Укротитель Драконов II

Глава 14

Я сделал шаг. Ещё один. Медленно, как учил себя ещё давно, у первого волчьего вольера, когда старый Михалыч сказал: «Не крадись. Зверь чует, когда ты крадёшься. Иди честно».

Бурая чешуя в углу клетки дрогнула. Голова осталась на лапах, но я увидел, как по шее прошла волна напряжения, чешуйки приподнялись и легли обратно. Глаза, мутные, жёлто-бурые, нашли меня и остановились.

Ещё шаг. Полтора метра до прутьев.

Рык низкий и тихий, из самого живота. Предупреждение — просто звук, который говорил: не надо.

Я остановился.

Стоял и смотрел на него, а он смотрел на меня, между нами ржавые прутья и эти полтора метра воздуха, пропитанного серой и мокрым камнем. И ещё кое-что. Я это чувствовал, хотя Система не показывала для этого отдельной шкалы. Недоверие. Решение, которое дрейк уже принял — обо мне, о людях, обо всём.

С грозовым я работал иначе. С грозовым нащупывал путь по ходу, импровизировал, лез на рожон. Здесь хотелось действовать по схеме, по проверенной последовательности: сначала присутствие, потом привыкание, потом ресурс, потом контакт. Четыре фазы, каждая занимает столько, сколько нужно. С волками работало, с рысями, с тигром, у которого была изъедена вся психика после контрабандной перевозки в деревянном ящике. Работало ведь раньше, вот и сейчас хотелось найти какой то стабильно работающий метод.

Только вот дрейки, судя по всему, не читали моих конспектов.

Каждый зверь, каждый раз с нуля. Заново слушать. Заново смотреть. Заново искать, где у этого конкретного существа лежит тот единственный ключ, который подходит к его единственному замку. Нет универсальных отмычек. Есть терпение, внимание и больше ничего.

Я сфокусировал взгляд.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Каменный — Взрослый самец]

[Эмоциональный фон:]

[— Страх: 57 %]

[— Агрессия: 39 %]

[— Доминантность: 30 %]

[— Апатия: 49 %]

[— Готовность к контакту: 4 %]

[РАЗУМНАЯ ВОЛЯ: АКТИВНА — осознанный отказ от взаимодействия]

[Устойчивость решения: ВЫСОКАЯ]

[Вероятность пересмотра при текущей динамике: КРАЙНЕ НИЗКАЯ]

Четыре процента. Устойчивость решения высокая. Вероятность пересмотра, крайне низкая. Каменные, если уж решили, то решили. Бетон, который уже схватился.

Дрейк продолжал рычать, едва слышно. Глядел на меня, и в этом взгляде было всё то же: ты один из них. Ты с ними. Ты привёл меня сюда.

— Так, ладно, — сказал я вслух.

Сделал шаг назад. Рык стих. Ещё шаг. Тишина. Три метра. Почти безотказная отметка, каждый раз одна и та же: ближе трёх, он начинает предупреждать. Дальше трёх, замолкает. Будто провёл черту на полу.

За спиной шаги. Я обернулся. Двое Крючьев тащили деревянные табуреты, грубо сколоченные, с короткими ножками. Один кивнул: вот, мол. Поставили на камень и ушли, не задержавшись.

Я взял табурет. Молчун подошёл, взял второй.

Поставил свой на расстоянии чуть больше трёх метров от клетки. Сел медленно, без резких движений. Табурет качнулся на неровном камне, ножки скрежетнули. Молчун сел рядом, на полшага дальше, чуть позади.

Дрейк следил из своего угла. Голова на лапах, глаза полуприкрыты, но я видел блеск зрачков под тяжёлыми надбровными дугами. Рычать перестал.

— Самое главное сейчас, это терпение, — сказал я, не поворачиваясь к Молчуну. — Ты наверняка знаешь. Сидеть придётся долго. Может целыми днями, все семь. Перерыв на еду, на сон, на купание. Остальное время здесь.

Молчун кивнул. Достал из-за пазухи свой журнал, потёртый до блеска, раскрыл на чистой странице. Рыжие чернила, короткое движение руки. Запись. Я не стал смотреть, что тот пишет.

Каменные любят постоянство. Больше, чем любой другой вид. Система говорила об этом ещё на арене: осторожность крайне высокая, доверяет тому, что не меняется. Значит, не спешить и не форсировать. Сидеть, дышать, быть частью пейзажа. Стать таким же неподвижным, как стены вокруг, как камень, из которого сложены эти клетки. Если каменный дрейк доверяет тому, что не меняется, стань тем, что не меняется.

