Укротитель Драконов II

Глава 17

Мы дошли до развилки, где лестницы расходились, одна вверх, к Среднему ярусу, другая вниз, к баракам и дальше к Мглистому Краю. Молчун остановился первым. Прислонился плечом к стене, журнал прижал к груди обеими руками. Глаза бегали. Он смотрел то на меня, то в сторону загонов, то себе под ноги, и на его обычно пустом лице проступало что-то болезненное. Что-то похожее на вину.

— Молчун, — я покачал головой. — Ты ни при чём. Слышишь? Ты сделал всё правильно. Топнул, она ушла.

Парень резко вскинул руку. Пальцы сложились в щепоть, потом раскрылись веером, потом он изобразил что-то длинное, хлёсткое, змеиное, вытянув руку от бедра. Кнут. Потом скривил лицо, стянул губы в тонкую линию, втянул щёки. Передразнивал Иглу. Он сжал кулак и ткнул им вниз, к полу. Плохая. Потом провёл ребром ладони поперёк горла. Опасная. Потом замахал обеими руками перед собой, будто отгоняя рой мух. Всегда лезет. Всегда мешает.

— Знаю, — сказал я. — Согласен.

Как тут не согласиться.

Молчун сглотнул. Его руки заметались быстрее. Он показал на загоны, потом сложил ладони вместе и медленно раздвинул их. Раскрытие. Прогресс. Потом прижал кулак к груди и несколько раз качнул головой, быстро, отрывисто. Глаза блестели. Он ткнул пальцем в сторону клетки дрейка, потом в меня, потом снова прижал кулак к груди. Хлопнул по журналу свободной рукой. Я десять лет. Десять лет пытался. Такого не было.

До меня дошло не сразу. Парень восхищался тем, что дрейк грел меня во время сна, тем, что зверь сам, без принуждения, решил заботиться. Молчун десять лет бился об эту стену, и вот кто-то прошёл сквозь неё за два дня, и он стоял тут, разрываясь между радостью и болью, потому что одним ударом кнута половину этого чуда смахнули со стола.

Его лицо дёрнулось. Он показал на морду воображаемого дракона, потом хлестнул воздух воображаемым кнутом. Провёл пальцем по своему носу, обозначая полосу. Рана. Потом покачал ладонью из стороны в сторону. Плохая, но пройдёт. Потом изобразил, будто мнёт что-то в пальцах, растирает, прикладывает к лицу. Мазь. Лечение. Показал в сторону лазарета. Костяник. Может, лучше бы Костяник посмотрел. Залечил. Быстрее пойдёт.

— Понял, — сказал я. — Согласен, Костяник не помешает. Но сейчас важнее другое.

Молчун замер, ожидая.

— Игла придёт снова. Сегодня, завтра, послезавтра. Если каждый раз она будет бить зверя этой дрянью на кончике, через неделю от него останется оболочка. И никакой заказ для имперцев я не выполню. Вся работа, всё, что было сегодня, всё, что ты видел и записал, пойдёт в мусорную кучу.

Молчун кивнул быстро и зло.

— Нужно донести до Пепельника. Или до Грохота. Мне всё равно до кого. Что Игла сегодня помешала выполнению задания. Что она ударила зверя, который должен быть готов через шесть дней. Что если это повторится, поставка сорвётся. И пусть они решают. Пусть отзовут её от загонов, запретят подходить, что угодно. Иначе смысла нет.

Молчун смотрел на меня, и его руки мелко дрожали. Он сжал журнал, потом кивнул с силой, будто вколотил гвоздь.

Я видел его глаза — то, что в них стояло, не было просто злостью на Иглу. Молчун видел, как зверь скулил, как чешуя вздыбилась от ожога, как мутная слизь потекла из-под намордника и это явно рвало его на части.

— Давай разделимся, — сказал я. — Ты идёшь к Пепельнику. Объясни как можешь. Напиши, если нужно. Главное, чтобы Иглу отвели от наших клеток. А я пойду к Костянику и попробую вытащить его к дрейку. Залечим морду, снимем воспаление, и можно будет работать дальше спокойно.

Молчун показал на лестницу вверх. Потом на себя. Потом сделал жест, который я уже знал, ладонь ребром от себя, резко. Сделаю. Пошёл.

Он протянул руку. Я подставил запястье. Жест Единства. Потом парень отпустил, развернулся и зашагал вверх по ступеням, длинный, нескладный, с журналом под мышкой.

Я пошёл вниз.

