Укротитель Драконов II

Глава 4

За неделю я понял, откуда в Яме такой холод.

Когда приходил Молчун с едой, когда Псари спускали вниз на верёвке вонючее ведро для нужды, крышка откидывалась, и сверху сыпалось. Мелкий, сухой снег. Редкие крупинки, почти невесомые ложились мне на лицо и таяли, оставляя ледяные дорожки на щеках. Зима пришла на Хребет, пока я сидел в этой дыре, и оттуда, сверху, вместе со снегом тянуло таким холодом, что даже камни покрывались тонкой коркой инея.

Без греющего камня я бы не протянул. Это я понял на вторую ночь, когда температура упала настолько, что «Горный Горн» перестал справляться. Тело просто не вырабатывало достаточно жара, чтобы компенсировать ледяной воздух и мокрый пол. Камень грел ровно, и его тепло шло откуда-то изнутри, будто в этом куске породы и правда билось маленькое сердце. Я засыпал, прижав его к животу под рубахой, и просыпался с ним же. Он стал моим якорем. Единственным тёплым предметом в каменном мешке, где всё остальное хотело меня заморозить.

Того, кто его принёс, я вычислил. Высокий, нескладный, со шрамом через горло. Молчун. Тот самый, про которого обмолвился Костяник, когда возвращал меня из окостенения. Тот, о ком Шило сказал: «зверей чует». Кнутодержатель, который стоял у загонов боком к виверне, с едой в руке, и ждал. Я тогда ещё отметил его метод. Фаза присутствия. Классика.

Кто он на самом деле, что делает в Клане, чем заслужил своё положение, я понятия не имел. За всю неделю, пока Молчун приходил с едой, он ни разу не сказал мне ни слова. Откидывал крышку, бросал свёрток, ждал, пока я его заберу, и уходил. Тихо, без лишних жестов и объяснений. Может, и не мог говорить со своим шрамом, а может, просто не считал нужным.

Я и сам не пытался заговорить. Что тут скажешь? «Спасибо»? Он знал. Я знал. Этого хватало.

Семь дней. Семь ночей. Ритм, который я выстроил в первые двое суток, держал меня на плаву. Сон по часу, подъём, «Горн», снова сон. Лепёшки, которые приносил Молчун, я растягивал, отламывая по куску. Горечь, которую иногда подливали в воду Псари, помогала разгонять кровь. Тело привыкло к холоду, или, вернее, перестало тратить силы на протест. Закалка делала своё дело, медленно, по капле.

На восьмое утро я лежал на боку, скрючившись, прижав камень к рёбрам. Ночь выдалась особенно паршивая. Кашель не давал толком уснуть, в груди булькало и хрипело при каждом вдохе, и суставы ныли так, будто кости решили расти заново. Я дремал, когда сверху раздался звук.

Деревянная крышка поехала в сторону. Тяжело, со скрежетом. Потом лязгнула решётка.

Сверху посыпался снег, мелкий и колючий, он попал мне в глаза, и я зажмурился, отворачиваясь. Свет ударил по лицу. Серый, тусклый, зимний, но после недели в темноте казался нестерпимо ярким.

В прямоугольнике проёма стоял силуэт — мгорбленный, невысокий. Кожаная броня с тускло блестящими пластинами.

Трещина смотрел вниз. Морщинистое лицо ничего не выражало.

Потом послышалась возня, и в Яму полетела деревянная лестница. Ударилась о стену, проехалась по камню, встала криво.

— На выход, — сказал Трещина.

Голос был сухой и короткий без злости и участия. Просто приказ.

Я сел. В голове качнулось, перед глазами поплыли мутные круги. Подождал, пока мир перестанет крениться. Потом медленно, стараясь не делать резких движений, повернулся спиной к проёму.