Мы сидели.

Полчаса. Час. Я слышал, как ветер гудит над загонами, как где-то капает вода, как дышит дрейк в клетке, медленно и тяжело. По проходу между рядами клеток прошёл Псарь, звякнул ключами, глянул на нас, хмыкнул, пошёл дальше. Потом двое Крючьев протащили мимо тяжёлую бухту цепи. Один из них покосился на Молчуна, на меня. Ничего не сказал.

Лязг замка где-то правее. Скрип петель. Голоса, короткие команды. Я повернул голову.

Из клетки через четыре от нашей выводили молодого дрейка. Багряный, по окрасу, алая чешуя потускнела до ржавого. Намордник, цепь на шее, цепь на задней лапе. Двое Псарей по бокам, третий сзади с кнутом. Дрейк шёл, переставляя лапы осторожно, голова опущена, хвост волочится по камню. Кнут щёлкнул, зверь дёрнулся, прибавил шагу. Рыкнул коротко, глухо, но пошёл послушно.

Я перевёл взгляд на каменного.

Дракон смотрел. Голова чуть приподнята от лап, глаза открыты, зрачки сузились. Следил за багряным, за тем, как его ведут, как он идёт, опустив голову, как цепь звякает по камню. Потом каменный издал звук короткий и резкий, из глубины глотки. Я знал этот звук. Слышал похожий у волков, когда матёрый самец видит молодого, который подставляет брюхо чужаку без боя. Презрение или что-то близкое к нему.

Дрейк отвернулся от уходящего багряного. Бросил взгляд на меня, всё тот же, и спрятал глаза. Голова легла обратно на лапы. Веки опустились.

— Закрывается ещё больше, — сказал я тихо.

Молчун кивнул. Рука с пером замерла над страницей, потом двинулась снова.

[Эмоциональный фон (обновление):]

[— Апатия: 51 % ↑]

[— Готовность к контакту: 3 % ↓]

[— Динамика: ОТРИЦАТЕЛЬНАЯ]

С грозовым получилось, потому что я пошёл ва-банк. Потому что был один, загнанный, без плана, и единственное, что у меня оставалось, это честность. Я не играл, не притворялся, не работал по методике. Я просто был рядом с ним, и он это почувствовал.

Здесь что-то мешало. Может, присутствие Молчуна за плечом. Может, то, что я сижу на табурете снаружи клетки, а дрейк внутри. Может, то, что вокруг лязгают цепи и звучат голоса Псарей, и каждый звук напоминает дрейку, где он находится и кто его сюда привёл.

Ладно. Молчун, не Молчун, работай так, будто его нет. Отключи и забудь. Есть ты и есть зверь. Остальное, фон.

Я выпрямился на табурете. Посмотрел на дрейка. Тот лежал, глаза закрыты, дыхание ровное. Можно было подумать, что спит, но я видел напряжение в шее, в том, как лежал хвост, кончик загнут под брюхо, прижат плотно. Не спит, а уходит в себя.

Сидение рядом работало хуже, чем ничего. Я это видел по цифрам и видел по зверю. Каменный решил, что люди, это боль, клетка и обман. И моё тихое присутствие на расстоянии трёх метров ничего для него не меняло. Я был просто ещё одним человеком, который сидит и ждёт, пока он сломается. Ещё одним.

Ветер принёс снег. Мелкий, колючий, он влетал в загоны через открытый верх и таял на тёплых прутьях клеток. Накидка держала, но лицо покалывало. Молчун рядом натянул капюшон.

Десять минут. Ещё десять.

[— Апатия: 53 % ↑]

Слишком быстро. Процент за десять минут, потом ещё один. Каждая минута, которую он проводил в клетке, в этом месте, с этими звуками вокруг, отнимала у него кусок.

Сидение не работает. Присутствие на дистанции, фаза ноль из моего старого учебника, не работает с существом, которое уже приняло решение и держится за него с упорством каменной породы. Нужно что-то другое. Нужно ломать дистанцию.

Я встал. Табурет скрежетнул по камню. Дрейк дёрнул ухом, глаза открылись, зрачки нашли меня мгновенно.

Я подхватил табурет и перенёс его ближе. Ногой по камню, твёрдо, так, чтобы каждый шаг звучал. Вот я. Вот мои ноги. Я иду к тебе.

