Террор и память. Политический неомедиевализм и ресталинизация в путинской России

ПРЕДИСЛОВИЕ И БЛАГОДАРНОСТИ

Польско-украинские силы были буквально раздавлены, к тому же перед русскими войсками была поставлена задача уничтожить максимальное количество живой силы, зданий и сооружений. В результате к 5 октября — это дата окончания русско-польско-украинской войны — было убито более 600 тысяч человек, из них более двух третей — гражданское население, потери же русских составили не более 11 тысяч. Такие древние города, как Варшава и Краков, и многие другие были сильно разрушены, а Львов буквально стерт с лица земли, причем, судя по всему, вполне сознательно.

Юрьев, 2007, С. 102.

Так завершается восстановление Российской империи в романе «Третья Империя. Россия, которая должна быть» (Юрьев, 2007). Его автор, бывший вице-спикер российской Государственной думы и успешный бизнесмен Михаил Юрьев (1959–2019), был членом политсовета ультранационалистического Международного евразийского движения¹. Прославившаяся в среде российских ультраправых утопия Юрьева — один из многих текстов, сформировавших политическую программу Путина. Зверства, творящиеся в Украине, — уничтожение гражданского населения, опустошение городов и разорение мирной соседней страны — служат иллюстрацией того, насколько «Третья Империя» предвосхитила российскую военную стратегию. Этот роман, который выглядит почти что геополитическим учебником Путина, с поразительной точностью предсказал наступательные военные операции России: войну с Грузией (2008 год), аннексию Крыма (2014), вторжение в Донецк и Луганск (2014) и развязанную в 2022 году войну с Украиной. Высказывания российских милитаристских ястребов вроде экс-президента России Дмитрия Медведева, недвусмысленно заявлявшего, что Польша «не должна существовать для нас, пока у власти находятся одни русофобы»², а Украина «не нужна никому на планете. Именно поэтому её не будет»³, точно отражают мировоззрение Юрьева. Роман Юрьева, как и многие другие публикации ультраправого толка, полон фантазиями о российском завоевании Европы и Соединенных Штатов (Украину и Польшу создатели таких произведений считают лишь побочными целями).

Но главное внимание в этих текстах сосредоточено на будущей социальной структуре и системе управления самой Россией. Российские ультраправые ратуют за возврат к Средним векам, к самодержавию и религиозному фундаментализму, занимающим столь важное место в утопии Юрьева. Юрьев описывает Россию будущего автократической империей, построенной на основе сословного общества и управляемой «опричниками» — новейшей реинкарнацией личной гвардии Ивана Грозного, которая терроризировала Россию с 1565 по 1572 год, подчиняясь непосредственным приказам царя:

Если бы сейчас, в 2053 году, имеющуюся Конституцию России вынести на референдум с участием всех граждан, то ее не поддержала бы и четверть. Но в том-то и дело, что никто, кроме опричников, не может участвовать в референдумах. […] Так что я считаю российскую политическую систему, построенную на сословности, абсолютно стабильной в обозримой перспективе […] Будут, конечно, кризисы и даже восстания — они, собственно, уже имели место […] — но опричники любые бунты утопят в крови, причем с удовольствием, потому что для них […] это будет поединок с дьяволом. Я не могу представить, кто и что может поколебать, а тем более смести опричную власть — к слову, вопреки тому, что у нас думают, вовсе не кровавую и вообще не репрессивную.

Юрьев, 2007, С. 199, 203.

В отличие от агрессивной внешней политики Кремля, его милитаристского культа Второй мировой войны и его дискурса ксенофобии и гендерной нетерпимости, ультраправые проекты восстановления средневековых порядков до сих пор не привлекали большого внимания исследователей. Однако они принципиально важны для понимания путинизма.

Я утверждаю, что еще до «специальной военной операции» — как Кремль официально называет свою катастрофическую войну против Украины — была осуществлена другая «специальная операция» над исторической памятью россиян: операция по агрессивному перекраиванию самосознания страны и существующего у нее понимания собственной истории. Среди разнообразных исторических манипуляций Кремля с 2000 года есть одна принципиально важная составляющая — политический неомедиевализм, то есть направление исторической политики, использующее аллюзии на средневековье в антидемократических целях. Прославляя средневековое прошлое России, что напоминает преклонение перед германским средневековьем у нацистов и их предшественников [О влиянии средневековой мифологии на нацизм] (Goodrick-Clarke, 1985), Кремль пытается убедить российских граждан, что теократическая монархия, крайние проявления социального неравенства и государственный террор составляют предмет национальной гордости россиян и есть ни что иное, как традиционный российский способ управления страной, а восстановление империи – законная цель России. Эта полномасштабная политика памяти проводится повсюду, от государственных мероприятий и низовых инициатив, законов, памятников, мемориалов, музеев, политических памфлетов и исторических сочинений до писаний религиозных и сектантских активистов, популярных фильмов и художественной литературы.

