Укротитель Драконов II

Глава 2

— Падаль, — голос Трещины прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Ты сам пойдешь или тебя притащить? Последний раз говорю: подойди к кнуту.

Старик стоял, ссутулившись, и жевал пустыми деснами. В его выцветших глазах уже не было того любопытства, с которым тот смотрел на меня в бараке. Сейчас там плескалось раздражение человека, которому мешают закончить привычное дело.

Пепельник стоял чуть позади. Неподвижный, как изваяние из серого гранита. Ветер трепал пепельные волосы, но мужчина даже не щурился. Его взгляд был направлен куда-то сквозь меня, но я кожей чувствовал ледяное внимание. Горбач и Сивый тоже смотрели. Горбач — с нескрываемым злорадством, Сивый — с каким-то затаенным ожиданием.

Я коротко кивнул. Просто чтобы показать, что слышу.

Сделал шаг. Первый и самый тяжелый.

Сапоги стучали по камню площадки. Расстояние в десять шагов растянулось, превращаясь в бесконечность. В голове было пусто и звонко.

Двадцать лет учил людей, что кнут — это признак бессилия. Что если ты взял в руки палку, значит, ты уже проиграл как специалист. Ты не смог договориться, не смог понять, не смог стать для зверя кем-то важным. И вот теперь я шел к этому столу.

Каждый шаг давался с трудом, будто я продирался сквозь густой кисель. Тело, обновленное прорывом, слушалось идеально, но внутри всё вопило: «Не делай этого. Это точка невозврата».

Я подошел к каменной плите.

Кнут лежал передо мной. Тёмная, засаленная кожа, рукоять, обмотанная старой бечёвкой. От него пахло старым жиром и застарелой гарью.

— Бери кнут, — жестко бросил Трещина. — Живо. Хватит ворон считать.

Я медлил. Моя ладонь замерла в паре сантиметров от рукояти. Пальцы мелко дрожали, и я сжал их в кулак, чтобы скрыть это.

Выход без выхода. Если не возьму его сейчас, меня сотрут. Пепельник не будет разбираться в моих тонких душевных организациях. Для него я — инструмент. Либо я работаю, либо меня выкидывают как сломанный хлам. В этом мире не бывает промежуточных вариантов. Либо ты укротитель, либо ты корм.

Чувствовал на себе взгляд Пепельника. Холодный и пронзительный. Тот не злился, а просто ждал.

Я поднял голову и посмотрел в красные, воспаленные глаза.

— Можно слово? — спросил я.

Голос прозвучал глухо, но достаточно твердо.

Трещина аж поперхнулся от такой наглости. Его лицо пошло пятнами, шрамы-трещины на щеках побелели.

— Кнут! — выдохнул он сквозь зубы, и в шипении было столько ярости, что Горбач рядом со мной невольно отшатнулся. — Взял. Быстро!

Я не шелохнулся, продолжал смотреть на Пепельника.

Тот медленно, почти лениво, поднял руку на уровень груди. Но этого короткого жеста хватило, чтобы Трещина мгновенно захлопнул рот и замер.

Пепельник чуть наклонил голову набок, изучая меня, словно какую-то диковинную букашку, которая вдруг решила заговорить на человеческом языке. Жест означал одно: говори.

Я кивнул, медленно выдыхая. Нужно поймать правильный тон. С этими людьми бесполезно юлить или давить на жалость — они её не знают. Но они знают цену значимости. Цену места в строю. Чтобы пронять Пепельника, нужно перестать быть Сергеем из другого мира и окончательно стать Арреном. Тем самым пацаном, от которого отвернулись все, кто должен был защищать. Это не было ложью. У Аррена действительно не осталось ничего, кроме этой скалы и запаха драконьего навоза. Я теперь Аррен, как ни крути, и другого дома у меня нет.

Я заговорил тихо. Настолько, что Псарям пришлось податься вперёд, чтобы разобрать слова. Старался, чтобы каждое слово имело вес.

— Я из племён, вы знаете, — начал, глядя в красные глаза Пепельника. — Слухи здесь ходят быстро. Все уже, наверное, знают, кто я такой.

Сделал паузу, чувствуя, как ветер холодит шею. Голос был ровным, лишенным обиды, только голые факты.

— От меня отказались. Собственная кровь. Племя Чёрного Когтя отправило меня сюда — в Клан, который они сами презирают. Они решили, что я мусор, который не жалко сгноить в навозе. Они лишили меня дома, лишили права называться всадником. Лишили самой возможности установить Связь с драконом.

Я горько усмехнулся, и это не было игрой. Это была память тела, горевшая в груди не хуже Горечи.