Каменный дёрнулся всем телом, коротко, будто по хребту прошла судорога. Голова приподнялась на вершок от лап, и рык пошёл снова, глубже, из самого нутра, вибрацией через камень пола.

Я поставил табурет в метре от прутьев. Сел.

Рык не стих. Тянулся ровной низкой нотой. Предупреждение, которое уже стало фоном. Дрейк смотрел на меня, зрачки сужены в щели, надбровные дуги нависли тяжело. Пасть закрыта, намордник стягивал челюсти, но горло работало, и я чувствовал вибрацию в подошвах ботинок.

Ладно. Посидим так. Посмотрим, что будет.

Минута. Две. Рык не прекращался, но громкость чуть просела, ушла из верхнего регистра в самый низ, почти неслышный. Я сидел ровно, руки на коленях, дыхание спокойное. Смотрел не на дрейка, а чуть мимо, на прутья клетки, на тёмные пятна ржавчины, на каменную кладку пола за решёткой.

Шаги где-то за спиной. Псарь прошёл мимо, стукнул крюком по чьей-то клетке дальше по ряду. Лязг. Глухой удар, потом ещё один, и рык оборванный на полузвуке. Кто-то бил дракона привычно, как бьют, чтобы напомнить: молчи.

Каменный замер. Рык оборвался. Голова поднялась резко, шея вытянулась, ноздри раздулись. Он смотрел туда, в конец загонов, откуда шёл звук, прислушивался, и я видел, как чешуя на загривке поднялась гребнем.

Удар. Ещё один. Визг, короткий, жалобный, будто щенок, которому наступили на лапу.

Каменный рыкнул сильно и полно, из развёрнутой грудной клетки, и из-под намордника повалил пар серый, горячий, с тёмными крупинками шлака, которые искрами оседали на прутьях и шипели. Намордник оставлял узкую щель у ноздрей, для дыхания, и этого хватило. Струя пара вырвалась вперёд, дрейк мотнул головой, повёл шеей в мою сторону, и горячее облако ударило мне в лицо.

Я отшатнулся. Табурет поехал назад, ножка зацепилась за выбоину в камне, и я полетел набок. Локоть впечатался в пол, боль прошила руку до плеча. Перекатился, оттолкнулся ногой и отполз на два метра, прежде чем остановился.

Лицо горело. Не ожог, но близко, кожа пульсировала, на губах привкус горячей пыли и серы. На рубахе, на левом плече, тлела тёмная крупинка шлака. Я смахнул её ладонью.

Тишина. Только дыхание дрейка, тяжёлое и хриплое. Он лежал в том же углу, голова опущена, но глаза открыты, и в них ничего не изменилось — та же стена.

Повернул голову. Молчун стоял в четырёх шагах позади, привскочил с табурета, журнал в руке, перо в другой. Смотрел на меня. Лицо спокойное и внимательное.

Я упёрся ладонями в камень, поднялся медленно, выпрямился и обернулся к клетке.

Нет — от слова совсем. Для него я был таким же, как те, кто бил багряного в конце ряда. Таким же, как те, кто пришёл с крюками и цепями после арены. Человек, враг, мучитель.

Потом зацепилось что-то в голове. Вчерашние показатели. Я видел их утром у клетки, когда Молчун открыл журнал и показал свои записи, а я параллельно смотрел через Систему. Динамика отрицательная по всем параметрам: страх вверх, агрессия вниз, апатия вверх. Всё плохо. Но готовность к контакту, тот самый жалкий процент, который вчера был на двойке, сегодня утром стоял на четвёрке. Вырос, на фоне общего обвала один параметр пополз вверх.

С чего бы.

Я закрыл глаза на секунду. Мысленно потянулся к Системе.

Почему готовность к контакту выросла при общем ухудшении динамики? Возможен анализ?

Пауза. Короткая, две секунды.

[АНАЛИЗ: Готовность к контакту — аномальный рост]

[Гипотеза (вероятность 67 %):]

[Субъект находится в состоянии нарастающей изоляции]

[и утраты контроля над средой.]

[В подобных условиях у стайных/территориальных видов]

[наблюдается инстинктивный поиск]

[поддержки от сородичей или членов стаи.]

[Готовность к контакту растёт не из-за доверия к оператору,]

[а из-за нарастающей потребности в ЛЮБОМ]

[социальном взаимодействии.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: Данный рост нестабилен.]

[При отсутствии положительного подкрепления]

[будет подавлен нарастающей апатией в течение 24–48 часов.]

