Террор и память. Политический неомедиевализм и ресталинизация в путинской России

II. НЕОМЕДИЕВАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА ПУТИНА

Вы с нами навсегда?» — спросил Владимира Путина журналист, бравший у него интервью относительно предложенных изменений российской конституции, которые позволили бы ему баллотироваться еще на два шестилетних президентских срока после того, который заканчивался в 2024 году. «Если Вы захотите» — ответил Путин (ТАСС, 2020-б⁷²), однако, не сказал, какую именно должность он будет занимать. Когда поправки к конституции были одобрены в июле 2022 года на инсценированном референдуме, в русских социальных сетях быстро распространилась теория, что Путин будет царем. Интернет захлестнули мемы, изображающие Путина в короне, и статьи, в которых обсуждалось, станет ли он царем (Riddle,2020). Некоторые из них высмеивали Путина, в других выражалось недовольство тем фактом, что он все еще не коро-нован⁷³. Эта тема настолько взбудоражила жителей России, что несколько государственных агентств и газет опубликовали интервью с Путиным под заголовком «Путин не согласен с теми, кто называет его царем» (ТАСС, 2020-a⁷⁴; Московский комсомолец, 2020; russian.rt.com, 2020). До этого кремлевский пресс-секретарь Дмитрий Песков и спикер Государственной Думы Вячеслав Володин объявляли, что Путин не заинтересован в восстановлении монархии (lenta.ru, 2017-a; lenta.ru, 2017-б).

Однако нельзя сказать, что поправки к конституции вызвали к жизни эту полемику. Они лишь оживили уже шедшие дебаты о реставрации монархии в России (Московский комсомолец, 2017; Pravda.ru, 2018). В 2002 году Путин заявил, что, по его мнению, конституционная монархия «очень неплохо вписывается в демократические институты некоторых западных стран» (РИА-Новости, 2002). В 2007 правящая партия «Единая Россия» планировала предоставить ему «псевдомонаршие полномочия», чтобы «избежать возни» с неконституционным избранием на третий срок. Аннексия Крыма придала проекту реставрации новый импульс. В августе 2014 года лидер ультраправой «Либерально-демократической партии России» Владимир Жириновский заявил, что Путин должен стать императором (Korrespondent.net, 2017). Некоторые связанные с Крымом политики — Наталья Поклонская, бывшая генеральным прокурором Крыма, а впоследствии ставшая депутатом Госдумы, и глава аннексированного Крыма Сергей Аксенов — ратовали за коронацию Путина с конца 2010-х.

В начале 1990-х русские монархисты были маргинальной группой; их главным лозунгом была реставрация династии Романовых. Затем их движение выросло в значительную политическую силу и в 2012 году было зарегистрировано в качестве политической партии⁷⁵. В 2016 лидером этого движения объявил себя «православный олигарх» Константин Малофеев (Financial Times, 2020; Global Engagement Center, 2020), руководитель пропутинского монархического общества «Двуглавый орел» и владелец веб-сайта «Катехон», известного распространением политической дезинформации.

По данным социологического опроса, который провело в сентябре 2019 года контролируемое ультранационалистами агентство новостей «Регнум», идею конституционной монархии поддерживали треть граждан России (Регнум, 2019). К этому же лагерю можно причислить и иерархию православной церкви. Предложения и петиции за многими тысячами подписей, просящие Путина стать царем, приводили в недоумение русский интернет с начала 2000-х годов, а в 2021 дебаты вокруг роскошного дворца Путина в Геленджике вызвали высказывания вроде «У царя должен быть дворец!» (Радио Свобода, 2021-а). За коронацию Путина непрерывно агитируют кинематографист Никита Михалков и писатель Александр Проханов, знаковые фигуры российских ультраправых (Диапазон, 2011). В 2020 году реставрация монархии стала одним из основных принципов организованного Прохановым «движения» «Русская мечта — 2050» (Телеканал Царьград, 2019⁷⁶).

Эта ностальгия по монархии хорошо вписывается в неомедиевальнуюполитикупамятироссийскойвласти⁷⁷.Начиная с 2000-х годов, политики, близкие к путинской администрации, а также православное духовенство и сектанты активно поддерживали неомедиевализм. Широкий неомедиевальный консенсус относительно будущего России образовался среди российских ультраправых в связи с их попытками разработать идеологическую программу для второго президентского срока Путина (2004–2008). Момент был для них весьма подходящим, так как период с 2003 по 2007 год был отмечен в России спадом поддержки демократических партий. В октябре 2003 года российский олигарх Михаил Ходорковский был арестован и приговорен к тюремному заключению по сфабрикованным обвинениям в налоговых махинациях, мошенничестве и хищениях — а на самом деле за антипутинские выступления. Его арест и реакция на его судебный процесс показали, что российские граждане в большинстве своем вряд ли будут протестовать против политических репрессий, а российская общественность может даже приветствовать такого рода судебные процессы. Постсоветское общество явно было готово к тоталитарному повороту. Другим знаком, обнадежившим власти, были фальсификации на думских выборах 2007 года, к которым жители России отнеслись по большей части безразлично. Характерно, что 2003–2007 годы были одновременно и тем самым периодом, когда путинский режим начал обращать более пристальное внимание на историю.

Неомедиевальная политика памяти развернулась на нескольких уровнях, используя разнообразные методы и средства для привлечения российской аудитории. Ставя своей целью создание культа русского средневековья, она чрезвычайно способствовала росту популярности правого популизма в России (и наоборот).

Кремль делегирует значительную часть своей политики памяти ультраправым движениям и религиозным сектам, выступающимвролиегопредставителей(Weiss-Wendt,2021-b)⁷⁸. Львиную долю этой деятельности взял на себя Изборский клуб. Этот клуб, созданный в противовес антипутинским протестам сентября 2012 года под председательством Александра Проханова, состоит из ультраправых идеологов и политических активистов. Хотя члены Изборского клуба конкурируют друг с другом за общественное внимание, политическую поддержку правительства и ресурсы, у них есть некоторые общие убеждения и цели, например, реставрация Российской империи⁷⁹ и вера в мессианскую природу «русской цивилизации»⁸⁰. Они также единодушны в том мнении, что Россия представляет собою самодостаточную цивилизацию, на порядок превосходящую Запад⁸¹, который провозглашается постоянной угрозой российской цивилизации: «Запад — место, куда рухнул дьявол. […] Матрица сгнившей культуры извращений и порока, лжи и цинизма, насилия и лицемерия» (Евразия, 2015). Чтобы успешно вести священную войну против Запада, российское общество должно очистить свои ряды, уничтожив «пятую и шестую колонны», состоящие из либералов, демократов и западников⁸².

Геополитические программы членов Изборского клуба простираются от восстановления российской/советской империи в ее советских границах до установления контроля Москвы над территориями и народами всех бывших советских сателлитов. Путинский ультиматум НАТО декабря 2021 года возвысил эти имперские фантазмы до уровня российской государственной политики. Некоторые родственные Изборскому клубу течения — например, неоевразийцы — заходят гораздо дальше, бредя покорением всего Евразийского континента и Северной Америки.

Члены Изборского клуба признают, что реставрация территориальной империи в двадцать первом веке — задача не из легких, не в последнюю очередь потому, что это потребует немалых социальных изменений внутри самой России. Возврат к средневековому общественному устройству считается важной целью, необходимой для будущих завоеваний, и именно поэтому он занимает столь важное место в их политических проектах. Большинство членов клуба согласно, что никакого равенства между людьми быть не может (life.ru, 2015). По их мнению, ценности Просвещения и демократия — элементы «масонского заговора», чуждые «русской душе». В их взглядах есть отголоски приобретшей сейчас огромную популярность теории «Темного Просвещения», согласно которой во всем зле современного мира — гуманизме, демократии и равенстве — повинно Про-свещение⁸³.

Политика неомедиевализма героизирует средневековых воителей, и первое место среди них занимает Иван Грозный (1533– 1584). Как можно понять из его прозвища, этот русский царь более всего запомнился тем, что установил — впервые в русской истории — режим государственного террора, названный опричниной [от слова «опричь», то есть «кроме»] (1565–1572). В 1565 году Иван уехал из Москвы и направился вместе с сыновьями и двором в близлежащую Александровскую слободу. Там он объявил о своем решении отречься от престола, поскольку не мог более терпеть заговоров, которые строили против него бояре (аристократы средневековой Руси). Толпы перепуганных москвичей ворвались в Кремль, требуя, чтобы бояре вернули им их царя. По возвращении Иван учредил опричнину — то есть выделил себе в свой личный удел область с собственной территорией, армией, финансами и администрацией. Он заявил, что имеет право обвинять, судить и казнить «изменников», и отбирать их имущество по своему усмотрению. Опричнина была в буквальном смысле слова особым государством, отделенным от земщины, в которую входили все остальные русские земли; управлялись они по отдельности. Иван даже назначил править земщиной шутовского царя, крещеного татарского хана Симеона Бекбулатовича⁸⁴. У осуществлявших террор опричников — военизированного полка и личной охраны Ивана, подчинявшихся только ему, — были два символа власти: собачья голова, показывавшая, что они были «царскими псами», и метла, чтобы «выметать измену». Хроники и иностранные путешественники оставили свидетельства их ужасающих зверств, в том числе об унижении, изнасиловании, пытках и убийстве тысяч ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей при попустительстве царя или по его прямым распоряжениям⁸⁵. Их жертвами были не исключительно — и даже не в основном — бояре, но простые крестьяне и купцы. В числе других жертв Ивана были его сын Иван Иванович, которого царь убил в 1581 году, и канонизированный православной церковью в 1652 году митрополит Филипп II, которого задушил по приказу Ивана его главный опричник Малюта Скуратов.

Самые известные изображения Ивана в дореволюционной России — например, скульптура Марка Антокольского, портрет параноидального маньяка работы Василия Васнецова или сцена сыноубийства, запечатленная Ильей Репиным в знаменитой картине «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года», — отражали чрезвычайно критическое отношение к этому царю. Ивана IV нет среди правителей российского государства, представленных на памятнике «Тысячелетие России», который был воздвигнут в 1862 году в честь легендарного пришествия норманнов (варягов), считающихся основателями российской государственности. Лишь один из всех российских правителей, Иосиф Сталин, выражал восхищение Иваном IV и его царством террора (Platt & Brandenberger, 1999). Но даже Сталин не ставил ему памятников.

