Укротитель Драконов II

Глава 19

Я смотрел на неё и думал о двух вещах одновременно. Первая: в прошлой жизни я бы сказал, что повторяющийся сон, это работа подсознания, перегруженного стрессом. Мозг прокручивает страхи, лепит из них картинки, ищет выход. Нормальный механизм. Вторая: я видел Репья с чёрными глазами, слышал, как Пелена ответила на мой вопрос человеческим голосом. Я тащил тело, у которого на шее были рваные куски мяса, а на берегу шея оказалась целой. Здесь работали другие правила, и я пока не знал, какие.

Тила ждала ответа. Пальцы побелели на краю накидки.

— Слышу тебя, — сказал я. — И верю, что сон не пустой. Ты права, Пелена меняется. Я сам это видел, внизу, на Купании. Она стала гуще, темнее, и ведёт себя иначе. Это факт, но со мной будет всё нормально, Тила. Я осторожный.

Она качнула головой, будто не соглашаясь.

— Ты в Пелену полез за той девкой. Один. Осторожный, ага.

Крыть было нечем.

— Ладно, — я чуть усмехнулся. — Не всегда осторожный, но живучий — это тоже считается.

Тила не улыбнулась. Подняла на меня глаза, и в них стояло что-то такое, от чего внутри сжалось.

— Ты один у меня тут, Аррен. Один, кто по-людски глядит. Коли с тобой что сделается, я…

Она не закончила, сглотнула и отвернулась.

Я стоял и чувствовал, как от этих слов расходится тепло в груди — глупое и такое неуместное посреди заснеженного лагеря, полного кнутов, клеток и запаха драконьего навоза. Хотел сказать что-то в ответ, что-то настоящее, но не успел.

— Тилка! — визгливый голос ударил из-за угла казармы. — Тилка, стерва, ты куда подевалась⁈

Старуха вывернула из-за стены, кривая, в засаленном платке, с лицом, перекошенным от злости. Одна из кухонных, судя по фартуку и мучным пятнам на руках. Увидела меня, осеклась на полуслове. Зыркнула, прикинула что-то. Решила, что связываться не стоит, но и отступать не собиралась.

— Госпожа Рябая меня послала, — пробормотала Тила быстро, почти шёпотом. — Мне идти надо.

— Иди.

Она шагнула мимо, коснулась моей руки кончиками пальцев на ходу — быстро, почти незаметно, и пошла к старухе, которая уже ворчала что-то про «шлындрает где попало» и «вот я скажу Рябой, будешь знать».

Я смотрел им вслед, пока обе не скрылись за поворотом.

Потом повернулся и пошёл к загонам.

Ступени вниз были присыпаны свежим снегом, и под подошвами хрустело на каждом шаге. Я натянул капюшон глубже, запахнул накидку. Ветер тянул снизу, от Мглистого Края, и нёс с собой знакомую горечь.

Мать Тилы ходила во Мглу за травами. Обычная деревенская травница из семнадцати дворов, а ходила туда, куда Закалённые третьего круга спускаются по расписанию и с подстраховкой. Знала пять языков. Рассказывала дочери сказания, за которые в Империи можно схлопотать инквизицию. Лечила людей, скотину, зверей. И варила отвары из мглистых трав, то есть работала с материалом, который добывают Мглоходы.

Кем она была на самом деле? Закалённой? Мглоходом? Или чем-то, для чего у меня пока нет названия?

И Тила: слышит, как бьётся чужое сердце, видит повторяющиеся сны, которые «земля посылает». Откуда это в восемнадцатилетней девушке, которую продали за шесть медных зубов?

Я перешагнул обледеневшую ступеньку, чуть не поскользнувшись. Выровнялся, пошёл дальше.

Мне нужно больше знать про Мглу, про Связь, про то, как устроен этот мир на самом деле, а не в пересказе кланских Псарей. У меня оставались очки в Системе, тридцать пять штук. Вечером, перед сном, я выкуплю всё, что можно. Все блоки воспоминаний, все знания о мире. Выжму досуха.

И ещё у Молчуна десять лет записей. Свитки, копии старых трактатов, его собственный журнал. Он копил знания, как скупец копит монеты, по крупице, по строчке. Мне нужно попросить доступ ко всему этому. Сесть, прочитать, вникнуть. Понять, что он нашёл и чего не нашёл. Где его тупики. Где мои.