Я прочитал дважды. Потребность в любом социальном взаимодействии. Он не хочет подпускать меня, но где-то внутри, глубже осознанного решения, глубже обиды и гнева, зверь ищет помощи. Ищет стаю. Ищет кого-то, кто будет рядом не для того, чтобы причинить боль.

И это окно закроется через сутки-двое, если я не найду способ в него попасть.

Я подошёл к Молчуну. Тот опустился обратно на табурет, журнал раскрыт на колене, перо замерло.

— Тот камень, — сказал я тихо, почти шёпотом. — Который ты мне давал. В Яме. Горячий. Его потом с арены забрали, когда дрейка уводили. Можешь узнать, где он сейчас?

Молчун поднял на меня глаза. Нахмурился. Пальцы свободной руки побарабанили по обложке журнала. Думал. Потом кивнул, коротко. Можно попробовать.

— Хорошо бы его сюда. Сейчас.

Молчун снова замер. Посмотрел на клетку, на меня, обратно на клетку. Потом показал на себя, ткнул пальцем в грудь. И жест рукой, ладонь вниз, отведённая в сторону. Не могу. Должен наблюдать.

Я понял. Пепельник поставил его надсмотрщиком. Уйти, значит бросить пост, значит вопросы, значит проблемы. Не сейчас.

— Ладно. Потом вместе решим.

Кивок.

Я отошёл обратно к клетке на два с лишним метра. Поднял табурет, который опрокинулся при падении, поставил, но остался стоять.

Дрейк глядел на меня. Дыхание тяжёлое, бока вздымаются, чешуя на рёбрах ходит ходуном. Глаза, жёлто-бурые, с вертикальным зрачком говорят одно: даже не думай.

Я думал.

Территория. Он не отстаивает клетку как свою. На арене он стоял прямо, голова поднята, пасть готова, хозяин. Здесь сидит в углу и занимает как можно меньше места. Клетка для него не дом. Клетка это тюрьма, и я стою по ту сторону решётки, на стороне тюремщиков.

Как показать ему, что я на его стороне. Что я сейчас, здесь, в эту минуту, на его стороне полностью. Что между мной и теми, кто бил багряного в конце загонов, разница, которую он пока не видит.

Вот же дерьмо. Я потёр обожжённую щёку. Ситуация из тех, где опыт дает тебе понимание проблемы, но не дает решения. Понимаю, что происходит. Вижу, где дверь. Ключа нет.

Рядом с клеткой, у стены, стояло деревянное ведро. Видимо, оставили специально. Я подошёл, заглянул. Мясо свежее, тёмно-красное, порубленное крупными кусками, с прожилками жил и осколками кости. Запах резкий, кровяной.

Первый и самый простой ресурс. Универсальная валюта, но дрейк не ел двое суток, и Система вчера показывала: голод сильный. Он голоден, но не ест. Отказ от пищи при наличии аппетита. Акт сохранения последнего клочка автономии. Я знал это наизусть, слово в слово.

Можно положить мясо у прутьев. Можно попробовать кормление. Стандартный ход, фаза два, «стать источником чего-то хорошего». Только для него любая еда от человека сейчас, это та же ловушка. Подачка тюремщика. У грозового так было, я видел.

Стоял над ведром и смотрел на мясо. Потом на дрейка. Потом на соседнюю клетку. Пустую, с чистым полом. Потом снова на дрейка.

И снова на пустую клетку.

Мысль пришла целиком, как приходят все правильные мысли.

Дрейк медленно опустил голову обратно на лапы. Рык вернулся, тихий, утробный, и в нём была та же боль, что я слышал раньше. Боль существа, запертого внутри.

Я посмотрел на пустую клетку. Метра три между ними. Если сесть внутри, у дальней стенки, до его решётки будет чуть больше двух метров.

Отошёл от ведра. Подошёл к Молчуну. Тот поднял голову.

— Пойдём, — сказал тихо. — Нужно поговорить.

Мы отошли за угол, к стене, где нас не было видно от клеток. Молчун стоял, прислонившись плечом к камню.

— Пока он в клетке, а я снаружи, ничего не выйдет, — сказал я. — Он не видит во мне ничего, кроме ещё одного тюремщика. Мне нужно оказаться внутри. В клетке. В такой же, как его. Рядом.

Молчун нахмурился. Глаза сузились, лоб пошёл складками. Смотрел на меня, и я видел, как мысль движется за его лицом, ищет опору и не находит. Потом нашла. Складки разгладились. Он посмотрел в сторону загонов, потом обратно на меня. Кивнул быстро и резко. Можно попробовать.

