Урок кириллицы

Глава О (70)

«ОНэксим-Банк, — гласила полыхающая яркими лампочками надпись на бывшем кинотеатре „Россия“, — это гарантия стабильности и…»

Однако, какие еще, кроме стабильности, гарантии символизировал собой этот самый «Онэксим-Банк», я прочитать не успел, так как увидел стоявшую возле памятника Александру Сергеевичу Аню и в радостном нетерпении помахал ей рукой.

— Так это у тебя с ней встреча? — увидев ответный жест Анюты, поинтересовался отец Мирослав.

— Да, — кивнул я, — с ней. Идемте, я вас познакомлю.

Мы сделали несколько шагов навстречу Ане, и я уже чуть было не сказал ей: «Привет! Познакомься — это отец Мирослав Занозин, он мне помог сегодня разобраться в некоторых сложных вопросах», — как какая-то внезапная сила заткнула мне рот тугим комком пыльного воздуха, по ушам ударила волна близкого грома, я увидел, как под одной из стоявших вокруг памятника скамеек мгновенно вспух кроваво-золотой куст взрыва, полетели вокруг обломки досок, камни, обрывки чьей-то одежды и подброшенные взрывной волной тела гулявших. Взвизгнув от удара о камень, один из осколков чиркнул по постаменту памятника и, звякнув где-то в стороне об асфальт, от него отлетела отсеченная (брошенная на сувенир поколению «П»?) первая буква фамилии поэта.

«Это же неправильно! — тотчас вспыхнула в моей голове нелепая, кричаще-паническая мысль. — Он же не Ушкин, он — Пушкин! Надо объяснить это всем, надо сказать об этом Анечке и отцу Мирославу, надо немедленно…»

Но вокруг вдруг сделалось совершенно темно, голова моя метнулась от меня куда-то в сторону и, едва поспевая за ней, я полетел вместе с пыльным вихрем и подброшенными взрывом предметами в черную бездну беспамятства.

Сколько оно продлилось, я не знаю, но, судя по тому, что за это время к месту теракта успели приехать спасатели и милиция, я провалялся в обмороке минут пятнадцать, а то и больше.

— …Давай, давай, поднимай его, бери за ноги, — наконец-то пробился ко мне голос извне и, разлепив на мгновение веки, я увидел склоненных над собой людей в форме МЧС, которые пытались поднять меня и уложить на стоящие рядом носилки.

— Я сам, сам, — пробормотал я, чувствуя, что мои руки и ноги находятся на месте и, кажется, слушаются меня.

— Сам? — переспросил один из склонявшихся ко мне. — Сможешь? Тогда давай… вот в этот автобус, — и повернул меня лицом к стоявшему поблизости автобусу с распахнутыми дверцами.

Держась рукой за распухший лоб, я, покачиваясь и почти ничего не видя перед собой из-за отяжелевших, не поднимающихся век, добрел до дверей автобуса и, подхваченный чьими-то сильными руками, поднялся в салон и сел на ближайшее сидение, спиной к водителю. Кто-то сразу же сунул мне в нос противно пахнущую нашатырем ватку и принялся обрабатывать влажным тампоном горящий лоб.

Я попытался вторично открыть глаза и увидел перед собой озабоченную пожилую докторшу.

— Ничего, ничего, — сказала она, увидев, что я очухался. — Все будет хорошо, ничего страшного не случилось, тебя просто ударило по голове вырванной из скамейки доской. Лоб, конечно, ещё поболит, и синяк может разойтись на лицо, но сотрясения вроде бы нет…

— Вот это, бля, баклажан в натуре! — раздался вдруг не вяжущийся к ситуации момента жизнерадостный пьяный голос и, скосив глаза, я увидел поднимающегося с заднего сидения алкаша, по-видимому, посаженного где-то ранее в автобус да так и оставшегося в нем, когда поступил срочный сигнал ехать к Пушкинской площади. — О! И батюшку замели! Ну дают! — изумленно хохотнул он и, переведя взгляд на дверь, я увидел, как, бережно поддерживая за плечи Анюту, в автобусе появился отец Мирослав.

Наложив мне на лоб холодный мокрый компресс, врач метнулась к ним и захлопотала над Анечкой.

— Ничего, ничего, — услышал я знакомое приговаривание. — Всё будет хорошо. До свадьбы, как говорится, заживет…

Минут через пять автобус был набит уже до отказа, сверх того в него влезли человек пять омоновцев с короткоствольными автоматами и, окатывая стоящую вокруг толпу разбрасываемыми мигалкой волнами синего света, он отчалил от тротуара и повез нас вниз по Тверской улице. Скоро нас пару раз тряхнуло, как бывает при въезде на бордюр, и сделав пару кругов и поворотов, автобус остановился.