Снег хрустел под ногами. Загоны были уже близко, я слышал глухие звуки снизу: лязг цепей, чей-то окрик, низкий рокот драконьего дыхания. Я плотнее закутался в накидку и ускорил шаг.

Молчун стоял в десяти шагах от клетки, привалившись к стене загона. Журнал в руках, карандаш за ухом. Увидел меня, кивнул.

Каменный увидел меня раньше.

Рык прокатился по загону, но я уже различал оттенки. Это был не тот звук, которым он встречал Псарей, не глухое предупреждение и не шипение сквозь намордник. Короткий, отрывистый, с клацаньем зубов в конце. Что-то вроде «а, это ты». Навык, проснувшийся после той ночи у решётки, работал сам по себе, подкидывая значения к звукам, как подстрочник к чужому языку.

Я положил руку Молчуну на плечо, проходя мимо. Он чуть качнул головой, и я пошёл дальше к клетке.

Каменный выглядел лучше. Зелёная полоса от кнута Иглы почти сошла, оставив тёмное пятно на чешуе у ноздрей, но опухоль ушла, и дышал он ровно, без хрипов. Глаза ясные, жёлто-бурые, влажные. Он ходил вдоль решётки, тяжело разворачиваясь в тесноте клетки, и хвост его мотался из стороны в сторону, стукая по каменным стенам.

Дрейк рад. Я видел это по тому, как тот подался вперёд, когда я подошёл, как ткнулся носом в прутья, как коротко фыркнул горячим паром мне в лицо, обдав запахом серы и нагретого камня. Но тут же отпрянул назад, переступил лапами, и из горла пошёл другой звук: ниже, с вибрацией — что-то среднее между ворчанием и рокотом.

Навык подбросил: недовольство, вопрос или даже требование.

Каменный смотрел на меня, потом на проход за моей спиной, потом снова на меня. Переминался. Клацнул зубами дважды, коротко, нетерпеливо. Бросил взгляд на замок на дверце клетки и снова на меня.

«Почему ты снаружи? Почему я внутри? Выпусти.»

Я понял это так же отчётливо, как если бы он сказал вслух.

— Знаю, — сказал я тихо, подходя вплотную к решётке. — Вижу. Хочешь наружу. Я тебя понимаю.

Он замер, прислушиваясь. Голова чуть набок, одним глазом, внимательно.

— Но тут порядок, — продолжил я, и голос мой был ровный, спокойный, тот самый тон, которым разговаривал со зверями в вольерах. — Ты здесь, я здесь, и мы оба пока в этом порядке. Мне дали время. Тебе дали время. Но время кончается, и если мы его не используем правильно, тебя заберут. Понимаешь? Заберут другие люди — те, с кнутами.

Дракон моргнул медленно и осознанно. Потом снова ворчание, тише, с присвистом на конце.

Шаги за спиной. Молчун подошёл ближе, метра на два с половиной. Каменный мгновенно переключился. Голова развернулась, гребень вздыбился, и из горла пошёл совсем другой звук — низкий, с хриплым рокотом. Предупреждение. Пар повалил из-под намордника, густой и горячий.

Молчун остановился. Поднял ладони, показывая пустые руки. Постоял секунду. Сделал два шага назад.

Каменный проводил его взглядом, пока тот не отошёл на безопасное расстояние. Только тогда гребень опустился, и дракон повернулся обратно ко мне. Клацнул зубами коротко и раздражённо. Мотнул головой в сторону Молчуна, и ворчание стало громче, отрывистее.

«Этот. Не надо. Пусть уходит.»

Я оглянулся на Молчуна. Парень стоял у стены, сунув журнал под мышку. На лице ничего не читалось, но в глазах я увидел то, что видел раньше у людей, которые всю жизнь работали с животными и понимали, что рядом зверь, к которому им не подойти. Не обида, а терпеливая тоска человека, который десять лет ищет контакт и десять лет получает отказ.

Когда Молчун отошёл, каменный сразу успокоился. Снова ткнулся носом в решётку, зарокотал, заклацал. Ворчание пошло волнами, то выше, то ниже, с короткими паузами. Возмущение, нетерпение, требование.