Кампания по увековечению Ивана Грозного в бронзе началась в 2005 году, когда администрация мелкого провинциального города Любима, центра Опричного братства, предложила поставитьпамятникцарюИванунатомосновании,чтооносновал поселение, выросшее впоследствии в город Любим. (Опричным братством называется религиозная секта неоопричников, движение современных поклонников опричного террора, ставящее своей целью возрождение опричнины в России.) Идея этого памятника не была реализована.

В 2012 году город Архангельск, бывший при Сталине центром северной системы ГУЛАГа, открыл мемориальную доску, на которой Иван был назван основателем города, со следующим пояснением: «первому русскому царю, инициатору демократических реформ XVI века, покровителю книгопечатания на Руси, от благодарных архангелогородцев» (GoArctic.ru, 2018⁸⁶). Упоминание «демократических реформ» в этом тексте, вероятнее всего, отсылает к мнению Сталина, считавшего террор Ивана Грозного фактором, объединившим царя и народ против бояр.

Однако никаких памятников Ивана Грозного, будь то воздвигнутых государством или по частной инициативе, не существовало до 14 октября 2016 года, когда Владимир Мединский, бывший тогда министром культуры, архитектор неомедиевальной политики памяти, санкционировал бронзовую конную статую царя Ивана в городе Орле, основанном на втором году опричнины. В речи, произнесенной по этому случаю, орловский губернатор Вадим Потомский назвал Ивана великим правителем и сравнил его с Путиным (Polit.ru, 2016). Патриарх Кирилл поддержал установку этого памятника Ивану IV, назвав его «важным государственным руководителем». Это событие воодушевило русских ультраправых — неоевразийцев, русских монархистов и в особенности неоопричников. Александр Проханов приветствовал увековечение памяти «великого царя» (Изборский клуб, 2016-в), а неоопричник Леонид Симонович-Никшич, глава Союза православных хоругвеносцев, начал кампанию за установку еще одного памятника Ивана IV, перед московской штаб-квартирой КГБ/ФСБ на Лубянской площади (lenta.ru, 2016-a). Хотя эта статуя Ивана так и не была установлена, в этом предложении прослеживается ясная историческая преемственность: памятник Ивана Грозного должен был занять то самое место, на котором раньше стоял монумент Феликса Дзержинского, основателя ВЧК — предшествовавшей КГБ тайной полиции, осуществлявшей Красный террор во время и непосредственно после Гражданской войны. После провала путча в августе 1991 года демократические активисты снесли памятник Дзержинского и убрали его с площади.

В ноябре 2016 года Владимир Жириновский предложил переименовать Ленинский проспект в Москве в шоссе Ивана Грозного, «чтобы, когда [из московского аэропорта Внуково — Д. Х.] едут иностранные делегации, понимали, куда едут» (Аргументы и факты, 2016⁸⁷; Комсомольская правда, 2016). 26 апреля 2017 года еще один бронзовый памятник Ивану IV был воздвигнут в городе Александрове⁸⁸, исторической столице опричнины. Однако в тот же день, еще до официального открытия, памятник поспешно убрали из-за протестов местных жителей (РИА-Новости, 2017-a)⁸⁹.

26 июля 2017 года памятник из Александрова вновь всплыл на московской Аллее правителей России (Радио Свобода, 2017-б⁹⁰). Затем, 7 декабря 2019 года, администрация Александрова наконец провела официальную церемонию открытия неприкаянной статуи. Еще один памятник Ивану Грозному, на котором он должен был быть изображен добрым отцом семейства, планировали установить в 2017 году в городе Рузе, входившем в состав территории опричнины (РИАМО, 2017; Интерфакс, 2017-a; Москва 24, 2017)⁹¹. Константин Ерусалимский метко указывает в своем анализе, что все три памятника отражают не просто общее почтение к Ивану и его правлению: существенную часть всех их составляют отсылки к опричнине и самодержавию (Еру-салимский, 2020).

Прославление Ивана Грозного в качестве великого русского царя идет рука об руку с превознесением его военных завоеваний, которые русские националисты считают основополагающими для Российской империи⁹². 26 декабря 2019 года бронзовый памятник грозному царю был установлен в Чебоксарах, столице Чувашии, которую Иван присоединил к русскому царству в 1551 году (Ideal.реалии, 2019; prokazan.ru, 2019). К 2019 году монументальная лихорадка добралась до Республики Татарстан, исторической наследницы Казанского ханства, завоеванного Иваном в 1552 году, и до бывшего Астраханского ханства, которое он покорил в 1554. Однако в Астрахани местные татарские активисты выступили с протестами против установления памятника Ивану и преуспели (Ideal.реалии, 2020), хотя Константин Малофеев, активный сторонник экстремистского православного движения царебожия (то есть обожествления царя, также известного под названием неоопричного богословия, о котором мы поговорим ниже), предложил оплатить все расходы (Бизнес Online, 2019-б⁹³). Татарстан также отказался от установки памятника Ивану в Казани, как и от предложения переименовать шоссе М–12 в честь Ивана Грозного (Коммерсантъ, 2020).

Никаких памятников жертвам Ивана Грозного, разумеется, не было и нет, за единственным исключением небольшой, простой инсталляции (под названием «Окровавленный кол»), которую установил в 2016 году в сибирском городе Канске художник Владислав Гультяев в знак протеста против распространения памятников Ивану. Не вызывает удивления и тот факт, что она вскоре была уничтожена городскими властями (BBC News, 2016).

Монументальную пропаганду Ивана IV, увековечившую даже память его деда, Ивана III, памятник которому был воздвигнут в 2017 году в Калуге, дополнила кинематографическая идеализация царя и его опричнины, осуществленная при поддержке российских властей. В телефильме «Иван Грозный» (2009) Андрея Эшпая, вышедшем в прайм-тайм на государственном телеканале «Россия-1», Иван Грозный показан с сочувствием. Эшпай признался в интервью, что, хотя его и ужасает устроенный Иваном террор, он лично «не может не восхищаться» царем, потому что «страна, в которой мы живем, сформирована и его усилиями тоже», и поэтому «как можно больше людей должны его знать, знать нашу историю. Во всех нас есть наше прошлое, нельзя от него отрекаться» (RUTV.ru, 2008). Эшпай защищал Ивана, называя его человеком искренним, который был «введен в заблуждение», страдал и раскаивался. Этот телефильм, пытающийся заглянуть в душу Ивана Грозного и показать его человеческую сторону, идет в русле набирающей силу международной тенденции сопереживания палачам, виновным в преступлениях прошлого (см. главу 6).

В 2010-х годах одобрительное описание террора Ивана Грозного появилось в телесериале «Грозное время» (режиссер Александр Даруга, 2010), снятом по заказу и на средства городского правительства Москвы. В этом сериале Иван изображен благочестивым государственным мужем, который заботится о народе и его благополучии. Идеологическое послание сериала проявляется в таких высказываниях, как «Если не будет меня, не будет и Руси» и «Не может быть государства без царя». Справедливый и симпатичный царь показан милостивым правителем, который никогда не приказывал своим опричникам убивать простой народ. Если его люди совершают преступление, их ожидает расплата, но русский народ знает, что царь «никогда не карает невиновных». Иностранцы при дворе Ивана не осуждают ужасы опричнины (как это было на самом деле), а славят царствование Ивана, называя его более справедливым, чем правление любого другого европейского монарха того времени. Тем не менее, впоследствии все иноземцы оказываются изменниками.

Еще один телесериал, «София» (режиссер Артем Васильев, 2016), который спонсировало российское Министерство культуры, рассказывает историю бабки Ивана Грозного, византийской царевны Софии Палеолог, вышедшей за великого князя Московского Ивана III. Интересно отметить, что сюжет представлен в форме рассказа православного священника юному Ивану о его предках и семейных традициях: сериал начинается с их беседы и заканчивается пышным изображением коронации Ивана IV. Мелодраматическая история любви русского царевича и византийской царевны подчеркивает образцовые отношения в царской семье, затушевывая соперничество Софии с Еленой Стефановой (1465–1505), вдовой Ивана Молодого (1458–1490, сына Ивана III от первого брака). В сериале показано, как Елена отравила своего мужа Ивана Молодого (и ее, и Дмитрия Ивановича (1483–1509), ее сына от Ивана Молодого, заточили и убили, предположительно по приказу Ивана III). Кроме того, как и в произведении Даруги, иностранцы в «Софии» рано или поздно оказываются в большинстве своем изменниками и убийцами.

В телесериале «Годунов» (режиссеры Алексей Андрианов, Тимур Алпатов, 2018–2019), выпущенном государственной кинокомпанией «Москино» и показанном на канале «Россия-1», Иван Грозный предстает умудренным и набожным старцем. Нет ни сцен пыток и казней, ни каких бы то ни было следов террора. Главный палач Малюта Скуратов изображен добропорядочным семьянином, воином и почтенным тестем Бориса Годунова. В этом сериале, посвященном памяти скандально известного националиста, кинорежиссера Станислава Говорухина, Москва представлена Третьим Римом, а все русские цари — мудрыми государственными мужами. Единственный отрицательный герой — самозванец Григорий Отрепьев, который узурпирует престол, назвавшись царевичем Дмитрием (1582–1591), сыном Ивана от седьмой жены. То обстоятельство, что Отрепьева играет Евгений Ткачук, очень похожий внешне на Айвана Реона (исполнителя роли Рамси Болтона в «Игре престолов») и явно копирующий поведение, характер и жесты Болтона, позволяет предположить, что создатели сериала хотели воспользоваться популярностью «Игры престолов», которую в России смотрели не меньше, чем в остальном мире.

В 2020 году на Первом канале был показан телесериал «Грозный», также снятый Алексеем Андриановым и компанией Москино. Его сюжет весьма созвучен основным мыслям книги об Иване IV, которую опубликовал в 2018 году активный националист, профессор истории Московского государственного университета Дмитрий Володихин (о нем пойдет речь в главе 3):

Царь, рожденный править, рос сиротой, терпя притеснения и унижения от ближних бояр. Царь, стремящийся утвердить на Руси единую и нерушимую власть, был многократно предан ближайшими соратниками, а обретя великую любовь, потерял её во тьме заговоров и интриг. «Грозный» — это история правителя, пережившего великие победы и великие поражения⁹⁴.

