У народов Восточной Африки

УКЕРЕВЕ

Каждый раз, когда мне приходится произносить название местности, которую собираюсь посетить, я затрудняюсь определить, что это: город, местечко или деревня? Ведь двойной кружок на картах Африки со знаком аэродрома или радиостанции далеко не всегда соответствует тому, что мы привыкли называть городом.

Мванза — портовый «город» на озере Виктория. Здесь помещается резиденция местных колониальных чиновников, а также медицинская школа, которая каждые два года выпускает квалифицированных санитаров. Если кто-нибудь спросит меня, чем замечательна Мванза, я без колебания отвечу: скалами.

Два парохода беспрерывно курсируют по озеру: один отправляется направо, другой — налево, встречаются они лишь раз в неделю. Таким образом, выехав из любого пункта, можно вернуться туда же, независимо от выбранного вами направления. Многие служащие из Найроби или Кампалы проводят таким образом свои так называемые местные, двухнедельные отпуска.

На этих пароходах комфортабельные каюты и хорошее питание, а экипаж ни в чем не уступает экипажу океанских пароходов. Ведь условия плавания в местных водах, пожалуй, не легче и требуют высокой квалификации.

Местные власти были предупреждены музеем о моем прибытии и о необходимости зарезервировать для меня место в доме для отдыхающих или для приезжих государственных служащих. Обычно подобного рода телеграммы не производят ни малейшего впечатления, поэтому я был немало удивлен, когда на станционном, перроне меня встретил элегантный джентльмен с трубкой в зубах.

— Господин профессор, разрешите представиться, моя фамилия Смит. Я — заместитель здешнего комиссара.

— Но я не профессор, — запротестовал я.

Пропустив мое замечание мимо ушей, он сразу перешел к делу.

— Здесь недалеко моя машина. В ней мы разместим: ручной багаж, об остальном побеспокоится наш сотрудник. Где ваша прислуга?

— Я один, у меня нет никакой прислуги.

Мой собеседник остановился и бросил на меня испытующий взгляд. Как? Европеец и без прислуги?

— А где ваши чемоданы?

— У меня только рюкзак и походная Кровать.

— Хм… вы все сдали в багаж?

— Да нет же, я еду вот так, без всякого багажа. Рюкзак и походная кровать — это все, что у меня есть.

Мой ответ вызвал у него улыбку не то сожаления, не то злорадства.

— Видимо, произошло какое-то недоразумение. Мы решили, что к нам едет кто-то… — здесь он вовремя спохватился, чуть было не сказав «важный», и поспешно закончил: — кто-то с более продолжительным визитом.

Дом для отдыхающих, конечно, не был меблирован, как это часто бывает в британских колониях. Не теряя времени, я принялся расставлять свою походную кровать в центре пустой запыленной комнаты.

Мой провожатый, стоя в дверях, некоторое время наблюдал да всеми этими приготовлениями, а потом, видимо, испугавшись, что на него могут лечь какие-то дополнительные хлопоты, поспешно исчез, бросив в пространство несколько обычных в таких случаях и ничего не значащих слов.

Если кто-нибудь из благоразумных и предусмотрительных людей спросит меня, почему я веду скитальческий образ жизни и не пытаюсь обеспечить себе минимальный комфорт, я отвечу латинским изречением: «De gustibus non est disputandum»[8]. To, что я путешествую налегке, весьма положительно сказывается на результатах моей работы. За сравнительно короткое время я сумел собрать столько редких и по-настоящему ценных вещей!

Как только мой спутник исчез, я почувствовал себя намного непринужденнее.

Британская система хозяйствования отличается предельной экономией. Экономии ради за домом для отдыхающих присматривают какие-то обтрепанные старцы. Поднеси такому более щедрые чаевые, и он сделает для тебя все что угодно.

Так было и теперь. Саиди оказался ловким и вполне исправным слугой. Он моментально купил все необходимое, развел огонь и вскипятил воду. Не прошло и получаса, как на столе стоял превосходный ужин. Ужинал я, сидя среди цветущих кустов белладонны, а передо мной простиралось озеро, в водах которого отражалась луна. Разве можно сравнить прелесть такой уединенной трапезы при свете очага с шумным пиршеством в первом попавшемся ресторане?

