Террор и память. Политический неомедиевализм и ресталинизация в путинской России

IV. РОССИЙСКИЕ УЛЬТРАПРАВЫЕ В ОЖИДАНИИ НОВОЙ ОПРИЧНИНЫ

Франсуа Фюре утверждал, что террор (в смысле государственной политики, а не индивидуальных террористических актов) «не может быть сведен к историческим обстоятельствам», потому что террор — это еще и «политическая идея» (Furet, 1996: 463). Иными словами, террор становится политической программой отчасти благодаря дискурсу о терроре, как это случилось в преддверии Французской революции, когда, как считает Фюре, дискурс о терроре предшествовал началу реального террора (ibid.: 451). Это утверждение справедливо и в отношении последующих случаев государственного террора: и у советского, и у нацистского террора были свои теоретики до введения террористического режима. В этой главе анализируются нынешние предложения по введению и осуществлению государственного террора в России — новой опричнины.

Рассуждения о введении новой опричнины столь важны для многих российских ультраправых идеологов, потому что они видят в ней средство воссоздать сословное общество и восстановить Российскую империю. Но, в отличие от большевиков, они никогда не сравнивают государственный террор своих фантазий с Французской революцией: революция 1789 года положила конец абсолютной монархии и сословному обществу, а они хотят восстановить и то, и другое. Кроме того, в отличие от последователей мистического поворота в историографии, они понимают опричнину не как историографическую концепцию, а как часть своей политической платформы, и в этом заключается одна из причин, в силу которой они, не смущаясь, не делают значимых различий между опричниной исторической и новой опричниной.

Для российских ультраправых новая опричнина представляет собою не исключительное состояние, но ключевой системный элемент российского общества «каким оно должно быть». Ее учреждение часто становится предметом «мозговых штурмов» в Изборском клубе, дискуссии которого на эту тему вращаются вокруг предательства национальных интересов России коррумпированной элитой и либералами. Идеологи клуба считают опричнину бесценным национальным опытом и «уроком истории», который следует усвоить современным политикам. Идея сплочения вокруг самодержца ради спасения истинной православной веры и России от Антихриста занимает в их мышлении такое же основополагающее место, как и в доктрине царебожия²²⁷. И, хотя те конкретные цели, которых они хотят добиться введением опричнины, могут разниться, их проекты объединяет уверенность в позитивной роли террора. Без него они не в состоянии представить себе будущее России.

Хотя многие члены Изборского клуба единодушны в своем восхищении опричниной, концепции претворения этого «многообещающего орудия» социальных изменений в жизнь активнее всего разрабатывают неоевразийцы и Институт динамического консерватизма (ИДК). «Перекрестное опыление идей» между активистами Изборского клуба, последователями мистического поворота в историографии и приверженцами царебожия позволяет увидеть механизмы формирования мобме-мори вокруг концепции террора или новой опричнины.

Неоевразийский дискурс о неоопричнине во многих аспектах похож на взгляды других членов Изборского клуба: опричнина есть движущая сила, ведущая в неомедиевальное будущее: «[Н] аш евразийский проект […] в определенном смысле вполне может быть назван неоопричниной» (Евразийский союз молодежи, 2005)²²⁸. Понятие неоопричнины, тесно связанное с неоевразийцем Александром Дугиным, было уже на слуху к 2000 году, когда он опубликовал свою статью «Заря в сапогах» (Завтра, 2000)²²⁹.

Определяя неоопричнину как «русскую реакционную модернизацию», «консервативную революцию» и «антизападную мобилизацию», Дугин, как и некоторые другие члены Избор-ского клуба, хочет гарантировать, чтобы никто не спутал ее с модернизацией западной (Евразийский союз молодежи²³⁰, 2005). Кажущаяся парадоксальность словосочетания «реакционная модернизация» не должна вводить в заблуждение и, как иногда случается, внушать мысль о том, что у неоевразийцев или других российских ультраправых есть какие бы то ни было модернизационные намерения. Как указывает Илья Калинин, «модернизация» в постсоветском контексте фиксируется на прошлом, а не на будущем (Калинин, 2010: 74)²³¹. Поскольку отсталость России была общим местом в российских учебниках истории, описывающих допетровскую Россию, империю Романовых, Советский Союз и постсоветскую действительность, националисты стремятся избежать «отсталости», а потому ставят себе на службу позитивные коннотации слова «модернизация», не принимая ничего из его истинного значения. Поэтому нео-медиевальная Россия будущего, заявляют националисты, ни в коем случае не будет «отсталой». Она будет в точности такой же развитой, как Запад, но во всем отличной от него.

По мнению Дугина и некоторых других теоретиков неоопричнины, опричнина естьвечный,всегда присутствующий в русском сознании, архетип, который может быть активирован в поворотные моменты русской истории. Сталинизм, к примеру, был всего лишь очередным проявлением этого архетипа. Дугин, занятый подобно ультраправому писателю Александру Проханову поисками «таинственных кодов» русской истории, находит их в опричнине. Как уже было сказано, неоопричнина не рассматривается Дугиным, как и другими членами Изборского клуба, как «временная мера» или «исключительное состояние»: она составляет ядро его социального проекта и его видения будущего общественного устройства России. Поэтому маловероятно, чтобы он использовал этот термин метафорически, как иногда думают исследователи²³².

Дугин называет неоопричнину «новой кастой, новым социальным слоем», необходимым для «перевода страны на рельсы патриотизма» (Завтра, 2000). Опричники составят «чистую касту» — этот термин многократно используется в работах Дугина — или элитное сословие, центральный элемент не-омедиевального российского общества и «хребет евразийского Возрождения»²³³. Дугин — как и Шаров, и Снычев, — видит в неоопричнине рыцарский орден и тайное общество, отмеченное «альтернативной сакральностью» (Евразийский союз молодежи, 2005)²³⁴. Его реинтерпретация опричнины в терминах мистического ордена с «грозным гнозисом» отличает его концепцию от других программ, которые мы рассмотрим ниже: оккультный гностицизм играет существенную роль в схемах Дугина. Его «грозная сакральность» находит явные параллели в работах Фроянова и Юрганова, на которые Дугин почтительно ссылается в своих текстах (Дугин, 2011: 41, 42, 136, 386, 387). Чем же священна опричнина? Тем, что опричники служат Москве, Третьему Риму, «священной Родине» и станут орудием возвращения утраченных ею земель и завоевания всего Евразийского континента (Евразийский союз молодежи, 2005).