Однако страсть к царю Ивану не исчерпывается этими памятниками, фильмами и другими подобными предприятиями; его идеализация продолжается и в научной литературе. Я рассматриваю историографию его царствования в другой главе, но государственная поддержка таких академических инициатив заслуживает упоминания и здесь. 16–17 октября 2017 года в Государственном историко-архитектурном и художественном музее-заповеднике «Александровская слобода» прошла конференция «Эпоха Ивана Грозного и ее выражение в историографии, литературе, искусстве, архитектуре», организованная на средства Министерства культуры и Российской академии наук. Она была «посвящена 470-летию венчания на царство Ивана IV⁹⁵». В том же году в двадцати трех провинциальных городах России проводилась финансируемая православной церковью всероссийская выставка под названием «Мультимедийный парк “Россия — Моя история”». Она изобразила Ивана IV великим правителем, оклеветанным иностранцами, которые преследовали свои собственные политические цели. Выставку эту организовал митрополит Псковский и Порхов-ский Тихон (Георгий) Шевкунов, особенно активно защищающий Ивана Грозного и опричнину (Ведомости, 2017⁹⁶). В 2021 году Президентская библиотека имени Б. Н. Ельцина в Санкт-Петербурге совместно с городом Вологдой сняла фильм «Вологодская крепость Ивана Грозного», целью которого было опровержение [негативных] мифов про Ивана Грозного (Северинформ, 2021).

Неудивительно, что и Путин счел своим долгом одобрительно высказаться об Иване Грозном. Особенно заметным было его заявление от 14 июля 2017 года, когда он утверждал — вразрез с неоспоримыми историческими свидетельствами, — что «еще неизвестно, убивал он (Иван – Д. Х.) своего сына или нет. Многие исследователи считают, что никого он не убивал вообще» (Kremlin.ru, 2017⁹⁷). Источником исторической информации Путина, возможно, были труды Ивана Снычева (1927– 1995), как звался в миру митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн, основатель царебожия, последователи которого почитают помимо всего прочего святого Ивана Грозного и опричнину⁹⁸. Главная идея этого движения — сакрализация русских царей, которые считаются не просто посланниками, но подлинными воплощениями Бога. Царебожие отвергает принцип гармонии между российским светским государством и православной церковью, отдавая русскому православному царю абсолютное господство над церковью.

Иван Грозный — не единственный средневековый воитель, которого пропагандирует Кремль. Другой любимец российской пропаганды — новгородский князь Александр Невский (1221–1263). В русской традиции его имя напоминает о победе над рыцарями Тевтонского ордена на Чудском озере (предположительно 5 апреля 1242 года). Кроме того, он известен победой над иноземными захватчиками в битве на реке Неве (откуда и взялось его прозвище) (Schenk, 2004)⁹⁹. Однако в то же время Невский правил Новгородом от имени монголов, вторжение которых на Русь в 1237–1240 годах и последующее закабаление почти всей Руси остались в русской исторической памяти перечнем ужасающих злодеяний, и от монголов же получил титул великого князя Владимирского. Известно, что Невский платил монголам дань и подавлял попытки своих соотечественников восстать против них. Тем не менее, Невский, ставший местным святым в Новгороде, был официально канонизирован в 1547 году при Иване IV, который использовал его культ для легитимизации своего собственного правления. Впоследствии Петр I также использовал Александра Невского, перевезя его мощи в Александро-Невскую лавру в своей новой столице, Санкт-Петербурге, чтобы увековечить победу над Швецией в Северной войне (1700–1721).

На советскую историческую память об этом князе оказал огромное влияние снятый в сталинское время фильм «Александр Невский» (1938) режиссера Сергея Эйзенштейна; главную роль исполнил в нем Николай Черкасов. В этом фильме князь Александр, отец своих подданных, ловко расправляется с западными врагами России. Сталин упоминал Александра Невского и в своем обращении к русским войскам в ноябре 1941 года, пытаясь вдохновить их примером патриотизма и отваги этого князя¹⁰⁰.

В постсоветский период воздействие образа Александра Невского в российском контексте было аналогично той роли, которую играли украинские исторические фигуры, например, Богдан Хмельницкий (особенно такой, каким сыграл его в одноименном фильме 1941 года Игорь Савченко) и Даниил Галицкий (Yekelchyk, 2004: 14, 22–23, 40). Александр Невский не привлекал большого внимания путинских идеологов до декабря 2008 года, когда в результате голосования зрителей телепрограммы «Имя Россия: исторический выбор» «самым значительным государственным руководителем прошлого» оказался Сталин. Якобы во избежание скандала вместо него был выбран Александр Невский (РИА-Новости, 2008), в котором видели «политически нейтральный» символ русской военной славы и удобную возможность скрыть рост популярности Сталина (результат кампании ресталинизации, которую мы рассмотрим в главе 6).

Вот как описывает роль Александра Невского в российской политике памяти Алексей Сиренов, директор Санкт-Петербургского института истории РАН:

Если вы помните, в лидерах [рейтингов популярности — Д. Х.] долгое время держался Сталин. И это был настоящий общественный конфликт. Александр Невский — зона консенсуса. Эта фигура не вызывает яростных споров […]. Все-таки его стали почитать уже в XIV–XV веках. 800 лет исторической памяти, причем довольно активной: его канонизировали, его именем называли храмы, изображали его на иконах. […] Он закодирован в нашей памяти.

Родина, 2021¹⁰¹; .

В 2014 году — в год аннексии Крыма — Путин объявил о своих планах отметить в 2021 800-ю годовщину Александра Невского: это свидетельствовало о признании потенциала Александра Невского кремлевской неомедиевальной политикой памяти. В 2017 году патриарх Кирилл ясно высказался в смысле сталинской антизападной интерпретации фигуры Александра Невского, тем самым еще более укрепив значение образа князя в умах постсоветских мнемотехнологов. По мнению Кирилла, «[т]е, кто пытался контролировать Россию с востока, интересовались нашими кошельками, а те, кто пытался контролировать с запада — нашими душами. […] в результате ордынского пленения Русь не потеряла своей идентичности, она не теряла своей веры, даже не теряла своего государственного устройства», но если бы ее удалось завоевать кому-нибудь вроде крестоносцев, «то Русь как исторический, культурный, духовный феномен прекратила бы свое существование» (Интерфакс, 2017-б)¹⁰².

Список мероприятий празднования юбилея Александра Невского в 2021 году включал в себя разъезды его мощей по всей России, несколько конференций, публикации и целый ряд публичных мероприятий в его честь в Санкт-Петербурге, Екатеринбурге, Рузе, Астрахани, Новгороде Великом, Каменске-Уральском и Владимире (Прессклуб, 2021; Дорская, 2022). Обращаясь к участникам крупной исторической конференции, посвященной Александру Невскому, Путин называл его «великим сыном нашего Отечества» (ТАСС, 2021-б). 1 сентября 2021 года на берегу Чудского озера ему был открыт 30-метровый памятник. Это сооружение имело особый смысл, так как, по словам его создателей, его «будет видно даже из Эстонии»¹⁰³ — прозрачный намек на предполагаемую враждебность Эстонии, входящей в НАТО, по отношению к России. В том же 2021 года в Волгограде была освящена церковь в честь Александра Невского; было объявлено о строительстве еще одной церкви в Верхней Пышме. Образ Александра Невского — фигуры, менее спорной, чем Иван Грозный, но тоже средневекового властителя — оказался более чем пригоден для пропаганды тех же неомедиевальных ценностей. Александр принадлежит к той же неомедиевальной системе образов, что и Иван Грозный, но, поскольку он был канонизирован и к тому же сражался с ненавистным Западом, а репрессии его не оставили в исторической памяти следа, сравнимого с ужасами опричнины, его фигура вызывает меньше разногласий.

В начале августа 2022 года российские оккупанты разрушили памятник украинским защитникам в Мариуполе. Вскоре после этого было объявлено о планах установки вместо него статуи Александра Невского. Незадолго перед тем русский националистский веб-сайт «Регнум» опубликовал статью под названием «Новый поход на Русь: что связывает спецоперацию и Невскую битву», в которой Путина благожелательно сравнивали с его средневековым предшественником. Описывая путинскую «украинскую специальную операцию» как часть войны, которую Запад ведет против России начиная со Средних веков, авторы статьи предостерегали, что «опасность для Отечества […] велика», и называли Александра Невского и Путина «национальными лидерами», вокруг которых русскому народу надлежит сплотиться (Регнум, 2022).

В ходе войны против Украины российская пропаганда задействовала еще одного средневекового князя. 21 ноября 2022 года Мединский, выступавший в качестве помощника президента, и первый заместитель руководителя Администрации президента Сергей Кириенко открыли в оккупированном Луганске памятник князю Игорю (1151– 1202) (РИА-Новости, 2022). Игорь, ставший для русского национализма фигурой символической, — герой «Слова о полку Игореве» (эпической поэмы, подлинность средневекового происхождения которой оспаривалась) и патриотической оперы «Князь Игорь», совместного произведения композиторов Александра Бородина, Николая Римского-Корсакова и Александра Глазунова (первое исполнение оперы прошло в 1880 году). Образ князя Игоря традиционно символизирует идею национального единства.

В речи, произнесенной на церемонии открытия памятника, Мединский высоко оценил Игоря — русского патриота и выдающегося военачальника. Но у этого, на первый взгляд безобидного, заявления был особый подтекст. Игорь правил маленьким городом Новгородом-Северским на северо-востоке Украины, который был на короткое время оккупирован российскими войсками в начале вторжения 2022 года. Кампания 1185 года, предпринятая этим князем против кипчаков (известных в России под названием половцев) закончилась поражением, которое он потерпел недалеко от города Изюма. На момент написания этой книги Изюм был недавно освобожден украинскими силами от оккупации. Таким образом, прославление Игоря как русского князя и восхваление его воинской доблести было, по сути дело, равнозначно объявлению восточной Украины исторической частью России.

