Ты для меня?

Глава 16

Прошлое...

Глубокая ночь и тишина. Гробовая. Выматывающая.

Кажется, слез не осталось. Она выплакала все!

Веки нещадно жгло, глаза резало, точно ведро песка в них насыпали, но лицо оставалось сухим. Наверное, это и называется шоком. Хотя, все гораздо проще.

Так человек сходит с ума.

Ее агония не прекращалась с момента трагедии, и до самых похорон.

Не ела. Не спала. Только рыдала. Горько и безутешно.

Когда прибыли Давыдовы, (прилетели ближайшим рейсом, спустя три часа после происшествия), дядя Стас спешно вызвал скорую помощь — тетя Рита падала в обмороки, не в силах поверить в реальность случившегося. Ее напичкали различными успокоительными препаратами, разрешенными во время беременности.

Лере тоже сделали укол, дабы окончательно не обезумела. Сказали: такая доза, и лошадь с ног свалит — проспишь не менее суток.

Бред!

Всего-то пару часов подремала. А теперь, уткнувшись безжизненным взглядом в потолок, отсчитывала удары собственного сердца, под монотонный звук секундной стрелки будильника.

Мама! Мамочка…услышь. Вернись, пожалуйста. Мне ничего не нужно. Только вернись!

Не вернется. Отныне у нее новый дом. Под землей.

Теперь Лера знала, как выглядит Ад. Он там, где более нет ее — самого близкого человека, на целом белом свете.

В ту страшную минуту, они с матерью разговаривали по телефону.

Девушка слышала ее крик. Пронзительный визг тормозов. И стон. Последний…предсмертный.

А потом уже выла в голос, не помня себя от горя. Рыдала без остановки, находясь во власти истерики.

Запутавшаяся во времени. Потерявшаяся в пространстве.

Кто-то, дорогой сердцу, постоянно находился рядом. Поддерживал. Никого к ней не подпускал. Насильно пичкал едой, и заставлял пить больше жидкости.

Герман!

Ее тайная…безумная любовь, о которой не догадывался никто! Даже он сам…иначе, не воспринимал бы как младшую сестру. Но мама знала. И к счастью, выбор ее сердца не осуждала. Она не раз говорила, как хорошо относится к Герману, словно к родному сыну. А за несколько недель до смерти, и вовсе, сказала очень странную вещь:

— Хорошенько запомни — ты обещана ему. Только ему! Наступит день, когда ты станешь Давыдовой. И каждый волосок на твоем теле станет принадлежать ему! Ты — его женщина. Хранительницей домашнего очага. Будущая жена! Так что, будь добра, соответствуй своему статусу. Достойной будь!

Воспоминания пробили новую брешь в душе. Да…мама видела ее насквозь.

Сложно сказать, что двигало ей в тот миг — назойливое желание исполнить ее последнюю волю, или же собственные чувства — да только спустя несколько минут, девушка уже неслась в гостевое крыло дома. Неслась к нему!

Она осторожно протиснулась в комнату для гостей, в которой поселили Германа. Предусмотрительно заперла дверь на ключ. Что творит, сама толком не понимала. Однако слова матери намертво въелись в мозг и пульсировали в висках, придавая решимости. Наделяя храбростью. Напрочь лишая смущения. Ступая на носочках, беззвучно добралась до кровати.

Встала совсем рядом, рассматривая его в лучах лунного света.

Герман не укрывался одеялом. Лишь небрежно перекинул угол через бедра, прикрывая все…что ниже пояса. Щеки вспыхнули огнем. Да и сердце вниз ухнуло.

Точно почувствовав чужое присутствие, Давыдов пошевелился. Распахнув веки, несколько секунд вглядывался в ее дрожащий силуэт, утопающий в темноте. Мгновение спустя, щелкнул ночник. Оба прищурились. Хоть и тусклый свет, но все же по глазам бил прилично.

— Мелкая? — Выдал сиплым спросонья голосом. Резко поднялся. Приняв сидячее положение, спустил ноги с кровати. — Случилось чего?