Как и Снычев, Дугин проецирует средневековую историю на нынешние события: опричнина Ивана Грозного была «ответом на угрозу […] Запада», а Ливония шестнадцатого века — «тогдашним аналогом НАТО» (там же). Сходные заявления, слишком многочисленные, чтобы их можно было учесть, есть и в работах других членов Изборского клуба, цель которых — развязать «великую войну континентов» — о чем Дугин мечтает с самого начала своей политической карьеры — и уничтожить «агентов влияния […] противника» внутри страны (Завтра, 2000).

Дугин берет на вооружение идею катехона, которую он, вероятнее всего, позаимствовал у Снычева. Оба они считают, что только русское царство и русский царь преграждают путь Антихристу, и Иван Грозный был первым царем, осознавшим истинное назначение русской державы:

Очевидно, что сам Иван Грозный осмыслял свое правление как кульминацию мировой истории. Падение Константинополя для всего православного мира означало приближение вплотную к Апокалипсису. […] На пути антихриста стояло только одно — русское царство и русский царь. Судьбы человечества […] сходились к Руси. [Для Ивана] русские стали избранным народом, русская церковь — последним бастионом подлинного Православия, а русская государственность — последним препятствием перед финальной апостасией мира. […] Отсюда мистический и мистериальный характер правления Грозного, которое проходило как последняя репетиция Страшного суда.

Дугин, 2011: 385–386.

Вслед за царебожниками Дугин хочет канонизировать Ивана Грозного, но заходит в своем определении катехона на шаг дальше Снычева. Он выдвигает еще более глобальное притязание: у него православный царь и его царство становятся центральным элементом всемирной драмы и единственным препятствием, отделяющим весь мир от Апокалипсиса. Важно заметить, что православный царь оказывается вселенским правителем:

С православной точки зрения царство и царь, Император, ва-силевс играют центральную роль в священной истории. Пока есть царь, удерживающий катехон, сын погибели антихрист не может прийти в мир. Пока стоит православное царство, конец света не может наступить. Но не всякий правитель является катехоном, но лишь царь, помазанный и освященный православной церковью как вселенский христианский Император. Иван Грозный был именно таким — первым русским Царем, первым полноценным русским катехоном. При нем Россия стала Третьим Римом. […] Иван Грозный не просто укрепил наше Государство, продвинул его границы, отбил нападения опасных врагов, отстоял страну. Он был святым царем, в котором отразилась вся тяжесть вверенной ему миссии. Быть Третьим Римом, быть катехоном — это испытание, страшнее смерти, это ответственность, это невероятный трудный подвиг. […] Люди поклоняются и повинуются священному царю, помазаннику Божьему, как и он сам поклоняется и повинуется сверхчеловеческим силам — Ангелу Смерти. Ему смиренно вверяет свои молитвы и просит передать выше — по иерархии в сокровище нетварного Света.

Изборский клуб, 2016-б.

Дугин называет Ивана Грозного «подлинным именем России» и заявляет, что именно под его правлением русские «осознали себя субъектом истории, носителями самостоятельной цивилизации и всемирной вселенской миссии — быть защитниками православной веры и православного царства, Империи» (там же). Благодаря Ивану «Святая Русь» становится «ка-техоном, последним бастионом истины и любви перед лицом всеобщего отступления — мира антихриста» (там же) (формулировка Снычева, которую постоянно повторяют российские ультраправые).

Как и Фроянова, которого он почтительно называет «великим ученым», Дугина не заботит то обстоятельство, что Иван Грозный не мог мыслить в терминах «всемирной истории», потому что в его время такой концепции не существовало. Чтобы придать своим работам хотя бы некоторую научную респектабельность, он ссылается на интерпретацию царствования Ивана, предложенную Юргановым.

Эволюция дугинской идеи неоопричнины точно отражает этапы формирования мобмемори. В его статье 2000 года «новая опричнина» была неотличима от старого сталинского НКВД/ КГБ за исключением дополнительного слоя фашистского мистицизма. В то время он мог описать свою новую опричнину только как «Тотальную Спецслужбу», новую касту, образованную из агентов КГБ, и «пассионариев [термин, вероятно, заимствованный у Льва Гумилева — Д. Х.] нового КГБ», полномочия и привилегии которых в мирное время должны соответствовать тем, которые имеет во время войны верховное военное командование (Завтра, 2000). К 2005 году, когда рост популярности Ивана IV среди православных экстремистов, видимо, побудил Дугина вступить в ряды его почитателей²³⁵, место КГБ в его опричных фантазиях заняло поклонение Ивану Грозному — царю, «классической фигуре евразийства», фигуре сакральной и мистической. Дворец Ивана Грозного в Александрове был даже выбран в качестве места проведения учредительного съезда Евразийского союза молодежи в знак преклонения перед Иваном IV, подлинно евразийским царем, которого один из основателей неоевразийского движения Павел Зарифуллин назвал в своей речи перед собравшимися «формальным руководителем» Евразийского союза молодежи:

Наше появление здесь — во дворце Ивана Грозного, создание «Евразийского союза молодёжи» в сердце опричнины […] — всё это не случайно. Нас спрашивают — как вы можете восстановить опричнину, если нет самодержца? У нас есть самодержец — Иван Васильевич Грозный, который и был главным евразийцем своей эпохи, окружив себя татарами и представителями других народов, начав войну с Западом, заключив союз с Востоком. Он и является нашим формальным руководителем, шефом «Евразийского союза молодёжи²³⁶».

Лоскутова, 2008: 80.

Открытый четырнадцать лет спустя в Александрове памятник Ивану Грозному символизирует успех политических проектов, пропагандирующих новую опричнину, которая тогда, в 2005 году, казалась просто эксцентричной нелепостью. С тех пор новая опричнина перестала выглядеть выходкой маргинальных экстремистов и превратилась в постсоветскую политическую теорию, направление мемориальной политики и в ультраправый проект будущего российского общества.