К этому списку средневековых властителей, почитаемых в путинской России, следует добавить еще одного. 4 ноября 2016 года перед московским Кремлем был поставлен 17,5-метровый памятник князю Владимиру, правителю Киевской Руси десятого века, более всего известному тем, что в 988 году он перешел в православное христианство. Владимир, бывший варяжским князем, действительно крестил своих подданных в православную веру, чтобы жениться на Анне, сестре византийских императоров Василия II и Константина VIII. Однако было трудно отделаться от мысли, что памятник этот был установлен в ознаменование аннексии Крыма. На церемонии открытия монумента Путин сказал:

Князь Владимир навсегда вошел в историю как собиратель и защитник русских земель, как дальновидный политик, созидавший основы сильного, единого, централизованного государства, объединившего в результате в одну огромную семью равные между собой народы, языки, культуры и религии.

kremlin.ru, 2016¹⁰⁴.

Дополнительный свет на идеологическое наполнение этого памятника проливает фильм «Викинг» (режиссер Андрей Кравчук), также выпущенный в 2016 году. В нем рассказывается история Владимира и его завоевания Корсуни (славянское название Херсонеса, древнегреческого города, некогда находившегося вблизи нынешнего Севастополя). В этом фильме князь Владимир — благородный и бесстрашный воин, мудрый правитель, который завоевывает Корсунь, принимает христианство и крестит свой народ. Звучащий в этом неомедиеваль-ном пропагандистском фильме воинственный призыв — «Мы идем на Корсунь!» — напоминает о печально известной кампании «Крым наш!» 2014 года. Он перекликается и с обоснованием аннексии Крыма, которое Путин предложил в обращении к Федеральному собранию 4 декабря 2014 года: «именно здесь, в Крыму, в древнем Херсонесе, или, как называли его русские летописцы, Корсуни, принял крещение князь Владимир, а затем и крестил всю Русь» (kremlin.ru, 2014)¹⁰⁵. В установке памятника Владимиру возле Кремля можно увидеть попытку представить его русским, а не украинским правителем и даже затмить знаменитый памятник этому же князю на Владимирской горке в центре Киева (Koposov, 2022-a: 161).

Полный спектр неомедиевальных сюжетов, вдохновляющих постсоветских кинематографистов, не исчерпывается этими средневековыми правителями. Разнообразные произведения о средневековой истории России, демонстрирующие русскую доблесть или показывающие в новом, героическом свете самые трагические и позорные эпизоды российской истории, неисчислимы.Срединихэпический боевик «Легендао Коловрате» (режиссеры Иван Шурховецкий, Джаник Файзиев, 2017; на Западе этот фильм известен под названием Furious [Яростный]), рассказывающий легенду о рязанском воине Евпатии Коловрате и осаде и разрушении Рязани ханом Батыем в тринадцатом веке, положившем начало двухсотлетнему татарскому игу. Этот фильм, который был снят на средства из федерального бюджета, выделенные через государственное агентство Фонд кино (Федеральный фонд социальной и экономической поддержки отечественной кинематографии), откровенно идеализирует Коловрата и его современников, обычаи древней Руси и средневековое общественное устройство (Известия, 2016; gazeta.ru, 2017¹⁰⁶; Интерфакс, 2017-в¹⁰⁷). «Российская газета», официальный орган российского правительства, рекламировала его в качестве первого российского фильма о супергероях; не менее бурные похвалы расточали и другие основные СМИ (Российская газета, 2017-a¹⁰⁸).

Даже сам Владимир Мединский счел нужным написать роман о русском средневековье, название которого — «Стена» (2012) — перекликается с памфлетом Михаила Юрьева, о котором речь пойдет ниже в этой главе. Его сюжет развивается вокруг осады Смоленска польским королем Сигизмундом III в 1609 году. Запад, представленный в романе Польшей и Литвой, труслив и коварен, а главную героиню, дочь смоленского воеводы, убивает предатель, продавший родину полякам. В 2018 году Дмитрий Месхиев снял одноименный фильм, весьма точно воспроизводящий сюжет романа Мединского. Мединский, тогдашний министр культуры, быстро отмежевался от этого фильма¹⁰⁹.

Интернет-платформа «Инфоурок», «ресурс номер один в российском среднем образовании», целевую аудиторию которой составляют как учителя, так и школьники, восхваляет Ивана IV и других средневековых государей, пропагандирует догмы царебожия и ссылается в качестве авторитетных источников на Снычева и Ильина¹¹⁰. Разумеется, некоторые историки выступают против средневековой пропаганды, но они представляют собою исключения из господствующей тенденции.

В рамки неомедиевальной политики памяти вписываются и несколько законодательных инициатив. В 2004 году взамен советской традиции празднования 7 ноября, годовщины Октябрьской революции, был введен День народного единства. Этот новый государственный праздник отмечается 4 ноября, в честь «освобождения от польской оккупации в 1612 году», которым закончился катастрофический период, известный под названием «Смутного времени» и бывший следствием правления Ивана Грозного. На это время пришлись поражение России в Ливонской войне (1558–1583), общественные волнения, опустошение нескольких регионов Московии и массовый голод. Новый праздник, намекающий, что приход Путина к власти положил конец очередному смутному времени — «лихим девяностым» (как называет период либеральных реформ путинская пропаганда), подчеркивает преемственность, существующую между Русским царством и постсоветским режимом¹¹¹. Реанимируя имперские традиции и представляя Польшу врагом России, он переносит неомедиевализм в центр путинской исторической политики.

В 2020 году в российскую конституцию были добавлены упоминание Бога и отсылка к «тысячелетней истории России», чтобы подчеркнуть связь между средневековым прошлым России и ее настоящим. Таким образом были выражены претензии на Украину, в которой (близ Киева) началась история Руси, через утверждение, что она была неотъемлемой частью России еще со Средних веков. Те же самые идеи Путин повторил в своей статье 2021 года, где пространно говорилось о средневековом прошлом России для того только, чтобы дать понять, насколько Россия и Украина — «один и тот же народ». Впрочем, одержимость Путина средневековой историей уже давно остается неизменной: ему напоминал о Средних веках даже ковид (Медуза, 2020; gazeta.ru, 2020¹¹²).

Несколько законов о памяти, исходно предназначенных для криминализации критики официальной кремлевской версии Второй мировой войны, получили более широкое толкование, которое позволило использовать их, чтобы карать «неуважение» к русским средневековым воителям, по сути дела приравняв их к «героическим советским воинам» (см. главу 6).

Важно отметить, что официальные лица российского государства считают критику средневековой истории России и ее правителей частью «информационной войны», которую ведет против России Запад, и, следовательно, вредящей государственным интересам России. Эта теория заговора, которую активно пропагандирует Мединский, сыграла важную роль и в обосновании возвеличения Ивана Грозного и Александра Невского. Начиная со своей докторской диссертации 2011 года, посвященной иностранным отчетам о России времен Московского царства (включая царствование Ивана Грозного), Мединский утверждает, что иноземцы клеветали на «великого царя», намеренно искажали его образ и представляли его правление в ложном свете¹¹³.

В диссертации Мединского, которую обвиняли в плагиате и пренебрежении стандартами научного исследования (Radio Liberty, 2017), утверждалось, что «большинство записок было написано авторами, как правило, по заказу правящих кругов» и, следовательно, их нельзя считать объективными или достоверными историческими источниками (Мединский, 2011, 8). Иван Грозный и опричнина были, по его мнению, основными мишенями словесной войны Запада, целью которой — как в шестнадцатом веке, так и сейчас — был и остается развал русского государства¹¹⁴. Теория о том, что средневековые западные источники столь подробно описывали пытки и казни опричнины и участие в них Ивана Грозного, с целью «дегуманизации русских», прочно укоренилась в постсоветских публикациях (Москва, 2013; Регнум, 2021; РИА-Новости, 2016).

На вопрос, до какой степени неомедиевальная политика, в том числе попытки реабилитации Ивана IV, влияет на российское общественное мнение, трудно ответить однозначно, учитывая, что ни одного независимого социологического опроса об Иване Грозном не проводилось с 2016 года. Однако можно с уверенностью утверждать, что за последние двадцать лет в деле изменения образа этого царя удалось добиться значительных успехов. Динамика этих изменений хорошо согласуется с изменениями восприятия Сталина, о чем речь пойдет в главе 6. По данным социологических опросов, в 1980-х и 1990-х годах Иван Грозный не входил даже в десятку наиболее популярных исторических лидеров (Khapaeva & Kopossov, 1992; Левинсон, 1996: 262; Копосов, 2011: 172). Однако в 2000-х он преодолел этот барьер, заняв десятое место в рейтинге знаменитых русских правителей, составленном в 2008 году телепрограммой «Имя Россия: исторический выбор». К 2016 году, по данным Левада-Центра, 53 % респондентов были за установку конного памятника в Орле и только 19 % против нее. Кроме того, около половины респондентов утверждали, что Иван «сделал для России больше хорошего, чем плохого». Важно отметить, что 66 % характеризовали его как первого русского царя и только 20 % как беспощадного тирана (Левада-Центр, 2016-б¹¹⁵). На момент написания этой книги его имя искали в поисковой системе Yandex.ru около 200 000 раз в месяц¹¹⁶.

Еще одним индикатором успешности неомедиевальной политики памяти может служить повсеместность отсылок к средневековью в постсоветской культуре¹¹⁷. Показательно, что в разговорном русском вновь появилось и стало довольно распространенным для обозначения рядового человека слово «холоп». Слово это восходит к «Русской правде», своду русских законов двенадцатого века, где оно обозначало крепостного, который не имел никаких прав, не мог владеть имуществом и которого можно было убить, если так вздумалось его хозяину¹¹⁸. До постсоветской эпохи оно, что неудивительно, было почти что оскорбительным, но никогда не принадлежало политическому дискурсу. Однако при путинском режиме слово «холоп» стало, по сути дела, почти что синонимом слова «гражданин», и теперь появляется во фразах вроде «Кто мы — холопы или налогоплательщики?», которыми изобилуют социальные сети и пресса (Московский комсомолец, 2010). Аналогичным образом государственным чиновникам, по-видимому, нравится называть себя «государевыми людьми», что причисляет их к новой аристократии и освобождает от ответственности за решения президента (Новая газета, 2011).

Деятели российской культуры часто обращаются к неомедиевальной терминологии в своей критике Путина. Культовый музыкант Юрий Шевчук, известный своими антивоенными песнями и публичными выступлениями, прямо заявил на встрече Путина с представителями российской интеллигенции, что нынешняя Россия — это сословная страна, тысячелетняя. Есть князья и бояре с мигалками, есть тягловый народ [то есть крепостные, которых облагали тяжелыми податями в виде оброка или барщины — Д. Х.]. Пропасть огромная.