Камень. Нельзя, чтобы увидели. Рубаха была достаточно свободной, чтобы скрыть выпуклость, если не присматриваться. Чуть поправил его, чтобы не выпал, задержал дыхание и прислушался. Сверху никто не окликнул.

Встал. Ноги дрожали, колени хрустнули так громко, что звук отразился от стен. Подошёл к лестнице. Перекладины были мокрые, скользкие, и я полез, цепляясь обеими руками, прижимая левый локоть к боку, чтобы камень не выскользнул.

Каждая ступенька давалась с усилием. Мышцы, ослабшие за неделю без нормальной еды и движения, протестовали. В лёгких что-то хлюпало при каждом выдохе, и я старался дышать неглубоко, чтобы не закашляться.

Вылез.

Холодный воздух ожёг лицо. После спёртой вони Ямы он был сладким, и я невольно вдохнул полной грудью. В груди тут же заворочалось, и я еле подавил кашель, сжав зубы.

Рядом стояли Горб и Хруст. Близнецы смотрели на меня без выражения. Горб сутулился, засунув руки в рукава куртки. Хруст стоял прямо, челюсть привычно щёлкала.

— Пошли, — бросил Трещина, уже отвернулся и двинулся по тропе.

Я огляделся. Площадка Нижнего яруса была белой. Снег покрыл утоптанную землю тонким слоем, припорошил крыши бараков, облепил столбы тренировочных манекенов. Тихо. Ни одного Червя — ни на площадке, ни у бочек с водой, ни на полосе препятствий. Пусто, будто лагерь вымер.

Я кивнул. Неизвестно кому. Самому себе, наверное.

Двинулся за Трещиной. Близнецы пристроились по бокам, чуть позади.

Мы шли вверх. Каменные ступени, вырубленные в склоне, были скользкими от снега, и я пару раз оступался, хватаясь за выступы в стене. Никто ничего не говорил. Трещина шаркал впереди, Горб и Хруст топали сзади. Тишина между нами была плотной, и в этой тишине мне было непонятно, куда меня ведут.

Может, к Вратам. Вытолкнут голым на перевал, как полагается по ритуалу изгнания. Может, к Мглистому Краю. Столкнут головой вниз, в Пелену, и дело с концом. Неделя в Яме, а потом тихая казнь, без свидетелей и лишнего шума.

Тело болело всё разом. Плечи, спина, колени. В лёгких при каждом вдохе ворочалось что-то тяжёлое, и дыхание давалось с трудом. Слизь, воспаление, или что-то похуже. Холод Ямы засел глубоко, забрался под кожу и обосновался там. «Каменная кровь» спасла от обморожения, но от обычной человеческой хвори не уберегла.

Ступени вели выше. Каменные постройки Среднего яруса проступали из снежной пелены, приземистые, вросшие в скалу. Кузница слева, от неё несло жаром и стуком. Корыта для водопоя, в которых вода подёрнулась тонкой ледяной плёнкой.

Лекарьская.

Трещина остановился у входа. Повернулся ко мне. Лицо старое, морщинистое, трещины-шрамы на щеках побелели от мороза.

— Внутрь, — сказал он и ушёл. Просто развернулся и зашагал обратно вниз. Близнецы переглянулись, Хруст щёлкнул челюстью, и оба потянулись следом за стариком.

Я постоял секунду на пороге. Потом толкнул тяжёлую дверь.

Внутри было тепло. Масляные лампы горели в нишах, бросая рыжие пятна на стены. Запах трав, крови, серы. Знакомый уже запах. Солома на полу.

Костяник стоял у верстака. Повернулся на звук двери и посмотрел на меня.

Взгляд был такой: ну и ну. Здорово же ты влип, парень — без слов, одними глазами. Потом лекарь мотнул головой в сторону ближайшей койки.

Я сел на койку. Сено кололо сквозь штаны, но после ледяного камня Ямы это было почти роскошью.