— Я не могу просто зайти и сесть, — сказал я. — Это будет неправильно. На арене он отреагировал тогда, когда я показал, что злюсь на тех же людей, что и он. Что я тоже оказался в ловушке. Здесь нужно то же самое. Меня должны завести как зверя. С силой.

Молчун смотрел на меня долго. Потом что-то мелькнуло в его глазах — как улыбка глазами. Он кивнул снова.

— Не ты, — сказал ему. — Нужны Псари или Крючья. Кто-нибудь, кого он видел здесь, с кнутами и крюками. Кто для него, враг.

Молчун оглянулся по сторонам. Проход за углом пустой. Никого. Он поднял руку, показал вверх, в сторону Среднего яруса. Потом жест: идём.

Мы поднялись по ступеням. У кожевенного навеса Молчун задержался, поговорил жестами с крупным мужиком в фартуке, тот мотнул головой куда-то вбок. Молчун кивнул, и мы пошли дальше, мимо казарм, к приземистому зданию у края дорожки, откуда тянуло дымом и остатками завтрака.

Трое молодых Псарей сидели на лавке у стены, грелись на скупом зимнем солнце. Двое помладше, лет по двадцать, третий чуть старше, с перебитым носом и рыжеватой щетиной. У всех на поясах крюки. Один жевал лепёшку.

Молчун подошёл. Жестами объяснил коротко, показывая на меня, потом вниз, к загонам. Псари переглядывались. Рыжещетинный посмотрел на меня, на мою накидку, потом на Молчуна. Молчун повторил жест, добавил что-то, ткнув пальцем в свой журнал. Работа. Нужно для работы.

Рыжий пожал плечами. Кивнул двоим. Те встали, один отряхнул крошки с колен.

Мы спустились обратно к загонам, по пути я им всё объяснил.

Я стоял за углом. Спина к стене, накидка сброшена, оставил её Молчуну. В рубахе и штанах, как был. Молчун стоял дальше по проходу, у бочки с водой, журнал прижат к груди. Смотрел.

Двое Псарей по бокам от меня. Рыжещетинный справа, второй, помоложе, слева. Третий остался позади.

— Делайте всё так, как если бы дракона в клетку вели, — сказал я. — Толкайте, орите, бейте по прутьям. Чем злее, тем лучше.

Рыжий осклабился. Зубы кривые, передний сколот.

— Слышь, Крот, — он повернулся к напарнику. — Бескрючник просит, чтоб его как ящера в стойло загнали. Вот уж честь-то.

— Бескрючник, — повторил Крот, пробуя слово. — Это который от крюка отказался и в Яму полез? Позорник.

— Он самый. Падаль, — рыжий посмотрел на меня сверху вниз. — Ну, раз просишь по-хорошему. С удовольствием.

— Хорошо, — сказал я. — То, что нужно.

Рыжий не ожидал. Улыбка сползла с лица, глаза чуть сузились. Помолчал, поглядел на Крота. Тот пожал плечами.

— Ну, давай, — рыжий переложил крюк в правую руку. — У тебя ключ?

— У меня, — Крот достал из кармана тяжёлый ключ, подбросил на ладони.

— Тогда пошёл.

Толчок жёсткий, в лопатку, костяшками кулака. Я качнулся вперёд.

— Пошёл, пошёл! Не спи!

Удар по ноге, чуть ниже колена, носком сапога. Я стиснул зубы. Шагнул. Ещё толчок, в спину.

Мы вышли из-за угла. Загоны, ряд клеток, серый свет, запах серы и крови. Клетка каменного слева. Пустая клетка рядом.

— Давай, давай, шевелись!

Крот ткнул меня чем-то острым в поясницу. Конец крюка, тупой стороной, но больно. Я скривился, шагнул быстрее. Реально больно, чёрт. Рыжий схватил за плечо, развернул и с размаху толкнул на прутья пустой клетки. Рёбра врезались в железо, лязг прошёл по всему ряду.

— Дерьмо ты племенное, — процедил рыжий негромко.

Крот рванул дверцу клетки. Петли взвизгнули.

Я краем глаза увидел движение в соседней клетке. Каменный медленно поднял голову. Мутные глаза нашли нас.

Рыжий схватил меня за ворот рубахи и швырнул внутрь. Я влетел в клетку, ноги подвернулись, колени ударились о каменную кладку пола. Упал на четвереньки, ладони впечатались в холодный камень. Дверца лязгнула за спиной. Замок щёлкнул.

