У народов Восточной Африки

КAXE

Интересные истории можно рассказать об африканских шейных украшениях. Еще задолго до того как пришли сюда первые арабы, здесь делали примитивные бусы. Корни или стебли лиан свертывали в виде шнура и на эти шнуры нанизывали кусочки звериной шкуры, округлой формы камешки, разноцветные косточки от плодов, семена и прочую мелочь. Каждый камешек и кусочек имел свое, особое назначение: они играли роль целебных средств от различных болезней. А колдуны изобретали все более причудливые формы для амулетов, которые одновременно служили украшениями.

Вскоре большую ценность приобрели маленькие морские раковины овальной формы, доставляемые откуда-то со стороны сказочного Занзибара. Со временем они стали выполнять функции разменной монеты. Предприимчивые арабы привозили их сюда мешками и меняли на невольников или слоновую кость. Чем богаче была девушка, тем больше раковинок нашивала она на свою кожаную юбку. Некоторые носили широкие пояса, сплошь покрытые этими раковинками.

Однако больше всего ценились раковины иной формы — треугольные. Их получали путем рассечения оснований огромных конических раковин, добываемых в Индийском океане. Одна сторона этого треугольного медальона была совершенно гладкой, как слоновая кость, на другой выделялись отчетливые следы, напоминавшие улиточьи ходы.

Стоимость такой раковины колебалась от одной до трех коз. В более отдаленных провинциях за нее иногда давали даже корову. Теперь местные африканские базары засыпаны подобными треугольными раковинами фабричной работы, изготовленными из какой-то низкопробной европейской глины.

Первые настоящие бусы были завезены сюда из Египта и Маската. Разноцветные, с прожилками, они отливались из стекла ручным способом. Позже появились кольцевидные, неумело сделанные португальские бусы трех цветов: фиолетовые, желтые и зеленые.

Первые путешественники, отправляясь в Африку, брали с собой огромное количество всевозможных бус, чтобы менять их на продовольствие и товары. Но это было очень давно. Теперь даже в самых диких уголках предпочитают деньги, разумеется, те, которые поблескивают и звенят. Бумажные деньги не имеют здесь никакой цены. Спрятанные в глиняный горшок или завернутые в лист банана и брошенные в угол, прямо на землю, бумажные банкноты будут немедленно истреблены, особенно если они придутся по вкусу крысам.

С течением времени у каждого племени выработался специфический «национальный» вкус. Одни племена одеваются пестро и ярко, другие — только в черное, в одежде одних сочетаются самые разные цвета, в одежде других— лишь строго определенные. Так, например, масаи предпочитают сочетание черного с золотом, а родственное им племя кахе — фиолетового с серебром. Поэтому, направляясь в Африку с чемоданом разнообразных бус, можно попасть в затруднительное положение: ни одна из женщин не захочет и смотреть в сторону твоих сокровищ, если цвет их не будет соответствовать местным вкусам.

Огромную ценность имеют в Африке большие круглые медальоны с отверстием в центре. С одной стороны медальона отчетливо видны спиралевидные углубления. Он представляет собой основание все той же конической раковины, о которой уже упоминалось. Драгоценность эта считается настолько изысканной, что нередко является символом власти.

И вот опять я еду поездом. Каждое мое путешествие по Африке начинается одинаково. Прежде всего необходимо подняться со стороны океана на Африканское плато, а это легче всего сделать на поезде. В Британской Восточной Африке всего две железнодорожные линии, расположенные параллельно друг другу. Соединяет их автобусная трасса. Поэтому утомительная и невероятно пыльная езда занимает целый день. Автобусы идут длинным караваном. Во главе каравана начальник — старший проводник. Замыкает шествие старший механик. Водители автобусов отличаются чувством солидарности. На стоянках они терпеливо ждут, пока подъедет последний. Следует помнить, что путевые происшествия в Африке — явление вполне обычное. Там, где еще совсем недавно была великолепная переправа через реку, сегодня все может быть затоплено водой, а сухая еще час назад дорога — размыта потоками тропического ливня и завалена выкорчеванными деревьями. Еще недавно автобус был совсем новенький, прямо из гаража, и нот у него уже помят капот и продырявлена шина. Возможно, неожиданно в пути его атаковал носорог, а может быть, лягнул жираф… Кто знает?