Костяник подошёл, присел рядом. Пальцы, сухие и ловкие, ощупали мне шею под челюстью. Потом лоб. Потом приложил ухо к моей груди, послушал. Отстранился.

— Крепкий ты, Падаль, — сказал он, и в голосе было что-то похожее на удивление. — Крепкий. Я, если честно, думал, загнёшься. Неделя в Яме зимой, да без нормальной жратвы. Не думал, что племенные такие. Про вас ведь что говорят? Неженки, на перинах выросли, молочком драконьим вскормлены. А ты вон, — он постучал костяшками пальцев мне по рёбрам, — сидишь. Дышишь. Хрипишь, правда, паршиво. Но сидишь.

Я молчал.

Костяник поднялся, пошёл к верстаку. Загремел плошками, что-то пересыпал, что-то размешал. Вернулся с грубой глиняной кружкой. Внутри была мутная жидкость, желтоватая, с резким запахом, от которого защипало в носу. На дне оседал серый порошок.

— Пей, — сказал он. — Задача сейчас одна: поднять тебя до обеденного гонга. Это прогреет нутро, разгонит слизь в лёгких. Воспаление снимет, если повезёт.

Я взял кружку. Руки тряслись, и жидкость плескалась о стенки. Выпил в два глотка. Горько, жгуче, с привкусом чего-то кислого. Желудок сжался, по телу прокатилась горячая волна, от живота к рёбрам и дальше в плечи.

Костяник протянул вторую кружку. Горечь. Обычная, знакомая. Тёмная маслянистая жидкость с земляным запахом. Я выпил и её.

Всё это время я не сказал ни слова. Сидел, принимал, глотал. Внутри всё съёжилось, затвердело за эту неделю. Говорить не хотелось — сил не было, желания тоже.

Одна мысль вертелась: если лечат, значит, со скалы пока кидать не собираются. Если поднимают на ноги, значит, я зачем-то нужен. А вот зачем, это уже вопрос.

— Ложись, — Костяник кинул мне на койку одеяло. Толстое, шерстяное, пахнущее овечьим жиром. — Полежи в тепле. Времени у тебя немного.

— А что будет? — спросил я тихо. Голос сел за неделю, вышел сиплый и чужой.

Костяник посмотрел на меня долго. Потом отвернулся.

— Увидишь. Мне говорить не положено. Старшие придут, сами всё расскажут.

Я лёг. Натянул одеяло до подбородка. Камень за пазухой грел бок ровным мягким теплом. Одеяло сверху. Лекарство внутри, от которого по телу расходился жар, добираясь до замёрзших суставов, до забитых слизью лёгких. Тепло снаружи и изнутри, впервые за семь дней.

Койка скрипела, сено кололо спину, масляная лампа потрескивала в нише. Лекарьская. Место, где латают людей и драконов за заднем дворе. Стены из камня, низкий потолок, запах трав и железа. Паршивое место по любым меркам. Сейчас оно казалось раем.

Я хотел сказать Костянику про Молчуна. Что тот приходил, носил еду и спас мне жизнь этим камнем. Слова подкатывали к горлу, и я их глотал обратно. Костяник вызывал доверие. Руки у него были правильные, лекарские, и смотрел он без фальши. Но доверять здесь кому-то, подставлять человека, который рисковал ради тебя… Нет. Молчун молчал, и я буду молчать.

За стенами послышался шум. Шаги. Много шагов, десятки ног по камню. Кто-то выкрикивал команды, голос грубый, незнакомый. И ещё звук, металлический, ритмичный. Звон цепей или кандалов.

Я приподнялся на локте, прислушиваясь.

— Всё, ведут, — сказал Костяник. Он стоял у двери, вытирая руки тряпкой. — Щас я.

И вышел.

Я остался один. Лежал, кутаясь в одеяло, слушал приглушённые звуки снаружи. Лязг, топот, чей-то кашель, окрик. Потом стало тише.

Перед глазами всплыло марево Системы. Тусклое и привычное.