После чая, сбросив с себя одежду, я бегу на пляж. О купальном костюме можно не заботиться: все равно меня никто не увидит.

Озеро Виктория кишит крокодилами. Животные эти достигают здесь огромных размеров. Их редко можно увидеть плавающими, большую часть времени они проводят на берегу. Но подойти к ним близко теперь, в период охоты за крокодиловой кожей, совсем нелегко. Во всяком случае сколько бы раз мне ни приходилось оказываться у берегов африканских водоемов, я всегда наслаждался, плавая в их волнах, и остался жив.

Вот и сейчас я ни минуты не колебался. Плавая и ныряя, стараюсь не шуметь, чтобы не спугнуть бегемотов, которые расположились неподалеку. Они не обращают на меня никакого внимания, хотя разделяют нас всего лишь двадцать с небольшим метров. Бегемоты — слева от меня, справа, на значительном расстоянии, мигают огни портовых маяков, прямо — безбрежная синева озера с оранжевым отблеском луны. Над головой — мириады звезд южного неба. Звуки, издаваемые бегемотами, их фырканье удивительно сочетаются с атмосферой бархатной тропической ночи, и лишь я, белый человек, — здесь непрошеный гость.

— Уу… и! Уу… и! — раздался с берега знакомый голос. Это гиена вышла на вечернюю прогулку. Она ежедневно обходит мусорные свалки в надежде найти какой-нибудь завалявшийся кусочек мяса или, может быть, встретить заблудшего щенка. Молниеносный прыжок, молчаливая предательская хватка за горло, отрывистый предсмертный вой жертвы — и вновь воцаряется таинственная, тропическая тишина. За нежным собачьим мясом охотятся все животные джунглей.

На рассвете я отчалю от этих берегов на моторной лодке. Моя цель — посетить самый большой остров на озере Виктория — Укереве.

Мне еще самому неясно, зачем я направляюсь туда. Пускаясь в какое-либо путешествие, я обычно заранее не намечаю маршрута. В пути многое решает случай, полезный совет, неожиданно увиденный предмет или новое знакомство. Вот и теперь мне вдруг пришла в голову мысль о том, что там, на острове, должна была лучше сохраниться первобытная культура. Там меньше туристов, меньше администрации и более трудные условия для подвоза промышленных товаров.

Без содействия католической миссии предпринимать здесь что-либо крайне трудно. Английские власти посылают сюда своих служащих, которые появляются неожиданно, и их устройство доставляет массу хлопот. Тут-то и приходит на помощь миссия. Вот почему местный чиновник посоветовал мне обратиться к приходскому священнику в Нансио.

Отец Эрик уже в течение нескольких десятков лет не покидает свой приход даже на время отпуска и не пользуется в хозяйстве услугами специально предоставляемых с этой целью в распоряжение каждой миссии сестер. Здесь, в Нансио, остро ощущается отсутствие заботливых женских рук. В миссии всего два человека, отец Эрик и восьмидесятилетний монах. Год назад монах тяжело заболел. Ухаживал за ним только отец Эрик, Он готовил и подавал больному еду, делал уколы и ставил банки…

— Какие болезни распространены на острове? — спрашиваю я отца Эрика.

— В основном проказа.

— Больные живут в специальных лепрозориях?

— Где там! Они организуются самостоятельно. Деревни, где селятся прокаженные, расположены особняком. Каждый знает, где они находятся, и старается по возможности не приближаться к ним. Если вы отъедете на несколько миль от миссии по главной дороге, то увидите вереницы сидящих по обеим ее сторонам нищих. Они протягивают руки при виде каждой машины, и всякий проезжающий мимо шофер бросает им деньги. Сидящие у дороги прокаженные выглядят страшно. Зачастую у них нет глаз, носов, губ и зубы висят в пустой ротовой полости. Вместо ступней — гноящиеся обрубки. Это глубоко несчастные люди!