Итак, после томительного дня переезда я оказался в вагоне поезда на другой железнодорожной линии. Первая соединяла Дар-эс-Салам с Мванзой, эта — Тангу с Арушей.

Я был уже в пижаме и укладывался спать, когда паровоз тяжело засопел и поезд, постепенно замедлив ход, остановился.

В открытое окно влетали ритмичные мальчишеские выкрики и столь же ритмичное грохотанье. На станции происходило что-то необычное. Как не посмотреть? Я высовываю голову в окно. На перроне надрывается что есть сил босоногая команда сорванцов. В руках у каждого из них плоские плетенные из тонких бамбуковых стеблей корзиночки, наполненные камешками. Они размахивают ими в такт пения. Это и создает отчаянно громкий аккомпанемент.

Я знаком со многими примитивными инструментами, по такого еще не встречал. Поспешно выскакиваю на перрон. В конце концов я покупаю всего лишь две такие погремушки, хоть мне и трудно удержаться от того, чтобы не приобрести их по меньшей мере два десятка. Каждый из юных музыкантов сует мне под нос погремушку, просительно выкрикивая: «Бвана мкубва! Ну-нуа… нунуа! (купи, купи!)»

Я тщательно подсовываю края москитной сетки под матрац, чтобы ни одно ядовитое насекомое не проникло внутрь. Ведь поезд идет вдоль протекающей во впадине реки Пангани и лишь к утру выйдет к горам Паре. Вагон приятно покачивает.

Я вскочил чуть свет, боясь проспать маленькую станцию Кахе — этот дивный оазис, не тронутый цивилизацией. Каким чудом он сохранился вблизи одного из крупнейших центров Танганьики — пожалуй, никто не сможет объяснить. Может быть, уберегли его непроходимые леса, населенные носорогами и слонами.

В этих краях я не первый раз и поэтому чувствую себя, как дома. Вождь племени кахе, еще относительно молодой человек с далеко отставленной губой, отличается необыкновенной слабостью к фотографированию Несколько сделанных мною снимков вождя и членов его семьи (группой и по отдельности) расположили его ко мне раз и навсегда.

В живописном подобии парка с множеством ручейков и видом на снега Килиманджаро размещается центр цивилизации племени кахе. Здесь находится новое здание школы, неплохая больница, в которой орудует санитар, гостиница на случай маловероятного визита какого-либо официального липа; тут же живет сам великий вождь со своей многочисленной семьей.

В этом естественном парке как будто условились о свидании все самые диковинные пернатые обитатели Африки: рядом с длинноногой птицей-секретарем, выслеживающей змей, можно встретить королевскую цаплю в короне пепельного цвета, на вершинах огромных, могущественных деревьев надрывается пискливым голоском какая-то удивительная разновидность не то фазана, не то глухаря с пурпурно-красным зобом. Время от времени прошмыгнет ящерица метровой длины или танцовщик-скунс с пушистым, изогнутым в виде лиры хвостом.

Но стоит отойти на несколько шагов в сторону от посыпанных песком аллеек и кирпичных построек, как начинается тропический лес, в котором тропинки исчезают бесследно и где невозможно без проводника вернуться к тому месту, откуда недавно ушел. Истинный лабиринт. Того и гляди окажешься в тесном тоннеле, замкнутом сводами развесистых древесных крон, и упрешься в густой частокол, через узкую щель в котором можно попасть только внутрь бомы — обнесенного оградой двора.

Как правило, африканские бомы окружены естественной изгородью — валом из низкорослого, перевившегося колючего кустарника. Этого вполне достаточно, чтобы остановить льва или леопарда, но здесь в значительно большей степени следует опасаться носорогов и слонов. А их не устрашат никакие колючки, в крайнем случае лишь приятно пощекочут.

Сразу же за этой изгородью располагается чисто выметенный дворик. В центре его — соломенная хижина, похожая на стог сена. В ней нет ни окон, ни дымохода. Дверное отверстие закрывается на ночь доской, вытесанной из дерева вручную. Во дворике полно коз и кур. Иногда появляется тощая сука с целым выводком чуть более упитанных щенят.

Убранство женщин племени кахе выдержано в определенном стиле. Преобладают три цвета: фиолетовый, серебряный и черный. Кольца из цинковой проволоки покрывают ноги от лодыжек до колен, а также руки от кисти до локтя и от локтя до подмышек. Шею украшают обручи из лиан, скрепленных широкими металлическими кольцами. Нижняя часть тела замотана в выделанную под замшу козлиную шкуру, первоначальный желтый цвет которой давно уже стал темным и неопределенным.