[СТАТУС УКРОТИТЕЛЯ]

[Стадия: Закалённый (1-й круг — «Первый вдох»)]

[Прогресс: +11.2 % к завершению 1-го круга]

[Источник прогресса: экстремальная температурная адаптация,

активная стимуляция внутреннего цикла (7 дней)]

[Магазин воспоминаний: 29 очков]

Одиннадцать процентов за неделю в ледяной дыре. Если бы стоял во Мгле и пил Горечь по расписанию, набил бы вдвое больше. Может, втрое. Но считать сейчас, когда непонятно, доживёшь ли до вечера, было глупо. Я смахнул окно и закрыл глаза.

Время тянулось. Минут тридцать. Может, сорок. Лекарство работало, тепло добралось до пальцев ног, и кашель немного отпустил. Слизь в лёгких не ушла, но стала жиже, и дышать стало легче.

Дверь скрипнула.

Костяник вошёл первым. За ним, пригнувшись в низком проёме, Трещина. И ещё двое Псарей, которых я не разглядел в полумраке.

— Оклемался? — спросил Трещина сухо. Голос ровный, дистанция выдержана.

— Ага, — ответил я с той же дистанцией.

Старик кивнул.

— На выход.

Я откинул одеяло, сел, поднялся. Ноги держали. Голова ещё кружилась, но терпимо. Сунул руки в рукава, проверил камень за пазухой. На месте.

Пошёл к двери. Костяник стоял у верстака, провожая меня взглядом.

Мы вышли из Лекарьской, и Трещина повёл вниз.

Снег на ступенях уже подтаял, перемешался с грязью, и под ногами хлюпало. Я шёл, стараясь не оступиться, придерживаясь рукой за стену. Близнецы топали сзади, Трещина впереди. Молчание продолжалось.

Когда мы вышли на уровень Арены, я увидел их.

Человек пятьдесят, может, больше. Сбитые в кучу на площадке перед воротами. Грязные, в разномастной одежде, кто в чём пришёл. Рваные овчины, дублёные куртки, обмотки вместо сапог. Некоторые в кандалах, тяжёлых и ржавых, с цепью между запястьями. Другие без, но руки всё равно связаны верёвками. Переодевались прямо тут, на открытом воздухе, стягивая с себя лохмотья и натягивая серые рубахи, которые им кидали из мешков. Те кто одевался, тех освобождали, но лишь на время. Стандартные рубахи Червей. Я помнил этот момент. Помнил запах, холод и собственный страх.

Вокруг Псари. Человек пятнадцать, стояли по периметру, следили. Покрикивали на тех, кто мешкал. Один пнул сапогом парня, который слишком долго возился с завязками.

Новое мясо. Свежий набор. Видимо, Империя давит, и Клан расширяет приём. Скоро будет отбор. Арена, клетка, три минуты с диким драконом. Всё как со мной. Я вспомнил жар дыхания, сломанный хвост Багряного, свои первые секунды в этом теле.

Но зачем меня вытащили из Ямы раньше срока? Две недели, сказал Пепельник. Прошла одна. Какая связь между этой толпой новичков и мной?

Среди Псарей я увидел знакомую фигуру. Чёрные кудри, широкие плечи, ожог на правой щеке. Гарь стоял чуть в стороне от остальных, скрестив руки на груди. На предплечье поверх старого клейма из трёх полос виднелась новая метка и серьга-крюк в левом ухе.

Псарь. Значит, вернулся с Охоты. Значит, прошёл.

Гарь повернул голову. Наши взгляды встретились. Секунда, две. Лицо его не изменилось. Никакого кивка, никакого приветствия. Он просто посмотрел на меня, потом отвернулся обратно к новичкам.

Понятно.

Трещина повёл дальше вниз. Мимо Арены, мимо толпы, к загонам. Запах ударил первым. Звериный, тяжёлый, с резкой серной ноткой. Потом звук. Грохот. Удар металла, от которого загудело в ушах. И ещё. И ещё.