Новая газета, 2010-б.

Знаменитый постсоветский писатель Владимир Сорокин, автор «Дня опричника» (Сорокин, 2006) и «Сахарного Кремля» (Сорокин, 2008), объяснял политический смысл и актуальность средневековой социальной терминологии следующим образом:

Наш нынешний строй я бы назвал просвещённым феодализмом. Феодальное сознание в России не изжито, власть нынешняя этим активно пользуется. Иван Грозный выстроил пирамиду российской власти, она стоит до сих пор. В советское время на ней написали «Наша цель — коммунизм!», сейчас её облицовывают высокотехнологичными материалами. Но сердцевина всё та же: президент ощущает себя государем, губернатор — феодалом, силовик — опричником, гражданин — холопом.

Аргументы и факты, 2010¹¹⁹.

Сорокин вернулся к этой теме и в другом интервью:

Все говорят о зверствах [совершаемых Россией в Украине], об этих средневековых методах ведения войны. […] Все дело в том, что государство российское на самом деле не изменилось со Средних веков, со времен Ивана Грозного.

Financial Times, 2022.

Еще один смысловой слой добавил известный писатель Виктор Пелевин: главная героиня его романа «Священная книга оборотня» (2004) объясняет, почему параллели между путинизмом и имперской Россией, столь популярные в 2000-х годах, не работают, а вот параллели с русским средневековьем оказываются очень точными, поскольку они подчеркивают примитивизацию правления и деградацию государства в постсоветский период:

Я давно заметила одну китчеватую тенденцию российской власти: она постоянно норовила совпасть с величественной тенью имперской истории и культуры, как бы выписать себе дворянскую грамоту, удостоверяющую происхождение от славных корней — несмотря на то, что общего с прежней Россией у нее было столько же, сколько у каких-нибудь лангобардов, пасших коз среди руин Форума, с династией Флавиев. […] Наверно, дело было в неверном выборе эпохи для референций. Следовало обращаться не к имперским орлам, а к феодальным летописям. Там легче было найти маячки: Борис [Ельцин] Большое Гнездо, Владимир [Путин] Красная Корочка…

Пелевин, 2005: 87.

Когда Пелевин писал эти строки, волна неомедиевализма в России только начинала набирать силу.

Политические протесты против путинизма часто бывают обрамлены неомедиевальной терминологией — еще одно свидетельство той центральной роли, которую играет в русской жизни неомедиевальная политика памяти. Антипутинское движение 2012 года осмыслялось как протест против «кастового» или «сословного общества» (системы жесткой иерархии наследственных социальных групп с разными правами и обязанностями) (Belanovsky & Dmitriev, 2011). Для крупной антипутинской демонстрации, проводившейся 5 мая 2018 года, Алексей Навальный сформулировал замечательный лозунг «Он нам не царь!» (Медуза, 2018-а)¹²⁰. В 2016 году официальный государственный новостной сайт газета.ru предполагал, что «[н]овые русские дворяне, бояре и холопы» вскоре, году в 2018, начнут привлекать к себе недоброжелательное внимание (gazeta.ru, 2016¹²¹). (При этом следует отметить, что терпимость к путинизму в России оказалась выше, чем предполагала «Газета».)

Опричнина, ставшая популярной метафорой для путинизма, часто встречаетсявлозунгахпротестующих.Например,28 декабря 2008 года арт-группа «Война» организовала протестную акцию в московском ресторане «Опричник», принадлежащему Михаилу Леонтьеву¹²². Леонтьев, истовый путинист и член Изборского клуба, работает политическим комментатором на Первом канале российского телевидения и ведет ток-шоу и интернет-портал «Однако». Кроме того, он занимает должность советника президента российской нефтяной компании «Роснефть». «Война» называла его вожаком «путинских опричников»¹²³.

В марте 2010 года в интернете была опубликована петиция под названием «Путин должен уйти», предвосхитившая протестное движение 2011–2012 годов. Бывший в то время президентом Дмитрий Медведев был назван в ней «современным Симеоном Бекбулатовичем» — по имени шутовского царя времен Ивана Грозного, — «послушным местоблюстителем» для Путина, который занимал тогда должность премьер-министра. В 2012 году журналист Олег Кашин назвал сотрудников служб безопасности, Министерства внутренних дел и ФСБ «новой опричниной» (Эхо Москвы, 2012)¹²⁴. Фигурирует опричнина и в дискуссиях об отсутствии в постсоветской России надежных прав собственности, которые остроумно называют условными: таким образом критики дают понять, что в России со Средних веков не произошло никаких улучшений в этом отношении

(Григорьев & Кудрин, 2006). В 2021 году оппозиционные СМИ сочли возвратом в средневековье закрытие Международного общества «Мемориал».

Лидеры российской оппозиции используют средневековые метафоры, чтобы подчеркнуть опасность антидемократических изменений в России. В одном из последних интервью оппозиционный лидер Борис Немцов, убитый в 2015 году, сказал, что Путин «мою страну загоняет в средневековье»¹²⁵. После его убийства его дочь Жанна Немцова обвиняла путинский репрессивный режим, используя ту же формулировку (Радио Свобода, 2016). Практически теми же словами описывает положение России Михаил Ходорковский: «они […] загоняют Россию в средневековье» (Голос Америки, 2015).

Выдвижение Путина на второй президентский срок и его переизбрание в марте 2004 года породили беспрецедентную мобилизацию ультраправых сил. Путин и его подручные пришли к власти, не имея никакой идеологии: их интересовала только коррупция, а по части заполнения идеологического вакуума, оставшегося после краха марксизма и распада ориентированной на Запад либеральной идеологии, они рассчитывали на православие. В 1990-х годах православная церковь, гонимая при советской власти¹²⁶ и быстро вернувшая себе влияние после краха коммунистического режима, активно пыталась заполнить этот идеологический вакуум своими догмами. Однако православной церкви не удалось стать идеологическим лидером многоконфессиональной страны. Поиски идеологии естественным образом побудили Путина и его клику обратиться к ультраправым силам, предлагавшим незамысловатые идеи, которые они могли легко усвоить.

Начиная с 2004 года, президентскую администрацию захлестнул поток ультраправых памфлетов и проектов, написанных исключительно ради привлечения внимания Путина. Эти произведения, ставшие основополагающими для постсоветской неомедиевальной политики памяти, ставили социальной и политической целью России возврат в средневековье и предлагали реставрацию социальных структур средневековой Руси. Если геополитические претензии российских ультраправых и те опасности, которыми они грозят миру, были предметом многих исследований, то их проекты, касающиеся населения страны в целом, и их взгляды на будущую социальную структуру России анализировались редко. Здесь я намереваюсь восполнить этот пробел.

В 2004 году Михаил Юрьев, которого читатель помнит по предисловию, представил аналитическую статью под названием «Крепость Россия» (Юрьев, 2005) с подзаголовком «Концепция для президента»¹²⁷. В этой статье предлагался ультранационалистический, антилиберальный проект для России, требующий изоляционизма в российской политике и экономике, называющий Запад извечным врагом России, призывающий к восстановлению советской империи и подчеркивающий необходимость проведения националистической пропагандистской кампании для поддержки всех этих мер:

Наша страна — неприступная крепость! Если только ее не сдаст без боя «внутренний враг». У нас есть основания для оптимизма! Если устранить от власти бесноватых «реформаторов». У нас великое будущее! Если власть наконец распрощается с ненавистным народу «либерализмом».

Новая газета, 2004-a.

Юрьев излагал в форме политических рекомендаций Путину основные идеи Международного евразийского движения, с которым он был тесно связан: в частности, идеи российского империализма, изоляционизма и отказа от западной демократии (Юрьев, 2005). Его памфлет шокировал либерально настроенных интеллектуалов, но в администрации президента его, вероятно, прочли очень внимательно¹²⁸.

В «Крепости Россия» Юрьев (Юрьев, 2005) развивает идеи Александра Дугина, одного из самых одиозных правых идеологов в России, который приобрел особую известность на Западе в связи с убийством его дочери. Карьера Дугина началась в неофашистском кружке Юрия Мамлеева, что естественным образом привело его к союзу с ультранационалистическим писателем Эдуардом Лимоновым: вместе они создали Национал-больше-вистскую партию и последовательно пропагандировали идеи фашизма на протяжении всех 1990-х годов (Митрохин, 2020). В книге «Четвертая политическая теория» (Дугин, 2009-б) автор сообщает что «Вторую и Третью политические теории (марксизм и фашизм – Д.Х.) необходимо переосмыслить, выделив в них то, что подлежит отбросить, а что имеет в себе ценность». Он представляет национал-большевизм альтернативой «классическим» коммунизму, национал-социализму, либерализму и фашизму. Однако на самом деле описанный им национал-большевизм имеет много общего с фашизмом¹²⁹. Национал-большевизм, заявляет он, сочетает «социализм без материализма, атеизма, прогрессизма и модернизма» с «модифицированной теорией Третьего пути» (то есть фашизма). Кроме того, он призывает «отложить в сторону антикоммунистические и антифашистские предрассудки», которые «являются орудиями в руках либералов и глобалистов, благодаря которым они держат своих врагов разделенными» (Dugin, 2012: 96)¹³⁰.

В период президентства Ельцина Дугин и другие поклонники фашистской идеологии и фашистского символизма находились на обочине российской политической жизни. Но к концу этого периода, в конце 1990-х годов, перед ними открылись новые возможности. Однако, чтобы воспользоваться этими возможностями, русские неофашисты не могли салютовать знаменам Третьего Рейха. К тому же национал-большевизм вряд ли нашел бы себе сторонников среди постсоветских элит, сплотившихся для пропаганды сталинского мифа о Великой отечественной войне, который стал ведущей темой российской официальной пропаганды. В те дни культ «Великой Победы» был главным объединяющим символом антидемократических сил, что затрудняло откровенную защиту фашизма или нацизма, хотя и не ультраправого экстремизма как такового.