Важно подчеркнуть, что политический неомедиевализм слит воедино с ресталинизацией. За «подспудной ресталинизацией» позднесоветских 1960-х и 1970-х годов последовала радикальная десталинизация конца 1980-х и 1990-х годов при Михаиле Горбачеве и Борисе Ельцине. Затем, уже при Путине, рестали-низация вернулась на сцену в качестве полноценной политики памяти. Поэтому два главных эпизода государственного террора в истории России — опричнина Ивана Грозного и сталинские репрессии — столь же важны для моего исследования, сколь и для исторической памяти и общественных дискуссий постсоветского времени.

Эта книга доказывает существование организованной не-омедиевальной политики памяти, которое еще не стало общепризнанным фактом, потому что проявления этой политики обычно представляются единичными, несвязанными между собой событиями. Впервые систематически сравнивая постсоветский неомедиевализм и ресталинизацию 2000–2023 годов, я показываю, что эти тенденции постсоветской политики памяти пропагандируют сходные ценности и идеи. Они сыграли решающую роль в милитаризации российского общественного мнения, в консолидации общественной поддержки оккупации Крыма и в представлении вторжения в Украину в качестве элемента векового — длящегося со Средних веков по сей день — конфликта России с «агрессивным Западом».

Мой подход основывается на предпосылке, что понимание истории, памяти и культуры России невозможно вне глобального контекста — не в последнюю очередь потому, что Запад играет центральную роль в русском национальном самосознании. Поразительная одержимость России Западом — будь то в форме идеализации или ненависти, — сохраняющаяся на протяжении всей ее истории, составляет единственную по-настоящему уникальную черту «русскости», ядро русского национального самосознания.

Конечно, политический неомедиевализм — явление не исключительно постсоветское. Хотя США отстают от России по части государственной эксплуатации неомедиевализма, усиление неомедиевализма при Дональде Трампе — от марша ультраправых в Шарлотсвилле до штурма Капитолия, в котором весьма явно присутствовала неомедиевальная символика, — стало новой американской реальностью. Кракен, гигантское морское чудовище из древнескандинавского фольклора, фигурировал в вымыслах трампистов об «украденных выборах» (CNN, 2021). Среди сторонников Трампа по-прежнему широко распространена теория заговора QAnon, согласно которой он борется против тайной клики сатанистов (BBC News, 2022). Трамп и его союзники часто описывают свои действия, прибегая к средневековым аллюзиям: к примеру, ему, по-видимому, нравилось, что его проект пограничной стены называли «сред-невековым»⁴. А бывший главный стратег Белого дома Стив Бэн-нон заявлял: «Мне, собственно, хотелось бы вернуться в старые времена тюдоровской Англии: я бы понасаживал головы на пики […]» (Huffington Post, 2020). (Поклонникам политического неомедиевализма, где бы они ни находились географически, вообще свойственна апология террора⁵.) Подражая Трампу, Бэннон тоже одобрительно высказывался о Путине и в особенности об основателе Международного евразийского движения

Александре Дугине (Hawk, 2019), скандально известном своими неофашистскими взглядами и призывами покорить Украину⁶. Правда, следует отметить, что и критики Трампа — как и противники Путина в России — также нередко прибегают к нелестным средневековым метафорам.

Поскольку Путин видит в демократии угрозу своей власти, прокремлевские новостные издания восторженно представляли события, произошедшие на Капитолии 6 января 2020 года, всплеском средневекового хаоса. Одно из ведущих СМИ радостно снабдило свое сообщение заголовком «На штурм Капитолия шли шаманы и викинги» (vesti.ru, 2021-б), а в другом, воспользовавшись самокритикой Запада, процитировало журналистку CNN Джилл Догерти, которая сказала, что США никогда больше не смогут претендовать на роль образца демократии (vesti.ru, 2021-а).

Глобальное увлечение «всем средневековым» часто ошибочно принимают за чисто эстетическое явление. Однако в постсоветском контексте ясно виден его антидемократический потенциал. Анализ путинизма помогает проследить родственные факторы, которые могут приводить к сходным политическим результатам даже в странах с более прочными демократическими традициями. Как предупреждает Энн Эпплбаум, «при наличии соответствующих условий любое общество может обратиться против демократии» (Applebaum, 2020).

