными словами, неспособность российской интеллектуальной традиции отделить религиозное от светского создала уникальные условия для поразительной успешности неомедиевального мировоззрения в России и обеспечила господство эсхатологических взглядов на историю (Oppo, 2013).

Распространение апокалиптических ожиданий сформировало новый контекст постсоветской политики, укрепив неомедиевальное мировоззрение так называемого «российского политического класса» и поспособствовало внедрению неомедиевальной темпоральности в умы постсоветских субъектов. Апокалиптические взгляды на будущее были заметны в российских правительственных кругах и СМИ с их постоянными аллюзиями на библейский Апокалипсис, задолго до войны против Украины. Например, Валерий Зорькин, цитируя Второе послание апостола Павла к Фессалоникийцам (2Фес 2:7-10), сетовал, что конец света близок, и «тайна беззакония уже в действии» (mk. ru, 2016). В 2011 кандидат в президенты Иван Охлобыстин сделал апокалиптические пророчества заметной частью своей предвыборной кампании:

Наступает время последних приготовлений. Не должно быть ничего лишнего. […] [С]лавяне, не подчинившиеся этой очевидной истине, обречены.

Правмир, 2011⁴⁶².

В разделе «Последняя битва» своей «Доктрины-77» Охлобыстин говорит: «А наше общество — общество ИНЫХ!», объяснив перед этим свою концепцию исключительности в следующих словах:

Мы созданы для войны. И нам нет места в обычной мирной жизни. […] Так волею геополитических преобразований сформировался уникальный этнос. […] [Процесс русского этногенеза — это] генетическое конструирование идеального бойца […] [д]ля ведения пожизненных боевых действий. И что промыслительно — не вести вышеупомянутые действия для русского человека означает верную гибель. Все варианты сохранения русской нации до назначенного Господом срока ее исчезновения в огне Апокалипсиса.

Ibid.

Апокалиптическая тематика тесно переплетена в дискурсе ультраправых с образом Путина как мессии, что, в свою очередь, скорее всего повлияло на его самовосприятие. В 2007 году телеведущий и путинский пропагандист Владимир Соловьев, впоследствии прославившийся своими одиозными высказываниями о войне против Украины, опубликовал роман «Апокалипсис от Владимира», продолжение его же «Евангелия от Соловьева» (2005). Во второй книге он использует тот же прием, что и в первой: повествование ведется от лица вымышленного двойника автора, носящего его реальное имя (он тезка Путина). В романе описывается, как апостол Владимир истребляет в гневе тысячи грешников, в том числе целый город Красноярск, испепеляя их за считанные секунды. Это описание уничтожения грешников, которым даже не оставлено времени на раскаяние, звучит жутковатой прелюдией к позднейшей речи Путина, в которой он использовал сходные выражения (kremlin.ru, 2018-6). Соловьев ратует за учреждение наследственной «антидемократической монархии» с царем-Путиным во главе и называет Путина «царем и пророком», утверждая, что его миссия — подготовить Россию к «долгожданным последним временам», «светлому дню Страшного суда». Такой образ Путина широко распространен среди его сторонников, от Владислава Суркова, который однажды назвал его «человеком, который был послан России судьбой и Господом» (Forbes, 2011⁴⁶³), до главы секты, известной под имением матушки Фотинии, которая считает Путина новым воплощением апостола Павла и верит, что «Бог послал Путина в Россию, чтобы подготовить Россию к пришествию Иисуса Христа», потому что «в нем есть царский дух» (Spiegel International, 2011).

Еще один пример таких идей можно найти во взглядах Александра Дугина. Для него и других неоевразийцев Апокалипсис — это «битва религии с псевдорелигией», то есть русского православия с западным либерализмом. Как проницательно отмечает Эллиот Боренштейн, «русскому апокалипсису […] необходимо, чтобы внешний мир продолжал существовать в качестве источника зла» (Jordan Russian Center, 2019)⁴⁶⁴. Хотя Дугину и случалось критиковать Путина, он, тем не менее, ожидает, что тот станет катехоном, и дает понять, что «жизненность христианства переносится на священную политику, царя-катехона» (Изборский клуб, 2016-a⁴⁶⁵). Поскольку концепцию катехона Дугин, вероятнее всего, позаимствовал из трудов Снычева, он определяет «царство антихриста» как сочетание западных зол — «глобализация, постлиберализм, постиндустриальное общество» (Дугин, 2009-б: 22) — и утверждает, что

[д]ля православного человека (и христианина вообще) вера в Антихриста является частью общеобязательной практики. […] Апокалипсис помещен в Священное Писание […] Приход Антихриста происходит сейчас. […] Никто не знает, когда придет Антихрист, но он обязательно придет. Потому что он и есть смысл христианского понимания истории […] американские глобалисты, Сорос, либералы […] — они в авангарде его армии.