— Три попытки. Три пустых, холодных яйца, которые не отозвались на моё касание. В горах больше не дают шансов. Даже мне — сыну Рэна Громового Удара. Великий Повелитель не может иметь наследника-калеку, который не слышит зова крови. Меня вычеркнули из списков живых и отправили доживать к вам. Я стал бездомным и безродным.

Замолчал, давая словам осесть. Ветер мазнул по лицу холодным крылом, принося запах серы из нижних уровней, но я его почти не заметил. Весь мир сузился до двух пар глаз напротив.

— Вы дали мне кров и пищу, — продолжил, и голос мой окреп, налился той самой спокойной силой, которой я учился у старых волков-вожаков. — Вы дали мне уроки, которые сделали меня сильнее. Я пришёл сюда тенью, а теперь…

Я расправил плечи. Тело отозвалось мгновенно: мышцы перекатились под кожей жгутами, кости, напитавшиеся Горечью, ощущались тяжелыми.

— Теперь я Закалённый. Я прорвался на следующую стадию, я могу стоять во Мгле почти два глотка, и лёгкие мои не сгорают. Клан сделал из «отвергнутого» то, что не смогли сделать в горах.

Сделал небольшую паузу, глядя на Трещину, чьё лицо в этот момент застыло, превратившись в маску из мёртвой кожи. Потом снова перевёл взгляд на Пепельника.

— Вы дали мне дом. Единственный, который у меня остался.

Я коротко, почтительно склонил голову. Не заискивающе, а как воин воину. Вокруг стало пугающе тихо. Кажется, даже драконы в клетках за моей спиной притихли, почуяв, что воздух на площадке натянулся. Или это я просто перестал их слышать, сосредоточившись на одном-единственном человеке.

Лицо Пепельника оставалось непроницаемым. В красных глазах не было ни сочувствия, ни злости — только сухой интерес. Он ждал и скорее всего понимал, что я подвёл его к краю, и сейчас либо прыгну, либо отступлю.

Я понимал это тоже. Ощущение было такое, будто стою босиком на тонком льду над бездной. Один неверный звук и всё закончится. Моя новая жизнь, мой путь, всё, что я успел здесь понять и полюбить, рассыплется пеплом. Но если я возьму этот кнут… во всём этом просто не будет смысла. Я умру внутри раньше, чем дойду до загона.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Пепельник.

Мужчина произносил каждое слово отдельно, вколачивая их в тишину

Я посмотрел на плиту — на кнут с засаленной рукоятью, на крюк, созданный, чтобы рвать живое мясо. В горле встал ком, но я проглотил его.

— Я не могу взять его, — сказал я, и мой голос прозвучал удивительно чисто в этой горной тишине. — Не могу взять кнут. Не могу взять крюк. Я не могу сделать того, что вы просите.

— Мы не просим, Падаль, — отрезал Трещина.

Голос старика стал сухим и жёстким, как старая кожа. В этом Клане не «просили». Здесь не было места вежливости или уговорам. «Просьба» — слово из мира мягких людей, а здесь, на краю Мглы, работали только приказы и их исполнение. Любое колебание воспринималось как поломка в механизме, которую нужно либо исправить ударом, либо выкинуть в пропасть.

Я не отвел взгляда. Игнорируя наставника, смотрел на Пепельника, вкладывая в этот взгляд всё то, что накопил за двадцать лет работы с теми, кого другие считали безнадёжными.

— Я могу быть полезен, — сказал я. — Могу стать кем-то другим здесь. Кем-то, кого у вас ещё не было. И я буду полезен втройне, если вы дадите мне возможность отказаться от этого кнута.

Я смотрел на него, стараясь передать глазами ту единственную правду, которая у меня осталась. Я не бунтовал, просто это было моё окончательное решение, мой личный рубеж, за которым Аррен Громовой Удар заканчивался и оставалась лишь пустая оболочка.

— Хм-м… — Пепельник издал низкий, грудный звук.

Мужчина замолчал — пугающе долго. Ветер трепал полы кожаного плаща, но сам он не шевелился. Его взгляд опустился, он смотрел на каменную плиту, на кнут, и казалось, что взвешивает не только мои слова, но и саму мою суть. Дышал тяжело и грузно, будто каждый вдох давался с усилием — так дышат те, кто привык нести на плечах большой груз.

Трещина нервно переводил взгляд с меня на Железную Руку и обратно. Старик явно чувствовал, как воздух вокруг загустевает, становясь взрывоопасным. Он сделал шаг вперёд, подходя почти вплотную ко мне.

— Падаль, возьми кнут, — прошипел он. В голосе больше не было ярости, только странная тревога. Он почти подгонял меня, пытаясь спасти от того, что могло последовать за моим отказом. — У тебя есть последний шанс. Слышишь? Последний шанс сделать то, что ты должен сделать. Возьми его!