«Ну? Так что? Выпускай уже.»

Я стоял и думал.

С Искрой всё было иначе. Грозовой был умнее в каком-то прикладном смысле. Он считывал ситуацию целиком, видел расклад. Когда я предложил ему сделку, Искра понял мгновенно: притвориться послушным, есть, пить, ложиться по команде, и ждать. Он сыграл роль сломанного дракона так убедительно, что Псари купились. Тонкая работа, почти человеческая хитрость.

Каменный был другим — тот принял меня в стаю грел во сне, защищал территорию — но при этом рычал на Молчуна, который приходил каждый день и ни разу не сделал ему больно. Каменный делил мир на «своих» и «чужих» грубо, широкими мазками. Свой, это я. Все остальные, враги. Он не понимал, что в этом месте, с этими людьми, нельзя так. Что нужно научиться различать. Что Молчун не Игла, что не каждый человек с крюком на поясе хочет ему зла.

Искра бы понял. Каменный пока нет.

И ещё одно. Каменный хотел наружу. Это было очевидно по всему: по тому, как он метался, как стучал хвостом по стенам, как указывал мордой на замок. Он был стайным зверем, запертым в коробке. Клетка убивала его медленно, даже сейчас, даже после прорыва. Апатия ушла, но на её место пришла злая и беспокойная энергия, которой некуда было деваться.

Его нужно выводить — постепенно и аккуратно. Сначала на шаг, потом на два. Дать почувствовать пространство, воздух, землю под лапами. Показать, что снаружи можно ходить рядом со мной, и ничего страшного не случится. А потом, когда привыкнет ко мне снаружи, привести Молчуна. Чтобы каменный видел: этот человек тоже свой — тоже стая. Дракон должен понять, что сотрудничество с людьми, с конкретными людьми, это путь наружу. Единственный путь, который не заканчивается кнутом.

Но я пока не видел, как это сделать безопасно. Четыре дня. Много и мало одновременно.

Я шагнул к решётке. Медленно, как всегда, без резких движений. Каменный притих, перестал метаться. Уткнулся мордой в прутья, и из горла пошло тихое ворчание, низкое, с вибрацией в кости. Глаза уставились на замок, потом на меня. Снова на замок.

Я активировал сканирование.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Каменный — Взрослый самец]

[Эмоциональный фон:]

[— Страх: [███░░░░░░░] 28 % ↓]

[— Агрессия: [██░░░░░░░░] 22 %]

[— Апатия: [██░░░░░░░░] 19 % ↓]

[— Готовность к контакту: [████░░░░░░] 41 % ↑]

[Статус отношений: Член стаи (СТАРШИЙ)]

[ИЗМЕНЕНИЕ ЗАФИКСИРОВАНО]

[Предыдущий статус: Член стаи (младший)]

[Текущий статус: Член стаи (старший)]

[Основание: Субъект наблюдал свободное перемещение объекта через территорию без ограничений. Объект входит и выходит. Субъект — нет. В стайной иерархии свобода перемещения = показатель доминантного статуса.]

Я перечитал дважды. Старший. Каменный повысил меня сам, без команд и подкрепления. Просто потому что видел: я прихожу и ухожу, когда хочу, а он сидит за решёткой. В его голове это сложилось в простую формулу. Кто свободен, тот выше. Кто заперт, тот ниже.

Я прижал ладонь к пруту, медленно просунул пальцы внутрь. Каменный подвинул морду, ткнулся носом в мою руку. Горячий, шершавый, с запахом серы и сухого камня.

— Вижу, — сказал я тихо. — Хочешь наружу. Я знаю.

Ворчание короткое, с присвистом. Согласие.

— Ты умный. Я это вижу. Ты запоминаешь, кто с кнутом, кто без. Кто ударил, кто нет. Это хорошо.

Я коснулся его надбровного гребня кончиками пальцев. Он замер, дыхание стало ровнее.

— Но ты злишься на всех. На каждого, кто подходит. А тут не все враги.

Дракон слушал. Глаза полуприкрыты, голова чуть склонена. Я чувствовал, как под чешуёй гудит тепло.