Возле одной из клеток, крайней в ряду, собралась группа. Двое Псарей у стены, напряжённые, с баграми наготове. И двое у самой решётки.

Клетка ходила ходуном.

Внутри был дрейк. Каменный. Я видел Каменных в загонах раньше, молодых, измотанных, с потухшими глазами. Этот был другой. Бурая чешуя, цвет мокрой глины с рыжими прожилками. Массивный, грудная клетка широкая, лапы толстые, когти скребли по железному полу. Крупнее любого дрейка, которого я тут встречал. Взрослый, в полной силе. Он бил башкой в решётку, и прутья гнулись. Пасть раскрыта, из глотки шёл низкий рёв, от которого вибрировал камень под ногами.

Система вспыхнула сама, без запроса.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Каменный — Взрослый]

[Физическое состояние:]

[— Множественные ссадины на морде и плечах (свежие, 1–2 дня)]

[— Обезвоживание: умеренное]

[— Голод: сильный (36+ часов без пищи)]

[— Мышечный тонус: высокий. Зверь в полной физической форме]

[— Повреждений скелета нет]

[Эмоциональный фон:]

[— Страх: [██░░░░░░░░] 22 %]

[— Агрессия: [█████████░] 91 % — территориальная + оборонительная]

[— Боль: [██░░░░░░░░] 18 %]

[— Доминантность: [████████░░] 84 % — зверь считает себя хозяином]

[Уровень стресса: ВЫСОКИЙ]

[Готовность к контакту: [░░░░░░░░░░] 2 %]

[Триггеры агрессии: движение в пределах 4 м, звук металла,

прямой визуальный контакт]

[ПРИМЕЧАНИЕ: Особь поймана недавно (48–72 часа).

Не подвергалась процедурам ломки.

Дикий, территориальный самец в расцвете сил.]

[Прогресс Связи: 0 %]

Страха у него было мало. Агрессии, много. Этот зверь не был сломан, не был загнан в угол. Он злился. Его выдернули из привычного мира, запихнули в железную коробку, и он хотел одного: разнести всё вокруг и уйти.

У клетки стоял Пепельник. Неподвижный, руки за спиной. Ветер трепал пепельные волосы, но мужчина не шевелился. Рядом с ним, чуть левее, стоял кто-то ещё. Широкий, квадратный, с красно-бурым обветренным лицом и бровями, сросшимися в одну чёрную полосу. Шея толщиной с моё бедро. Бычья Шея, Железная Рука Охоты. Я узнал его по описаниям. Горб как-то рассказывал: «квадратный, орёт всегда, нос набок, шея как у быка».

Трещина подвёл меня к клетке и остановился.

— Падаль здесь, — сказал он.

Пепельник обернулся. Красные воспалённые глаза скользнули по мне. Потом он повернулся к Бычьей Шее.

— Вот он. Тот, про которого я говорил. Отказался от кнута на ритуале Принятия Узды. Он же усмирил Грозового дрейка, которого купили столичные.

Бычья Шея уставился на меня. Голова набок, рот растянулся в ухмылке. Потом загоготал. Громко, раскатисто, на весь ярус.

— А-а-а! Как Молчун! Только не Молчун! Падаль! Ха!

Он шагнул ко мне. Вблизи оказался ещё шире. Квадратные ладони, каждый палец с мою запястье. Схватил меня за руку повыше локтя, сжал. Потом другую. Ощупал плечи, провёл пальцами по рёбрам, будто коня выбирал на ярмарке.

— Дохляк, — сказал он, но без злобы. — Нутро крепкое, видно. Кость плотная, мясо жилистое. Неделю в Яме, говоришь? — Он обернулся к Пепельнику, тот коротко кивнул. — Неделю в начале зимы. Достойно.