Я чувствовал его дыхание, пахнущее табаком и застарелой «Горечью», видел каждую морщинку на пергаментном лице. Но рука моя не шелохнулась.

— Я не могу, — повторил, глядя сквозь него на Пепельника. — Я не могу и не возьму его.

Пауза затянулась настолько, что стало слышно, как где-то далеко, на верхних ярусах, перекликаются сизокрылы. Тишина была тяжёлой, как могильная плита.

Трещина медленно опустил голову. Плечи, и без того сутулые, как-то совсем опали. Он долго жевал губы, глядя на свои поношенные сапоги, что-то неразборчиво ворча под нос. Наконец развернулся к Пепельнику. Старик подошёл к нему почти вплотную, не поднимая глаз, и заговорил тихо, едва шевеля губами:

— Пепельник… я не знал. Знал бы — клянусь Железом, не привел бы его сюда. Это позор на мою голову. Я вывел в круг того, кто плюнул в лицо Клану. Готов понести любое наказание.

Железная Рука молчал. Его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме того самого холодного интереса. Наконец он перевёл взгляд на меня.

— А ты, — голос Пепельника был лишён эмоций, — ты хоть понимаешь, что теперь с тобой будет?

Я просто качнул головой отрицательно. Слова закончились. Я сказал всё, что мог, и теперь просто ждал, когда маятник качнётся в обратную сторону.

Снова наступила пустота. Мы стояли на продуваемом пятачке скалы — два палача и один смертник. Сивый и Горбач застыли поодаль. Пепельник здесь был законом, судьёй и исполнителем, и все ждали его слова. Мужчина повернул голову к Трещине, и его голос прозвучал как приговор:

— Яма. Две недели. Пусть посидит, подумает.

Старик замер на несколько секунд, будто не веря, что наказание ограничилось только этим, а потом коротко, по-военному кивнул — резко махнул рукой Псарям, стоявшим у края площадки.

— Взять его! Живо!

Меня схватили сразу четверо. Сильные, мозолистые пальцы впились в плечи и локти. Я не сопротивлялся. Тело, ставшее плотным и тяжёлым после прорыва, ощущалось чужим, будто я просто наблюдал со стороны, как меня тащат прочь от залитой серым светом площадки. Можно было бы дёрнуться, но смысла в этом не было.

Я мог бы взять кнут, но не смог. И Пепельник это понял. Если бы я сдался сейчас, под страхом боли, все мои слова превратились бы в мусор, а я сам — в «пустого» укротителя, который ненавидит себя за каждый удар.

Меня потащили вниз. Тащили быстро, почти волоком по ступеням, вырубленным в камне.

— Ну ты и идиотина, Падаль, — пробормотал один из Псарей, перехватывая меня поудобнее. — Такую удачу в навоз спустил. Пепельник тебя сам выделил, а ты… дурак, честное слово.

— Конец тебе, вот что, — добавил второй, чей голос хрипел от одышки. — Две недели в Яме… Ты там и трёх дней не просидишь. Сдохнешь от сырости и вони. Туда и дрейков-то на неделю садят, чтоб волю выбить, а человека…

Мы спускались всё ниже и ниже. Свежий горный воздух сменялся тяжёлым смрадом нижних ярусов. Ступени под ногами становились скользкими от плесени и слизи.

Внутри у меня была пустота — ни страха, ни сожаления. Только одно странное, почти забытое чувство в глубине груди: я поступил правильно. Впервые за долгое время я сделал выбор, который принадлежал только мне, а не Системе, не Клану и не воле случая. Самое трудное решение в моей новой жизни осталось наверху, на каменной плите рядом с засаленным кнутом. А что будет дальше — посмотрим.

Меня волокли по мокрому камню, и подошвы сапог противно скрежетали по гравию. Псари не церемонились — хватка у них была как у клещей. Мы миновали бараки и свернули к неприметному выступу, заваленному тяжёлыми цепями.

В нос ударил концентрированный запах сырости, плесени и старого дерьма. Под ногами лязгнула железная решётка. Один из Псарей рывком откинул её, и из провала пахнуло таким холодом, что у меня на загривке волоски встали дыбом.

— Давай, Падаль, — буркнул тот, что покрупнее. — Полезай в своё новое жильё.

Меня не спускали на верёвке, а просто толкнули.

Полетел вниз, в кромешную тьму. Пролетел метра три, не больше, но приземление вышло жёстким. Плечо отозвалось резкой болью, когда врезался в неровный выступ, а следом голова мотнулась и приложилась о холодный камень. В глазах полыхнули искры, а в ушах зазвенело.