И началось.

Рыжий ударил крюком по прутьям. Железо о железо, звук как выстрел, ещё, ещё, ещё. Крот присоединился, бил чем-то по решётке с другой стороны, и клетка загудела, затряслась.

Я встал. Развернулся к ним. И заорал.

Рык, крик, звук, который шёл из того же места, откуда рычал каменный, из живота, из грудной клетки. Я бил кулаками по прутьям, ладони загорелись от ударов, железо звенело, и я орал в их лица, и мне не нужно было притворяться, потому что боль в пояснице была настоящей, и злость была настоящей, и всё это место, клетки, цепи, крюки, кнуты, всё это заслуживало этого крика.

Рыжий орал в ответ. Крот бил по прутьям, скалился. Они вошли в роль или они никогда из неё не выходили, разницы не было.

За стенкой, в соседней клетке, каменный зарычал.

Сначала тихо, утробно, тот же низкий звук из глубины живота. Потом громче. И ещё. Рык нарастал, поднимался, и я услышал, как он перешёл в полный, развёрнутый рёв, от которого завибрировали прутья обеих клеток. Дрейк рычал на Псарей. На тех же людей, которые били по его решётке, которые приходили с крюками, которые волокли других драконов мимо на цепях. Он рычал на них, и я рычал на них.

Рыжий ударил по прутьям моей клетки в последний раз. Посмотрел на каменного, на меня. Сплюнул.

— Пошли, Крот. Пусть сидит, племенной ублюдок. Оба пусть сидят.

Они развернулись и пошли по проходу. Шаги по камню, звон крюков, рыжий что-то бросил через плечо напарнику, негромко, и оба хмыкнули.

Каменный провожал их рыком долгим и густым, пока шаги не стихли за поворотом.

Тишина.

Я стоял в клетке, упершись ладонями в прутья. Дыхание рваное. Колени ныли, поясница горела. Костяшки на правой руке содраны, сочились розовым.

Далеко, в конце прохода между клетками, Молчун стоял у стены с журналом под мышкой. Неподвижно смотрел.

Дыхание дрейка за стенкой — чувствовал его запах, серный, каменный, густой. Чувствовал, как он ворочается в своей клетке.

Я не стал оборачиваться. Стоял лицом к проходу, туда, куда ушли Псари. Смотрел на пустой коридор между клетками.

Шорох. Скрежет когтей по камню. Дрейк двигался. Я почувствовал это боком, кожей, всем телом, движение массивного тела за прутьями соседней клетки. Он явно повернул голову.

И смотрел на меня.

Я сел медленно, по стенке, спиной по прутьям. Опустился на голый каменный пол. Холод прошёл через штаны, через кожу и кости. Сел, вытянул ноги, положил руки на колени. Смотрел прямо перед собой.

Дрейк смотрел.

Хмм.

Звук тихий и низкий, из самого нутра. Другой. Непохожий на рык, на предупреждение или угрозу. Короткий выдох через ноздри, с вибрацией, с обертонами, которых я не слышал раньше. Вопрос, может быть или удивление, или что-то, для чего у меня пока нет слова.

Я повернул голову медленно, как поворачиваешь голову, когда знаешь, что за тобой наблюдает зверь, который ещё не решил, что ты такое. Краем глаза нашёл его.

Между нашими клетками было три метра или чуть меньше. Прутья, проход, прутья. Каменный лежал на прежнем месте, но голова повёрнута ко мне, и глаза другие.

Раньше в них было: ты предатель.

Сейчас видел другое, не доверие конечно, нет, до доверия так же далеко, как до Небесного Трона. Но та глухая стена, которая стояла между нами всё утро, дала первую трещину. Дрейк смотрел на меня и пытался понять. Зачем ты здесь. Почему ты в клетке. Почему ты кричал на тех же людей, на которых кричу я.

Хмм.

Опять этот звук длинный и протяжный, на одной ноте. Он тянулся несколько секунд, и прутья между нами чуть подрагивали от вибрации.

Я медленно поднялся с пола. Шагнул к стенке клетки, к той стороне, которая была ближе к нему. Встал у прутьев. Просунул голову между двумя из них, ржавое железо легло на виски, холодное и шершавое. И посмотрел на каменного.

Дракон смотрел на меня.

Жёлто-бурые глаза, вертикальные зрачки. Бурая чешуя с рыжими прожилками, ссадины на морде, тёмное пятно на боку. Тяжёлое дыхание, от которого по камню бежали тёплые токи воздуха.