Я убрал руку от морды и повернулся к Молчуну. Тот стоял в восьми шагах, журнал прижат к груди. Смотрел на нас, не шевелясь.

Что-то шевельнулось внутри. Ощущение, похожее на то, когда знаешь слово на чужом языке, но не учил его, просто откуда-то знаешь. Навык инстинктивного считывания работал в обе стороны: я читал дракона, но что-то во мне уже знало, как говорить с ним тем же языком.

Я подошёл к Молчуну, встал рядом, плечом к плечу, повернулся так, чтобы каменный видел нас обоих и сделал жест, который пришёл сам, без раздумий: положил левую ладонь Молчуну на загривок, на шею, пальцами вниз. Крепко, по-хозяйски. Так, как кладут лапу на холку тому, кого считают частью стаи. Кого защищают. Кого представляют.

Молчун перестал дышать. Я чувствовал, как напряглись его мышцы под рукой.

Каменный наклонил голову набок. Из горла вышло долгое «хмм-м-м», вибрирующее, вопросительное. Потом фыркнул горячим паром через намордник, облачко рассеялось в холодном воздухе — эмоция похожая на недоумение.

— Пойдём, — сказал Молчуну, не оборачиваясь. — Ближе. Со мной.

Молчун кивнул.

Я пошёл первым. Молчун за левым плечом, в полушаге позади. Каменный следил за нами, голова поворачивалась плавно, без рывков. Гребень приподнят, но не вздыблен. Настороже, но пока без агрессии.

Метр от решётки. Я остановился. Повторил жест: рука на загривке Молчуна, твёрдая, открытая. И добавил звук, который сам собой поднялся из груди. Короткий рокот, «тр-рм», с нажимом на первый слог. Потом слова, обращённые к дракону:

— Свой. Друг. Наш.

Каменный перевёл взгляд с меня на Молчуна. С Молчуна на меня. Обратно. Жёлто-бурые глаза, влажные и внимательные. Потом подался вперёд, упёрся носом в прутья. Дыхание пошло тяжелее, с хрипотцой. Бока ходили ходуном.

Я осторожно просунул руку и коснулся его морды. Тёплая, чуть влажная чешуя. Дрейк не отстранился. Я кивнул Молчуну.

Молчун сделал шаг. Вытянул руку вперёд, раскрытой ладонью вверх, медленно, как во сне.

Лязг. Железо о железо, оглушительно, по всему ярусу загонов. Ещё удар, ещё. Кто-то бил крюком по прутьям клетки через два загона от нас. Звук пошёл волной: бам, бам, бам, ритмично, зло.

— А ну пшла, тварь! Пшла, кому сказано!

Крик. Второй голос, грубее:

— Выводи её! Цепь давай, цепь!

Каменный дёрнулся. Голова отпрянула от прутьев, гребень встал дыбом. Из горла пошёл рык, уже настоящий, глубокий, от которого вибрировали прутья клетки. Глаза заметались, ловя источник шума.

Молчун замер с вытянутой рукой.

Скрежет железа. Дверца клетки через два загона распахнулась, ударившись о каменную стену. Багряного выволакивали на цепи, двое Псарей тянули с двух сторон, третий шёл сзади с кнутом. Молодой, полуторагодовалый, алая чешуя в бурых подпалинах. Он упирался, скрёб когтями по камню, оставляя белые борозды, и визжал. Тонко, жалко, совсем не по-драконьи.

Кнут щёлкнул. Багряный дёрнулся, заскулил. Псарь рявкнул «Пшел!», и ударил ещё раз, по хребту.

Каменный взорвался.

Рык ударил по загону, отразился от стен, вернулся удвоенным. Дрейк метнулся к решётке, ударил в неё лбом, отскочил, развернулся, и в следующую секунду из-под намордника хлестнул поток горячего пара с каменной крошкой. Молчун стоял в полутора метрах от прутьев. Я успел толкнуть его в плечо, он качнулся назад, но пар достал мою правую кисть. Обожгло мгновенно, резко, до крика.

Я отдёрнул руку и отшагнул. Кожа на тыльной стороне ладони покраснела, пальцы горели.

Молчун подскочил, схватил меня за локоть, потянул в сторону. Я вывернулся.