Нижний лагерь встретил пустотой. Бараки стояли тихие, двери нараспашку. Тренировочная площадка пуста, только ветер раскачивал обрывок верёвки на перекладине. Черви, видимо, уже спустились на Купание.

Я прошёл мимо бараков и двинулся дальше по тропе к Мглистому Краю. Ступени были знакомые и ноги сами несли меня вниз, пока голова работала.

Сейчас будут взгляды. Черви, которых я не видел неделю. У них уже наверняка своя жизнь, свои порядки и вожаки. А я для них кто? Чудик, который сидит в клетке с драконом. Падаль, который ходит в меховой накидке и живёт на Среднем ярусе. Кто-то вроде привидения из прошлой жизни, которое вдруг объявилось. Будут шепотки. Может, косые взгляды. Может, кто-то попробует проверить, не размяк ли я наверху.

Я подумал об этом и отпустил: не моя проблема. Я иду на Купание, потому что тело на первом круге Закалённого, и каждый пропущенный день отбрасывает назад. Закалка, Горечь, дыхание. Вот что сейчас важно. Всё остальное, фон.

Площадка открылась внезапно, как всегда. Последний поворот тропы, и вот уступ, знакомый до последней трещины в камне. Только что-то было не так.

Я остановился на верхней ступени и огляделся.

Черви стояли рядами, человек сорок с лишним. Скидывали верхнюю одежду на камни у стены. Одежда новая, не те серые лохмотья, в которых я начинал. Плотные куртки из грубого сукна, у некоторых даже с подбивкой, похоже на овчину. Без меха, конечно, не сравнить с моей накидкой, но всё-таки. Кто-то наверху решил, что мёрзлые трупы обходятся дороже, чем пара десятков курток.

Девушки раздевались тут же. Штаны и льняные повязки на груди, всё. Тихоня стояла в дальнем ряду, худые плечи, прямая спина. Рядом ещё две девушки, которых я не знал.

Но главное было не в одежде и не в людях.

Мгла поднялась совсем чуть-чуть, может, на полметра, но я видел разницу. Край пляжа, та полоса мокрого камня, покрытого тёмным маслянистым налётом, сузилась. Раньше от последней ступени до границы Пелены было метров пятнадцать ровного уступа. Сейчас, может, тринадцать. Серо-лиловая масса лежала ближе, её рваные языки лизали камень на полшага дальше, чем я помнил.

Меня заметили.

Сначала один из Червей, стоявший с краю, повернул голову. Толкнул соседа локтем. Тот обернулся. Шёпот пополз по рядам, как рябь по воде. Кто-то хмыкнул, кто-то нервно усмехнулся. Несколько пар глаз уставились на мою меховую накидку и кожаные ботинки, на то, как я стою наверху лестницы, будто гость на чужом празднике. Но больше было других взглядов: настороженных, цепких, с примесью чего-то похожего на опаску. Видимо помнили арену, каменного дрейка, тишину, с которой зверь лежал рядом со мной.

Я спустился по ступеням, стягивая на ходу накидку. Свернул, положил на камень у стены.

— Шило.

Парень обернулся. Вытянулся, расплылся в щербатой улыбке.

— Падаль! Живой, значит.

— Вроде того.

Рядом с ним стоял Коренастый, кивнул коротко. Длинноносый глянул из-за его плеча, дёрнул подбородком. Я кивнул обоим. Прошёл вдоль ряда, нашёл глазами Тихоню. Она стояла неподвижно, руки вдоль тела, и смотрела на меня тем самым взглядом, прямым и спокойным. Я кивнул ей. Она кивнула в ответ.

Репей стоял в четырёх шагах. Скрестил руки на груди, смотрел мимо меня, как на пустое место. Я не стал здороваться.

— Ну-ну, — раздалось сбоку знакомое шамканье. — Глядите-ка. Кха-кха. Снизошёл. С самого Среднего яруса спустился к нам, сирым да убогим. Накидочка-то меховая, а? Хор-рошая накидочка. Блохастая небось.

Кто-то из Червей коротко засмеялся. Трещина стоял у края площадки, кнут свёрнут на поясе, руки за спиной. Выцветшие глаза смотрели цепко.

— Но, — он поднял палец, и смех оборвался, — покуда ты здесь, на Купании, ты такой же Червь, как все остальные. Понял меня? Без скидок. Без «я подмастерье, мне Грохот накидку подарил». Тут тебе не загоны. Тут Пелена. И Пелена не знает, кто ты наверху. Ей плевать. Кха. И мне плевать. Пока ты на этом камне, я твой наставник. Я говорю, ты делаешь. Псари говорят, ты слушаешь. Будешь умничать, полетишь в Пелену вперёд всех и без гонга. Ясно?