Восхищение опричниной занимает важное место в работах религиозного писателя и одного из основателей ИДК Виталия Аверьянова. Еще в начале 2000-х годов Аверьянов стал активным участником сайта pravoslavie.ru (исходное название — «православие-2000»), информационной платформы Сретенского монастыря, который возглавлял архимандрит Тихон, ныне митрополит Псковский и Порховский и, по слухам, исповедник Путина (Верховский, 2003: 22–23). Аверьянов поддерживает царебожие и близок к ядру этого учения. Как и царебожники, он утверждает, что «[о]причнина – это правда России XVI века. Дух опричнины правдив и сейчас, отвечает и сегодняшним задачам жизни» (Аверьянов, 2011-а: 197). Иван Грозный «увенчал собою феномен “русского чуда” XV–XVI веков», потому что он сформировал российское самодержавие, завоевал новые земли в Сибири и Поволжье и осуществил переход от древней Руси к Российской империи. При нем «территория и мощь Московского государства возросли кратно» (там же: 141).

Аверьянов считает, что опричнина должна сыграть важнейшую роль в восстановлении Российской империи:

Если при Иоанне Грозном опричнина означала созидание империи, то завтра она будет знаменовать ее восстановление.

Тем более что у нас уже есть опыт восстановления империи – в виде Советского Союза. После распада империи Российской.

Там же: 197.

Аверьянов видит в Иване Грозном «символ своеобразного [русского] творчества»: он разработал концепцию русской империи и создал опричнину, понимаемую как идеология бескорыстного «государственного служения» (там же: 147). Введение опричнины Аверьянов называет «виртуозной политикой», результатом которой стал «шедевр самодержавия» (там же: 182, 197). Иван Грозный сделался излюбленной мишенью русофобов, потому что он олицетворяет для Запада «[ж]уткий феномен русской альтернативы, северо-восточной альтернативы Западу, соизмеримой с ним расово, соизмеримой с ним культурно, наконец, религиозно соизмеримой […], реинкарнацию проклятой Византии» (там же: 141).

Аверьянов полагает, что самые значительные нововведения Ивана, которые и привели к строительству империи, относятся к социальной сфере. Опричнина позволила Руси перейти от «кланово-тейповой модели» к модели империи (там же: 159). По его мнению, опричнина, основной мишенью которой были «олигархи», представляла собою «референдум о доверии: кого предпочтет народ». Воскрешая сталинскую схему, он заявляет, что террор породил «смыкание верховной власти с широкими слоями народа — их союз против “сильных” конкурентов верховной власти». Таким образом, «опричнина Иоанна Грозного победила стратегически»: она обеспечила суверенитет и сформировала новое сословие, готовое служить делу национально-имперского единства всеми доступными средствами: «Кого-то он перековал силой убеждения, кого-то через страх и насилия. Кого-то, кто по тем или иным причинам не мог быть перекован, он просто уничтожил» (там же: 197).

В интерпретации Аверьянова главной целью опричнины Ивана Грозного было изменение структуры общества: «Это была последовательная социальная трансформация, все виды инноваций были производными от социальных и вдохновлялись ими» (там же: 156). Новая опричнина, о которой он мечтает, должна будет сыграть такую же роль. Сегодня Россия живет под гнетом олигархов — новых бояр, коррумпированных пособников децентрализации, — и опричнина — единственный способ покончить с этим катастрофическим положением вещей (Аверьянов, 2011-б: 17). В конце концов она придет, чтобы «стряхнуть вампирический морок со страны!» (там же: 18).

Стержень взглядов Аверьянова составляет отказ от «демонстративного гуманизма». Высмеивая либеральные утверждения о том, что Россия обычно очень дорого платит человеческими жизнями за отрицание гуманистических ценностей, он поднимает на смех само понятие «гуманизма» и отвергает идею об исключительной ценности человеческой жизни (Аверьянов, 2011-б: 18)²³⁷. Сочинения Аверьянова, как и других членов Изборского клуба, решительно поддерживают террор, кровопролития и массовое насилие, потому что «даже в казнях отсвет духовного взгляда на происходящее просматривается». Грядущая «модернизация» России — новая опричнина — заставит время пойти вспять. Она должна будет «перетряхнуть сложившуюся систему [...], перебрать людишек» (это выражение Иван IV использовал, говоря о казнях, и оно очень нравится его современным приверженцам) и установит новый социальный порядок (Аверьянов, 2011-б: 17).

В рассуждениях Аверьянова обильно используется мистический поворот в историографии. В борьбе с «антиопричным мифом», под которым он понимает либеральную историографическую традицию, Аверьянов опирается на труды «замечательных историков» — Фроянова, Андрея Фурсова (взгляды которого рассматриваются ниже) и Даниила Альшица. Аверьянов вдается в конспирологические теории о заговорах новгородцев против Ивана и повторяет довод о том, что с Варфоломеевской ночью, испанской инквизицией и т. п. были связаны гораздо худшие эпизоды истребления невинных. Особенно близки ему антисемитские утверждения Фроянова относительно «ереси жидовствующих, которая была частью идеологической войны Запада против России». Иван защищал от этой ереси истинную православную веру, а задачей опричнины было «подорвать почву для развития этого вируса». Истинно верующий, добрый царь Иван не различал своих личных врагов и врагов народа, потому что для него он сам и его народ были единым целым.

Кроме того, Аверьянов изображает жертв опричнины неисправимыми рецидивистами (Аверьянов, 2011-а: 187, 189). Эти «враги народа» представляли собою «преграду на пути потока народной жизни» (там же: 186). Пытаясь по возможности уменьшить число жертв Ивана, Аверьянов утверждает — конечно, без каких бы то ни было доказательств, — что жертв террора считали вместе с погибшими в Новгороде от чумы.