В 1998 году, в самом конце пребывания Дугина в лимоновской Национал-большевистской партии, Дугин с Павлом Зарифуллиным организовали первую конференцию «Общеевразийский национализм» (Центр Льва Гумилева, 2013¹³¹). Слово «евразийство» дало Дугину и его последователям поддельную интеллектуальную генеалогию, помогло им приблизиться к новому политическому классу, не отказываясь от сущности своих неофашистских взглядов¹³². Вместе с другими представителями ультраправых лидеры неоевразийского движения, выступавшие против Ельцина во время его президентства, при путинском режиме стали частью идеологического истеблишмента (Кожевникова, 2005). В 1999 году Дугин стал парламентским советником Геннадия Селезнева. (Селезнев был председателем Государственной Думы и одним из лидеров Коммунистической партии, отказавшейся в 1990-х годах от большей части своих марксистских традиций и превратившейся, по сути дела, в партию националистическую и популистскую. До прихода к власти Путина он собирался участвовать в президентских выборах.) Одновременно с этим Дугин начал выпускать «Евразийское вторжение», приложение к ультранационалистической газете «Завтра» Александра Проханова. Впоследствии Дугин стал советником другого председателя Думы, Сергея Нарышкина.

Возможно, первым потенциал евразийства в постсоветском контексте осознал Никита Михалков. Однако Дугину удалось закрепить это слово за собою, хотя даже в конце 1990-х годов, когда Дугин уже окончательно сменил имидж, он по-прежнему понимал идеи евразийства русской эмиграции лишь очень поверхностно¹³³.

Представители русской эмиграции выступали против шовинизма и имперских притязаний и уж тем более не поддерживали апокалиптического видения будущего, ставшего, как будет показано в заключительном разделе этой книги, центральным для Дугина и его верований. В 2000-х годах он обнаружил среди русских эмигрантов несколько фашистских или почти фашистских теоретиков — в том числе Ивана Ильина, — взгляды которых были Дугину ближе, чем взгляды евразийцев. Хотя к тому времени переименовывать дугинское движение было, разумеется, уже поздно, Ильин наложил глубокий отпечаток на социальную программу неоевразийства.

Неоевразийство призывает к возрождению средневекового русского общества и, вслед за Николаем Бердяевым, возврату к «Новому русскому средневековью» (Изборский клуб, 2014-б). Сравнение трактата Бердяева с социальным проектом неоевразийцев позволяет увидеть как их преемственность, так и значительные различия между ними. Бердяев, обличая по своему обыкновению модернизм, жестко критикует политический атомизм современной демократии и противопоставляет ее «органической» общественной иерархии средневековья, занимающей центральное место в его учении. В его воображаемом Новом средневековье политические партии не будут принимать участия в представительстве воли народа (Бердяев, 1991: 28). Парламенты — зародыши демократии — должны быть распущены (там же: 29). Средневековые сословия заменят профессиональные гильдии и цеха, и представители этих организаций будут управлять «народным» обществом, господствующую роль в котором будет играть крестьянство (там же: 30). Далее, никакое процветание невозможно без духовной аристократии. Поэтому, так как власть в принципе имеет иерархическую природу, а народ нуждается в управлении, народные массы вполне могут пожелать установления монархии. Однако в модели Бердяева, который критикует и современные конституционные монархии, эта предполагаемая монархия строится по образцу средневековых монархий, с некоторыми «чертами цезаризма» (там же: 31).

Получив диктаторские полномочия, монарх будет управлять гильдиями и цехами. В обществе Бердяева, как и в «Утопии» Томаса Мора, не будет праздных классов, потому что общий экономический уровень человечества будет падать, и работать придется всем. Но, в противоположность Мору, в утопии Бердяева не будет рабов. Религии будет отведено центральное место в общественной и культурной жизни, потому что только так можно спасти современное общество, основанное на «вырожденческих» европейских принципах. Важное место в его учении занимают антиинтеллектуализм и обскурантизм, характерные для русской религиозной философии в целом: науку должны заменить магия, оккультизм и гностицизм, и даже у техники «окончательно выявится магический характер» (там же: 33).

Трактат Бердяева воспринимался как эксцентрическое сочинение маргинального философа, и практически никто не видел в нем серьезной политической программы, пока его идеи не прибрали к рукам неоевразийцы. Дугин, который часто рассуждает об уникальном переходе России от современной истории к Новому средневековью, усвоил концепцию Бердяева, согласно которой Россия так окончательно и не вышла из средневековья. Однако, хотя он часто цитирует Бердяева в своих работах, идеи Дугина относительно «экзистенциального средневековья» схожи с бердяевскими лишь поверхностно (Из-борский клуб, 2019-a). Он игнорирует отвращение Бердяева к фашизму и преувеличивает его мистицизм, увязывая идеи Бердяева с неофашистскими теориями Рене Генона и фашистского мистика Юлиуса Эволы. Дугин упивается гностическими элементами протофашизма, впадая при этом в вульгарный романтизм: «Традиция воссоздается исходя из ее инициатического ядра»; «тайна, чудо, сумерки, свободный переход от яви к сновидению» и так далее (там же).

Фашистские догмы безраздельно владеют Дугиным, когда он рассуждает, что «именно в тоталитарном обществе […] подлинная свобода только и возможна», и «только тогда народ по-настоящему живет, где над ним занесена рука безжалостного палача» (там же). Он вчитывает в иерархическое общество Бердяева откровенно фашистские обертоны, приписывая тому культ «доминации двух первых сословий — жрецов и воинов» (Изборский клуб, 2014-б). Но, в отличие от Бердяева, неоевра-зийский социальный проект не ограничивается созданием новых гильдий и прочной социальной иерархии. По мнению неоевразийцев, кульминацией реконструкции феодального общества древней Руси должно стать создание общества кастового. Утверждая, что «[р]авенство не достижимо […] (по-настоящему равны только трупы)», неоевразийский дискурс расширяет значение сословий и каст, используя эти термины как синонимы (Изборский клуб, 2019-a). Дугин заявляет, что кастовая структура лучше всего соответствует человеческой природе:

Древнейшие Государства и социально-политические системы строились на принципе каст. Под «кастой» следует понимать учение о том, что внутренняя природа разных людей качественно различается: есть божественные души и души земные (звериные, демонические). Каста отражает именно эту природу души, изменить которую человек при жизни не в состоянии. Каста фатальна. Нормальное общество, в этом понимании, должно строиться таким образом, чтобы люди божественной природы были вверху (элита), а люди земной (звериной, демонической) природы — внизу (массы).

Евразия, 2014.

Дугин утверждает, что средний класс есть явление либеральное, капиталистическое, не менее чуждое России, чем любые другие проявления вестернизации (Евразия, 2014). В его фантазиях в ходе истории происходит «[п]ереход от каст к сословиям и от сословий к классам» (там же). Но, поскольку Дугин не считает Россию западным обществом, он надеется, что переход от сословной монархии к демократии, произошедший на Западе, неприменим к России, и что даже там, где такой переход произошел, это не отменяет основополагающего принципа «кастового неравенства душ», которое может изменить только выдающееся героическое свершение того или иного индивида (там же). (Так может ли индивид изменить «кастовое неравенство», или же оно «отражает […] природу души, изменить которую человек не в состоянии? Дугина, как и других путинских пропагандистов, такие противоречия, по-видимому, совершенно не смущают.)

Дугин восхваляет социальную иерархию, которую он считает сутью фашистского государства: «Сущность фашизма — новая иерархия, новая аристократия. Новизна состоит как раз в том, что иерархия строится на естественных, органичных, ясных принципах — достоинство, честь, мужество, героизм» (samlib. ru, 2015¹³⁴). Следовательно, «цари-философы и герои-воины» должны обладать властью над средним классом, а тот скатится к самому низу социальной иерархии.

Сословное общество, «в котором каждый знает свое место» (Телеканал «Культура», 2010), как сказал Дугин, выступая на одном из государственных телеканалов, оказывается привлекательно не только для его неоевразийских последователей, но и для других членов Изборского клуба, которые доходят даже до романтизации рабства; например:

Наши военные вожди, славянские, готские, тюркские — это были люди, которые становились таковыми, как правило, за их качества — за их храбрость, за их способность руководить войсками, за их справедливость и милосердие. Потому что в нашей традиции рабы — это заложники, которые просто лишались оружия, жили какое-то время вместе с теми, кто их брал в плен, потом через какое-то время их или отпускали под выкуп, или отправляли домой. Часто они становились членами семей своих «господ».

Изборский клуб, 2017.

Из этого обзора ясно, что неоевразийское видение социальной структуры России нельзя считать простым возвратом к славянофильской идеологии девятнадцатого века. Славянофилы — например, Александр Кошелев, Иван Аксаков и Юрий Самарин — ратовали за отмену крепостного права и активно участвовали в реформах Александра II (см. введение). Их аболиционистские взгляды глубоко отличаются от воззрений современных неоевразийцев и постсоветских монархистов. Во многом риторика Дугина напоминает скорее немецких оккультистов девятнадцатого века, предтеч фашизма и героев его политической юности, нежели славянофилов, Бердяева или евразийских мыслителей.

В постсоветской России неоевразийская доктрина занимает положение далеко не маргинальное¹³⁵. Марк Сэджвик указывает, что неоевразийство обязано своей нынешней популярностью интеллектуалам и политологам (Sedgwick, 2004: 378, 402) (но не отмечает той политической поддержки, которую оно получает от российских властей). С середины 2000-х годов нео-евразийское движение успешно пользовалось впечатляющим, хотя обычно и непрямым, политическим влиянием¹³⁶. Путин несколько раз называл евразийство важной частью русской идеологии, основополагающим принципом Евразийского экономического союза (России, Беларуси, Армении, Казахстана и Кыргызстана) и «традицией нашей политической мысли» и поручил правящей партии «Единая Россия» «пропагандировать эти идеи и доносить их до широких масс трудящихся, до широкой общественности наших стран» (Евразия, 2012¹³⁷). Российское официальное новостное агентство РИА-Новости открыто объявило «наследие евразийской мысли» «новой идеологией», которая представляет Россию как страну и как цивилизацию (РИА-Новости, 2012)¹³⁸. Неоевразийское движение также взяло на себя роль представителя Кремля по части реакции на некоторые политические события, в том числе аннексию Крыма и войну в Украине, и стало важным средством консолидации общественной поддержки деятельности Кремля¹³⁹.