— Ясно, — сказал я. — Так и должно быть.

Трещина прищурился. Пожевал губами.

— Ишь ты, — буркнул он. — Ну ладно. Кха. Ладно.

Старик развернулся и двинулся вдоль строя медленно, сгорбленный, постукивая высохшим кулаком по бедру. Останавливался у одного, другого, заглядывал в лицо, щупал плечо или предплечье.

— Ты, — ткнул пальцем в рослого парня с обветренной кожей. — Второй круг Непробуждённого, так? Скоро. Ещё недели две, если не сдохнешь. Кха. Ты, — перешёл к следующему, коренастой девушке с забинтованной рукой. — Тоже второй. Но медленнее. Жилы тонкие, кровь долго принимает. Не торопись. Лопнешь.

Он шёл дальше, бросая короткие оценки.

— Третий круг Непробуждённого. Скоро прорыв, если не обосрёшься. Ты, ты и ты, тоже к третьему ползёте, но медленно. Каша в голове. Кто к прорыву на Закалённого ближе, поднять руку.

Четыре руки. Трещина обвёл их глазами, кивнул.

— Есть тут и те, кто уже на первом круге Закалённого топчется. Падаль, — он мотнул головой в мою сторону, — первый круг, но крепкий. Кха. Репей, тоже. — Кивок в сторону Репья. — Ещё ты и ты. — Показал на двоих, жилистый со шрамом на скуле и невысокая женщина с коротко стриженой головой.

Я оглядывал площадку. Новые лица. Много. Шесть, семь человек, которых я точно не видел раньше. Молодые, испуганные, с характерной затравленностью в глазах. Те самые новички, которых прогнали через Арену в тот день, когда я сидел на арене с каменным. Они стояли тесной кучкой в конце строя, плечо к плечу, будто так теплее.

Один из них, тощий, с длинной шеей и ссадиной на виске, всё время косился влево. Я проследил его взгляд.

Репей стоял в окружении четверых, нога на камне, руки на бёдрах. Один из его людей, широкоплечий коротышка, отвесил длинношеему подзатыльник мимоходом, проходя к краю площадки. Тот дёрнулся, втянул голову, ничего не сказал. Другой новичок, помладше, с разбитой губой, отводил глаза и старался стать незаметным. Знакомая картина. Репей нашёл себе новое мясо.

Трещина остановился посреди строя, сцепил руки за спиной.

— Кха. Теперь слушайте сюда, обмылки. Кто из вас знает, что даёт второй круг Закалённого?

Тишина. Ветер свистнул между камнями.

— Никто. Конечно. Кха-кха. — Он сплюнул на камень. — Второй круг, это «Каменные лёгкие». Лёгкие раздуваются, кости плотнеют. Холод перестаёт тебя доставать так, как раньше. Во Мгле можешь стоять два-три глотка, и голова не плывёт. Тело суше, жилистее. Мышцы как верёвки. На этом круге вас начинают воспринимать всерьёз. Кха. На этом круге вас перестают считать мясом. Начинают считать людьми. Может быть.

Он помолчал.

— Но вот что вы должны намотать на свои пустые головы. Для большинства из вас второй круг Закалённого, это стена. Потолок. Дальше вы не полезете. Не потому что тело не тянет. А потому что голова сдаётся раньше. Каждый следующий круг, это дольше, больнее, и тело ломает так, что хочется выть. И большинство, кха, просто перестаёт лезть. Садится на своём круге и сидит до старости. Или до смерти. Что обычно быстрее.

Он обвёл строй взглядом.

— Так что старайтесь. Кому тут ещё есть куда стараться.

Я стянул рубаху и сложил на камень рядом с накидкой. Холод тут же вцепился в голую кожу, и мышцы на животе сжались.

Вот черт. Я не выпил Горечь сегодня. Весь день в клетке с дрейком, потом Игла, потом разговор с Молчуном, и ни разу за весь день я не вспомнил про отвар. Дурак. Нельзя пропускать. Первый круг Закалённого, тело ещё сырое, каждый пропуск откатывает назад. Нужно будет выстроить расписание. Утром Горечь у Костяника, потом работа с дрейком, потом Купание, вечером делать упражнения перед сном. Два фронта, дракон и собственное тело, и оба требуют дисциплины. Нельзя забывать об одном, пока возишься с другим. Взрослый мужик, тридцать восемь лет жизненного опыта, а элементарное расписание в голове удержать не может.