Весьма полезной Аверьянову в раскрытии «духовного смысла» опричнины — заключавшегося в том, что Иван пытал и убивал своих жертв ради «спасения их душ», — оказывается и интерпретация Юрганова и Каравашкина²³⁸. Однако он критикует как Юрганова, так и Каравашкина за то, что те не сумели проникнуться мистическим опытом «истинного православия» и обращают чрезмерное внимание на метонимический, метафорический и символический характер опричнины (Аверьянов, 2011-а: 187). Как и Владимир Шаров, Аверьянов утверждает, что опричнина Ивана Грозного была якобы «братством рыцарского типа», в очередной раз показывая, что русские ультраправые не стесняются использовать рыцарские традиции Запада для возвышения опричнины.

Востоковед и африканист, член Изборского клуба Андрей Фурсов называет опричнину самым «оболганным явлением нашей истории» (Фурсов, 2011: 53; Бизнес Online, 2017-б). Тем самым он соглашается с заявлением, распространившимся в ультраправых работах в конце 2020-х годов, — а именно, что опричнина есть руководящий принцип русской истории (Фурсов, 2011: 52). Опричнина, осуществляющая процесс «освобождения власти от собственности» и «реализации воли к “чистой власти”», который проявлялся через три этапа «русской модернизации» — Ивана Грозного, Петра Великого и Сталина, — и существующая под разными названиями, от опричнины до ЧК и ГПУ, представляет собою самую суть России и потому вечна (там же: 84). Эта идея явно созвучна фашистскому культу власти: в работах Фурсова фашистские мотивы не менее откровенны, чем у Дугина, Снычева, Калашникова и Ко. Фурсов провозглашает, что с исторической точки зрения опричнина «выполнила свою чрезвычайную функцию “страха и ужаса”» и разрешила противоречия между популистским, самодержавным, национальным и олигархическим принципами правления. Она воплощает в себе истинную русскую демократию — в отличие от ложной демократии Запада. Фурсов фантазирует, что без опричнины российское государство и российское самодержавие не могли бы быть созданы, и превозносит Ивана за то, что он впервые в истории централизовал русские земли и русскую власть (там же: 52). С точки зрения Фурсова опричнина — подлинное воплощение русского творческого начала.

Фурсов называет Ивана «блестящим технологом», изобретшим опричнину для централизации русского государства и защиты суверенитета России, «гениальным конструктором», «крупнейшим из авторов русских властных инновационных проектов». Поэтому-то — из-за его достижений — Иван и стал самым оболганным русским царем, что объясняет ту роль, которую он играет в информационной войне, которую ведут против России либералы и Запад (Бизнес Online, 2017-б). Заодно со многими своими сотоварищами по Изборскому клубу Фурсов повторяет мнение Сталина об опричнине и заявляет, что, поскольку она действовала в интересах народа и против социальных элит, она была единственным путем антизападного развития России и сложным механизмом общественного управления, компенсировавшим отсутствие в России «очень важной и имеющейся у многих, если не большинства индоевропейских народов сословия (Варны, слоя) воинов (кшатриев)» (Фурсов, 2011: 92). Величайшим ее достижением, которое стало возможным благодаря чрезвычайному характеру ее власти, которую она использовала «внеинституциональным, но легальным способом», стало решение задачи «[стремительного] перераспределения власти и собственности» (там же: 89).

Что касается опричнины двадцать первого века, которая будет «самым горьким лекарством», Фурсов понимает, что она «ударит […] не только по виноватым» в постсоветской коррупции; будут и невинные жертвы (там же: 116). Но, учитывая особенности нынешнего «смутного времени», опричнина — этот «сакральный принцип русской истории» — единственное средство, которое может исправить положение. Прислушиваясь к «Музыке Истории», он ожидает «глобальной катастрофы», потому что без опричнины «Россия рухнет». Путь России в будущее — Новая Империя и Четвертый Рим, и проложит этот путь «новое знание […] явных и тайных врагов России и русских в мире в целом», а нацистская и сталинская идеологии дают модель того «креативного спецназа», который будет осуществлять эти преобразования (там же: 131–32)²³⁹. Завершает его неонацистские элегии образ Четвертого Рима «с сияющей над ним руной Победы» (там же: 138).

Как и многие члены Изборского клуба Фурсов видит в терроре универсальное очищающее орудие, которое следует применять против соотечественников, к которым он обращается в следующих словах: «Помните, скоты, что вы люди» (там же: 118)²⁴⁰. Он часто восторженно повторяет оборот Ивана «перебор людишек» для обозначения террора (там же: 72–73).

По мнению Фурсова, опричнина изменила «психоисторический код» русского народа, который сформировал уникальный русский национальный характер. Его вера в «тайный код» — русской истории, русской нации и т. д. — заставляет вспомнить Проханова. Не менее явное влияние оказал на него и Фроянов, которого он называет «замечательным историком». Утверждения последнего о том, что опричнина была учреждена для противодействия еврейскому заговору и вела священную войну против тех, кто пытался разложить русское православие при помощи ересей, сохраняются и в публикациях Фурсова.

Российских ультраправых мучает комплекс превосходства/ неполноценности по отношению к Западу. Некорректно применяя аргумент Михаила Крома, Фурсов утверждает, что Россия при Иване IV стала европейским государством, равным другим европейским державам того времени. Тезис

Володихина о том, что опричнина меркнет «по сравнению с тем, что творили современники Грозного царя в Западной Европе», приводит Фурсова к выводу, что «действия Ивана IV выглядят весьма и весьма умеренно». Использует Фурсов и антизападный постколониальный дискурс, утверждая, что очернение Ивана IV якобы помогает Западу «обелить себя […,] табуизировать неприятные темы (инквизиция, религиозный террор, колониализм и др.» (там же: 74). Продолжая оправдывать опричнину Ивана Грозного, Фурсов объединяет конструкты Майкла Чернявского с тезисом о неотъемлемой жестокости Запада:

[Р]елигиозные войны в Европе велись с такой кровью, какая России и не снилась. Исключительная жестокость вплоть до эстетизации смерти — характерная черта Запада. Въезжавшего в средневековый западноевропейский город встречали виселицы с трупами — на Руси такого не было. […] XVI век — вообще крайне жестокое время. Иван Грозный был менее жесток, чем его время, тем более что ему приходилось защищаться.

Бизнес Online, 2017-б.