Однако неомедиевальные проекты предлагали Путину не одни лишь неоевразийцы. Весной 2005 года правительственный курьер доставил в президентскую администрацию, правительство, Генеральный штаб, ФСБ, Министерство внутренних дел, Генеральную прокуратуру и Государственную Думу для ознакомления первый том анонимного политического памфлета «Проект Россия»¹⁴⁰. Впоследствии он был включен в перечень книг, рекомендованных государственным чиновникам (Бизнес Online, 2019-а¹⁴¹). Никита Михалков, журналист Александр Хинштейн (ныне депутат Думы) и популярная газета «Комсомольская правда» не жалели сил для его рекламы. В 2006 году издательство «Олма Пресс» выпустило 50 000 экземпляров проекта, а в 2009 издательство Эксмо — крупнейшее коммерческое издательство в России — еще 1 000 000. Одним из авторов «Проекта Россия» был Михаил Юрьев¹⁴².

Памфлет с самого начала берет апокалиптическую ноту: Запад, а точнее, США, хочет «уничтожить мир», и в особенности Россию. Антироссийский заговор Запада — вопрос, не терпящий ни малейших отлагательств. Юрьевский образ осажденной крепости, явно имеющий сильные средневековые коннотации и характерный для ультраправых во многих странах, появляется уже на первых страницах «Проекта Россия»: «Постоянная власть — последняя крепость на пути врага. С ее падением путь к установлению мировой диктатуры [Запада] будет открыт¹⁴³». Призывая Россию вернуть себе былую славу, а восточные страны — поддержать Россию в ее борьбе против США, авторы сравнивают нынешнюю ситуацию с 1941 годом, когда на СССР напала фашистская Германия. Сегодня эти утверждения кажутся очень похожими на разбавленный вариант нынешней путинской военной пропаганды. 27 февраля 2022 года, в первое воскресенье после начала войны в Украине, гости ток-шоу Владимира Соловьева, «Воскресный вечер с Соловьевым», называли вторжение в Украину «нашим сорок первым» — когда российские войска бомбили Киев, в точности как фашисты в 1941 году.

Хотя «Проект Россия» устанавливает недвусмысленные имперские цели для российской внешней политики и числит восстановление империи среди ее первостепенных приоритетов, главный предмет его внимания — социальная реорганизация самой России (Проект Россия, 2006, Т. 1: 37). Социальные идеи авторов «Проекта» и их враждебность к Западу и либеральной демократии практически перекрывают все разрывы, существующие между ними и неоевразийцами. Они призывают народ России сплотиться вокруг автократического режима перед лицом опасности, исходящей от Запада. Авторы предлагают «новую государственную систему», сочетающую в себе «[л]учшие качества монархии […] с лучшими качествами советской системы». Например, реставрация советской империи должна сопровождаться восстановлением теократической монархии («Будущее человечества — усовершенствованная монархия» [Проект..., 2006, Т. 2: 172]) и реставрацией сословного общества:

Царство — это не кровавая диктатура, и ее правитель не палач. Царство воплощает принцип единовластия. […] Он есть во всякой здоровой структуре. […] Иван Грозный правил 37 лет, остальные — около того. Время твердого правления несменяемых царей увеличивало и укрепляло Россию.

Проект Россия, 2006, Т. 2: 172.

Жесткая социальная иерархия — самая «подходящая» форма социальной организации там, где людей считают умственно недоразвитыми и неспособными о себе позаботиться: «Как детей от холода и голода защищают взрослые, так народ от хищников должна защищать честная элита». В результате возникает «гармоничное общество», в котором социально компетентные «взрослые» защищают социально ущербных «детей» и заботятся о них (Проект Россия, 2006, Т. 1: 130).

Как и Дугин, авторы «Проекта Россия» употребляют средневековые метафоры, которые оказывают влияние на их рассуждения об обществе. Они уподобляют общество человеческому организму (популярный в Средние века способ представления общественной иерархии) и описывают отношения между монархом и народом как отношения между мужем и женой и/или отцом и детьми. Еще одна средневековая аналогия, широко используемая в памфлете, — образ социальной пирамиды, на вершине которой находятся правители и воины, защищающие крестьян и другие недееспособные категории (там же: 102–103).

Авторы утверждают: «Человек всегда раб. Его сущность такова, что не быть рабом он не может» (там же: 44). Как и неоевразийцы, они считают, что социальное неравенство не только нежелательно, но и невозможно, ибо «[о]бщество состоит из ведомых и ведущих» (там же: 49). В том российском обществе, о котором мечтают авторы памфлета, социальная мобильность не порождается образованием или интеллектом: единственные подлинные таланты — это таланты воинские, и успеха в обществе добиваются только воины. В конце концов, заявляют авторы проекта, Чингисхан не умел ни писать, ни читать. Наконец, для воссоздания Российской империи и выполнения всемирной миссии России необходима православная церковь.

«Проект Россия» охватывает широкий диапазон готических метафор постсоветского политического мышления, предлагая готическое описание прообраза российского общества в виде пищевой цепочки и системы пищеварения, в которой «народные массы, составляющие основание пирамиды» социальной иерархии «выделяли энергию» — то есть пищу — для элиты. «Массы», в свою очередь, потребляли энергию, переработанную элитой, и «без труда ее усваивали, потому что она была своя, родная». Авторы объясняют также, как развивалось органическое общество древней Руси, и полагают, что именно так должна жить и постсоветская Россия. Единственной причиной, по которой Россия отказалась от этого идиллического существования, было колдовство Петра Великого: «Заколдовали нашу Россию», — утверждают они. Лексика и образ мыслей, которые разделяют население на хищников и их добычу, столь знакомые любителем литературы про вампиров, предполагают модель общества, состоящего из «потребляющих», и «потребляемых»¹⁴⁴.

В 2005 году вниманию президентской администрации был представлен еще один проект. Михаил Ремизов, президент Института национальной стратегии и член Экспертного совета при Правительстве Российской Федерации, написал текст под названием «Проект “Государство-цивилизация”» (АПН, 2005)¹⁴⁵. В этом проекте утверждалось, что Россия — не европейское национальное государство, потому что эта концепция несовместима с историей ее развития. Россия не принадлежит к западной цивилизации, созданной Французской революцией и Просвещением, а представляет собою самостоятельное государство-цивилизацию. Она развивалась в качестве союза разных этносов вокруг «ядра», которым был русский народ, и только русские могут гарантировать стабильность постсоветского пространства, которое есть неотъемлемая и законная сфера их интересов. Политическим устройством будущего должна стать «народная монархия», основанная на диктатуре и авторитарной, централизованной системе власти. Интересы цивилизации должны обладать абсолютным приоритетом по сравнению с правами граждан страны.

Некоторыми своими чертами неомедиевальная социальная программа Ремизова удивительно похожа на «Проект Россия», «Крепость Россия» Юрьева и неоевразийскую доктрину. По словам Галины Кожевниковой, «Государство-цивилизация» Ремизова отражает образ мыслей Института национальной стратегии и его Агентства политических новостей (АПН). Кожевникова объясняет, что большинство сотрудников АПН неустанно пропагандируют русский империализм, в том числе восстановление советской империи в границах, существовавших до 1991 года. В «Государстве-цивилизации» есть ссылки на некоторые другие публикации АПН, в особенности на те из них, в которых обсуждается применимость в России практик фашистских государств. В этих публикациях Италия Муссолини и гитлеровская Германия рассматриваются не то чтобы как пример государственного строительства, но по меньшей мере как источник позитивного исторического опыта, некоторые элементы которого можно использовать для построения «государственного механизма России» (Кожевникова, 2005: 82).

В том же 2005 году Институт динамического консерватизма (ИДК), который основали экономист Андрей Кобяков, православный писатель Виталий Аверьянов и журналист Максим Калашников (псевдоним правого политического активиста Владимира Кучеренко)¹⁴⁶, выпустил свой собственный памфлет «Русская доктрина», описывающий «образ желанной России — России, какой она может и должна быть». Двумя годами позже эта же самая формула стала подзаголовком романа Юрьева «Третья Империя».

Основа «Русской доктрины», «программа консервативных преобразований»¹⁴⁷, предполагает следующее. Образ России, как говорит Аверьянов, — это «образ воинствующей цивилизации справедливости и милосердия», которой суждено овладеть евразийской империей (Перспективы, 2007¹⁴⁸). Русское православие считается сердцевиной этой «русской цивилизации», которая должна быть основана на принципах «русского сверхнационализма», предоставляющего этническим русским особые права и привилегии. Основополагающие принципы социальной организации России — аристократия и автократия. Новый «властный класс», новая «аристократия» должна преобразовать Россию в сословное общество и диктатуру. В идеале нужен самодержавный монарх, но приемлемым компромиссом будет и сильная президентская или губернаторская власть с неограниченными диктаторскими полномочиями. Авторы также выступают в поддержку «перехода из режима светского государства в режим государства конфессионального», подразумевая, что в процессе такого перехода все конфессии кроме русской православной исчезнут.

Хотя «Русская доктрина» уделяет большое внимание экономическому развитию и передовой технологической модернизации России, ее будущим гражданам следует отдавать приоритет не обычному потреблению, но «самоограничению». Основывая свой социальный проект на своем «понимании русского ума», который формирует «триаду самосознания» — национального (имеющего наибольшее значение и господствующего), родового и индивидуального, — они утверждают, что лучше всего волю народа выражают «демократические институты: […] Земский собор [представительный институт средневековой России, нерегулярно созывавшийся царем в шестнадцатом и семнадцатом веках — Д. Х.] и др.». Править народом должен сенат, состоящий из аристократов, которые состоят в нем пожизненно: «Сенат формируется на ¼ из представителей военно-служилого сословия, на ¼ из представителей духовного сословия с решительным преобладанием представителей Русской Православной Церкви, на ¼ из представителей академических и университетских корпораций и на ¼ пополняется по назначению Главы Государства». Разумеется, эта программа не может быть выполнена без террора, хотя авторы рекомендуют сравнительно мягкие его формы (впоследствии эта точка зрения существенно изменилась, о чем речь пойдет в главе 4):

Но откладывать дальше обновление административных кадров — значит ставить под угрозу существование России как суверенного государства. […] Необходимы масштабная ротация элит и масштабные репрессии. […] Когда мы говорим о репрессиях, мы имеем в виду не столь жесткие меры, которые использовались Сталиным или Иоанном Грозным. На этот раз карательные меры должны иметь скорее идейно-политический характер и ограничиваться лишением статуса и (в ряде случаев) конфискацией имущества. Рекрутирование же новой элиты […] должно пойти не столько через выборы снизу, сколько через призыв сверху.¹⁴⁹

Русская доктрина…, 2016.