Девушку сковала тревога и неловкость. Под столь серьезным, и очень внимательным взглядом поежилась.

«О-о-й! Будто насквозь душу видит. О всех грязных мыслишках догадывается».

От волнения начала задыхаться. Горло стянуло болезненным спазмом. Лера стояла перед ним…беззащитная и ранимая. Противно стало от этой беспомощности. От глупой сорочки, в крупный цветочек, с преобладанием розовых оттенков. Внезапно захотелось сорвать ее с себя…и сжечь!

Жалкое зрелище…

В груди вновь сдавило. Словно ногой на ребра наступили. Даже хруст ломающейся кости в ушах стоял. Слегка встрепенулась, сгоняя опутавший сознание морок.

— Герман, в голове не укладывается, что мамы нет. — Как ни старалась, голос дрожал. Да и пищала подобно мышонку, попавшему в капкан. — Совсем нет, понимаешь? Нигде…

— Ш-ш-ш-ш!

Протянул руку, и стоило ей доверчиво вложить в нее ладонь, притянул к себе, усаживая на колено. Крепко обнял, убаюкивая и покачивая, как малое дитя. Поддерживая.

— Успокойся, детка. Понимаешь, не вернуть ничего. Не исправить. Только сердце на лоскуты пустишь!

— А как успокоиться? — Вцепилась в него, дрожащими руками обвивая шею. Втянула в себя его запах, уткнувшись носом в ключицу. От него исходил очень приятный аромат. — Каждый свой день рождения я буду помнить, как моя прихоть послужила причиной ее смерти.

Он шумно выдохнул, опаляя затылок горячим дыханием.

— Все пройдет. — Ласково. — В случившемся виноват только водитель автомобиля. Твоя мама правил не нарушала. Свидетелей куча! Обкуренного ублюдка, сбившего ее прямо на пешеходном переходе, обязательно посадят!

Судорожно втянув в себя воздух, Валерия шмыгнула носом.

— Эй! — Мгновенно сжал ее в кольце своих рук. — Мы справимся. Слышишь?

— Правда?

— Правда! — Грустно улыбнувшись, потрепал за подбородок. — Кстати, очень вовремя напомнила.

Аккуратно пересадив девушку на кровать, направился к комоду.

Лера не знала, куда глаза деть. Он был фантастически сложен. Так мужественно. Взросло. И…расхаживал в одних трусах, ни капли этого не стесняясь. А вот она смутилась. Отец никогда не позволял себе такого. Шорты, плавки — да. Но, нижнее белье при дочери — табу. И тот факт, что она сама вломилась к Герману среди ночи, не дав возможности одеться, облегчения не приносил.

Не придумав ничего лучше, опустила голову, и уставилась на собственные пальцы. Некоторые ногти оказались обгрызенными под самый корень. До мяса. Но странное дело — боли не чувствовала.

Вскоре, матрас рядом прогнулся под тяжестью его веса, и мысли мгновенно выветрились с головы.

— У меня есть кое-что для тебя, Мелкая.

Посмотреть на него решилась не сразу. Лишь пересилив разлившуюся по венам трусость и смущение.

— Что это? — Удивленно вертела в руках продолговатую картонную коробочку.

— Подарок. — Невозмутимо кивнул, подтверждая ее догадки. — У кого-то завтра день рождения! Горько, что при таких обстоятельствах. Понимаю — тебе не до него. Но, тем не менее…

Любопытство взяло верх. Даже боль потери слегка притупилась. Самую малость, но стало легче. Лера осторожно потянула за шелковую ленту, связывающую края. На подложке из мягкого бархата красовался изящный кулон, предположительно, из белого золота. Или же платины. Она плохо разбиралась. Одно знала наверняка — не серебро. Россыпь трех маленьких бриллиантов подчеркивала основной элемент — подвижную горошину на конце. Будто жемчуг, но столь странный. Темный. С невероятным зеленовато-болотным отливом. Как бензиновая пленка на воде, но в тысячи раз прекраснее. Завершала композицию цепочка средней толщины, с очень необычным плетением.