Не вызывает удивления и тот факт, что Фурсов громогласно поддержал войну в Украине, которую, по его словам, спровоцировала «британская русофобия» (Бизнес Online, 2022²⁴¹).

В сентябре 2009 года Максим Калашников, один из основателей ИДК, написал открытое письмо президенту Дмитрию Медведеву в ответ на его статью «Россия, вперед!» (m_kalashnikov, 2010²⁴²). У российских либеральных журналистов была дежурная шутка, что Медведев «случайно» выбрал письмо Калашникова из многих тысяч ответов на свою статью и на совещании, которое транслировалось по Первому каналу российского телевидения, поручил Сергею Собянину (бывшему тогда вице-премьером) внимательно рассмотреть основные идеи этого послания (Радио Свобода, 2009-б²⁴³, 2009-в²⁴⁴). В их число входили восхваление фашизма и требование вернуть опричнину. Калашников, никогда не скрывавший своих фашистских и антисемитских взглядов, прямо просил Медведева учредить опричнину и выделить ей причитающиеся ей по праву земли со столицей в Новосибирске. Эти идеи он развил и в других произведениях, в которых он, например, рассуждает о «футурополисах» — городах будущего (Калашников, 2011-в: 37). Их прототипом были советские «закрытые города», у которых не было названий, только номера; в некоторых из них проживало многочисленное гражданское население, имевшее в лучшем случае ограниченное право общения с людьми, жившими в других местах. Калашников воображает, что его военные футурополисы будут в сердце новой опричнины.

Центральное место в концепции новой опричнины по Калашникову занимает социальная реорганизация. Одна из основных целей — создание нового сословия, опричников, элиты самодержавной монархии. Остальное общество должно управляться этой милитаризованной кастой «воинов», которые будут осуществлять «диктатуру честных, умных и компетентных над вороватыми, тупыми и неумелыми» для выполнения «сталинского завета: прежде всего — идеология, планы развития и кадры высшего качества» (там же: 47). «Лишенные своекорыстных мотивов» опричники «должны составить сплоченное сообщество, способное контролировать госаппарат, выдвигать свои фигуры на ключевые руководящие посты, формировать судейский корпус, прокуратуру, спецслужбы и руководство МВД». Эта корпорация «суровых, но справедливых» судей будет рекрутировать представителей всех классов, используя «современные психотехнологии» для отбраковки садистов (Калашников, 2011-a: 242–243). Опричнина создаст «систему параллельного управления […] со своими спецслужбами и небольшой армией»

(там же: 243). Опричнина — «путь национального русского спасения» (там же: 234). Ее цель — «“пересборка” станы, создание и сверхновой России, и сверхнового русского народа» (Калашников, 2011-в: 48). Используя в качестве моделей для своей программы нацистскую Германию и коммунистический СССР (там же: 39; Калашников, 2011-a: 248), Калашников пророчит славянам мировое господство.

Взгляды Калашникова на эволюцию государства хорошо сочетаются с позицией его коллег по ИДК: опричнина как динамический элемент консервативного российского государства должна двигать его вперед, как это, по его мнению, делали СС в нацистской Германии и делает сейчас «постмасонство, закрытая сеть, которая стоит за спиной государства в США» (Калашников, 2011-в: 46). Он видит пример новой опричнины в Инновационном центре «Сколково» под Москвой, освобожденной от налогов организации, которую обслуживает собственная частная полиция. В интервью «Радио Свобода» Калашников подтвердил, что симпатизирует фашизму, о чем он говорил и вышеупомянутом письме к Медведеву, особенно подчеркивая свое восхищение фашистскими «демографическими программами»:

Я сторонник философии Константина Леонтьева. Я увлекался Ницше в свое время. Я очень ценю Иосифа Виссарионовича Сталина и считаю, что и в Германии 1930-х годов было немало ценного опыта, который мы сейчас можем применить. И не только в экономике, кстати говоря, а в демографии, в подготовке молодежи. Если вы считаете это фашизмом, ну, называйте, как знаете. […] На самом деле и фашизм, и коммунизм — это будущее мира.

Радио Свобода, 2009-a²⁴⁵.

Калашников предсказывает, что правление новой опричнины будет жестким и даже кровавым, потому что одна из ее целей — перераспределение богатств. Но коррумпированная элита, которую уничтожит неоопричнина, — не единственная мишень мечтаний Калашникова о крупномасштабном — «как минимум двадцатилетняя диктатура» — терроре. Его жертвами должны стать и обычные люди — около «30 миллионов» (эта цифра может отсылать к числу славян, которых планировал уничтожить Гитлер):

У быдла поломана этика труда: ему хочется только отрываться и отдыхать. Все время. […] Оно не годится ни в инженеры, ни в рабочие. […] Дай им право голоса — и это стадо проголосует за тех, кто посулит им сладкую жизнь. Любой ценой. […] А деградантов немало — как минимум 30 миллионов. Калашников, 2011-в: 40–41.

Взгляды Калашникова на сограждан сходны со взглядами авторов Проекта Россия:

Массы мечутся, точно напуганные пожаром звери. Они не видят выхода из горящего леса, задыхаясь в дыму. И никакие свободные выборы проблему нового целеполагания автоматически не разрешат.

Там же: 27.

Того же мнения о своих согражданах — особенно о тех, кто протестует против путинизма, — придерживаются и другие члены Изборского клуба, и путинские аппаратчики. Так говорит о гражданах России руководитель социологического агентства ВЦИОМ Валерий Федоров: людей, которые «вовлекаются в дискуссии о судьбах России, на самом деле не будучи озабоченными этой судьбой», он назвал «дерьмом» (РБК, 2017). Федоров утверждает, что такого названия заслуживают «вообще порядка 15 %» жителей России, и они «настроены негативно по отношению к курсу Владимира Путина, к его режиму и отчасти к его персоне» (там же).

ИДК и Изборскому клубу нравится думать, что опричнина была атрибутом царской власти, так как царь воплощает в себе абстрактное множество народа. Александр Елисеев утверждает, что опричнина была сетью людей, всецело преданных царю, которые не считали себя независимыми субъектами в силу «глубинного сродства душ». В общем, опричники были глазами, ушами и советниками царя по всем вопросам общественной жизни, а также «грозой царевой», когда нужно было покарать «остальную “земщину”» (Изборский клуб, 2010).