Трещина подошёл к железному диску, висящему на цепи у стены. Взял колотушку.

— Четыре гонга на выход. Первый, Непробуждённые первого круга. Второй, второго. Третий, третьего и Закалённые свежие. Четвёртый, — он покосился в мою сторону, — кто на первом круге Закалённого. Последние выходите. Всем ясно?

Удар.

Гонг загудел, низкий и протяжный. Строй сдвинулся. Первая волна пошла вниз, к маслянистому краю, где лиловая масса шевелилась и дышала.

Я пошёл вместе со всеми не спеша. Камень под босыми ногами был мокрым и скользким от тёмного налёта. Знакомый запах ударил в нос, горечь, зола, что-то сладковатое и гнилое.

Когда Пелена дошла до щиколоток, я почувствовал разницу. Тяжелее и плотнее сегодня. Тёплая тяжесть обхватывала ноги, как густое масло, но в ней появился новый оттенок, тёмный и давящий. Запах стал резче. Кислый привкус на языке, которого раньше не было, или был, но я не замечал. По колено. Покалывание поднялось от ступней к бёдрам, тысячи тупых иголок, привычных и всё равно неприятных.

Тело принимало. Каменная кровь, уплотнённые лёгкие, замедленный пульс, всё это работало. Но ощущения были другими — будто Пелена загустела или потемнела. Или и то, и другое.

Я погружался по пояс, затем по грудь. Горькая тяжесть навалилась на рёбра, сдавила грудную клетку. Макушка ушла под поверхность, и мир снаружи исчез.

Мысль о Репье мелькнула коротко. Он где-то рядом, в той же Пелене, и оружия у меня нет. Да нет. Не станет. Не здесь, не под надзором Трещины и Псарей, да и вообще зачем. Но мысль царапнула и осталась где-то на дне сознания.

Лиловый сумрак. Гул из глубины, ровный и вибрирующий, как всегда. Шёпот, фоновый и неразборчивый. Я дышал. Короткий вдох носом, пауза, длинный выдох через сжатые зубы. Воздух входил, оседал в лёгких, и кровь разносила его по телу, медленно и густо.

Я огляделся.

Видел лучше. Раньше всё тонуло в лиловой мути на расстоянии вытянутой руки. Сейчас я различал силуэты. Смутные, размытые фигуры других Червей, стоящих в двух, трёх, четырёх шагах. Кто-то покачивался. Кто-то стоял неподвижно, вцепившись руками в собственные плечи. Раньше я их не видел. Первый круг Закалённого менял зрение, подстраивал глаза под этот мутный полумрак.

Глубже, за фигурами Червей, в лиловой толще, мелькали тени. Знакомые. Те самые, что я видел в прошлые Купания. Смутные контуры, слишком большие для людей, слишком плавные для камней. Они держались далеко, на границе видимости. Некоторые будто двигались в мою сторону, медленно и тягуче, но на подходе рассеивались, расплывались клочьями, как дым на ветру. Что-то не пускало их ближе. Или что-то во мне отталкивало.

Пелена сжала грудь: тупое давление, будто кто-то положил ладонь на сердце и надавил. Я машинально прижал руку к груди. Сердце билось ровно, но каждый удар отдавался глухой вибрацией, которая шла снаружи. Пелена давила на него плотнее, чем раньше.

Я дышал. Вдох. Пауза. Выдох. Стопы на камне. Опора. Ритм.

Шёпот менялся.

Раньше чаще был фоном, бессмысленным бормотанием на границе слуха. Сегодня в нём проступали слова. Знакомые причем, те самые звуки из сна, рокотание, щелчки, протяжные вибрации, которыми драконы на уступах ущелья говорили обо мне. Только теперь всё было вывернуто наизнанку.

…чужак. пришлый. не наш. никогда не был.

…возомнил. глупый. слабый.

…связь? с ним? смешно. смешно. смешно.

Голоса множились, наползали друг на друга, и в каждом слышалась насмешка. Та самая сцена из сна, где кто-то сказал «свой, пришёл, ждал», теперь звучала издёвкой. Будто кто-то взял запись и прокрутил задом наперёд.

…никто. ничей. должен уйти.

…каменный знает. каменный видит. каменный раздавит. избавит.

Неприятно. Каждое слово цеплялось за что-то внутри, за ту часть, которая сомневалась. Которая помнила три провала Аррена на ритуале Первого Касания. Которая знала, что я чужой в этом мире.