— Неужели…черный жемчуг? — Осенило вдруг.

Он так внимательно следил за ее реакцией, что не сразу отреагировал на вопрос. Слегка прокашлялся:

— Именно. Таитянский. Под…цвет твоих глаз.

— Дорогой? — Напряженно застыла.

— Обычный. — Едва заметно, передернул плечами, явно нервничая. Но, от Леры данный жест не укрылся. Она буквально сверлила его взглядом.

— Да, брось! — Игриво вспушил ее волосы. — И не смотри так. Обычный, говорю же. Откуда б я деньги-то взял? Выдумщица ты, Лера. Губу закатай!

— Спасибо! — Благодарно улыбнувшись, стиснула молодого человека в объятиях, что было сил, и чмокнула в щеку. Ладони на ее талии внезапно, сжались, причиняя легкую боль. Двести двадцать вольт пропустили через нее в тот момент. Не меньше! Не могла взгляд отвести от гипнотических черных глаз. Тонула. Захлебывалась, не имея возможности выплыть. Зато, Герман смог. И руки стремительно отдернул.

— К-х-м…давай примерим, что ли?

Она доверчиво развернулась к нему спиной, и подняла наверх волосы, обнажая шею. Холодный металл обжег кожу, заставляя слегка вздрогнуть. И пока Давыдов неуклюже возился с застежкой, пульс стучал где-то в горле.

— Герман?

От волнения, голос звучал на октаву выше.

— М-м-м?

— Долго еще?

— Потерпи…

— А я…хо…хорошенькая?

Давыдов молчал, явно делая вид, будто не слышал вопроса.

— Как ты считаешь?

— Не шевелись.

Дрожа всем телом от накатившей паники, призналась:

— Герман, я люблю тебя! А…ты любишь меня?

Казалось, молодой человек превратился в статую. Спустя пару ударов обезумевшего сердца, подвеска была закреплена, однако его рваное дыхание, продолжало щекотать ее, опаляя шею. Жесткие губы, внезапно, прикоснулись к едва различимой пульсирующей венке. В тот миг и собственное дыхание сбилось. А когда он ответил, и вовсе, еле стон сдержала. Пришлось щеку изнутри прикусить.

— Конечно, девочка! — Тихо. Вкрадчивым шепотом. — И…гораздо больше, чем должен бы.

Она сама откинулась назад. На широкую мужскую грудь. Собрала всю смелость в кулак, и сделала. Чувствуя спиной, как грохочет за ребрами и сердце Давыдова, как ходит ходуном грудная клетка, прикрыла налившиеся свинцом веки.

— Маленькая моя, — сильная рука, настойчиво сомкнулась на ее талии, опасливо притягивая еще ближе. Заставляя буквально спаяться с его пылающей обнаженной кожей. — Малышка?

— М-м-м?

— Я выпил сегодня, знаешь же?

— Да.

— И не проспался! Еще очень-очень хмельной. — Признался, задышав надрывнее. — А твоя близость…она все больше опьяняет.

— Как это?

— Мысли не поддаются контролю. Руки своей жизнью живут. Отдельной! Тебя касаться хочу. Проклятье, как же хочу!

— Герман…

— По-взрослому! — Перебил резко. — Понимаешь?

— Понимаю и…не возражаю.

Господи! Неужели она произнесла это вслух?

Сердце чуть из груди ни выскочило. Перед глазами давно поплыло от нехватки кислорода. В ответ, он стиснул ее больно. До хруста костей.

Намеренно. Отрезвляя.

— Но ты должна возражать! — Его голос стал низким и хриплым. Погрубел. — Должна!

— Только не тебе…

Он отчаянно зарычал, заставляя девушку трепетать. А после прокаркал, будто через силу:

— Уходи, Лера! Умоляю, уходи...

— Нет!

— Ступай, Мелкая! — Давыдов уже мучительно шипел. Зло и обиженно. — Мои желания не поддаются контролю. Неужели не видишь? Бл*дь! Я же лапаю тебя! И кайфую от этого, как последний стервятник!