Вдали послышались заунывные звуки гитары. Я прислушался. Многострунные музыкальные инструменты — большая редкость в Африке.

— Это восьмиструнная гитара Укереве. Завтра я могу позвать мастера, который вырезал ее из дерева. Он сделает для вас несколько гитар.

— Но мне не нужны новые. Я предпочитаю приобретать старые вещи, а не те, которые изготовляются специально для туристов.

— Понимаю… понимаю… но старые не сохранились. Сейчас можно найти только новую. Та, которую вы слышите, безусловно, сделана тем же мастером. Только он один умеет их вырезать.

— У меня уже довольно большая коллекция восточноафриканских музыкальных инструментов, и я бы с удовольствием ее пополнил.

— Я советую вам посетить соседний остров Укара. Там есть гитары, напоминающие европейские. Вот они, действительно, очень хороши.

— А как проехать на тот остров?

— Только на лодке, на обычной рыбацкой парусной лодке. Другого сообщения нет.

Огромный слепень свалился на пол, оказавшись в самом центре освещенного лампой круга. Неловко перебирая лапками, он делал тщетные, нетерпеливые попытки изменить неудобное положение…

— Я полагаю, что на Укара вы найдете много интересного, — продолжает отец Эрик. — Там лучше сохранились быт и обычаи племени.

— Но почему острова так сильно отличаются друг от друга?

— Видите ли, остров Укереве раз в шесть больше и значительно богаче. Кроме того, он находится ближе к материку, и поэтому сюда легче проникают различные влияния. Укара расположен за Укереве, и цивилизация не коснулась его.

Не знаю, почему я вспомнил вдруг отца Конрада, — вот уж поистине ничем не объяснимая ассоциация…

— Вы еще застали здесь отца Конрада? — спрашиваю я у своего собеседника.

— Да, он умер уже при мне. А вы его знали?

— Нет, не знал, но случайно мне стала известна его судьба.

— Его судьба?.. Каким образом?

— Это удивительно неприятная история… Он коллекционировал бабочек… — начал я.

— Да, да, отец Конрад был страстным коллекционером. Его больше интересовали бабочки, чем духовная служба. В течение тридцати лет изо дня в день, независимо от погоды, он отправлялся в сопровождении своих учеников ловить насекомых. Его знали в ученом мире. Мне говорили, что он открыл какие-то неизвестные ранее разновидности бабочек и имя его фигурирует в каталогах…

— Да, я тоже слышал об этом, хотя сам никогда не собирал насекомых. Вся его коллекция, насчитывающая около ста деревянных ящиков, была размещена в нескольких шкафах музея в Дар-эс-Саламе.

…Маленькая дворовая собачонка внимательно наблюдала за конвульсиями слепня, как бы размышляя над причинами его странного поведения. Она осторожно подняла лапку, дотронулась ею до слепня и, поджав хвост, выбежала с веранды…

— А какова же судьба коллекции? — спросил отец Эрик.

— Когда я в прошлом году впервые пришел в музей, все ящики стояли в шкафах. Я узнал, что это коллекция отца Конрада — его предсмертный дар музею. И вот уже десять лет она лежит там, покрываясь пылью.

— Что вы говорите? И за десять лет никто ею не заинтересовался?

— Вот и меня это поразило. Столько лет, в таком климате и без всякого контроля! На все мои вопросы попечитель отвечал, что не было специалиста, который бы мог ею заняться. Я поставил в известность об этом краеведческий музей в Найроби. Оттуда немедленно прибыл зоолог и начал просматривать ящики…

…Слепень благодаря прикосновению лапы пса кое-как перевернулся на ноги и пополз в темный угол…

— Ну, и что же? — нетерпеливо спросил меня отец Эрик.

— Вы, наверное, слышали про удодов? Из ста ящиков удалось спасти каких-нибудь три, все остальное пришлось выбросить…

— Боже мой, это же равносильно тому, чтобы перечеркнуть всю жизнь человека.

Мы молчали довольно долго. Священник барабанил кончиком палки по какой-то ржавой жестянке, я наблюдал за летающими термитами.