Но я уже это проходил много раз. Шёпот Пелены был мороком. Он брал то, что болело, и давил на это. Как пьяный дрессировщик, который бьёт по больному месту, потому что знает, где зверь дёрнется. Техника грубая, предсказуемая и бесполезная, если понимаешь, что происходит.

Я дышал. Вдох. Пауза. Выдох.

Перед глазами сгустилось. Лиловая муть уплотнилась в пятно, и в этом пятне проступило изображение. Картинка мутная, подрагивающая, с размытыми краями, но цветная. Серо-синяя чешуя. Знакомый зубчатый гребень с голубыми прожилками. Искра.

Грозовой шёл по каменистой дороге. Цепи на шее, на лапах, на основании крыльев, прижатых к телу ремнями. Два человека по бокам, в кожаных плащах с высокими воротниками. Имперцы. Один из них лениво хлестнул кнутом по крупу, и дрейк дёрнулся, захрипел, но продолжил идти. Голова опущена. Гребень прижат. Глаза потухшие.

Что-то внутри меня сжалось. Горло перехватило. Я знал, что это морок. Знал. Пелена брала образы из памяти, из страхов, и лепила из них картинки, чтобы сломать. Но одно дело знать, а другое смотреть, как ведут твоего зверя в цепях по чужой дороге.

Где-то наверху, далеко и глухо, ударил гонг. Первый. Непробуждённые первого круга пошли на выход.

Я стоял. Дышал. Стопы на камне, опора, ритм. Отвёл взгляд от картинки. Повернул голову влево.

Картинка была и там. Тот же грозовой, те же цепи, тот же кнут. Повернул вправо. И там. Куда бы я ни смотрел, мутный проектор разворачивался перед глазами, как приклеенный.

…ты всё испортишь. ты думаешь, ты помогаешь. ты обречёшь.

…равновесие. ты ломаешь равновесие. мир держится на том, что звери покорны.

…освободишь одного, погубишь сотню. так было. так будет.

Голоса уже не смеялись. Говорили серьёзно, с тяжёлой убеждённостью, будто учитель объясняет очевидное тупому ученику.

Я выдохнул.

— Что ты такое? — спросил я вслух. Голос в Пелене звучал плоско, будто слова падали на мокрый песок и впитывались.

Шёпот продолжался. Картинка дрожала перед глазами. Никакой реакции.

— Я спрашиваю, — повторил я, чуть громче. Спокойно. — Что ты такое?

Шёпот оборвался.

Картинка погасла. Лиловый проектор свернулся, как сожжённый лист, и растворился в мути. Тени на периферии замерли.

Тишина.

Гул из глубины, тот постоянный вибрирующий фон, который я слышал каждое Купание, исчез. Шёпот исчез. Звук собственного дыхания исчез. Будто кто-то накрыл мир стеклянным колпаком и выкачал воздух.

Такого не было ещё ни разу.

Я стоял и ждал. Сердце стучало в рёбра. Тишина давила на уши.

Второй гонг. Далёкий, приглушённый, будто из-под толщи воды.

И тогда из глубины, из той тьмы, что начиналась ниже, за пределами видимости, за пределами всего, пришёл голос без направления и источника. Он был везде и нигде, и от него заныло в груди, в том самом месте, куда Пелена давила ладонью.

Истинно ли хочешь знать?

Четыре слова ровные и медленные. Вопрос, заданный с терпением того, кто готов ждать ответа вечность.

Сердце пропустило удар. Замерло, потом забилось снова, гулко и неровно. Страх поднялся откуда-то из живота. Мгла ответила. Впервые за все Купания, за все мороки и шёпоты, она ответила на прямой вопрос. И это меняло всё. Потому что мороки были ненастоящими, а это было настоящим. Во всяком случае это так ощущалось в этот момент.

Хочу ли я знать? Что именно? Что скрывается за шёпотом? Что лежит в глубине? Кто задаёт вопросы голосами драконов из моего сна?

Страх сидел в горле, но я вспомнил клетку. Вспомнил каменного, который грел меня во сне. Вспомнил жёлто-бурые глаза, в которых стояло спокойное признание.

— Да, — сказал я. — Хочу.

Тишина долгая, давящая. Потом вернулся гул издалека, из самых глубин. Вибрация нарастала, поднималась через камень, через ноги, через кости, заполняя грудную клетку тяжёлым гудением. Пелена вокруг потемнела.

— Так что ты? — спросил я.