Председатель совета ИДК Андрей Кобяков особенно хвалит опричнину за то, что «параллельно с опричной централизацией власти развивалась потрясающая по ширине и глубине система местного самоуправления. Подлинная, низовая демократия. Задушил эту систему только “западник” Петр I. Вот и новой опричнине нужно будет опираться на сильное местное самоуправление» (Кобяков & al., 2011: 260–262).

Последователь Изборского клуба Егор Холмогоров, явно раздосадованный военными неудачами России в Украине, заходит на шаг дальше, не стесняясь публично называть Путина «нашим Государем», а российское государственное устройство — «самодержавием», обвиняя во всех трудностях «элиту» и призывая к немедленному введению опричнины²⁴⁶.

Во многом опираясь на догмы царебожия и мистический поворот в постсоветской историографии опричнины, Дугин, Фурсов, Аверьянов и другие и к° согласно считают опричнину единственной надеждой на национальное спасение России. В ней они видят «замковый камень» будущего российского общества, суть общественного устройства России и надежное средство обеспечить ее будущее.

Журналист Вячеслав Манягин, написавший несколько книг об Иване Грозном, и председатель Общественной палаты города Александрова Михаил Кривоносов, профессиональный спортсмен, представили опричнину как «русскую традицию гражданского общества» (Изборский клуб, 2018-б)²⁴⁷. По их мнению, будущее всего мира — это «государства-цивилизации» — западноевропейское, евразийское, китайское, североамериканское и южноамериканское (но они, конечно, не ссылаются на тезис о столкновении цивилизаций Самюэля Ф. Хантингтона [Huntington, 1996]). Возникновение этих государств-цивилизаций — фактор позитивный, потому что оно позволит «“перезапустить” существующую ныне социальноэкономическую систему без её кардинального слома, сохранив такие привычные институты человеческого общества, как этнос, семья, политическая властная вертикаль, привязанная к определённой территории, и др.». Чтобы избежать перспективы потенциально катастрофической технологической эволюции, инспирированной Западом, чтобы «человек превратился в кибернетический организм», России нужно «решить еще одну задачу: объединение евразийского пространства» (Изборский клуб, 2018-б).

В их воображении Россия, вдохновляемая божьим промыслом, должна стать самодостаточной экономической и военной державой, примером для всего остального человечества. Западная модель гражданского общества, «раскольничья» и «уродливая», толкает человечество «к моральной, духовной и физической гибели» и, следовательно, неприемлема для будущего евразийского государства-цивилизации. В западной модели государство и гражданское общество антагонистичны друг другу. Но Россия последовательно развивала на протяжении всей своей истории свою собственную модель настоящего гражданского общества, которая кладет конец этому антагонизму. Для подкрепления своих вымыслов соавторы привлекают два исторических прецедента: Земский собор Ивана Грозного, который обеспечивал «взаимодействие власти (государства) и народа (общества) на благо подавляющего большинства граждан», и Сталина, который предпринял вторую попытку создания «гражданского общества» в 1930-х годах.

По Манягину и Кривоносову, Иван Грозный полностью преобразовал Россию, «хотя и не бескровно, но в основном мирно», и орудием этого преобразования были опричнина и местное самоуправление. Иван подавил «боярско-княжескую олигархию», и это позволило России перейти из средневековья в Новое время — что авторы этого доклада, в отличие от неоевразийцев, считают результатом позитивным. Иван Грозный был якобы истинным представителем народа и «выразителем народного единства». В форме Земского собора он создал «народную монархию», сочетающую жесткую вертикаль власти с демократическим самоуправлением. В шестнадцатом веке опричнина очистила центральную Россию от инспирируемого боярами сепаратизма. «Перебирая людишек», она открыла возможности социальной мобильности для тысяч людей и показала боярам-олигархам их место (там же). Почти дословно цитируя Снычева, Манягин и Кривоносов заявляют, что опричнина «как инструмент в руках хирурга, позволила царю оперировать точечно, оставляя в русском обществе всё здоровое и пригодное для нового мира» (там же).

Идею о том, что соборность была основополагающим элементом проекта Ивана Грозного и отразилась в институте самоуправления, Земском соборе, Манягин и Кривоносов, возможно, позаимствовали из трудов Снычева. Они полагают, что Земский собор состоял из «самых доверенных представителей народа, бывших в то же время доверенными представителями государственной власти», то есть у этого института не было никакого родства с западным разделением властей. Николай Бердяев тоже считал, что Земский собор отличался от западных парламентов своей сословностью (согласием сословий), но ультраправая интерпретация правления Ивана по Манягину и Кривоносову заходит еще дальше. Они утверждают, что опричнина не была единолично навязана Иваном: напротив, предложил эту идею и предоставил царю полномочия для ее претворения в жизнь Земский собор. Но когда дело доходит до исторических источников, которые могли бы подкрепить это и другие утверждения, у них не находится практически ничего кроме Андрея Фурсова и Льва Тихомирова, религиозного философа девятнадцатого века.

Вторя как Владимиру Шарову, так и Ивану Снычеву, Манягин и Кривоносов настаивают на том, что и Иван IV, и его русские подданные считали Россию монастырем, в котором «каждый человек имеет свое послушание (обязанность) перед государством и его главой, олицетворявшем и представлявшем Бога на земле», потому что Россия, Третий Рим, должна была «нести истину Христову во тьму неверия и язычества». Они восхваляют Ивана за «построение общества социальной справедливости и объединение вокруг Москвы Евразии». Невзирая на исторические факты они полагают, что за царствование Ивана «территория Российского государства увеличилась в два раза, население приросло на одну треть, Россия стала державой мирового уровня и обрела мощь, которая […] поддерживала её поступательное развитие на протяжении полутора столетий — до реформ Петра I» (там же).