Давно уже утихло все вокруг. Озеро мерно дышало влажной прохладой. Листья растущих поблизости бананов пробудились от дремоты, и в их ленивом шелесте чудились чьи-то крадущиеся шаги. Но на Укереве нет диких животных. Здесь можно спокойно спать даже на открытой веранде.

— Да, — вдруг прервал молчание отец Эрик. — Тридцать лет работы. Плод всей жизни ученого съеден маленькими удодами… Спокойной ночи! Вам предстоит трудный день. Необходимо хорошо отдохнуть.

— Кто вождь племени укереве? — был мой первый вопрос, заданный отцу Эрику на следующий день во время завтрака.

— Старый вождь недавно умер, а сын его учится в школе в Таборе. Поэтому племенем временно управляет Совет старейшин. Я советую вам посетить королевский дворец, его стоит осмотреть, — закончил священник со странной усмешкой.

Заинтригованный, я немедленно отправился туда.

Снаружи дом как дом: колониально-европейская вилла в несколько этажей. Может быть, только слишком много колонн и балюстрад. Это производит впечатление претенциозности. Впрочем, таких домов сколько угодно, особенно в итальянских колониях. Я не ошибся, «дворец» был действительно выстроен итальянскими пленными.

Войдя, я очутился в огромном холле, по обе стороны которого размещались широкие двери в королевские покои. Там не было ничего, кроме просторного, пришедшего уже в негодность ложа. Везде кучи пыли и мусора. В одной из комнат, в самом центре, — небольшое возвышение из кирпича, на нем след очага.

Я выхожу на веранду. Пол основательно прогнил, в потолке зияет дыра, через которую видно небо. Прямо под ней стоят три больших барабана. Кожа, натянутая на них, истлела и потрескалась. Такие огромные барабаны я видел только раз в жизни в оркестре короля Руанды.

— Как можно так относиться к этим реликвиям! Ведь сегодня таких барабанов уже не найти. А вы поставили их прямо под дырой в крыше. Вода постоянно попадает на них, и вот теперь они пришли в полную негодность.

— На них давно никто не играет, — равнодушно замечает один из старейшин.

— В таком случае продайте их мне для музея.

— Не можем. Это собственность короля.

— Но ведь вы распоряжаетесь сейчас всем вместо него?

— Нет, он должен решить сам.

— А вы не спрашивали у короля разрешения испортить эти барабаны?

В ответ они дружно рассмеялись.

— Ну, решайте же. Барабаны будут прекрасно сохранены, а если вы захотите получить их обратно, музей возражать не будет. Здесь от них через год ничего не останется.

— Лучше спросите у короля в Таборе.

— Но Табора далеко…

Я был бессилен что-либо им доказать. Они упорно стояли на своем.

С несколькими гитарами и двумя копьями я возвратился в Мванзу. По приезде я прежде всего нанес визит английскому чиновнику, рассказал ему о своем посещении Укереве.

— На веранде королевского дворца укереве я обнаружил старые барабаны редкой ценности. Они стоят под крышей, которая протекает, и портятся. Кожа на них уже почти сгнила, остались только деревянные остовы, но и они долго не продержатся. Мы должны спасти барабаны. Я хочу забрать их в музей. Вы можете помочь мне в этом?

— Никоим образом. Вы завтра уедете, а я останусь. Вам еще неизвестны местные нравы… Лучше уж никого не трогать. Я предпочитаю лишиться барабанов, чем потерять покой.

На следующий день я покинул Мванзу. Мой поезд следует через Табору, и я надеюсь разыскать там молодого короля. Прямо со станции я направляюсь в здание школы. Спрашиваю у директора о короле.

— Как его имя? У меня их тут несколько.

— Его имени я не знаю. Он король племени укереве.

Через некоторое время ко мне подводят мальчика лет двенадцати. Я рассказываю ему о судьбе барабанов, стараясь преподнести все по возможности красочно и трагично. Барабаны совершенно не занимают его. У него на все один ответ: «Старейшины не позволят. Барабаны принадлежат племени и должны остаться на Укереве».

На этом моя миссия закончилась. Теперь, по всей вероятности, этих барабанов уже нет и в помине.