Тотем

Глава 14

Лес вокруг болота – подобие жизни, что притаилась на границе двух разных миров. Там, где кончалась жизнь, начиналась смерть. Или же… сама дорога сюда вела тропою смерти и лишений, и оттого жизнь оставалась где-то далеко за пределами леса?

Сэт ступил на примятую тропку, встревожив листья лишайника. Колючки не хватали его за одежду. Никакая невидимая сила не пыталась его удержать. Он остановился, поднял взгляд на покосившуюся осоку. Сойка села на ветку, посмотрела на него большими карими глазами с любопытством в птичьем взоре. Не издав ни крика, она расправила крылья и воспарила в чистое светлое небо. В лес вернулись звуки. Ветер загулял между деревьев, тревожа кроны и траву длинным прозрачным плащом. Забил дерево дятел, где-то далеко запел соловей. В лес вернулась жизнь.

Князь опустил взгляд. Кайра в его руках лежала неподвижно. Грудь лисицы размеренно вздымалась во сне. Рыжие волосы сбились в неопрятные космы, липли прохладными мокрыми прядями к слишком светлому – болезненно-бледному – лицу. Щедрым украшением – подарком от болотного князя – на прядках красовалась ряска и тина. В руках княжны, словно лепесток пламень-цветка, покоился ярко-алый бутон водянки. Она прижимала его к груди, кутая в ладонях заботливо и нежно.

Впервые Сэт видел в Кайре не ребёнка – наглого и дерзкого, который поддаётся эмоциям и чувствам, не думая головой перед действиями, а девушку, которая отчаянно пыталась найти выход. Жизнь плеснула в неё столько плохого, что она не справлялась, и всё же… не сделала самую большую глупость в своей жизни.

Ему хотелось коснуться её лица, заботливо убрать пряди со щеки и скулы, но пришлось бы положить Кайру на землю, потревожить её размеренный сон, а нет другого лучшего и верного лекарства, кроме времени, и сон, как известно, – то место, где время течёт быстрее, излечивая отдыхом самые глубокие раны. Отбросив затею, Сэт крепче перехватил девушку, кутая её в дорожный плащ, чтоб босые ноги не застудились, а драгоценный цветок не примялся ни одним лепестком, и вместе с Кайрой медленно пошёл к воротам Стронгхолда.

* * *

– Нашлась, – без радости и хмуро бросил боярин Крут, с недовольством глядя на ношу князя.

Сэт остановил поток его недовольства и хлопоты вокруг себя одним взглядом. Все разом притихли, боясь вызвать его гнев, но князь знал – будут шептаться, додумывая. Многое из новых сплетен окажется правдой или чем-то болезненно-близким к ней. Кайра ушла из Стронгхолда вслед за Визэром, не желая оставаться подле убийцы возлюбленного, и Сэт не мог её за это винить.

Расталкивая зевак, старая Этна прибежала, едва до неё дошли вести о возвращении князя с женой. Она подивилась, когда, ворвавшись в светлицу, заметила в комнате Кайру, мокрую от воды, но закутанную в плащ с заботой, и лежащую на постели, а Сэта рядом с ней – он сидел на краю, всматривался в лицо княжны, казалось, вслушивался в её дыхание и сердцебиение, пока убирал пряди с её лица. Старая росомаха опешила, замерла на пороге. Она уж хотела поднять крик и отчитать князя, но растерялась.

Сэт заметил её присутствие. Поднялся с постели и направился к выходу из комнаты.

– Присмотри, чтобы не ходила нигде босиком, – удивительно мягко попросил Сэт, обращаясь к няньке.

Этна дала бы ему пару материнских подзатыльников, чтобы лучше берёг жену, но смолкла, кивнула и первым же делом склонилась над Кайрой.

– А это что?.. – подивилась старая нянька, чем задержала князя в покоях.

– Не трогай. – Сэт оглянулся, стоя у порога. – Пусть спит с ним.

Этна не стала спрашивать, что за болотный цветок был в руках у княжны и чем он так важен, но приняла это, стараясь обтирать и согревать лисицу так, чтобы не потревожить цветка. Только склонившись над ним, когда в комнате загорелась свеча, старая нянька рассмотрела в сердцевине бутона прячущегося за полупрозрачными листьями щенка росомахи. Призрак потерянного. Душа, которую мать нерождённому подарила, выкрав из сердца болот.

– Так ты за этим бросилась в воду? – Этна подняла взгляд на лисицу, всматриваясь в лицо девушки, будто видела впервые, насколько она выросла за то время, что прожила на севере. – Спасала дитя, чтоб не агукал по лесу неприкаянной душой?

Кайра не могла ей ответить, но даже во сне прижимала цветок к самому сердцу, отдавая ему последнее тепло.

* * *

Беда, как повелось, не приходит одна. В зале совета скопился народ – почётные бояре, советники и воеводы, товарищи по оружию и братья, чьему мнению Сэт доверял. Забывшись в собственных проблемах, он отстранился от общего важного дела, и теперь оно напоминало о себе разорёнными деревнями, сожжёнными полями и людьми, которым не повезло оказаться в рабстве, потому что их князь – слишком слаб и мягок, чтобы дать отпор.

– Мы ждали лихо от Полоза, но забыли, что есть звери хуже змеиного князя, – хмуро заметил воевода.

Полоз, как и говорил Сэт, не лез в войну и не пытался им досадить, пользуясь милостью князя росомах, но теперь Сэт видел, что просчитался. Он считал врагом другого князя и все свои силы направлял на борьбу с ним – глупо и бездумно грызя кость, брошенную ему предателями. Не Полоз был его настоящим врагом. Не он подсылал к нему убийц. Не его слушался бывший товарищ и брат. Но какой уже смысл пытать предателя, когда он прав? Прав, что Сэт ослеп от собственного тщеславия и не видел дальше собственного носа.