Ну и что? Пускай! Лишь бы рядом был. Не отталкивал.

— Не гони, пожалуйста…ты…ты очень нужен мне сейчас!

— Твою мать! — Злобно рыкнул, утопая носом в ее густой шевелюре. — Так вкусно пахнешь. Как держаться от тебя подальше? Вот, как? Научи, либо… останови.

Попыталась вырваться, чувствуя, как нутро наполняется небывалой яростью. По-своему расценив ее действия, Герман не стал удерживать. А зря. Она лишь развернулась к нему лицом.

— Зачем? — Голос насквозь пропитался обидой. Хоть выжимай. Нижняя губа дрожала. — Держаться подальше зачем?

— Глупенькая.

Нежно провел по шелковистым прядям. Зацепился за них пальцами.

— У тебя безумно красивые волосы. — Заметил, как бы невзначай. — Никогда не крась. И не обрезай.

— Хорошо.

— Лера?

— Что?

— Посмотри мне в глаза, и скажи честно — что ты здесь делаешь?

Она твердо и уверенно выдержала его взгляд, хоть от страха кишки и прилипли к позвоночнику.

— Я, хочу…, — нервно облизала губы, и выпалила на выдохе, — я хочу стать твоей!

— Ох, ты ж...чтоб меня!

Чертыхнувшись, Герман резко отстранился. Как от прокаженной шарахнулся.

Что тут сказать? Не такой реакции ожидала. Но, не беда.

Отступать без боя, все равно не собиралась. Упрямо вздернула подбородок:

— Кого бы ты во мне сейчас не видел, знай — я давно выросла!

Он перехватил ее запястья, притягивая к себе:

— Тело выросло. Т-е-л-о, глупенькая!

Теперь вырваться Давыдов не позволил. Удерживал, хоть и дергала руками со всех сил.

— Слушай, тебе определенно не стоит торопиться с этим, Лера!

— Хватит! — Остановила нравоучения, переходя на визг. — Совсем за идиотку меня держишь? Пока я буду медлить с этим, ты найдешь себе в Москве тысячи таких дур, как я! Нет. Лучше. На много лучше! А меня…и имени моего потом не вспомнишь!

«И мечта матери навсегда останется всего лишь мечтой…»

Разговаривать более она не собиралась. Назад вырваться не вышло. А вот вторжения в личное пространство Герман никак не ожидал. Не мешкая ни секунды, решительно прижалась к обнаженному мужскому торсу, и поцеловала.

Неумело. Неуверенно. Но, яростно. С полной самоотдачей.

Божечки! Ее первый поцелуй.

Пульс сходил с ума. Впрочем, и сама она давно свихнулась.

Давыдов оцепенел, каменея всем телом. Казалось, был не просто ошарашен. Нет!

Он будто в трансе находился. В самом настоящем шоке.

Секунда. Другая.

Сокрушенно простонав, Герман сдался — все же ответил на ее неумелую ласку. Да так горячо и страстно, что конечности девушки в желе превратились. Больше не удерживал на расстоянии. Наоборот. Перетянул на свои колени, заставляя оседлать, и жарко стиснул в объятиях. Его руки жадно блуждали по податливому телу, повторяя мягкие изгибы.

Сжимая. Изучая. Оставляя на ней свою невидимую метку. Печать принадлежности.

— Ты с ума меня сводишь, — хрипел в перерывах между поцелуями, — сумасшедшая девчонка!

— Я твоя, Герман. — Подстрекала, сжимаясь от страха, что он передумает. — Твоя!

В какой-то момент, молодой человек замер, воплощая в жизнь ее кошмар.

В изумленных глазах мелькнуло недоумение.

Нет! Только ни это!

Мысли лихорадочно роились в голове.

Выбора нет. Его нет, черт возьми!

— Прости! Пожалуйста!— Удерживая горящий голодным безумием взгляд, одним размеренным движением, стянула с себя ночную рубашку, и закинула ее куда-то за спину. — Но…я люблю тебя!

От последовавшего утробного рыка покрылась мурашками.