Бычья Шея отпустил мои руки и отступил на шаг. Ухмылка сползла. Лицо стало серьёзным, насколько это слово подходило к его вечно красной физиономии.

— Вот только, пацан, глупо ты поступил. Очень глупо. Пепельник тебя пожалел, оставил подумать. Я бы уже выкинул головой вниз. Безо всякой Ямы. — Он пожал квадратными плечами. — Оно, к слову, даже не знаю, что хуже, а что лучше. То, что тебя сегодня ждёт, покруче будет.

Повернулся к Пепельнику.

— Давай. Твой выход.

Пепельник повернулся к клетке. Дрейк в этот момент врезался плечом в решётку, и прутья загудели. Железная Рука даже не вздрогнул.

— Каменный, — сказал он. — Взрослый самец, пойман два дня назад в ущельях к северу. Бычья Шея притащил. Ты ведь кое-что знаешь о драконах, раз сумел сладить с Грозовым. Так скажи мне. Что ты видишь?

Я посмотрел на дрейка. Тот замер на секунду после удара, тряс башкой. Чешуя на лбу потрескалась от ударов о решётку, сочилась тёмная сукровица. Передние лапы расставлены широко, когти скребут пол. Грудная клетка раздувается, рёбра ходят ходуном. Хвост прижат к стене, кончик подрагивает.

— Территориальный, — сказал я. Голос был хриплый, слова выходили короткие. Говорить много не хотелось. — Самец в расцвете. Не напуган. Злится. Бьёт решётку не от паники, а потому что считает это своей территорией и хочет выгнать чужаков. Хвост прижат, но не поджат. Он не боится, а предупреждает.

Помолчал. Дрейк повернул голову, и его глаз, тёмно-жёлтый, с вертикальным зрачком, уставился на меня. Секунда. Потом зверь снова ударил в решётку. Клетка дёрнулась.

— Голоден, — добавил я. — Давно не пил. Ссадины свежие, от железа, не от боя. Он здоров и цел. Просто в бешенстве.

Пепельник слушал, глядя на меня. Потом кивнул коротко, будто отмечая галочку в каком-то внутреннем списке.

— С этим как с Грозовым не выйдет, — сказал он. — Каменные тупы. Грозовые гордые, у них есть разум, с которым можно работать. Каменный не думает. Каменный давит. Как тот камень, в честь которого его назвали.

Дрейк снова рванулся, и один из Псарей у стены перехватил багор покрепче.

Пепельник отвернулся от клетки и шагнул ко мне близко. Я видел три чёрные капли под его левым глазом, видел красные прожилки на белках, видел, как ветер треплет пепельную прядь у виска.

— Ты поставил меня в неудобное положение, Падаль. Тебе была предложена честь. Кнут, крюк, намордник, путь в Крючья. Ты плюнул на всё это на глазах у моих людей.

Голос ровный и негромкий, без обиды и гнева.

— Я задам тебе вопрос ещё раз. Готов взять кнут?

Тишина. Дрейк в клетке затих на мгновение, будто тоже ждал.

— Нет, — сказал я.

Неделя в Яме всё расставила по местам, и мне нечего было добавить.

Пепельник смотрел на меня долго. Потом повернулся к Бычьей Шее, и тот скорчил рожу, мол, а я тебе что говорил. Потом Пепельник снова посмотрел на меня.

— Тогда придётся доказать то, что ты наговорил мне перед Ямой. Что можешь послужить Клану без кнута. Раз ритуалы тебе чужды, удел твой быть подмастерьем Молчуна. Знаешь, кто это?

— Слышал, — ответил я. — Кто он и что делает, не знаю.

Бычья Шея хмыкнул.

— Молчун, такой Молчун. Десять лет в Клане, а про него никто ничего толком сказать не может. Тень какая-то, но работает, зверей тянет.

Пепельник поднял руку, и Бычья Шея замолчал.