Сэт сжал рукоять меча, но не встал с места.

– Что делать будем, князь? – подтолкнул его с ответом боярин Крут. – Некуда больше тянуть. Оставим это без внимания и вслед за заячьими землями за нами придут.

Сэт это понимал.

В лесу, где издавна правят медведи и лоси, были и другие опасные звери.

– Передайте князю зайцу, что мы поможем его семье вернуть свои земли и народ.

– Какой нам прок от зайцев? – Крут поморщился. – С них ни воинов, ни целителей. Только почём зря мужей на смерть гнать.

– Прок в том, что это правильно.

Такой ответ удивил Крута, и он едва сдержался, чтобы не напомнить Сэту, как именно он поступал с остальными. Вырезал семью лисьего князя, чтобы заполучить его армию лучших стрелков. Шёл на войну против Полоза и пошёл бы против медведей, не считаясь с тем, что правильно, а что нет, но теперь показывал себя героем, которого отчего-то волнует чужое худое княжество.

– Их хутор и княжеством назвать сложно. Двадцать землянок, – хмыкнул Крут.

– Значит, защищать их проще.

Крут с этим бы поспорил, но не мог пойти против воли Сэта.

– Разведайте, что и как… куда согнали рабов, где сейчас князь и где войско, которое напало на хутор. Князь Гедан не дурак, чтобы слать всё войско на одну деревню. Они направляются в другое место, и их настоящая цель не хутор.

Князь опасался, что волки уже ищут пути к Стронгхолду и могут устроить настоящее побоище в городе. Кто знает, сколько у них сторонников в крепости? И чем всех их подкупил такой кровожадный вождь?

«Тем же, чем ты сам недавно владел. Силой», – напомнил себе Сэт.

Он чувствовал, что должен что-то сделать. Поединок с медведем не должен мешать его планам. Народ, который пошёл за ним в бой, собираясь объединиться с другими племенами, устал ждать, пока он укротит жену и разберётся с её похитителями. Он тратил время на склоки внутреннего двора – то, что считалось женской работой, когда выходило за пределы поединка чести. Теперь он должен был взять в свои руки правление и напомнить волкам, что он – самый свирепый и безжалостный зверь и что он не любит, когда кто-то подбирается к его землям слишком близко.

Сэт должен был повести войско в бой и лично обезглавить князя.

Он встал с трона, чтобы его решимость видел каждый. Воины в зале притихли, обратив на него внимание и слушая его речи, зная, что его слово – клич, направляющий в бой.

– Мы дали друг другу клятву, пролив братскую кровь, чтобы не лить её вновь. – Сэт поднял ладонь с тонким шрамом от ножа и знал, что его братья по оружию помнят тот день, когда они давали слово, что будут поддерживать друг друга ради общей цели. – Мы обещали, что не отступим и будем стоять крепко и идти, не зная преград, пока не достигнем мира. Я давал клятву, что пойду перед вами, не страшась ни стрелы, ни меча, и до тех пор, пока я жив и моя голова на моих плечах. Зверь поддерживает и направляет нас Дланью. Я не его Меч и не его Глас, но я ваш Брат и ваш Щит.

Он видел напряжение братьев и их внимательный взгляд на себе. Притихнув на короткий миг, Сэт поднял меч высоко над головой, произнося последние слова громко и уверенно:

– Мы разобьём настоящего врага и добьёмся того, что все княжества станут нашей силой!

Он услышал вдохновлённый гул в ответ, но сам… не чувствовал ни вдохновения, ни силы в руках. Собственный меч казался Сэту неподъёмной ношей, а руки – по локоть в невинной крови.

Отдав последние распоряжения, Сэт дождался, когда воины и бояре выйдут из зала и оставят его одного. Он опустил взгляд на руку, в которой по-прежнему держал меч, страшась разжать пальцы при братьях или хотя бы немного ослабить хватку на рукояти. Он чувствовал дрожь от кончиков пальцев до локтя, словно нечто внутри него протестовало, не желая прикасаться к оружию.

Рука подвела его и, дрогнув, выпустила меч из пальцев. Тот со звоном упал к его ногам. Росомаха от бессилия сел обратно на трон и закрыл лицо ладонью. Он чувствовал себя монстром, который отнял семью у Кайры, а сколько таких же женщин и девушек он лишил мужей, сыновей и счастья, пока шёл к своей цели? Он больше не чувствовал, что его меч несёт кому-то будущее без потерь, а видел на острие лишь смерть и лишения.

Сэт услышал шаги. Кто-то подошёл к трону, поднял с пола его клинок.

– В жизни каждого воина наступает день, когда его меч становится тяжёлым настолько, что не зазорно сложить его.

Он узнал голос старого воеводы и поднял на него взгляд. Воевода Михей держал меч на ладонях, протягивая его князю.

– Я знаю, о чём ты думаешь, и не буду убеждать, будто поступал ты правильно и что иначе поступить не мог. Мог. Ты сам это знаешь. Но пока ты жив, ещё есть возможность поступать по совести… Иногда я вижу в тебе того же вдохновлённого мальчонку под боком у папки, который верит в справедливость и мир, и за этим мальчонкой я готов пойти на край света, потому что верю – он добьётся мира.

* * *

– Надо что-то с этим делать, князь. Третью ночь плачет. Никто успокоить не может. Мать ему нужна.