Мое исследование выявляет два общих фактора, которые лежат в основе расцвета политического неомедиевализма в России и на Западе. Во-первых, кризис будущего — отсутствие уверенности в том, что будущее будет лучше настоящего, и неверие в общественный прогресс — породил веру в то, что историческое время можно обратить вспять, а историю можно повторить. Из этого перевернутого видения исторического времени проистекает неомедиевальное мировоззрение, включающее в себя увлечение эсхатологическими верованиями. Второй фактор — пренебрежительное отношение к человеческой жизни и человеческому достоинству, коммерциализированное популярной культурой и пропагандируемое разнообразными политическими, религиозными и философскими учениями в России и на Западе. Усиление неомедиевальной политики памяти и расцвет коммерциализированного антигуманизма — это проявления глобального кризиса либеральной демократии.

◉

Когда моей маме было девять лет, всего за несколько дней до начала войны, она присутствовала при аресте своего отца, Кирилла Федоровича Николаюка, директора школы в белорусском городе Гомеле. Он погиб в лагерях, и мы до сих пор не знаем, где он похоронен. В хаосе немецкого наступления ни моя бабушка, учительница математики, ни мама не были арестованы как члены семьи врага народа. Они были эвакуированы незадолго до оккупации Гомеля в августе 1941 года. Бабушка так больше и не вышла замуж, и я росла, слушая ее рассказы о дедушке. Мой интерес к памяти о сталинизме и ее воздействию на российскую политику вырос из истории моей семьи. Исследования этой темы важны потому, что наследие той эпохи по-прежнему оказывает трагическое влияние на судьбы и отдельных семей, и целых стран.

В этой книге я опиралась на работы Руслана Григорьевича Скрынникова, Льва Самойловича Клейна, Арона Яковлевича Гуревича и Юрия Львовича Бессмертного. Их исследования и личные истории способствовали подрыву советских исторических догм и русского национализма. Они формировали мое понимание истории еще со студенческих лет.

Хотя я не применяла к России подход lieux de mémoire, как советовал мне Пьер Нора, когда я работала над русским переводом «Мест памяти» (Нора, 1999), его методология всегда играла в моих исследованиях чрезвычайно существенную роль. Большое влияние на мои размышления об исторической памяти оказала Габриэль М. Шпигель, и я благодарна за ее советы про части этой книги.

Я многим обязана коллегам, помощь и поддержка которых были чрезвычайно ценны для меня на разных этапах этой работы: Франсуа Артогу, Алену Блюму, Джеффри Бруксу, Сергею Екельчику, Софи Кeре, Эмилии Кустовой, Кевину М. Ф. Платту, Ансону Рабинбаху, Ричарду Утцу, Кэрил Эмерсон и Энн Эпплбаум.

Я благодарна за тот теплый прием, который оказали моим лекциям, докладам и статьям Владимир Берелович, Татьяна Вольтская, Борис Дралюк, Катриона Келли, Светлана Крысь, Тарас Кузьо, Сабина Лорига, Кеннет Мерфи, Гьянендра Пандей, Рут Пенфолд-Маунс, Мария Романец, Лариса Рязанова-Кларк, Жак Линн Фолтин, Питер Фуртадо и Майкл Хвиид Якобсен.

Мне представилась счастливая возможность использовать в работе дружеские дискуссии с Полом Фридманом, Дайаной Хикс, Натали Эйниш, Джоном Криге, Николя Тензером и Дмитрием Дубровским. Однако никто из моих коллег или друзей не несет никакой ответственности за суждения, представленные в этой книге.

Я благодарна Кей Хасбандс Филинг, декану Колледжа гуманитарных наук имени Айвена Аллена Технологического института Джорджии, за ее поддержку и за возможность заниматься научно-исследовательской работой в течение весеннего семестра 2023 года, без которого мне было бы трудно довести этот проект до завершения.

Кафедра русского и восточноазиатских языков и культур университета Эмори и ее руководительница Жюльетт Степанян-Апкарян пригласили меня на время моего семестра научно-исследовательской работы в Эмори, и я признательна за эту возможность.

Работа приглашенным профессором Высшей школы социальных наук (EHESS) в Париже в 2016 году помогла мне сформулировать программу исследований для этой книги и обогатила мое понимание французских дискуссий об исторической памяти.

Жан Вьяр опубликовал второе издание превосходного французского перевода моей книги «Готическое общество. Морфология кошмара» (Хапаева, 2007), выполненного Ниной Кехаян и вышедшее под названием Crimes sans châtiment [Преступления без наказания] (Khapaeva, 2023). Здесь я хотела бы поблагодарить их обоих.

Я благодарна Роберту Лангему и его коллегам из издательства Routledge, а также анонимным рецензентам, за их рекомендации, а Лив Блисс — за вычитку моей рукописи.

Если у этой книги есть хоть какие-то достоинства, все они — заслуга Николая Копосова, моего мужа и самого великодушного и энергичного из моих критиков. Его колоссальная моральная и интеллектуальная поддержка жизненно необходима мне во всем, что я делаю.