Третий гонг.

Из гула проступил шёпот. Тихий, будто кто-то говорил из-под воды или из под земли. Я прислушался, задержав дыхание. Отдельные звуки, обрывки.

…сон…

Пауза. Гул.

…я…

Пауза длиннее. Вибрация в костях.

…земли…

И ещё, совсем тихо, почти неразличимо:

…есть…

Я сделал шаг вперёд, вглубь. Глупо, опасно, но что-то толкнуло, и я подчинился. Ещё шаг. Пелена сгустилась вокруг головы, тяжелее и плотнее. И голос стал чуть яснее. Слова перемешивались, наползали друг на друга, рассыпались и собирались заново, как осколки мозаики в мутной воде.

…сон… я… земли… есть…

Я есть сон земли.

Четвёртый гонг.

Глухой, далёкий. Мой гонг. Последний.

Я развернулся. Фраза осталась в голове, впечатанная в память, как клеймо. Обдумаю потом. Сейчас нужно идти.

Первый шаг. Второй. Третий. Ноги двигались тяжело, Пелена будто загустела вдвое, но я знал направление. Вверх. К берегу. К воздуху.

На пятом шаге навалился сон — мгновенный, обволакивающий, как одеяло, накинутое на голову. Веки потяжелели так, будто к ним привязали камни. Мысли поплыли, расфокусировались. Ноги сделались ватными, колени подогнулись. Тело вдруг забыло, зачем оно стоит и куда идёт.

Такого раньше не было никогда. Даже в самые тяжёлые Купания, когда голова плыла и морок лез в уши, сон не приходил так с такой силой.

Ещё шаг. Ноги еле двигались. Каждое движение как через глину. Хотелось остановиться. Сесть. Лечь. Прямо здесь, на мокром камне, свернуться, закрыть глаза и…

Сзади, из глубины, всё тот же голос.

…я есть сон земли…

И ещё, тише, ласковее:

…я есть в тебе. ты есть во мне…

Колени подломились. Я упал, ударившись коленными чашечками о камень. Руки ушли в лиловую жижу по запястья. Голова клонилась к поверхности. Выход рядом, может, пять шагов, может, семь, я чувствовал, что Пелена тут неглубокая, но встать не мог. Сон наваливался тяжестью горной плиты, вдавливал в камень.

И тогда пришло понимание простое и ясное, как щелчок.

Сон ненастоящий.

Я не хочу спать. Моё тело не устало настолько, чтобы отключиться на ходу. Я спал ночью, спал потом в клетке. Это не усталость, а морок. Такой же морок, как шёпот, как картинки с Искрой, как голоса мёртвых драконов. Только другой формы. Через тело. Через ощущение сна, которое Пелена вложила в мои мышцы и кости, как чужую мысль.

Понимание ударило как ведро ледяной воды.

Сон слетел разом, будто его и не было. Ноги вспомнили, что они ноги. Руки упёрлись в камень. Я встал, оттолкнулся и пошёл. Быстрее. Ещё быстрее. Пелена скользила по бёдрам, по коленям и щиколоткам, и с каждым шагом отпускала. Голова вынырнула, и в лицо ударил ледяной ветер.

Я сделал ещё с десяток шагов и остановился на мокром камне берега. Согнулся, упёрся руками в колени. Дышал рвано и жадно. Горький привкус Пелены стоял во рту и горле, казалось, в самих лёгких.

Выпрямился и огляделся.

Берег в хаосе. Черви лежали на камнях, кто на боку, кто ничком. Некоторые кашляли, выхаркивая серую мокроту. Один парень, совсем молодой, из новичков, блевал на четвереньках, и никто ему не помогал. Рядом с ним ещё двое сидели, обхватив колени, раскачиваясь, с остекленевшими глазами.

Псарей на берегу не было. Ни Седого, ни Рыжей, ни других — видимо ушли в Пелену забирать тех, кто не вышел.

Трещина стоял у кромки. Лицо стянуто, морщины врезались глубже обычного. Он считал. Глаза бегали по берегу, губы шевелились беззвучно.

— Не вышли, — зашептал кто-то за моей спиной. — Двое не вышли. Или трое.

— Тихоня не вышла, — другой голос, хриплый. — И Репей. И найти не могут что ли?

Я повернулся к Пелене. Серо-лиловая масса лежала неподвижно, тяжёлая и маслянистая. Рваные языки ползли по камню, оставляя тёмные следы. Она и вправду была сегодня другой. Гуще, темнее и будто бы голоднее.