Заграждения против носорогов скрыты в чаше высоких деревьев. Узкие, извилистые тропы в зеленых тоннелях, полумрак влажных тропических джунглей, контрастно оттеняющих блестящую лазурь неба, робинзоновские частоколы — все это в совокупности создает впечатление небывалой экзотики. Именно поэтому я так люблю кахе.

Молодой вождь племени приветствует меня искренней, дружелюбной, широкой улыбкой. Мы, европейцы, не способны так выразительно улыбаться.

Не теряя дорогого времени, мы отправляемся гуськом на осмотр окрестностей. Мой новый приятель прекрасно понимает, что мне надо. Мне не приходится ничего объяснять. Он останавливает проходящих мимо женщин, показывает мне самые красивые шейные украшения, вынимает у них из ушей серьги. Он знает, что я не англичанин. Это придает ему смелости, делает немного фамильярным и одновременно сентиментальным. Мы разговариваем, как равные, а это уже очень много в условиях колониальной системы.

Мы входим в самую гущу банановых зарослей. Мягкие, шелестящие, шелковистые листья касаются наших щек. Кое-где свисают огромные гроздья недозрелых плодов.

Банановый лес полон истинно тропической прелести. Его светло-зеленый колорит, влажная прохлада, играющие на земле солнечные блики и целый лабиринт узких тропинок, извивающихся между стволов, — все это создает какой-то особый, исполненный очарования мир, Я люблю бархатистые банановые листья, мягкие, как уши слонов, и такие отличные от прочей окружающей растительности, цепляющей своими колючками и ранящей до крови.

Из холодного полумрака мы опять выходим на ослепительное солнце.

— Здесь пахнет рекой! — радостно восклицаю я, вдыхая полной грудью запах камыша, самый упоительный запах из всех мне известных, который нельзя сравнить ни с одними духами фирмы Коти или Убиган.

— Да, рядом протекает большой ручей. Мы как раз идем в рыбацкую деревню, — отвечает мой приятель-джумбе.

И вот опять перед нами несколько круглых хижин, расположенных в палисадниках. Прежде чем войти, мы кричим: «Ходи!». Этот клич, распространенный по всей Африке, — своего рода сигнал для спуска разводного моста. Хозяин отвечает нам: «Карибу», что означает: «Пожалуйста, входите!».

Завязывается типичный в таких случаях разговор на тему о том, зачем пожаловали. Нужно терпеливо объяснить все до мельчайших подробностей. Слово «музей» африканцам ничего не говорит. Точно так же они неспособны уловить разницу между понятием «древний» и «старый», то есть просто негодный к употреблению. В конце концов они складывают к моим ногам сломанные мотыги, разбитые горшки и проржавевшие куски железного лома.

На сей раз среди всего этого хлама я обнаруживаю довольно редкую вещь. Старик — глава семьи — кладет передо мною дрожащей рукой рыболовный крючок. Еще недавно я бы пренебрежительно отвернулся. Сколько таких крючков я выбросил в своей жизни? Но теперь я знаю ему цену. Через мои руки прошло достаточное количество фотографий в этнографических альбомах. Я стал настоящим экспертом африканских поделок. Я вижу все; даже сквозь дверную щель я стараюсь рассмотреть скрытые за ней предметы. Опытным глазом исследователя я сразу замечаю, что этот неприметный крючок — ценный музейный экспонат, за который господин Линдблум без колебаний отдал бы несколько сотен золотых. Линдблум — швед, такой же исследователь, как и я, но в отличие от меня большой знаток рыболовных принадлежностей.

Крючок, лежащий у меня на ладони, изготовлен вручную, по всей вероятности из железа, выплавленного непосредственно из руды. Шнур, на котором он подвешен, сплетен из древесных корешков. Я глубоко убежден, что доктор, миссионер и открыватель новых земель Дэвид Ливингстон еще не достиг Африки тогда, когда на этот крючок уже ловили рыбу.

Но что я вижу! Старая, сморщенная, как печеное яблоко, женщина, сидя на низенькой деревянной скамеечке, забавляется своим собственным ухом, как если бы это была нитка жемчуга. Ее ухо спускается в виде сдвоенного шнура, соединенного в нескольких местах металлическими скрепками. Обнаружить нечто подобное — все равно что открыть в двадцатом веке еще не освоенный материк.