Сэт предвидел, что так будет. Этна не просила за Анку и не убеждала, что её нужно простить и вернуть за тот грех, что она совершила. Видел Зверь, глупая девушка из жажды устроить свою жизнь не думала о последствиях. Необдуманный поступок стоил ей не только чужого счастья, но и личного. Она лишилась положения, дома, друзей и сына. За пределами Стронгхолда творятся беспорядки, и сейчас ей там опаснее, чем было раньше. Сэту казалось, что сами боги ополчились и пошли против него, каждый раз заставляя идти наперекор собственной совести.

– Пусть ночует в моём доме. Люльку в светлице поставь.

Этна опешила. Она не ожидала, что князь лично возьмётся быть мамкой для сына, но отчасти радовалась, что сердце у него не настолько чёрствое и что росомаха понимает, что в грехе неразумной матери не виноват ребёнок – чистая и невинная душа. Но вспомнила, что в тех покоях князь живёт не один, а личное горе, не так давно пережитое, может заиграть с новой силой, едва лисица завидит чужого младенца. Дитя от женщины, из-за которой Кайра бросилась в омут.

– Правильно ли ты поступаешь…

Сэт шумно выдохнул, потёр переносицу.

– Я уже сам не знаю, что правильно, а что нет.

Этна не торопила князя. Она видела, что он вновь всё обдумывает и ищет выход, который устроил бы всех, и верила, что Сэт пытается поступить по справедливости, но где её сейчас сыскать, когда кругом обиженные и сломленные? Чужой сын не заменит собственного, а рана ещё слишком свежа, чтобы нянькаться с чужим ребёнком, едва потеряв своего.

– Ночь пусть в светлице пробудет, а там… посмотрим.

В тот же день, по велению князя, слуги принесли в комнату люльку. Кайра поднялась днём, после полудня, и уже не спала, когда в комнату поначалу вошла Этна, показывая, где лучшее место, а после два молодца – один нёс люльку, второй – сказочно расшитый балдахин. Лисица подобралась в постели, зажалась в изголовье, всё ещё прижимая к груди цветок. Никто не успел предупредить её, но, видя беспокойство княжны, старая росомаха встала рядом, закрывая собой вид на люльку, а потом по-матерински ласково заговорила, тронув плечо лисицы.

– Сэт велел, – мягко говорила Этна, надеясь, что Кайра поймёт всё правильно. – Без матери он теперь. Выгнали её из Стронгхолда. – Росомаха не упоминала причину, зная, что Кайра и так поймёт, каким образом Анка сыскала гнев князя. – Но дитя лишилось матери. Ему не понять причин, почему она не клонится над люлькой, когда он зовёт. Плачет и мучается сердечко. Тоскливо ему с няньками.

– Он хочет, чтобы я…

Кайра не договорила. Слуги ненароком прервали её.

– Ну всё, госпожа. Принимай работу, – бодро отчитался слуга, улыбнувшись. – Лучше прежней будет.

– Лучше прежней? – Кайра ухватилась за слова слуги.

– Ну дык… прошлая совсем старая… скрипела, когда качали… да и всяк лучше наших мастеров люлька. Золотой мастер! Никто с ним не сравнится в искусстве резьбы по дереву. Вещь с душой! – нахваливал слуга, легко качая люльку.

Та и вправду казалась мастеровитой. Красивой. Идеальной. Молодое дерево, которое использовал мастер, аж светилось, будто его напитало солнце. Такой люльке мог бы позавидовать любой государь.

– Сын князя не оценит стараний мастера, – ровно сказала Кайра, не чтобы обидеть мастера. – Принесите ту, в которой он спал.

– Но как же… – Служка снял шапку, прижал её к груди и растерялся.

Этна перевела взгляд со служки, который молил её о помощи, на княжну. Старая росомаха улыбнулась, а после бодро рассудила:

– Ну? Что встал? Госпожа велела старую принести.

– А эту-то куды?

– Туды, откуда принёс.

Слуга вздохнул, посетовал, что добрую вещь из дома выносят, но сделал, как ему велели.

Старая люлька и вправду была не самой лучшей, и это могло бы удивить Кайру, что для своего сына князь не постарался купить самое дорогое. Но дело было совсем не в том, что Анка не могла расплатиться с мастером за добротную вещь для сына, а в том, что вещь была особенной. Поднявшись с постели, Кайра подошла ближе и легко провела рукой по бортику. За ней тянулась долгая история… Инициалы мастера, который сделал её своими руками, давно истёрлись и с трудом угадывались, но Кайра чувствовала, что люльку делали с любовью, и не кому-то, чтобы подороже продать мастерство, а собственному долгожданному дитя. Может, то был отец Анки. Может, её дед или прадед, старательно трудившийся ради собственного ребёнка или внука.

– Дед, – сказала Этна, словно прочла её мысли. – Дед был резчиком по дереву. В годы молодости рукастый был… такие вещи чудесные создавал… душа пела и глаз радовался. – Она вздохнула с горечью на сердце. – Ослеп ещё молодым, но Лисанна его больно любила. Не бросила, – улыбнулась росомаха. – Туго было. Былое дело не процветало. Из славного мастера стал никем, а люлька… последняя его работа, – Этна с какой-то особенной любовью погладила краешек. – Сам её выстрогал. Одному Зверю известно, как он это сделал, не видя ничего, но сделал, когда Лисанна понесла. И дочь называл своими глазами, а девчонка хорошая уродилась… красивая, добрая, ласковая, да с глазами как у него один в один, когда ещё не посерели от слепоты.