— Выходим по одному! — громко предупредил старший из омоновцев, когда открылись двери. — Резких движений не делать. Шаг вправо, шаг влево считается попыткой к бегству!

«Ему еще, блин, до шуток», — подумал я, морщась от боли и выбираясь наружу.

Но он не шутил. От подножки автобуса и вплоть до открытой двери отделения милиции (а это было именно оно, а не больница, как я подумал сначала) стоял живой коридор из выстроившихся в два ряда милиционеров, по которому мы и проследовали внутрь здания. Там у нас изъяли находившиеся в карманах вещи и документы, а затем всех, кроме отца Мирослава и Анечки, посадили в огромную клетку, отделенную от общего помещения стальной решеткой, и приступили к выяснению личностей.

К следователю вызывали по одному, и пока шла проверка его документов, между остающимися за решеткой тянулись самые разнообразные и невероятные для данного места и ситуации разговоры.

— …Да разве дело в том, кто из нас более талантлив как художник? — продолжая, как видно, прерванный задержанием разговор, говорил за моей спиной один собеседник другому. — Ты вот думаешь, почему от тебя жена убежала, а от меня, слава Богу, нет? А? Да потому, что ты смотришь на женщин с вожделением, а я — с восхищением. Я думаю, как прекрасно они выглядели бы из эбена, а ты — как прекрасно, если бы они были тобой отъебёны…

— …Нет, что ты мне ни говори, а век энциклопедистов уже больше не повторится! — доспаривал кто-то с другой стороны. — Потому что исчезла сама необходимость в накоплении знаний! Зачем это делать? Мир полон информационных носителей — СМИ, Интернет, видео и прочее, прочее. Читать не надо. Учить — не надо. Знать — не надо. Надо уметь — пользоваться. Вместо умных людей теперь растут одни только — пользователи…

— …Да что ты всё: государство, государство! Я знаю, что оно дерьмо, но нужно любить не сегодняшнее государство, а Отчизну — вот этим наши предки и отличались от нас сегодняшних. Что ты думаешь, они не видели, что тогдашние чубайсы да березовские разворовывают страну? Видели. Но, не любя их, они любили Россию, а потому и тратили свои жизни не на тяжбу с ворами, а на возвеличение русской славы. И потому о ворах никто не помнит, а Третьяковка стоит, собор Василия Блаженного горит посреди Москвы, как цветик-семицветик, и от русских песен аж сердце из груди выпрыгивает…

— …Надо же понимать душу русского человека! Не случайно ведь сказано: поэт нисколько не опасен, пока его не разозлят!..

— …Просто удивительно, как мы умудряемся попадать в зависимость от тех, кого сами же нанимаем для своего обслуживания! Так было с призванием Рюрика, который, как теперь доказано, не был никаким варяжским конунгом, а был рядовым атаманом разбойничьей ватаги, приглашенной для несения дружинной службы в Новгород. Но, дав ему власть, новгородцы тут же начали ломить перед ним шапки и со смирением принимать его самочинство, что и привело в конце концов к установлению им своего личного диктата над всей Русью, включая и Киев. То же самое происходит с нами и сегодня — стоит обществу нанять слесаря для ремонта унитазов, как оно тут же начинает перед ним заискивать, тыкать ему в руку трешки и пятерки, и тем самым сразу же меняет вектор зависимости на противоположный. То же — и с официантом, таксистом, целым рядом других профессиональных групп… А кто такой, если вникнуть, наш Президент? Это ведь тоже не более как чиновник, нанятый обществом для выполнения определенной организационно-представительской работы, а мы на него смотрим, как на Бога, и терпеливо сносим самое очевидное его самодурство. Кто из генералов грохнул по столу кулаком и сказал: прекрати развал армии, иначе я сейчас скажу своим ребятам, и они тебя разнесут в порошок? Никто, все смотрят снизу вверх и молчат…

— …Отпустите его, — услышал я сквозь рокот этих почти одновременно звучащих монологов голосок Анюты и увидел, что она показывает пальцем в мою сторону. — Он пришел на площадь, чтобы встретиться со мной. И вообще он наш, он друг знаменитого писателя… Знаете, есть такой прозаик Василь-из-Кундер?