Остальное — как в тумане. Ничего не соображала. Ничего не помнила.

Лишь его руки. Губы. Ласки. И слова. Слова, от которых краска приливала к лицу.

От которых все тело полыхало огнем, точно на костре ее жарили.

В себя пришла, лишь, когда внутренности от страха узлом скрутило.

Абсолютно обнаженная, распростертая под ним. Полностью открытая.

— Расслабься, Мелкая, — слегка куснул подбородок. — Не сжимайся, не нужно. Я ничего не делаю.

Вообще-то, делал. Отвлекал, пока сам затаился у входа.

И стоило девушке немного забыться, как он со словами «моя малышка», скользнул внутрь.

В тот момент Лера и поняла, что натворила!

Что к такой боли готова не была!

ЧТО. ВООБЩЕ. НИ К ЧЕМУ. ЭТОМУ. ГОТОВА. НЕ БЫЛА!

Боже!

Вскрикнув, крепко-крепко зажмурилась. Дышала глубоко и рвано. Губы пересохли. Сильно.

Казалось, одно неверное движение зубами, и кожа лопнет.

Страшно. Господи, как же страшно!

Пытаясь справиться с режущей болью, волнами пульсирующей глубоко внутри, и простреливающей прямо в поясницу, вогнала ногти в его спину.

Зубами вцепилась в любимое плечо, стараясь задушить на корню, рвущийся наружу всхлип.

Удержаться от слез.

— Слишком тугая! Бл*дь!

Ругнувшись в сердцах, Герман продвинулся глубже. Вновь, не до конца. Но, напористее и увереннее.

И мир перестал существовать…

Оказывается, до этого и не боль была, вовсе…так легкая разминка.

Соленая влага все же брызнула из глаз. От охватившей ее агонии, пронзительной и опоясывающей, Лера взвыла. Не громко, боясь перебудить весь дом.

Слегка. Подобно скулящей собаке, мокнущей под дождем.

Просто, молчать уже не могла.

Сработал запоздалый инстинкт самосохранения. Больше не притягивала его. Нет. Уперлась дрожащими ладошками в тяжело вздымающуюся, покрывшуюся крупной испариной, мужскую грудь. Попыталась выползти.

«Прости мама! Это выше моих сил!»

Давыдов замер. Но, и ее к кровати пригвоздил, мешая сдвинуться даже на миллиметр.

— Нельзя назад, Мелкая! Потом не рискнешь пройти через это еще раз!

Он принялся осыпать горячими порывистыми поцелуями ее пылающее лицо. Увеличившиеся от ужаса глаза. Успокаивающе шептал:

— Т-с-с-с! Моя девочка. Моя малышка. Глупенькая…

— Герман, я…я люблю теб…А-А-А-А!

Не дав опомниться, Давыдов завершил начатое, заглушая ее пронзительный визг собственным ртом.

Ногти почти до крови, впились в его кожу. Не с целью причинить боль, естественно. Больше инстинктивно. Свои действия осознавала крайне плохо. И, уж точно, не контролировала. Однако этот порыв заставил молодого человека прервать поцелуй. Следить за сменой эмоций на ее лице, жадно вглядываясь в каждую черточку. Дать возможность испить глоток спасительного воздуха.

Когда их взгляды схлестнулись, Лера едва не захлебнулась от шквала эмоций, пропитавших его черные омуты. Обнаженных. Бесконтрольных.

В тот миг осознала предельно четко — теперь, точно его!

Герман не шевелился. Тяжело дышал, придавливая к матрасу собственным телом.

Однако, опасаясь раздавить, большую часть веса удерживал на локтях.

— Клянусь — при одном взгляде на тебя, мутнеет рассудок, — отвлекал жарким шепотом, — Такая красивая!

От его слов мурашки расползались по коже, собирались внизу живота в тугой трепетный комок. Распадались, и собирались вновь. Лера дрожала, но уже не от боли — та постепенно утихала. Ее колотило от первого в жизни, и самого настоящего вожделения.

Ему принадлежит! Ему!