Я зашипел, перекатываясь на бок. Камень под ладонями был липким и ледяным. В Яме было тесно — шага три в длину, столько же в ширину. Стены уходили вверх, сужаясь и в прямоугольнике света, маячили две серые тени.

Псари некоторое время смотрели на меня сверху вниз, не говоря ни слова. Слышно было только их тяжёлое дыхание и далёкий рык кого-то из дрейков.

— Слышь, — подал голос один из них. — Если передумаешь, скажешь нам. Мы дежурим посменно. Постараемся Трещине передать, может, выпустят раньше. Хотя…

Он замолчал и сплюнул вниз. Плевок шлёпнулся где-то в углу.

— Скорее всего, нет. Если досидишь две недели — лучше прими правильное решение, червь. Пепельник редко кому даёт возможность подумать. Цени это. Обычно за такое сразу во Мглу головой вниз.

Я не ответил. Да и что тут скажешь? Горло сдавило холодом, а голова гудела, как пустой колокол.

Послышался скрежет железа. Решётка с лязгом легла на место, сверху опустилась деревянная крышка отсекая серый свет неба. Щёлкнул засов, прогремела цепь, и шаги Псарей начали быстро удаляться, пока не стихли совсем.

Наступила плотная тьма.

Я лежал на животе, прижавшись щекой к камню. Двигаться не хотелось. Да и смысла в этом не было — в такой тесноте не разгуляешься. Плечо пульсировало тупой болью, висок саднило, но это казалось чем-то далёким и неважным.

Яма. Две недели. Четырнадцать дней в этом каменном мешке, чтобы решить то, что я уже решил. Медленная смерть. Яма была расположена чуть ниже жилых ярусов, почти на краю, и холод здесь был другим — он не просто кусал кожу, а пробирался под рёбра, вытягивая жизнь с каждым вдохом.

Почувствовал, как пар дыхания коснулся лица. Тёплое облачко в ледяном склепе.

Кое-как перекатившись, подполз к стене. Камень был мокрым и шершавым. Я привалился к нему спиной, стараясь дышать как можно медленнее, чтобы не терять драгоценное тепло. Мышцы, закалённые прорывом, непроизвольно напряглись, пытаясь защитить внутренние органы.

Две недели. Четырнадцать ночей.

Я обхватил колени руками и притянул к груди. Тело дрожало, зубы начали мелко постукивать друг о друга. Но внутри, за дрожью и болью, было странное спокойствие. Тишина, которую никто не мог у меня отнять. Я сделал то, что должен был — остался собой, пусть даже цена — этот колодец.

Сжался в комок и просто сидел, слушая собственное сердце, бьющееся в тишине.

Первый день тянулся невыносимо долго. Время я определял только по звукам, долетавшим сверху. Вот глухо пророкотал гонг — значит, Червей собрали на площадке. Вот послышались ритмичные выкрики и топот — тренировка. Позже всё перекрыл монотонный гул голосов — партию Червей повели на «купание» в Мглу.

Затем всё стихло. На лагерь опустилась ночь, а вместе с ней пришёл настоящий и злой холод. Я сидел, сжавшись в комок, и чувствовал, как дрожь сотрясает всё тело. Это была не просто нервная реакция, а попытка организма выжить. Кровь качалась по венам с удвоенной силой, я буквально слышал её гул в ушах.

Надо признать, закалка делала своё дело. Обычный человек в этом сыром каменном мешке окочурился бы за пару часов, а я всё ещё сидел.

Внезапно перед глазами всплыло марево. Тусклый, призрачный свет Системы в абсолютной тьме казался почти физически тёплым.

[ВНИМАНИЕ! Критическое снижение температуры окружающей среды]

[Статус: Закалённый (1-й круг — «Первый вдох»)]

[Рекомендуется активация внутренней циркуляции для разгона тепла]

[ТЕХНИКА: «Горный Горн» (Модификация — Каменное дыхание)]

— Сделайте короткий резкий вдох носом на 2 счета.

— Задержка на 4 счета (визуализация тепла в центре груди).

— Медленный выдох через сжатые зубы на 6 счетов.

[Эффективность при текущем уровне закалки: 84 %]

Свет Системы мягко пульсировал, вырывая из тьмы кусок мокрой стены. Я смотрел на эти строки, и в горле защипало от странного чувства. Я был не один. Что-то непонятное, живущее в моей голове, наблюдало за мной, анализировало мои судороги и предлагало решения. В этом ледяном аду даже сухой программный текст ощущался как протянутая рука друга.

— Спасибо, — прохрипел в пустоту, и голос, сорванный и сухой, утонул в тишине Ямы. — Спасибо, что ты хоть меня не бросила.