До сих пор в моем музее были представлены две разновидности серег: висячие и вставляемые внутрь проделанного в ухе отверстия. Сегодня мною обнаружена новая разновидность: ухо, которое одновременно является серьгой.

Недавно я сфотографировал африканца с рулоном банкнот, продетым в отверстие для серег. В другой раз мне пришлось встретить санитара с пузырьком йода в ухе. Он вынимал пузырек каждый раз, когда ему приходилось смазывать кому-либо рану, а затем аккуратно водворял его на прежнее место. Я не говорю уже о таких широко распространенных украшениях, как коробочки из-под крема и тюбики из-под зубной пасты. Их можно часто видеть во время различных празднеств.

— Разойдитесь! Идет бвана мкубва! — выкрикивает мой приятель, бесцеремонно расталкивая мужчин и женщин, столпившихся у входа в одну из бом.

— Что тут за сборище? Кто-нибудь умер?

— Нет, это пациенты мганга-мчави (лекарь-колдун), к которому мы идем. Он очень интересный человек.

Все колдуны независимо от своего возраста преисполнены чувства собственного достоинства. Их горделивая осанка, видимо, необходима для поддержания авторитета.

Коготь льва, оправленный в змеиную кожу и висящий на грязной шее колдуна, представляет собой эмблему его знахарской силы. Опытным глазом я сразу же определил музейную ценность этого амулета и решил заполучить его любой ценой. Мой почтенный приятель и провожатый проявлял чудеса дипломатии, обещая горы золота от моего имени, но все его старания были тщетны. Колдун был неумолим. И вдруг мне в голову пришла счастливая мысль. Я сел на глиняный пол тут же под носом знахаря, подвернув под себя ноги, и заговорил:

— Мы с тобой друзья и коллеги. Ты — мчави для черных, я — мганга для белых. Поэтому я хочу поделиться с тобой сведениями из области медицины. Известны ли тебе, например, чудодейственные свойства коричневых волокон кукурузного початка?

Удивленный вопросом, хозяин дома широко раскрыл рот. Он стыдился признаться в своем неведении Я решил вывести его из замешательства:

— Волокна эти, заваренные в виде чая, превосходно очищают мочу грудным детям. Разумеется, ты можешь давать этот настой и взрослым, только в большей дозе. А ты знаешь лекарство от зубной боли?

— Конечно, знаю! — с восторгом выкрикивает на сей раз мой собеседник, гордо выпячивая грудь. — Нужно завернуть три крысиных хвоста в банановый лист и сжечь ночью на медленном огне, а пепел высыпать в дупло зуба.

Я стараюсь отвечать ему как можно серьезнее:

— Видимо, твое средство лучше, чем мое, однако попробуй при случае купить в лавочке несколько душистых занзибарских гвоздик, выжми из них масло и положи на зуб.

Восхищение в глазах великого мчави свидетельствовало о ценности данных мною советов. Он слушал меня с огромным вниманием.

— При укусе змеи, — продолжал я, — дай больному отвар корней дерева рокобе. В крайнем случае он может жевать даже листья этого дерева. А если кобра плюнет кому-нибудь в глаз, немедленно промой его отваром корней мусека.

Колдун был на седьмом небе. Лицо его светилось от радости, а когда я кончил говорить, он спросил меня голосом, исполненным уважения и благодарности:

— Что бвана мкубва хочет за свои советы?

— Ничего не хочу, ведь мы с тобой коллеги.

Мы попрощались троекратным сердечным рукопожатием, как положено по правилам: попеременно направляя большой палец то вниз, то вверх. В состоянии какого-то странного смятения знахарь остался стоять посреди дворика. Он боролся сам с собой. Видимо, хотел что-то спросить или сказать.

Мы прошли уже солидный отрезок пути, когда за спиной у нас раздался топот босых ног. А через минуту передо мной стоял мой коллега и, лихорадочно глотая воздух, с трудом произносил какие-то несвязные, но мягко и приятно звучащие слова. Резким, решительным движением он сорвал с шеи свой волшебный амулет и вложил его мне в руку.

— Возьми это на память, бвана мкубва. Ты — великий мчави.

Я демонстративно повесил себе на шею этот львиный коготь и с тех пор никогда с ним не расставался.