Со лба Давыдова прямо на нос упала капелька пота. Пришло озарение, что он сдерживается. И делает это из последних сил — трясет его не меньше.

Почему же тогда, не двигается?

— Лера, — Хрипло. Надрывно. Внимательно вглядываясь в ее лицо. — Как ты, Мелкая? Очень больно? Мне прекратить?

Она честно старалась прислушаться к собственным ощущениям. Неопределенно пожала плечами.

На самом деле не понимала.

Тело горит. Мозг плавится. Внутри открытая рана.

А ноги…с такой силой его талию бедрами стиснула, что конечности одеревенели.

Девушка их попросту не чувствовала!

Герман до ужаса медленно, покинул ее тело.

Секундное облегчение, вновь сменилось напряжением — так же нарочито осторожно вернулся.

Растягивая под себя. Позволяя привыкнуть к инородному предмету внутри.

Он не спешил, за что девушка была ему безмерно благодарна. Лишь сипло постанывал, стиснув зубы всякий раз, когда упирался в дно пылающего лона.

Леру будто электрическим током пронизывало в такие моменты!

И от этого в букете неприятных ощущений, появлялись новые нотки. Доселе незнакомые.

Журналы врали, будто боль будет мимолетной. Вопреки всем уверениям, она не прошла…но, стала более-менее приятной. Все так же, щипало, саднило и пульсировало. Только, одновременно и горячо становилось от столь забавного трения. В какой-то момент, и с ее губ сорвался легкий стон. Давыдов тут же поймал его своими губами, и начал действовать более уверенно. Самозабвенно.

Она же поморщилась. Боль, вперемешку с удовольствием? Безумие!

Но, ради Германа девушка готова была терпеть. И, даже, вновь прошла бы через это.

Не раздумывая!

Осмелев, обхватила лицо молодого человека.

Горячо, пусть и не умело, впилась в жесткие губы в ответ. И, кажется, зря…он сорвался.

Зарычал, стиснув в своих руках, до хруста костей.

В тот же миг, начал буквально вколачивать себя в нее с невероятной силой и скоростью. Лера потерялась в ощущениях.

Озноб прошиб. И мурашками в сотый раз покрылась.

— Герман, — бессвязно шептала пересохшим горлом, — Герм…

— Слишком узкая! НЕ МОГУ БОЛЬШЕ! Прости, маленькая…сейчас…О-о-о!

Несколько секунд спустя, кожу живота обожгло струей густого семени, а тишину комнаты разрезал утробный рык, полный первобытного удовольствия.

Все наконец-то закончилось.

Она не двигалась — не уверенна была, что конечности ее слушаются. Замерла, не зная, что дальше делать. Стало страшно, ни с того ни сего.

Как теперь вести-то себя с ним? Как его девушка?

Тяжело дыша, Герман склонился, удерживая ее взгляд.

Улыбнулся нежно, опаляя своим прерывистым дыханием.

— Ш-ш-ш, Лерочка! Все моя малышка — больше не будет боли. Впервые я так быстро но, в данный момент, для тебя это даже хорошо…

Он замолчал резко. Прямо на середине фразы. Помрачнел.

В считанные секунды лицо превратилось в холодную маску. Тут же отстранился, скатываясь в сторону, будто ядовитой она оказалась. Затем, и вовсе поднялся с кровати, осматривая шальным одичавшим взглядом. Дернувшись, свела колени вместе. Сказать, что не по себе стало — не отразить и сотой доли действительности. Хотелось сквозь землю провалиться — такую ярость излучала его напряженная поза. Или, как минимум, в одеяло зарыться.

Казалось, сейчас Давыдов способен ее ударить. Потому и сжимал кулаки столь сильно.

Нервно сглотнула, когда поняла, на что молодой человек взирает с таким откровенным ужасом.

Вид девственной крови на простыне, да густая белая жидкость на ее нежной коже…

Герман заторможено, даже как-то потерянно, прислонился спиной к ближайшей стене.

Уронил голову в собственные ладони.

Вцепившись пальцами в волосы, взвыл изменившимся до не узнаваемости голосом:

— Господи...