ИДК пользуется значительным вниманием политиков и прессы. Аверьянову явно польстило, что в 2006 году его и его соавторов позвали в программу «Национальный интерес» на телеканале «Россия-1» в день обращения Путина к Федеральному собранию. Важно отметить, что он также утверждал, будто приглашение это было связано с тем, что речь Путина и их программа «идут в каком-то смысле “ноздря в ноздрю”» (Русская народная линия…, 2007¹⁵⁰).

Действительно, хотя президентское выступление Путина не содержит никаких упоминаний о неомедиевальных изменениях, представленных в «Доктрине», а сосредоточено вместо того на внешних угрозах России, очерченные в нем меры весьма созвучны акценту «Доктрины» на образ России как «осажденной крепости» и «воинствующей цивилизации»:

В целом, очевидна тенденция к расширению в мире конфликтного пространства. И что крайне опасно, его распространения на зону наших жизненно важных интересов. […] Современной России нужна армия, имеющая все возможности адекватно реагировать на современные же угрозы.

Kremlin.ru, 2006¹⁵¹.

Обозначенные в этой речи военные нужды и реформа финансирования вооруженных сил были объявлены общественными приоритетами. Даже демографическая ситуация в стране и социальные меры поддержки женщин, деторождения и семьи рассматривались исключительно сквозь призму потребности в новобранцах:

А теперь о главном. Что у нас главное? Вот, правильно. В Министерстве обороны знают, что у нас самое главное. Речь действительно пойдет о любви, о женщинах, о детях. О семье. И о самой острой проблеме современной России – о демографии.

Там же.

Сам факт существования Соединенных Штатов, которые иносказательно названы «волком», является достаточным для оправдания политических мер по милитаризации страны (там же). Хотя Путин прямо не упоминал «Доктрину» ИДК, он цитировал «известного русского мыслителя» Ивана Ильина, объясняя слушателям, что российское государство опирается на своего солдата, а «солдат […] “представляет всероссийское народное единство”». Здесь, как и в «Доктрине», военное сословие играет первостепенную роль.

Еще более явно поддержал «Доктрину» митрополит Кирилл, вскоре после этого ставший русским православным патриархом. Он назвал ее «эпохальным событием в общественной мысли России» и сказал, что она описывает «Россию, какой она может и должна быть» (Аверьянов, 2007). 20 августа 2007 года он организовал презентацию «Доктрины» в московском Даниловом монастыре, штаб-квартире Русской православной церкви. Выступая на этом мероприятии, соавторы «Русской доктрины» предложили «скрестить православие с атомным оружием» и изложили принципы «атомного православия» (Солдатов, 2007), в котором православная нетерпимость сочетается с российской ядерной угрозой Западу. Егор Холмогоров, «эксперт» Изборского клуба, связанный как с ИДК, так и с «Русской доктриной» (Взгляд, 2022)¹⁵², заявил, ссылаясь на выступление Путина, что Путин «связал Православие с внутренней безопасностью страны, а ядерное оружие — с внешней безопасностью […] Это эсхатологическая стратегия России на все время истории этого мира¹⁵³». «Русская доктрина» переиздавалась в 2007, 2008 и 2016 годах¹⁵⁴.

Активисты Изборского клуба часто выражают свое восхищение средневековым общественным устройством. Андрей Фурсов, которого в ИДК считают одним из ведущих историков, постулирует, что сословное общество, возглавляемое воинским сословием, — лучшая и самая проверенная временем форма общественной организации, потому что оно было типично для всех индоевропейских народов (Фурсов, 2011: 92). Вторит ему и Холмогоров, превознося бояр — русскую средневековую аристократию, которая обеспечила «единство и могущество» страны в Смутное время, — и называя их спасителями России как в прошлом, так и в будущем, которые кроме того «поддержива[ли] престиж царства даже в ущерб своей исключительно высоко ценимой чести» (Изборский клуб, 2009).

В 2006 году Михаил Ремизов и Егор Холмогоров совместно с несколькими другими деятелями — Станиславом Белковским, Романом Каревым, Виктором Милитаревым, Алексеем Позиным и Юрием Солозобовым — опубликовали памфлет под названием «Новейшее Средневековье. Религиозная политика России в контексте глобальной трансформации» (АПН, 2006)¹⁵⁵. Ставя все проблемы современного общества в вину Просвещению и «философии постмодерна», соавторы объявили, что мир возвращается в «новейшее средневековье» с «доминированием религиозных начал» во всех сферах жизни. Вслед за Бердяевым они утверждали, что в Средние века корпорации были объединены религиозной верой, недвусмысленно подразумевая, что такая организация общества, управляемая «православной этикой», также будет восстановлена. Они советовали властям начать процесс «опережающей “медиевизации”», включающий в себя возрождение средневекового образа мыслей и общественного поведения, приоритет спасения души над физическим комфортом и возвращение к «аскетическому образу жизни», характерному для исторического средневековья. Памфлет призывает к переходу в православие «не только отдельных русских людей, но и всего национального организма». Я буду говорить об эсхатологическом аспекте этого памфлета как о кремлевском принципе международных отношений в заключительном разделе книги.

Памфлеты, разрабатывающие неомедиевальные темы, продолжали появляться и в последующие годы. «Манифест просвещенного консерватизма» (2010) Никиты Михалкова заявлял о преемственности между «Святой Русью» и Советским Союзом, который Михалков называл «Великой Россией без Святой Руси». «Манифест» оплакивает падение династии Романовых и подчеркивает роль монархизма в современном русском консерватизме. Подобно столь многим членам Изборского клуба, Михалков восхваляет империю, цитирует Бердяева и перечисляет ключевые элементы «просвещенного консерватизма»: «Исторически российский консерватизм последовательно включает в себя четыре составляющие: “церковную”, “монархическую”, “советскую” и “либеральную”» (Михалков, 2017; polit.ru, 2010-б).

В 2009 году депутат Госдумы Илья Пономарев подготовил вместе с Михаилом Ремизовым и Романом Каревым для Института современного развития доклад под названием «Модернизация России как построение нового государства» (polit.ru, 2009). В нем был позаимствован лозунг модернизации из статьи Дмитрия Медведева «Россия, вперед!» (kremlin. ru, 2009⁸⁵) и предлагалась необычная цепь иерархического подчинения, дававшая президенту чрезвычайные исполнительные полномочия — параллельная вертикаль власти, которую Аверьянов с одобрением истолковал как настоящую новую ЧК (Русская народная линия, 2007).

Популярный актер и ультраправый активист Иван Охлобыстин, который собирался баллотироваться в президенты в 2011 году, изложил свою предвыборную программу в виде манифеста под названием «Доктрина-77». Как и другие члены Изборского клуба Охлобыстин считает русских мессианской нацией — «нацией катехона», как говорит он сам, — конечная цель которой — восстановить Российскую империю и воспрепятствовать приходу Антихриста. Империя, возглавляемая помазанником Божьим — императором, пишет он, есть идеальное общество будущего и необходимое условие личного счастья русского человека (Правмир, 2011). Царебожник Охлобыстин называет себя учеником митрополита Петербургского и Ладожского Иоанна (Ивана Снычева) и предлагает восстановить «сакральную связь» между монархом и его народом. В его доктрине социальные изменения обладают приоритетом перед любыми другими преобразованиями. Тогда, в 2011 году, Охлобыстин восхвалял устройство, при котором «аристократы смогут в ненасильственной форме склонять общественное мнение». Восемью годами позже он высказался за возрождение опричнины.

Со временем, и в особенности после образования в 2012 году Изборского клуба, необходимость забрасывать Кремль неомедиевальными памфлетами стала менее острой.

Неомедиевализм стал неотъемлемой частью российской политики памяти, и некогда маргинальные движения, ратовавшие за него, оказались в основном русле политической жизни. Правящая партия «Единая Россия» провозгласила «русский консерватизм» своей официальной идеологией, а в 2013 году, после подавления протестов 2012-го, Путин назвал своей доктриной «прагматический консерватизм» (Kremlin.ru, 2013¹⁵⁶; РИА-Новости, 2009)¹⁵⁷. Хотя Изборский клуб не имеет статуса официального аналитического центра Кремля, он явно играет роль резервуара и проводника ультраправой мысли (Clover, 2016: 299). Ненависть к демократии и тоска по империи образуют общую для его членов и Кремля почву.

В марте 2014 года, сразу после аннексии Крыма, некоторые идеи, пропагандировавшиеся в программных памфлетах русских ультраправых, которые мы рассматривали в этой главе, появились в проекте правительственного программного документа под названием «Основы культурной политики» (Известия, 2014; Российская газета, 2014-a), в котором этническим русским присваивался особый статус и название «государствообразующего народа». Документ призывал к сохранению русского национального «культурно-цивилизационного кода». Это выражение дорого сердцу Александра Проханова, который всерьез озабочен поисками «волшебных кодов русского сознания (Изборский клуб, 2019-г)¹⁵⁸ и связывает эти коды с русской мессианской идеей, явленной в русском средневековье (Взгляд, 2012). «Основы» восхваляют русскую историю, называют одним из своих духовных источников Николая Данилевского и утверждают — надо полагать, вслед за Данилевским, — что «Россия — не Европа». Этот документ, разработанный под эгидой министра культуры Владимира Мединского (подписанный его замом, Владимиром Аристарховым), ссылается на анонимную «рабочую группу» экспертов, ни один из которых не был назван по имени в первом обнародованном тексте этого документа. (Возможно, имена авторов этого документы были скрыты потому, что в их число входили некоторые очень известные ультраправые политические деятели.) Этот проект вызвал возмущение общественности, и в его окончательную редакция, выпущенную в декабре 2014 года, были внесены значительные изменения.

Ультраправые памфлеты, призывающие Путина развернуть время вспять и восстановить в постсоветской России сословное общество, совпадают с монументальными, литературными и кинематографическими проявлениями неомедиевальной политики памяти Кремля и его подручных. Рассмотренные в совокупности, они демонстрируют не только приверженность России антидемократическому мышлению, но и уровень политического влияния, которое русские ультраправые оказывают на политику Кремля — в том числе и на его имперские устремления.