Завтра, 2018-a⁴⁶⁶.

На более раннем этапе своей карьеры, когда он еще стоял под знаменами российского национал-большевизма, Дугин вещал, как и многие до него, что русские — наследники Византии, — и их царь-катехон избраны сдерживать Антихриста, пока не наступит конец света. По его мнению, жизнь церкви неразрывно связана с жизнью империи и жертвами, принесенными во имя ее (Дугин, 1997: 31-65)⁴⁶⁷. Дугин настаивает на необходимости поворота исторического времени вспять, понимая это как христианскую миссию: Россия должна вернуться в Византию, воссоздать Священную империю и православную монархию:

Таким образом, чтобы прийти к Христу, надо проделать экклезио-логический путь в обратном направлении. […] Качественным был бы рывок в сторону византизма, то есть в сторону Священной империи, православной монархии и полноценного греко-римского патристического богословия во всём его объёме.

Изборский клуб, 2016-a.

Такая уверенность в обратимости исторического времени характерна не только для неоевразийцев, но и для большинства нынешних российских ультраправых⁴⁶⁸. Дугин твердо верит, что конец света — «это не просто мобилизующая массы метафора, это религиозный факт, факт Апокалипсиса» (Russia.RU, б.д.), и считает «царство антихриста» таким же «религиозным фактом» (Дугин, 2009-б: 22). «Пламень Его — Судия», и этот пламень должен сжечь Землю и сожжет ее⁴⁶⁹. С точки зрения Дугина конца света не следует избегать, и его не следует пытаться предотвратить. Более того, неоевразийское движение должно помочь его наступлению, так как сам по себе он может и не наступить. В «Четвертой политической теории» Дугин заявляет, что считает приближение апокалипсиса «практикой»:

[К]онец времени и эсхатологиче ское выражение политики не будет осуществлено само по себе; напрасно мы ждем конца. Если конца ждать, он никогда не наступит […] Конец Света должен быть осуществлен; он не приходит сам по себе: это задание, а не данность. Это активная метафизика, онтологическое действие.

Дугин, 2015: 244.

В полном соответствии с идеей о том, что апокалипсис — это практика, Дугин и его неоевразийское движение организовали в 2011 году для евразийской молодежи трехдневный лагерь под названием Finis Mundi [Конец света], девизом которого была «эсхатологическая мобилизация евразийцев»⁴⁷⁰. Дугин также вел программу под названием «Finis Mundi» на популярной радиостанции FMioi. Периодические выступления с декларациями вроде «Антихрист уже здесь!» (Изборский клуб, 2oi8-a⁴⁷¹). явно помогают ему не терять этот проект из виду. Однако сейчас он, по-видимому, смешивает идею империи с концом света⁴⁷².

Авторы памфлета «Новейшее средневековье» (АПН, 2006) зашли в своей прагматической эсхатологии еще дальше: они предусматривают не только православный крестовый поход, но и русскую колонизацию неба. Они видят конечной целью своего «национального проекта Святой Руси» вознесение в рай «такого количества русских святых, которое de facto означало бы существование Руси в селениях райских», что созвучно философии Федорова и произведениям Шарова. Россия, провозглашают авторы этого памфлета, есть Третий Рим, «государство-империя, имеющее свою особую миссию в “последние времена”». Подобно Снычеву, они объявляют Россию катехоном, который сдерживает приход Антихриста, обеспечивая «сохранение политического порядка, основанного на справедливости, четком этическом различении добра и зла и готовности воздавать кару за зло и награду за добро». Кроме того, катехон есть «универсальная апология государства и государственности», которая обосновывает право государства на насилие. Роль катехона «предполагает определенную геополитическую миссию России как хранительницы общемирового порядка». Задачей российского государства объявляется «экспорт» русского православия и этого мирового порядка, а осуществляться он должен «в форме имперской экспансии в ее культурных, дипломатических и военных формах». Эта «эсхатологически-политическая миссия» и есть истинное предназначение российского государства-цивилизации.