— В Клане разные люди, — сказал Пепельник — голос стал холоднее и жёстче. — Грохот не дурак. Мы держим Мглохода, хотя он пугает даже Псарей. Держим Костяника, хотя он ворчит на приказы. Держим тех, у кого есть способности и таланты, полезные Клану. Молчун, один из таких.

Он сделал паузу. Дрейк за решёткой снова ударил в прутья, и звон металла раскатился по загонам.

— Молчун тоже отказался десять лет назад, когда ему вручили кнут на Принятии Узды, он положил его обратно на плиту. Как ты. За это его лишили голоса. Перерезали горло и выбросили за Мглистый Край, в Пелену. На верную смерть.

Пепельник говорил спокойно. Просто перечислял факты.

— Он выжил. Вернулся. Приполз обратно с горлом, замотанным в тряпьё. И доказал, что хочет служить Клану вопреки всему. Вопреки тому, что с ним сделали.

Мужчина смотрел на меня внимательно и тяжело, будто прикидывал что-то в уме.

— Молчун не использует кнут. Молчун работает словом. Руками. По-другому. Вне устава. Как ты с Грозовым. — Он помолчал. — Это подрывает авторитет Клана. Если узнают в других лагерях, что Железная Узда держит укротителей, которые гладят зверей по головке вместо того, чтобы ломать, нас засмеют, или хуже — перестанут присылать заказы. Пойдут к Чёрным Крючьям, к Горящему Небу. Это риск.

Дрейк в клетке зарычал. Низкий, утробный звук, от которого задрожали стенки загона.

— Но сейчас всё меняется, — продолжил Пепельник. — Грозовой оказался удачной находкой. Послушный, крепкий, без следов ломки на чешуе. Столичные заплатили за него вдвое против обычной цены. Благодаря тебе.

Он повернулся к клетке. Каменный дрейк стоял, упёршись лбом в решётку, и тяжело дышал. Бока ходили ходуном.

— Сегодня будет инициация. Новый набор Червей. Перед этим ты выйдешь на Арену. С ним. — Пепельник кивнул на дрейка. — И покажешь, что умеешь. Если выживешь, мы поговорим о твоём месте в Клане. Если нет, значит, ты не стоишь того, чтобы ставить на кон нашу репутацию.

Бычья Шея за его спиной присвистнул сквозь зубы, но ничего не сказал.

— Учти, — Пепельник чуть понизил голос, — на трибунах будут люди. Серьёзные. Те, что купили Грозового. Имперские закупщики, которые выбирают наш Клан, а не Горящее Небо и не Чёрных Крючьев. Для них это будет зрелищем. Для тебя, испытанием.

Он шагнул ко мне близко. Я чувствовал запах кожаного плаща и чего-то горького, похожего на Горечь, но крепче.

— Не думай о себе слишком много. Это тебе навредит. Делай то, что умеешь лучше всего.

Пепельник перевёл взгляд на клетку. Каменный дрейк снова ударил в решётку, и по загонам прокатился гулкий звон.

— Думай о нём. Ты ведь считаешь, что они разумны? Почти как мы, люди? Считаешь, что мы мясники, да, племенной?

Он повернулся обратно. Красные глаза смотрели в упор, и в них было что-то холодное и оценивающее, как у человека, который заглядывает под капот сломанной машины и прикидывает, стоит ли чинить или проще выбросить.

— А то, что ты говорил мне про новый дом. Про Клан, который дал тебе кров. Про благодарность. Это ведь была фальшь, которую ты думал, я не смогу разглядеть.

Я молчал, в груди что-то сжалось. Горло перехватило, от того, что он попал. С одной стороны попал, а с другой стороны нет.

— Я говорил правду, — сказал тихо.

Пепельник смотрел ещё секунду. Потом кивнул Псарям коротко.

Меня взяли за локти. Развернули. Повели обратно, вверх по ступеням, к Арене.