Вместе с остальными членами Изборского клуба они предлагают«обратиться[…] к тому уникальномуопыту,который оставил нам […] Иван IV». Повторяя, что и Сталин создал свой собственный вариант опричнины, Манягин и Кривоносов утверждают, что «госстроительство» Ивана Грозного должно стать образцом для нынешней России, потому что этот царь преодолел раскол между властью и народом. Следуя его примеру, место классов с их раскольническим мировоззрением займут сословия, которые «трудятся совместно во имя сверхцели, сверхидеи, одинаково важной для всего народа» (там же).

Новое государство-цивилизация, в центре которого будет находиться новая опричнина, будет иметь «ядро (Россия) и два слоя — “внутренний” (“Русский мир”) и “внешний” (“Евразия”)». Говоря языком программных «Основ государственной культурной политики» (2014) Владимира Мединского, Манягин и Кривоносов хотят, чтобы русские стали государствообразующим народом этого общества будущего, и предлагают «распустить все партии, включая правящую [«Единую Россию» — Д. Х.], и сформировать в России сословную структуру общества, как наиболее пригодную для будущей цивилизационной модели» (там же).

Манягин и Кривоносов приняли активное участие в кампании за возвращение памятника Ивану Грозному в Александров (lenta.ru, 2016-б). Мало того: они рекомендовали также учредить в Александрове Институт развития российской государственности имени Ивана IV Васильевича Грозного.

Возвращение опричнины не следует считать лишь интеллектуальной игрой, досужими домыслами правых экстремистов. В России есть люди, которые действительно предпочитают жить по опричным правилам. На самом деле неоопричнина — это движение, либо основанное на царебожии, либо весьма напоминающее его верования.

Верховский отмечает в своем исследовании ранних стадий движения царебожия, что неоопричники и национал-монар-хисты считают диктатуру единственным способом установить в России самодержавную монархию, которую они представляют себе в виде корпоративного фашистского государства а-ля Муссолини под управлением русского православного царя²⁴⁸. С самого начала, то есть с начала 1990-х годов, их публикации отличались пропагандой расистских и других ксенофобских преступлений. Концепция «священного террора» против врагов русского народа и Русской православной церкви наводит на мысль об их сходстве с так называемым «русским политическим православием» и террористическими государствами наподобие ИГИЛ. И действительно, некоторые из этих движений, общин и сетей хотят видеть себя воинскими орденами.

Заметное место среди неоопричных группировок занимает Союз православных хоругвеносцев, который создал в 1992 году Леонид Симонович-Никшич. Симонович-Никшич твердо верит, что пытки и казни, совершавшиеся опричниками, шли на благо врагам царя, так как давали им возможность искупления грехов и примирения с Богом, тем самым открывая дорогу в рай:

[О]н как бы обращался к своим врагам: «Придите к нам и покайтесь, — и мы упокоим вас! Мы лишим вас тревоги и безпо-койства [sic!], и спасем вашу душу для упокоения вечного… Мы вас, конечно, казним, и смерть ваша будет лютой, ибо страдания при жизни, страдания принятые от карающей Царской десницы есть очищение и искупление. Перед смертью вас исповедует священник и вы, прощённые, с отпущенными грехами, пойдёте прямо на Небеса».

Завтра, 2016.

Вера в то, что гнев царский есть также и гнев Божий, а царская кара — способ избежать вечных мук, весьма распространена среди поборников царебожия и последователей неоопричного движения. И патриарх Алексий, и патриарх Кирилл публично чествовали Симоновича-Никшича; церковь не возражала и против сожжения Союзом «кощунственных» книг (в том числе «Дня опричника» и «Сахарного Кремля» Владимира Сорокина и «Евангелия от Владимира», которое написал одиозный путинист, телеведущий Владимир Соловьев), а также афиши фильма «Матильда» (снятого в 2017 году Алексеем Учителем и повествующего о романе Николая II с балериной Матильдой Кшесинской) и фотографии самого режиссера.

В России есть несколько общин, следующих правилам опричнины. Одна из них — «Опричное братство во имя благословенного царя Иоанна Грозного», которое возглавляет Андрей Щедрин (литературный псевдоним — Николай Козлов). Оно базируется в деревне Кощеево Ярославской области, неподалеку от города Любима. Козлов, издающий газету «Опричный листок», придерживается радикально-монархических воззрений еще с 1980-х годов (Дворкин, 2004). Центральное место в его взглядах занимают мнимый еврейский заговор и позаимствованное у Снычева убеждение в том, что террор Ивана Грозного был единственным средством от евреев, жидовствующих еретиков и их попыток извратить «святое бытие» России. Козлов считает, что Иван Грозный должен быть канонизирован (там же), превозносит Сталина, которого он называет «Великим инквизитором наших дней», и предлагает канонизировать и его, потому что Сталин «помышлял о возвращении державных двуглавых орлов вместо кровавых жидовских звезд на шпили кремлевских башен» (там же), — то есть подразумевает, что и большевистская революция была плодом еврейского заговора. Александр Дворкин, много писавший о Братстве, подчеркивает, что в работах Козлова важное место занимают пытки, которые тот оправдывает тем, что палач отпускает грехи своим жертвам и спасает их души, отправляя их прямиком на небеса (там же). (Эти идеи напоминают тезис Юрганова о якобы религиозных мотивах опричнины Ивана Грозного.) Опричное братство включает в себя несколько семей и владеет несколькими домами в Кощееве. Дети его членов не ходят в школу; многие из них неграмотны. Мужчины занимаются физическим трудом и разъезжают по всей стране, продавая свои пропагандистские материалы. Неофиты проходят церемонию посвящения. Жизнь общины организуется Козловым, который называет себя «царем-игуменом» и «барином», а всех остальных — «холопами». У холопов нет имен; барин зовет их по кличкам и постоянно нагружает тяжелой работой. Он выслушивает их исповеди в опричной церкви, а затем соответствующим образом вознаграждает и наказывает своих «детей». Доносы холопов друг на друга — обычное дело; в норме и физические наказания. Как сообщает Дворкин, опричники Козлова — его личная охрана — управляют общиной при помощи силы и запугивания Антихристом, Апокалипсисом и так далее. Известны случаи, когда они нападали на местных милиционеров. Дворкин полагает, что Козлов хотел стать новым русским царем и указывает, что, хотя Козлов обвиняет Русскую православную церковь и ее иерархию во всевозможных грехах, его влияние распространилось и на верующих за пределами его общины (там же).