Этна притихла, посмотрела на Кайру. Лисица стояла в молчании и всё смотрела в пустое нутро люльки.

– Ты не подумай, лиска, – Этна коснулась её руки. – Ничто не оправдывает того горя, что ты вынесла по вине её глупости, но я знаю в Стронгхолде каждого ещё с тех времён, когда они в одной распашонке по двору бегали и смешили родителей. Добрая она была, пока…

Росомаха притихла, словно знала, что дальше ещё слово, и она раскроет старую тайну.

– Горе и лишения меняют нас, – докончила Этна, посмотрев на люльку.

– Я понимаю.

Этна погладила княжну по плечу и вышла из комнаты, услышав на пороге няньку. Молодая кормилица не нашла в себе смелости переступить порог и потревожить княжну без разрешения – та представлялась ей злобной Марой, а попасть ей под руку – навлечь беду на себя и весь свой род.

Кайра не тянула руки, чтобы взять чужого ребёнка. Этна сама перехватила его умелыми руками и опустила в люльку заботливо и нежно. Мальчонка крутил головой, будто пытался рассмотреть, всё ли на месте. Маленькие ручонки всё пытались чего-то коснуться, а едва дотронулись до вырезанной на стене люльки надписи, как он успокоился, перестал хныкать и так быстро уснул, что Этна удивилась.

Кайра отошла от люльки и села на постель, бутон кувшинки она не отпускала.

* * *

Сэт не надеялся, что чужой ребёнок заменит Кайре собственного, но не ожидал, что по возвращении заметит лисицу в покоях за вышивкой. Ребёнок спал удивительно спокойно и тихо посапывал. Ножка болотной кувшинки оплела его палец, будто дорогая сердцу погремушка, и поначалу Сэт удивился, как Кайра доверила такую драгоценность чужому ребёнку, но потом понял…

Дети видят больше них. Для него то, что другие могут счесть колдовством, – всего лишь такой же маленький брат, запертый в лепестках кувшинки. День-два, и она отцветёт, подарив ему настоящий покой, а до того времени он купался в любви, которой не имел, и познавал жизнь, которой лишился.

Подивившись тому, как всё сложилось, Сэт убедился, что поступил правильно, вверив судьбу сына в руки жены. Сколько бы грязи ни лилось на лису, сколько бы боли она ни вынесла, душа Кайры оставалась чистой. Не было в ней мстительности и злобы в ответ на все несправедливости мира, и оттого ещё тяжелее было находиться рядом с ней, зная, что он и есть источник всех бед.

* * *

Пепелище.

То, во что люди князя волков превратили Фарног, уже не походило на некогда счастливое и беззаботное место. Зайцы были добрым и открытым народом. Среди них воинов не найдётся, да и кому бы понадобились их скромные землянки? Взять с них особо нечего. Сэт сам не торопился к ним с предложением дружбы, потому как славились фарногцы трудолюбием, обширными полями да любовью ко всему живому. Но князь Вар нашёл что взять. Он сделал из них рабов, а кто не подчинился, остался здесь, на родной земле, поить её кровью и кормить костями.

Землянки не смогли сжечь. Зайцы строили их на совесть, но в глубь зелёных холмов, будто норы, оставляя наверху лишь вход да несколько круглых окон. Ставни покосились, двери были выбиты и раскурочены. На главной площади покосился столб, украшенный в честь праздника цветами и разноцветными лентами. Обуглилась золотая Матерь Зайчиха, а старосты и следов не осталось.

– Мать-Ведунья погибла или тоже в рабство угодила? – Воевода проходил по хутору, с горечью в сердце рассматривая тела убитых – среди них были и женщины, и немало детей. Больше детей, чем стариков. Князь рассудил, что не желает кормить бесполезные рты, а зайцы всегда славились размерами семей. Здесь, в отличие от Стронгхолда, в каждой семье насчитывали по меньшей мере пятеро детей, росомахи же приводили в мир двух-трёх отпрысков от силы, а чаще и вовсе одного.

– Мы нашли её у Древа, – отчитывался воин, шагая рядом с воеводой. – Она пыталась помолиться за души умерших, чтобы не стали они мороками.

Воевода кивнул и пошёл по наставлению воина к Древу. Местный алтарь выглядел иначе, чем у росомах. Старое дерево – рябина, – к которому зайцы сносили все подношения, выглядело таким же празднично наряженным в ленты с деревянными табличками, где с одной стороны выжигали Мать Зайчиху, а со второй – желание, которое хотели. У корневища складывали и дары для Зверя – кукурузу, овощи и фрукты – что-то ещё с зимних драгоценных запасов, что в такое время года не найти, но на то дары и считались чем-то дорогим – и достойной платой Зайчихе.

Ведунья была здесь. Под разросшимся деревом, как и говорил воин. Зайчиха была уже не молоденькой девочкой, но ещё не состарилась. Воевода знал её ещё тонкозвонкой девицей, когда и сам был златобородым юношей.

– А ты не изменилась, Лета, – сказал он с теплом, опускаясь на траву рядом с ней.

– Не дави из себя улыбку, старик, – бойко ответила зайчиха, открыв глаза. Каждый вдох давался ей с огромным трудом. – Я знаю, что умираю.

– Все когда-то умрут.

– Думала, ты пойдёшь к Зверю раньше, я-то ещё ничего. – Зайчиха усмехнулась, но поморщилась от боли, стараясь сдержать стон.

Воевода прислонился спиной к рябине и неотрывно смотрел на зайчиху. Наряд ведуньи пропитался красным, на бледном обескровленном лице – такие же алые мазки, но чужие. Кто-то умер на её глазах. Десятки детей, вверенных ей Зверем.