Такое апокалиптическое видение будущего перекидывает мостик между российскими ультраправыми и постсоветскими писателями, увлекающимися неомедиевализмом⁴⁷³. Апокалиптическое понимание истории находит явную параллель в следующих рассуждениях Владимира Шарова, которого, как помнит читатель, неотвязно занимал вопрос о смысле истории. Размышления Шарова о конце света оказываются на удивление созвучны замечаниям самого Путина на эту тему, как, например, в следующем интервью Георги Борисову:

[Шаров]: Но надо сказать, что убеждение, что с концом Руси придет конец и всему миру – равно как и вера, что настоящая жизнь есть только в отношениях Бога и нового избранного Им народа, а все прочее не более чем архитектурные излишества, – живы и до сего дня. Более того: каждый кризис, который у нас случался, все это лишь развивал и укреплял.

[Борисов]: Тебе все это близко?

[Шаров]: Отчасти, наверное, да. Страна, народ такие, какие они есть, и если мы хотим что-то понять, ни из чего другого исходить невозможно.

Борисов, 2020: 667.

Подобно Водолазкину, восторженно принявшему последнюю книгу Шарова, и многим другим постсоветским писателям, Шаров считает, что русские верят в избранность своего народа, и что именно эта вера определяет их понимание истории:

[С]трашные бедствия — катастрофы, голод, вражеские нашествия — с невероятной силой гонят людей из их обычной жизни (она на глазах со всей своей культурой, со всеми правилами и обычаями разрушается) в тот народ, что обращен к концу, к последним временам и Страшному суду. В народ, который испокон века живет так, чтобы всегда быть готовым предстать перед Господом.

Там же: 666.

Как отмечает Брэдли Горски, «В романах Шарова русская история предстает движимой одним всепоглощающим желанием — подготовиться к Апокалипсису и Страшному суду, которые неизбежно наступят в России» (Gorski, 2018).

Глубокую приверженность Изборского клуба эсхатологическим верованиям лучше всего отражают заявления его председателя Александра Проханова. Он верит, что «ожидание божественного царства», где «жизнь вечная», зашифровано в «волшебных кодах» русского сознания (Изборский клуб, 2О19-г). Эти «коды» он связывает с русской мессианской идеей, проявившейся в Средние века (Взгляд, 2012). Почитатель Николая Федорова, Проханов с нетерпением ожидает воскрешения мертвых:

Говоря о нашей космической мощи, мы не должны забывать, что ракеты, изобретённые Циолковским, есть средство, с помощью которого воскрешённые поколения будут расселяться по другим планетам. Так учил великий наставник Циолковского — космист Николай Фёдоров⁴⁷⁴.

Завтра, 2019.

Вместе с Егором Холмогоровым и другими адептами «русского ядерного православия» Проханов считает главным средством осуществления своей «русской мечты» «русскую православную бомбу», изготовленную «при покровительстве святого Серафима Саровского» (Изборский клуб, 2019-г).

Банальность постсоветских представлений о близком конце света лучше всего подытоживает утверждение рядового преподавателя одного из российских университетов:

Человечество всегда желало апокалипсиса. […] И современный мир, как и Средневековье, тоже желает апокалипсиса, но совершенно по другой причине — просто дико скучно.

Радио Свобода, 2020-a.

Такая тривиализация гибели всего живого обнажает полное отсутствие позитивной идеологии в обществе, которым управляет циничное отрицание ценности человеческой жизни и прав личности и которое не в состоянии предложить в качестве проекта будущего ничего лучшего, чем возврат в русское средневековье.

Эсхатологическая политика и подстрекательство к террору глубоко укоренены в российской антизападной традиции, русском православии и народных верованиях, но идея обреченности человечества находит параллели и в западной культуре. Апокалиптические и постапокалиптические книги и фильмы последнего десятилетия настойчиво изображают вымирание человечества (часто уступающего место другому разумному виду) событием не только естественным, но и желательным. Однако сегодняшние апокалиптический и постапокалиптический жанры чаще всего полностью оторваны от библейской тематики надежды и искупления, которая питала апокалиптическое мышление на протяжении тысячелетий⁴⁷⁵. В отличие от произведений, написанных до 1990-х годов, в которых «даже самые пессимистичные авторы апокалипсисов не закрывают полностью дверь к некоему продолжению через новое рождение», а «разрушение зачастую служит прелюдией к восстановлению» (Seed, 2000: 9, io), теперь антигуманистическая парадигма этого жанра выражает все большее презрение к человеку и предлагает смотреть на гибель человечества как на желаемый исход. Публика жадно поглощает описания насилия, захлестывающего мир, — ключевой элемент апокалиптического жанра. Видение времени, которое предлагает этот жанр, отвергает саму мысль о том, что у человечества может быть будущее.