Другую неоопричную группу, «Братство во имя святого преподобного Иосифа Волоцкого», возглавляет Анатолий Макеев, считающий своей миссией бороться с ересями жидовствующих (как боролся с ними в свое время Иван Грозный). Он называет распространителей этих ересей «миссионерами Антихриста», что, естественно, означает, что против них можно применять любые меры²⁴⁹. Еще одной крупной сектой царебожников, в Бо-голюбовском монастыре во Владимире, управляет некий отец Петр (Новая газета, 2017). Несмотря на жалобы о телесных наказаниях и жестоком обращении с детьми, на момент написания этой книги эта секта еще на была распущена властями.

Возможно, самый красноречивый пример, демонстрирующий не только размах этого движения, но и его социальную организацию, дает неоопричная секта, организованная схиигуменом Сергием, духовником Среднеуральского женского монастыря в Екатеринбургской епархии: он завладел монастырем после бегства его настоятельницы и нескольких монашек. Сергий (род. 1955), закончивший школу милиции и сменивший мирскую фамилию на Романов в честь убитой царской семьи, был в 1986 году приговорен к тринадцати годам лишения свободы за грабеж и убийство (Компромат1, 2017). Освободившись в 1997 году, он принял монашеский постриг у архиепископа Екатеринбургской епархии Викентия, хотя православная церковь официально запрещает допускать в монашество осужденных преступников. Сергий участвовал в строительстве монастыря в Ганиной Яме (где, как считают некоторые, были похоронены Николай II и его семья).²⁵⁰ В монастыре проживало около трехсот человек, и его обители также находились в деревне Новоселовой (Новая газета, 2017). Как пишет «Новая газета», в разных отделениях секты было в общей сложности около 1000 активных членов. Как и в других неоопричных общинах, в ней были обычным делом физическое насилие и запугивание (в данном случае этим занимались «опричники» — бывшие заключенные, отбывавшие наказание вместе с Сергием). Неофитов, которыми часто бывали одинокие женщины, принуждали продавать дома и отдавать полученные деньги секте (Компромат1, 2017²⁵¹). Поскольку царебожие утверждает, что паспорта и ИНН — изобретения Сатаны (сходной догмы придерживаются и староверы), новые члены должны были сжигать свои документы, тем самым переставая существовать для государства и, следовательно, попадая в полную зависимость от секты.

У секты Сергия имелись обширные связи, в том числе с несколькими нынешними и бывшими депутатами Госдумы (например, Натальей Поклонской), а также руководителями московских банков и главами преступных группировок (Новая газета, 2017). Сергий поддерживал тесные отношения с «крестными отцами» организованной преступности в своей области и за ее пределами, а те оказывали его секте активную поддержку. Этот пример ясно показывает, что царебожие в частности и русское монархистское движение вообще не видят ничего дурного во включении в свою социальную ткань элементов криминальной организации аналогично проникновению мафии во все сферы постсоветского общества. Очевидно, что с точки зрения социальной организации у преступных группировок и неомедиевальных сект есть общие черты.

В открытом обращении, с которым Сергий выступил в июле 2020 года, он потребовал, чтобы Путин отдал ему управление страной на три дня: за это время он обещал «навести порядок в России» (ura.ru, 2020)²⁵². Летом 2020 года Екатеринбургская епархия запретила его в служении, а затем отлучила от церкви. В декабре того же года ОМОН взял штурмом монастырь Сергия, его собственность была конфискована патриархией, а сам Сергий арестован²⁵³. В январе 2023 года его судили за экстремизм и приговорили к семи годам заключения.

Несмотря на конфликты Сергия с епархией по вопросам владения недвижимостью, его судьбу, по-видимому, решил прямой выпад в адрес Путина. Это, однако, не отменяет того факта, что царебожие пользуется немалой политической поддержкой, и его влияние продолжает расти. Как пишет Александр Солдатов, «это настоящая “потаенная русская вера”, которая скрыта под покровом Московской патриархии» (Новая газета, 2017). Ежегодный крестный ход из Екатеринбурга на Ганину Яму, ставшую теперь главным центром культа царебожия, разросся от нескольких десятков человек в 1992 году до 100 000 в 2018 (Рамблер, 2018)²⁵⁴. И, как показывает Маргарет Комер, городские власти Екатеринбурга оказывают гораздо большую финансовую и культурную поддержку мемориалу Романовых, чем мемориалу «12-й километр», созданному на месте многотысячных казней в эпоху сталинского террора: за ним ухаживают лишь немногие оставшиеся в живых родственники жертв (Comer, 2019).

Тот факт, что популярность царебожия и неоопричного движения в России растет несмотря на использование ими принуждения и физического насилия, может, в частности, объясняться широкомасштабной пропагандой террора. Член Библейско-богословской комиссии Русской православной церкви Аркадий Малер заявил, осуждая царебожие, что «[и]з этой установки неизбежно возникает особое понимание морального и физического насилия как единственно возможного способа общения с окружающим миром, — не убеждение, а внушение; не общение, а подавление» (Татьянин день, 2010)²⁵⁵.

Два аспекта царебожия — его мобилизационный настрой и его милитаризм (Кнорре & Засядько, 2021) — делают эту секту, вызревшую в лоне русского православия, важным фактором формирования постсоветской мобмемори. Некоторые исследователи утверждают, что царебожие видит в «святых Романовых» «в основном […] нравственные ориентиры — пример для нынешнего русского народа», и их культ создает «новую мораль», служащую нуждам «христианских патриотов» (Rousselet, 2011). Я, напротив, считаю царебожие важной составляющей русского неомедиевализма, проводником неомедиевальной мобмемори, которая по разным каналам распространяет в постсоветском обществе пропаганду террора. Уже тот факт, что тысячи человек добровольно живут в общинах опричного типа, красноречиво говорит о социальной привлекательности теорий реставрации опричнины, рассмотренных выше, и демонстрирует, что они органично вписываются в жизнь путинской России.