– Я так и не женился, Лета.

– Да кому ты нужен, старый дурень, – весело усмехнулась зайчиха, и в её колких ответах воевода узнавал девушку, которую знал.

– Сама не моложе.

– И то верно. – Зайчиха вздохнула.

Она уже не чувствовала пальцев, когда воевода накрыл её руку, а иначе бы отвесила ему затрещину.

– Ты что это, решил на смертном одре мою честь опорочить?

– А что, до меня никто не порочил?

– Да у кого столько глупостей в голове будет. Не сыскала другого дурака, чтоб по всей деревне от моего ковша бегал.

– Зато как розовели твои щёки.

– И твой затылок.

Воевода усмехнулся:

– Оно того стоило.

– Стоило… – повторила зайчиха.

– А помнишь, как я к твоему отцу пришёл? Просить за тебя? – Воевода смотрел перед собой и видел то беззаботное прошлое, которое уже не вернуть. – Каким дураком я был… Надо было сразу тебя, по-нашенски, в мешок и домой. Там бы женился и сейчас не встречал бездетную старость в холодном доме гордого воеводы… Слушай, Лета, а может…

Он снова почувствовал себя дураком.

Зайчиха наклонилась к нему, положила голову на его плечо. Глаза её были закрыты, но грудь ещё вздымалась.

– Может…

Он сжал её пальцы в своей руке, коснулся губами макушки ведуньи и ласково тронул щеку, вытирая с некогда румяной кожи следы крови. Прикрыв глаза, воевода пустил слезу. Улыбка любимой ранила его сердце и грела. Он никогда и никого не любил так сильно.

* * *

– Прокляла! Отравила!

Нянька подняла такой крик и шум, что Сэт вынужденно отвлёкся от сборов. Он уже седлал коня, когда во двор, едва не путаясь в юбке, бежала нянька, которую он приставил к сыну. Переполошив весь двор, она бросилась в ноги к князю, хватая его за рукав.

– Кого прокляла? Кого отравила? – Боярин Крут одёрнул няньку за руку: – Говори, что за беда случилась и какая змея тебя укусила!

– Беда, князь, – горячо выдохнула она, смотря на росомаху широко распахнутыми глазами. – Княжич умирает.

Одних этих слов хватило, чтобы Сэт бросил лошадь и в доспехе тяжёлой поступью направился в дом. Сын оставался на попечительстве Кайры уже не первую седмицу, и с тех пор не было ни мгновения, чтобы Сэт в ней засомневался. Так что же могло случиться прямо перед отъездом?

В светлице стоял лекарь, там же две служанки и все наперебой пытались убедить Кайру отдать им ребёнка. Забившись в угол, она прижимала его к груди и не позволяла никому к нему притронуться. Даже так Сэт видел, что ребёнок не здоров, но не понимал, что переменилось. Он отказывался верить в виновность лисицы, но страх лишиться ещё одного сына мешал ему с холодностью решить дело миром.

– Она… Она его отравила, а теперь лекарю не отдаёт! Хочет сгубить его! – кричала служанка с тем же отчаянием.

– Что здесь происходит? – Сэт посмотрел на всех. Под его взглядом лекарь и служанки притихли и отошли в сторону.

– Меня позвали и сказали, что княжич задыхается, – отчитался лекарь.

Сэт чувствовал в комнате знакомый запах трав, но не мог поверить, чтобы Кайра своими руками пыталась навредить его сыну.

– Колдовство это! – Нянька показала кувшинку, завядшую в колыбели. – Это порча! Чтобы он умер и стал игоши, агукающим в лесу! Мало ей было одного наследника князя!

От этих слов Кайра вся сжалась изнутри, но лишь сильнее прижала к себе ребёнка.

– Кайра, отдай его лекарю, – мягко велел Сэт, не зная, как убедить жену.

– Нет, – воспротивилась лиса и рыкнула, едва заметила, как к ним подходят. – Не позволю.

– Кайра, он пытается ему помочь.

– Нет, я смогу.

Кайра стояла на своём. Она плакала, смотря на плачущего мальчика, и лишь сильнее убеждала всех, что крики служанки – правда.

– Кайра.

Она с неохотой отдала его в руки Сэту, доверив младенца лишь ему и позволив только князю подойти к себе.

Он тут же положил сына на постель, а лекарь опустился рядом. С тревогой наблюдая за происходящим, он видел, как из рта сына достали комок трав.

– Отравила! – снова закричала служанка, показывая на траву. – Отравила наследника!

Лекарь старательно осмотрел ребёнка. Румянец снова возвращался на щёки, а ребёнок расплакался, задёргал руками и прокричался, словно всё это время копил в себе боль и страх, а теперь нашёл им выход.

* * *

Воин несмело подошёл к воеводе и ведунье. Они сидели под Древом вдвоём, держась за руки и склонив друг к другу головы, что казалось, просто спали. Если бы не разрушенная деревня, не следы крови на одежде ведуньи, да рана, что зияла в складках орехового платья, то он бы решил, что они наконец обрели друг друга в лучшем для них из миров.

– Дядь, – воин несмело позвал воеводу, нависая над ним тенью, но не нашёл в себе смелости тронуть его за плечо. Никогда раньше воин не видел, чтобы чьи-то виски так быстро седели. А ведь всего лишь прошло несколько часов. – Дядь Михей.

Ответа не было, и воин уж было испугался, что воевода отдал душу Зверю. Старое сердце сдалось.

– Дядь Михей.