— Не надо. Всё нормально. Стой.

Каменный метался по клетке. Бил хвостом по стенам, хрипел, ворочал головой. Но когда я повернулся к нему, дракон замер на полушаге. Смотрел на мою руку и на красное пятно. Из горла вышел звук, которого я раньше не слышал. Короткий, высокий, почти жалобный. Хвост прижался к полу.

Дракон явно понимал, что сделал, и переживал.

Я глянул в сторону Псарей. Они уже вывели багряного на площадку между клетками, в десяти метрах от нас. Один держал цепь, второй поднял кнут. Багряный прижался к земле, распластавшись. Кнут опустился на спину, и дрейк завизжал.

Внутри поднялось что-то очень горячее и злое. Вся жизнь работы с животными, и ни разу, ни в одном центре, никто не бил зверя при мне. Потому что знали, чем это кончится. Руки сжались в кулаки. Обожжённая ладонь отозвалась болью, и это немного отрезвило.

Я тут никто. Подмастерье. Вчерашний Червь. Если сейчас подойду и открою рот, Псари в лучшем случае рассмеются. В худшем, Игла получит именно то, чего добивается: повод доложить, что Падаль мешает работе, срывает дрессуру, лезет не в своё дело. И тогда прощай контракт с имперцами, прощай дом на Среднем ярусе, прощай каменный дрейк.

Я выдохнул через зубы медленно и длинно. Разжал кулаки.

Каменный всё ещё метался, но уже тише. Я подошёл к решётке, поднял обе руки перед его мордой. Раскрытые ладони, обожжённая и целая. Показал.

— Видишь? Всё на месте. Не больно. Ты не виноват.

Дрейк остановился. Смотрел на мои руки. Дыхание тяжёлое, бока ходят ходуном, но рык утих. Из горла опять тот высокий звук, тихий, почти неслышный. Он ткнулся носом в прутья, осторожно и мягко. Обнюхал обожжённую кисть. Фыркнул тёплым воздухом, и на этот раз в нём не было ни крошки шлака.

Кнут за спиной щёлкнул снова. Багряный заскулил. Каменный напрягся, гребень пополз вверх, но я положил здоровую ладонь ему на нос и чуть надавил. Он посмотрел на меня.

— Знаю. Мне тоже.

Всё упиралось в клетку. Пока он здесь, внутри, он будет слышать каждый удар кнута, каждый визг, каждую команду. И каждый раз срываться, каждый раз терять то, что мы нарабатывали. Клетка делала его пленником, а Псари напоминали об этом по расписанию. Случайно или нет.

Его нужно выводить — не завтра, не через два дня, а сейчас, или хотя бы сегодня. Вывести, показать, что можно ходить рядом со мной без цепи и кнута. Что снаружи бывает иначе.

Я обернулся к Молчуну. Тот стоял в пяти шагах, прижимая журнал к груди. Лицо каменное, но пальцы побелели на обложке.

— Ключ от клетки есть? — спросил я тихо.

Молчун помедлил. Потом полез в сумку на боку, вытащил связку из четырёх тяжёлых железных ключей. Показал мне, кивнув на второй слева.

Я посмотрел на каменного. Дрейк смотрел на меня и ждал.

Четыре дня. Если что-то пойдёт не так, если он кинется на Псарей, если вырвется и уйдёт, это конец. Мой провал, и провал Молчуна. Игла получит доказательство, что Путь Доверия ведёт к хаосу. Имперцы не получат товар. Грохот спишет нас обоих.

Но если ждать, если тянуть ещё день, два, три, каменный будет слушать кнуты и визги, и всё, что мы построили, сгниёт в этой клетке. Вместе с ним.

— Сейчас выведём его, — сказал я Молчуну. — Наружу. Ты и я.

Глаза Молчуна расширились. В них плеснуло то, что я узнал мгновенно: страх. Этот человек десять лет работал без кнута и знал, чем рискует каждый день. Он знал, что дикий дрейк на открытом пространстве, без цепи и намордника на полную, это лотерея. И проигрыш в ней стоит жизни.

Но под страхом бился азарт от которого зрачки стали чёрными на пол-лица.

Молчун сглотнул и кивнул.