Террор и память. Политический неомедиевализм и ресталинизация в путинской России

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ПЕРЕВОДУ

В химической лаборатории памяти, где, по словам Марселя Пруста, хранятся и лекарства, и смертельные яды, Кремль со своими подручными двадцать лет ставил опыты. Эти опыты увенчались немалым успехом: белые пятна отрицания советских преступлений окрасились красно-коричневой жаждой войны и террора. Катализатором этого процесса стала отечественная история. Для этого потребовалось представить ее самые мрачные страницы — опричнину и сталинизм — в качестве лучшего, что есть в национальном наследии. Раздувая миф о «Великой победе» и о доблестях средневековых вояк, путинские пропагандисты объявили войну и разбой главным достоинством и главной силой русских.

Я начала писать эту книгу еще до войны, но она отчасти показывает, что война была неизбежным итогом путинской политики памяти и того понимания истории России, с помощью которого сегодняшний преступный режим пытается обосновать свою легитимность. Путинизм дает классический пример того, как происходит отмирание идеологии и ей на смену приходит политика памяти.

Эта книга о том, почему государственный террор опять стал популярной народной идеей и предметом гордости россиян. Она о том, какие силы формировали исторический нарратив, согласно которому русские имеют право и должны вновь завоевать своих соседей, загнать под пяту народы, которые освободились от их гнета тридцать лет и три года назад. И почему идея новой опричнины, произросшая из самых замшелых углов правого популизма, вдруг предстала «единственным спасением России» от коррупции и «тридцати миллионов деградантов», и даже ее особой «традицией гражданского общества». Ибо рецидив имперской болезни русских неизбежно влечет за собой всплеск всех остальных антидемократических симптомов — тягу к сословному порабощению, монархии и православному фундаментализму.

Но cколь бы специфичной ни была русская история, сколь бы самобытными ни казались происходящие в ней процессы, сколь бы яростно она ни пыталась отрицать внешние влияния, надо помнить, что Россия — лишь незначительная часть огромного мира. Что вовсе не значит, конечно, что «Запад в ответе за путинизм». И что кремлевская коррупция западных политиков и интеллектуалов не сыграла важную роль в поддержке путинского режима и не внесла свою лепту в разложение демократии на Западе. Мировые тренды — кризис демократии, распад веры в прогресс и кризис будущего — породили моду на ужасы средневековья и презрение к человеческой жизни и достоинству. Все это помогло путинизму стать тем, чем он является сегодня. Без этого глобального контекста он никогда не смог бы превратиться в столь несообразный нарост на теле геополитики. Россия была и остается Парком Юрского периода для разнообразных вирусов, которым приходится туго в других обществах, а в ней они приобретают гипертрофированные, уродливые формы.

Многие весьма уважаемые мной люди верят в то, что путинизм не опирается на «поддержку масс». И что нужно совсем немного, чтобы он рухнул, и в России восторжествовала демократия и власть закона. И что «народ безмолвствует» не потому, что он давно и прочно вступил в преступный сговор с властью, провозгласившей грабеж, насилие и воровство своими главными ценностями под именем «восстановления империи», а потому, что он подавлен репрессивным режимом. И что среди миллиона солдат, оплаченных нефтедолларами, большинство шли и продолжают идти убивать украинцев не ради того, чтобы поучаствовать в грабеже и разбое, а лишь «повинуясь грубому насилию». Мне в это верится с трудом.

И тем не менее, мне очень хотелось, чтобы эта книга вышла на русском языке и стала доступна русскоязычным читателям. При Путине переформатирование памяти россиян шло долго и неуклонно, постоянно создавая уверенность в том, что память палачей всегда торжествует. А эксплуатация средневековой истории и истории сталинизма бесперебойно поставляла обитателям путинского режима «неопровержимые доказательства» верности этого правила.

Поэтому когда у меня случаются — редкие — приливы оптимизма, мне хочется надеется, что задокументировав историю формирования путинской памяти палачей, указав ее конкретные источники и вскрыв механизмы ее нечистой работы можно пошатнуть уверенность тех, кто привык считать прокремлев-скую версию памяти о терроре своей исторической памятью, а кремлевский коллаж по мотивам русской истории — своей родной историей.

Надежда умирает последней, особенно в России.

◉

Мой приятный долг — выразить признательность тем, кто сделал возможным появление этой книги на русском языке. Моя самая глубокая благодарность — моему переводчику, Дмитрию Прокофьеву, работать с которым было большим удовольствием. Дмитрий не только сделал замечательный, точный и элегантный перевод моего текста, но и закончил его исключительно быстро. Его внимание и помощь способствовали улучшению книги и переадресации ее русскому читателю.

Я очень благодарна Любе Юргенсон за предложение опублико-ватьпереводвоткрытомдоступевиздательствеEur’OrbemÉdtions (Sorbonne Université-CNRS) под грифом с замечательным названием — «Тамиздат». Так подтвердилось мое давнее предчувствие, что мои книги рано или поздно будут издаваться в тамиздате. Стефани Сирак проделала огромную издательскую работу, и за это ей тоже большое спасибо.

Меня обрадовало, что моя Школа современных языков Технологического института Джорджии, ее директор, Джон Лайон, и Комитет школы приняли решение спонсировать этот перевод и я признательна за их поддержку.

Я работала над переводом в Институте перспективных исследований Страсбургского университета (USIAS), где я была приглашенным исследователем. Это было прекрасное время, и я искренне благодарна Рифке Вейюйзен за теплую, дружескую и творческую атмосферу, которую ей удалось создать в USIAS.

Издательство Рутледж и его редактор, Роберт Лангхем, отдали мне права на перевод моей книги на русский, и спасибо им за это.

Мне хочется поблагодарить моих друзей и коллег, отношениями с которыми я очень дорожу — Франсуа Артога, Джефа Брукса, Бориса Вишневского, Татьяну Вольтскую, Дмитрия Дубровского, Сергея Екельчика, Тамару Кондратьеву, Эмилию Кустову, Кевина Платта, Кэрил Эмерсон, Ричарда Утца, а также друзей, которые остались в России и кого я не могу здесь назвать. Но они знают, что они дороги мне.

Николай Копосов, замечательный историк, мой муж и самый строгий критик, а также наша кошка Варька окружали меня своим теплом, за что я очень признательна им обоим.