– Да слышу я, – недовольно проворчал воевода.

– Я уж думал, что ты помер, – вздохнул с облегчением воин.

Воевода с недовольством посмотрел на него:

– Есть у меня здесь незаконченные дела.

– Мы это… похоронить всех собрались… И разведчики нашли, куда рабов согнали.

Воевода кивнул. Он бережно придержал Лету, поцеловал её холодную руку, а потом, как невесту, легко поднял на руки и, несмотря на немолодые годы, понёс её сам и без помощи к погребальному месту.

Воин мог бы поклясться, что, смотря им вслед, видел молодого златобородого юношу немногим старше себя самого и остроглазую красавицу у него на руках с вплетёнными в толстую косу цветками васильков.

Воевода пел. Бодро и весело. Старую знакомую песню про молодца, что нёс невесту к алтарю.

* * *

– Не виновата она, Сэт, – убеждала Этна князя. – Не могла навредить твоему сыну. В горе чужой ребёнок становится ближе.

– Я знаю.

Ответом Сэт удивил Этну. Впервые ей не приходилось убеждать князя, что он думает слишком плохо о лисе.

– Кто-то хочет избавиться от неё, – подтвердил он опасения Этны. – Лекарь сказал, что его отравили, но та трава, которую она ему дала, вывела яд. Она спасла его.

– Я проверю всех служанок. Узнаю, кто это.

Сэт кивнул. Он знал, что должен что-то сделать – защитить самое дорогое, что у него осталось. Не должен повторить прошлое, каким бы тяжёлым ни было решение.

Все разговоры в доме смолкали, едва князь входил в него, но он знал, что люди шепчутся. Вина Кайры, никем не доказанная, уже предалась огласке – ни его слово, ни заверения лекаря не останавливали злые языки, которым было выгодно порочить лисицу. Благосклонность князя к чужачке портила все планы врагам, а он так и не смог переловить всех змей в Стронгхолде.

В светлице было тихо. Никто не пел колыбельные, не качал люльку. Одинокая свеча горела у окна, давая мало света. Сэт остановился на пороге, смотря на Кайру. Она сидела возле пустой люльки и глядела на завядший цветок. Сэт посмотрел на него, потом на Кайру. Скучала ли она по сыну убийцы их ребёнка или по их нерождённому дитя?

– Пойдём со мной.

Кайра подняла голову. Пустые глаза смотрели на него, но словно не замечали.

– Куда?

Сэт не ответил. Он вышел из комнаты, а Кайра последовала за ним, ничего больше не спрашивая, как принимала всё, что он уготовил для неё. Вместе они вышли из дома, а потом – за ворота Стронгхолда, и шли до тех пор, пока над их головами не сомкнулся лес. Кайра молчала всю дорогу. В её груди расцветали смутные предположения. Она боялась того, что услышит и что произойдёт. Неужели князь поверил, что она виновата? Что сама приложила руку, пытаясь убить ребёнка?

Сэт остановился.

– Уходи.

– Что? – Кайра опешила и, казалось, впервые за несколько дней в её взгляде он увидел что-то кроме пустоты.

– Ты свободна.

Кайра не поняла его. Она не сдвинулась с места, а продолжала смотреть на него.

– Я освобождаю тебя от обетов. Ты – не моя жена. Не часть Стронгхолда.

– Сэт…

Меньше года назад Кайра не представляла лучшего подарка для себя – вернуть своё доброе имя и свободу. Не быть женой ненавистного ей князя. Не жить в холодном и грозном Стронгхолде среди росомах, которые желают ей смерти. Она столько раз пыталась сбежать и придумать, как спастись от злой участи, что не видела будущего, где получает свободу добровольно – по воле самого князя. Но что изменилось? Почему он сейчас передумал?

– Не прогоняй меня.

Эти слова удивили даже Сэта, настолько странно они звучали из уст Кайры. И говорила она не потому, что хотела остаться рядом с братом – он, в отличие от неё, не получил свободы. Не стал полноправным князем Лисбора.

– Уходи, – повторил Сэт.

Кайра сделала шаг к нему, пытаясь заглянуть в его лицо и понять, что им движет. В последних лучах заходящего солнца она слабо угадывала его черты, словно он намеренно выбрал такое время – спрятаться от неё, произнося последние слова:

– Они правы. От тебя одни беды. Мой народ погибал за тебя, чтобы вернуть. Не единожды. Ты не сможешь дать мне сына, потому что твоя кровь отторгает мою, а жена, которая не может родить законного наследника, – это проклятье, с которым я не хочу мириться. Ты выставила меня на посмешище, когда связалась с медведем. И ты ещё удивляешься, что я прогоняю тебя? Я должен убить тебя и смыть кровью ошибку.

– Это не твои слова.

Не веря ему, она подошла ближе и протянула к нему руку, но Сэт не позволил ей к себе прикоснуться. Махнув рукой, он оттолкнул её от себя как надоедливую муху. Не устояв на ногах, Кайра упала на землю и тихо ахнула, когда примяла руками куст ежевики; шипы больно впились в кожу.

– Убирайся, Кайра. Убирайся, пока я не убил тебя.

* * *

– Где Кайра?

Этна не понимала.

– Я её изгнал.

– Что ты сделал?..

– Изгнал.

– Я думала, что ты всё понял.

– Так будет лучше.

– Кому лучше?!

– Ей. Здесь её ждёт смерть.

– А там? Там не смерть? Кругом войска Вара. Война. Ты бросил её в пламя – ещё худшее, чем Анку. За что ты её наказываешь, Сэт?