— Фазиль Искандер? Ну как же не знать, наслышаны… «Печальный детектив», «Пожар», «Приключения солдата Чонкина». Можно сказать, с него у нас в стране перестройка началась, как же такое не помнить? Только… Он ведь ведь теперь, если не ошибаюсь, работает полпредом России в Люксембурге, и его сейчас нет в Москве?

— Это не он в Люксембурге, а Айтматов. А он живет на подмосковной даче, и Алексей приехал к нему специально для того, чтобы получить и увезти часть его архива для районного музея. Понятно?

— Отпустите, — попросил и отец Мирослав, — он ведь ранен.

— Ну, будь по-вашему, — сдался в конце концов следователь и, отперев решетку, вызвал меня наружу. — Так, где тут ваши документы…

Он вынул из сейфа прозрачный целлофановый пакет, в который минут пятнадцать тому назад сам положил мои часы, деньги и бумаги, и высыпал содержимое на стол.

— Так-так-так, — произнес он, открывая паспорт. — Так-так. Регистрации, значит — нет. Угу. А это что такое? — развернул он сложенную вчетверо страничку. — От исполнительного комитета Всероссийского общественного молодежного движения «Последние коммунисты». Угу, интересно… Заявление, значит. Так-так-так… Проведя анализ общественно-политической и экономической ситуации в стране, мы, последние коммунисты России, заявляем… Ага, так… несет в себе прямую угрозу для жизни и здоровья граждан… Ишь ты! Грамотно. Ну-ну, посмотрим, что там дальше, — и он углубился в изучение текста. — Ага, ага… Учитывая исходящую из вышеприведенных показателей угрозу, так… Считаем своим долгом заявить, угу. Угу, угу… Действовать в пределах допустимой самообороны, так… О-о, вот так да! Приступая с сегодняшнего дня к широкомасштабным акциям гражданского неповиновения, мы — вплоть до момента отмены антинародного курса государства — требуем считать их мерой ОТВЕТНОГО характера… А? Что вы на это скажете?

Анюта и отец Мирослав растерянно молчали.

— Ну?.. — повернулся он ко мне.

— Да это мне возле метро сегодня сунули, — вздохнул я.

— Возле какого метро?

— У «Бауманской», на выходе.

— А что ты там делал?

— Ездил на работу устраиваться. А потом в храм зашел… Оттуда мы вместе с отцом Мирославом и поехали на площадь.

— Это так? — повернулся он к отцу диакону.

— Воистину, так.

— Ну-ну.

Минуты три прошло в тягостном раздумии, затем он внимательно посмотрел на мой лоб и вздохнул.

— Ладно, вижу, что ты сам пострадал… Но без регистрации тебе в городе делать нечего. И вообще — если хочешь получить в Москве работу, приходи к нам, нам люди всегда нужны. Будем вместе с преступностью бороться… Договорились?

— Мне надо подумать.

— Ну-ну. Подумай. Но без регистрации на улицах не появляйся. Режим проверки после сегодняшнего теракта будет ужесточен, так что ты и до пивного ларька не догуляешь.

Он возвратил мне лежащие на столе бумаги и вещи, но, подумав, отложил в сторону листовку с заявлением «последних коммунистов», и мы вышли на улицу.

Меньше всего пострадал от взрыва на Пушкинской отец диакон, а вот Аню взрывная волна швырнула на асфальт, и она сильно разбила себе обе коленки. Поойкивая при каждом шаге и хватаясь рукой за батюшку, она прошагала несколько десятков метров и остановилась.

— Ф-фух, не могу больше.

— Хорошо, постойте минутку, — сказал отец Мирослав и быстро ушел в сторону сверкающей огнями Тверской.

А через несколько минут в переулок, где мы стояли, зарулило такси и, усадив нас в машину, отец Мирослав отвез домой сначала меня, а затем и Анюту.

— Пока! — помахала она мне рукой в открытое оконце. — Мы тебя на днях навестим, так что поправляйся.

И такси удалилось в ночь, а я пошел ночевать к Пифагору.

— Ого! — увидев меня в прихожей, остолбенел он. — Где это тебя так?

— На Пушкинской, там террористы бомбу взорвали. Включите телевизор, может, какие-нибудь подробности расскажут.

Сходив в ванную, я намочил там холодной водой полотенце и, приложив его к пылающему лбу, пришел в гостиную. Щелкнув тем временем выключателем, Панкратий Аристархович включил свой старенький «Горизонт», отыскал ночные вести, и я второй раз за сегодня оказался у подножия памятника Пушкину. Или же, если учитывать произведенную взрывной волной поправку, то — …ушкину.