Такой взгляд на человечество созвучен философским и общественным течениям, глубоко проникших в популярную культуру. Тягу к «окончательной катастрофе» считают типичным для модернизма, который удовлетворяет «распространенному в американской культуре последнего времени постапокалиптическому восприятию» (Berger, 1999: xii– xiii). Этот диагноз сходен с провозглашением конца человечества, которое можно назвать характерной особенностью французской теории со времен Фуко и Деррида⁴⁷⁶. Помимо всего прочего Апокалипсис может быть рассмотрен как конец капиталистической системы, которая, как говорит Славой Жижек, приближается к своей «апокалиптической нулевой точке» (Žižek, 2010, х). Жижек хвалит Алена Бадью за то, что тот приветствует конец света, отважно «хранит верность Истине-Событию, даже если это заканчивается катастрофой» и не желает сводить «политику к программе избегания худшего» (Žižek, 2010: xv)⁴⁷⁷. Постгуманизм, отпочковавшийся от деконструкции, поддерживает идею исчезновения человека и искоренения антропоцентрических концепций в философии и гуманитарных науках. За конец человеческой цивилизации истово ратуют некоторые влиятельные общественные движения, в том числе трансгуманизм, движение за права животных и радикальные экологисты.

За последнее десятилетие манера называть человека «эгоистичным и пагубным паразитом» стала общим местом и уже никого не удивляет, как бы ни отдавало это выражение языком ненависти⁴⁷⁸. Классическую иллюстрацию такого этоса дает «Движение за добровольное вымирание человечества»: его цель — прекратить самовоспроизводство людей и восстановить экологическое равновесие планеты, избавив ее от человека. Однако пока что, несмотря на рост популярности этого и подобных ему движений, члены которых пользуются всей полнотой защиты, предусмотренной законами и гарантиями прав человека для граждан в западных демократиях, их проекты не получили сколько-нибудь значительной политической поддержки.

Фиксация на конце света является важным предметом обсуждения в гуманитарных науках. Среди объяснений привлекательности апокалиптической тематики часто называют (возможно, опираясь на предложенную Сьюзен Сонтаг интерпретацию апокалипсиса как зрелища, помогающего справиться со страхом перед катастрофой [Sontag, 1966]) целый ряд проблем — страх войны и общемировую неуверенность в будущем, ужас перед экологическими катастрофами и беспокойство относительно пандемий, острое социальное неравенство и нерешенные расовые и гендерные проблемы (Dixon, 2003: 105-116; Breton & Hammond, 2015; Brians, 2016; Peebles, 2017⁴⁷⁹; Wolf, 2019: 163-73). Исследователи утверждают также, что апокалиптические и постапокалиптические нарративы, возможно, способствуют преодолению страха смерти и даже помогают нам «осмыслять мир» (Hamonic, 2017, article 36).

Наряду с этими объяснениями я полагаю, что современное увлечение концом света связано с привлекательностью коммерциализированного антигуманизма, который можно считать предельным проявлением кризиса будущего. Растущая ненависть к человечеству исключает саму возможность видения будущего, не предполагающего необратимой катастрофы. А поскольку демократический проект ориентирован на будущее, кризис будущего лишь усугубляет кризис демократии. Обратную темпоральность неомедиевализма, поддерживаемую религиозным фундаментализмом или взращиваемую радикальными светскими философскими и культурными системами, можно считать реакцией на этот кризис и главной причиной повсеместного увлечения Средними веками.

◉

Война против Украины ясно показала, что неомедиевальная политика памяти и неомедиевальное мировоззрение с его эсхатологическими верованиями — это мощное оружие, которое можно успешно применять против демократии.

Чем дольше идет эта война, тем более мрачными становятся перспективы России. Опустошая землю Украины, путинизм уничтожает шансы России остаться единой страной и единой культурой. Но путинизм возник не 24 февраля 2022 года; Путин и его приспешники создали его не одни: это не удалось бы без значительной поддержки российского общества. Нежелание критически осмыслить и осудить преступления, совершенные русским народом в прошлом, внесло вклад в торжество памяти палачей в постсоветской России и преобразовало память о репрессиях в позитивную память о государственном терроре — мобмемори. Возможно, крепость, возведенная в умах российских граждан кремлевской неомедиевальной политикой памяти, символом которой служит Кремль, позволит сохранить путинизм и после исчезновения диктатора. Но условием существования путинизма является бесперебойное приношение ему в жертву человеческих жизней.