– Я не наказываю! – Он сорвался на крик, резко обернувшись: – Ты сама не видишь, что, как бы я ни пытался её оправдать, её не принимают? Не видишь, что моего сына отравили специально, чтобы избавиться от неё? В следующий раз она может погибнуть сама, потому что кто-то решил, что избавляет меня от её приворота! Я не могу всегда её защищать… Не могу всегда быть рядом. Я ухожу на войну. А твоих сил не хватит, чтобы защитить её. Моих не хватает… Это всё, что я могу сделать для неё. Спасти её от себя.

* * *

Вороньё кружило в небе предвестниками беды. Сэт привык не обращать внимания на знаки судьбы. Они не единожды лгали ему, когда упорством и смелостью братьев он добивался поставленной цели. Войско двигалось на запад – в сторону одного из военных лагерей князя Вара. Разведчики донесли, что об их приближении уже знают, но Сэт и не надеялся на внезапное нападение. Войско в поле не спрячешь, а кругом хватало шептунов, которым собственная шкура дороже, чем честь. Люд здесь запуганный. Молва о жестокости Вара разошлась так далеко, что не сыскать ни конца и ни края, где кончается правда и где начинается ложь.

Правда всё. Князь Вар заслужил славу жестокого правителя и выковал уважение к себе из страха, а бояться было чего. Жители хутора, кому довелось выжить, ходили в кандалах под бой плети, пока могли ему верно служить, исполняя любую тяжёлую и грязную работу. То была участь, что ждала всех слабых, кого князь Вар посчитал недостойными, чтобы войти в его княжество свободными людьми. Иных – слишком смелых, но бесполезных, ждала холодная земля, бесславная погибель и жестокая смерть на глазах у семьи.

Деревня Вейлихоо расположилась на пути у войска Сэта. Он ехал во главе конного строя, первым в клине среди верных боевых товарищей – его рук, глаз и ушей. Деревня сдалась людям Вара без боя. Слухи о том, что князь делает с любым сопротивлением, глубоко въелись в их кожу. Это спасло им жизнь, но не спасало ни от разбоев, которые воины князя устраивали каждую седмицу, ни от порченых девок, больно полюбившихся воякам.

Деревня казалась безжизненной и серой. В иное время Сэт проехал бы мимо, посудив, что взять с этих людей нечего, но решил, что другого варианта, не рискуя своими людьми, не найти.

– Остановимся здесь, – велел Сэт, и воевода кивнул, спешившись первым.

Жители деревни посматривали на вооружённых гостей с опаской и недоверием. Они привыкли ждать лишь худа, и на то хватало причин. Сэт их за это не винил.

– Спроси, у кого можно купить крупы, хлеба и курицы, – приказал Сэт, вручая в руки воеводы кошель.

Такое отношение подивило деревенских. Воины никогда не пытались у них ничего купить честным образом, а потому не торопились верить гостям на слово. Что мешает войску сначала заплатить за еду и кров, а потом кинуться на них с мечами, забрав ещё больше, чем давали? Может, то у них потеха такая – сойти за добрых, примаслиться, а потом отплатить кровью и болью.

– Сдадут они нас, князь, – тихо шепнул Крут, поглаживая верного коня по толстой шее. – И глазом не моргнёшь, как нападут среди ночи или ядом в кашу плюнут.

– Вот и посмотрим, насколько они падшие. – Сэт не торопился с выводами. Он знал, что страх делает с людьми. Сам неоднократно пользовался той бесчестной хитростью – запугать, чтобы удержать власть в руках. Да долго ли она продержится, если найдётся сила, способная противостоять тирану? Он на собственной шкуре прознал, как охотно и бойко вставали жители Лисбора, чтобы посадить лисёнка на трон, а его – вшивого росомаху – прогнать прочь с родных земель. И Сэт не сомневался, что рано или поздно у них это получится.

Князь отдал поводья конюху, чтоб присмотрел за лошадью, а сам спустился в деревню по хоженой тропинке. Для телег здесь был другой ход, и Круту, чтобы продолжить говорить, пришлось бы или кинуть лошадь, или сделать круг, чтоб нагнать князя. Сэт хотел поближе посмотреть, чем живут люди, проигравшие битву ещё до её начала. Он никогда не ходил по Лисбору. Не ходил по деревням, где укрепил власть силой и страхом. Незачем было. Но что-то в нём надломилось и переменилось. Пытаясь поступить по совести, он смотрел, как меняется чужой мир, когда есть свобода, но так душит, словно на шее остался рабский ошейник. Ты свободен ровно настолько, насколько позволяет цепь.

Завидев чужака, люди прятались. Забирали с улиц сыновей и дочерей. Хватали уцелевшую скотину, чтобы спрятать с глаз воинов и не лишиться последнего куска хлеба. На его глазах старая бабка охнула, подхватила гуся – тот успел только возмущённо крякнуть, как она бодро перемахнула через корыто и побежала к дому, заперевшись в нём на тяжёлый засов. Дверь была такой хлипкой, что реши Сэт угнаться за бабкой, вынес бы её с одного удара, но он только усмехнулся, посмотрев женщине вслед.

«Есть за что сражаться».

От такой и кочергой можно получить.

Сэт услышал плеск воды и прошёл дальше. У старого колодца девушка набирала воду в два глубоких ведра. Коромысло лежало рядом, аккуратно прислонённое к каменной кладке. Девушка показалась Сэту тонкой, будто тростинка, и очень юной. За расшитым явно материнским платком она прятала волосы и лицо, постоянно натягивая его сильнее, будто боялась, что кто-то увидит.

Шаги Сэта и его присутствие насторожили девушку. Она выронила ведро и вода расплескалась ему под ноги, замочив сапоги. Не зная, что делать, девушка хотела было убежать сразу же, но останавливало добро, которое быстро похватать не получится.

– Не бойся. – Сэт примирительно поднял руку и поднял с земли упавшее ведро.

В другое время он бы сказал, что ему и дела нет до её красоты и молодости – больно худосочная по меркам его народа, но видел в её глазах и лице такой испуг… что глаза невольно опустились к её рукам. Почувствовав взгляд на себе, девушка сильнее натянула рукава, но он успел рассмотреть грубый след от пальцев на коже.

Она познала то, что не должна была.

Сэт приблизился к колодцу; девушка испуганно отошла. Завязав верёвку на ведре, князь бросил его вниз и достал воду быстро и ловко, без особого усилия. Поставив второе ведро рядом с первым, он подцепил ручки коромыслом, забросил то на плечо и посмотрел на девушку.

– Ну? Покажешь, куда идти?

Девушка глядела с непониманием и испугом, но всё же обогнула его, быстро отошла дальше, стараясь удерживать князя на расстоянии, и показала ему дорогу до дома. Сэт шёл молча, рассматривая деревню, а не девушку. Он невольно подумал, что так выглядела Кайра, когда он силой потащил её в Стронгхолд, и ему стало совестно от всего, что он сделал. Но прошлое не изменишь.

Поставив вёдра в доме, не спросив за них ничего, Сэт вышел на улицу.

Мимо шли охотники, оживлённо о чём-то болтая – так весело и беззаботно, словно не жили в деревне. Сэт почуял от них резкий запах самогона и понял. Пьяному любая война – мать родная.

Он поморщился, а услышав шаги за спиной, глянул на девушку – та отчего-то вышла во двор и выглядывала его.

– В дом вернись, – велел Сэт, но голос его был мягким. Почти просящим.

Он сам запер калитку и посмотрел, чтобы никто не сунулся за порог.

Охотники остановились рядом с соседним домом. Выпивая прям с горла, продолжали беседу так громко, что Сэт слышал каждое слово.

– Я вчера как домой уже вертаться решил… иду по лесу… гляжу… лиса! Хорошая такая. Мех лоснится на солнце, – красочно описывая улов, охотник не забывал показывать размеры лисы, явно приукрашивая. Сэту подумалось, что он и тут видит что-то, что пусть отдалённо, но напоминает ему о Кайре. – Ну, я и выстрелил. Пошёл за ней. Точно попал, думаю. Надо ловить, пока не очухалась… Я за ней в кусты. Смотрю, а там девка!

Сэт остановился. Он почувствовал, как его нутро обдало холодом.

– Да ты никак в пьяном бреду был! – смеялся второй охотник. – Бабы уже по кустам мерещатся.

– Да Зверем клянусь! Баба была! Настоящая!

– А лиса?

– Что лиса? Не было лисы!

– Так наврал про лису, получается?

– Да была лиса! Но в кустах баба, понимаешь?

– Где? – Сэт так неожиданно вмешался в разговор охотников, что те осоловевшими глазами смотрели на него, медленно моргали, не понимая, кто перед ними и что ему нужно. – Лису, говорю, где подстрелил?

– Да тута… В лесу нашем. – Охотник махнул рукой. – У меня такого добра полно. Хочешь бабе на воротник, хочешь – на муфту!

– Та лиса где?

– Да на Чернобога она тебе? Дрянная была, – махнул рукой охотник. – Я только потом понял, что она того… бесхвостая. Порченая шкура! – Охотник сплюнул под ноги от досады. – Только стрелу зря потратил.

– А девушка?

– Какая девушка?

Сэт, теряя терпение, схватил охотника за грудки и приподнял.

– А… эта-то девушка! – вспомнил охотник. – Да не знаю я! Я глянул, что голая в кустах лежит…

– У неё шрам был? Волосы рыжие?

– Д-да… да, был шрам… Но я, Зверем клянусь, не знал, что она твоя… Клянусь, не посрамил и не трогал!

– Где она?

– Да откуда ж мне знать? Я подумал, что мёртвая, и так её оставил.

– Помнишь где?

– Ну да… откуда ж не знать родной лес, я тут уже…

– Веди.

– Что?..

– Веди, говорю, где девушку бросил!

* * *

– Вот тут я её видел.

Охотник показал на куст. За несколько дней после дождя смыло все следы. Даже трава в том месте, где была примятой, успела приподняться, напитавшись дождевой влаги. Он не чувствовал запаха, но точно знал, что она была здесь. Много ли на свете лисиц без хвоста, которые могут обернуться женщиной?

– Клянусь, что была тут! – Охотник вскинул руки, надеясь, что не получит нагоняй от незнакомца, но, заметив, что тот больно занят рассматриванием сломанной ветки на кусте, осторожно спросил: – А она тебе что?.. Жена?.. Аль сестра?.. Тоже из этих… деревенских?.. Много наших девок погибло из-за княжьего войска… – вздохнул охотник. – Кого замучили до смерти, кто позора не снёс, да так и бросился в нашу речку, чтоб раз – и насмерть. Ни боли, ни горя, – вспомнив, что говорит с воином, охотник вдруг опомнился: – Пощади! – и бросился в ноги. – Я князю Вару верно служу. Его воины – наши защитники, а девки порченые… ну что девки? Сами виноваты! Дуры, да и только!

Сэт поднялся, не обращая внимания на мольбы охотника, и пошёл к деревне, сам не зная, что ему отвратнее больше: охотник или он сам.