Успеть. Поэма о живых душах

11

В машине Иван сказал почти с восторгом:

— Вот человек! Ему в министерстве служить, он бы там из любого кишки вынул и на руку намотал! Бюрократ урожденный!

— Уж да. Но где мы справку возьмем?

— Сейчас посмотрим.

Иван начал что-то искать в телефоне. Нашел быстро.

— Вот, пожалуйста. «Сделаем справку онлайн за один час. ПДФ на почту или доставка в тот же день. С гарантией прохода любой проверки, так как справки подписывает официальный врач».

— Звучит сомнительно как-то, — сказал Галатин. — Официальный врач подписывает, а шлют ПДФ, то есть выглядеть будет как копия, как распечатка.

— Хорошо, что ты при Виталии этого не сказал. Вот что. Не нужны нам эти жулики, и врач нам не нужен. А нужен нам Паша Любезкин. Это мой компьютерщик, мастер на все руки, помогал мне с кое-какими бумажками. Нарисует, что хочешь, хоть доллар. И рисовал, кстати, один в один, не отличишь, но проблема — бумаги нет специальной. Да и честный он человек, не будет с этим связываться. Едем!

Ехали молча.

Галатин в последние годы редко выбирался из центра, поэтому с любопытством смотрел на новые высотные дома, торчавшие там и сям, все гуще и плотнее по мере приближения к центру, особенно вдоль Волги, что понятно: красивый вид повышает стоимость жилья, великая река застройщику ничего не стоит, а прибыль дает, потому что покупатели охотно платят за удовольствие взирать, особенно с высоты, на ширь главной русской воды, о которой спето столько песен. Конечно, все эти человейники, как презрительно называют их многие, внешне не очень приглядны, но Галатин им это прощает. Он и в детстве, и в юности, и в молодости, да и потом не очень-то всматривался в окружающую среду, в архитектуру и прочее. Понимал, что особых красот в его родном городе нет, но Галатина интересовало всегда другое: как внутри домов живут люди в своих квартирах. Вот там он был любопытен до жадности, радовался за тех, у кого все устроено красиво и опрятно, огорчался, если видел беспорядок, ветхость и грязь. Еще интереснее ему было всматриваться в людей: как общаются, как говорят друг с другом, как проявляются доброта, забота, любовь, но и неприязнь, и вражда, и даже ненависть. Его родители за всю жизнь не сказали друг другу ни одного резкого слова, он со своей Женей тоже никогда не ссорился. И если вдруг оказывался где-то свидетелем скандала, страдал почти физически — Галатин был не просто пацифист, а пацифист болезненный. Казалось бы, такой склад натуры не вяжется с его увлечением рок-музыкой, она считается агрессивной, но это взгляд дилетанта, рок-музыка широка, а во многих своих проявлениях оптимистична и жизнерадостна. Именно поэтому кумиром и идеалом Галатина был и остается сэр Пол Маккартни, образцовый англичанин и очень нормальный человек. Не то что выпендрежник Леннон, которого, конечно, жаль, но который изо всех сил показывал, насколько противен ему всякий истеблишмент, всякие нормы и приличия. Даже его демонстративное жевание жвачки во время концертов, интервью и прочих публичных мероприятий должно было демонстрировать степень его пренебрежения общественным мнением, что мелко, согласитесь. Норму, нормальность Галатин уважал и в других проявлениях жизни, то есть в жизни вообще, норму не обывательскую, которая всего боится и послушна любой власти, а норму, векторно направленную на идеал, пусть недостижимый, хорошего отношения всех людей друг к другу. Отношения спокойного, мирного и созидательного. Вот и сейчас, глядя на окна домов, одинаковые и безликие, как клеточки в тетради по арифметике, он представляет, что за одним из этих окон молодая семья, он и она, и у них маленький ребенок. Они счастливы своей новой квартирой, постоянно что-то улучшают, юный отец, чувствуя себя хозяином целого мира, своими руками настилает полы, белит потолки и красит стены, свинчивает шкафы, которые пусть и похожи на тысячи, а то и миллионы других шкафов, и вещи в них тоже похожи, но дело-то не в шкафах, а в радости, что это твое, твоей жены, твоего ребенка, которые делают уникальным типовой мир. А под вечер они, закутав малыша, выходят с ним на балкон, и отец говорит, показывая ему заснеженную ширь и даль, как свои владения: «Это Волга. Волга».

«Во-га», — воркует малыш, и папа с мамой смеются от счастья.

Паша Любезкин жил в микрорайоне «Солнечный», по соседству с Сольским. Иван предупредил его с дороги о своем приезде и заранее изложил просьбу, Паша согласился помочь. Оговорился, что болеет, но, кажется, не вирусом, тем не менее пятый день не выбирается из дома, температурит, голова немного кружится, кашель постоянный, он не хочет никого пугать, поэтому не ходил в магазин. Он попросил привезти кое-каких продуктов, прислал сообщение с точным перечнем, Иван по пути остановился у супермаркета, Галатин пошел с ним для компании. Сверяясь со списком, Иван купил батон белого хлеба, половинку черного, картошку, квашеную капусту, лук, морковь, кусок недорогой говядины с костью.

— Паша щи варить собрался, — догадался Галатин.

— Ну да. Наваривает кастрюлищу, ему на неделю хватает. А на второе «Доширак», что тут у нас? — Иван заглянул в список. — Два со вкусом курицы, два с грибами, два с морепродуктами. Да Паша у нас гурман!

— Сроду не ел эту гадость.

— Ты у нас богатый?

— Откуда?

— Ну, и не кривись тогда. Паша без работы сейчас сидит. Следовательно, без денег.

Квартира Любезкина оказалась на первом этаже девятиэтажного панельного дома. Паша, мужчина очень высокий и объемный, с благородной полуседой бородой, довольно густой и длинной, был похож на путешественника, первопроходца полярных окраин земли, книги о которых Галатин любил читать в детстве. Так и видятся иней на бровях и сосульки на бороде. Но долго себя рассматривать Паша не дал, открыв дверь и показавшись пришедшим, тут же извинился:

— Прошу прощения, не успел надеть. Где она у меня тут…

Скрылся в прихожей, что-то выдвигал, чем-то шуршал и стукал, явился опять уже в маске химически-зеленого искусственного цвета, из-под которой торчала половина бороды.

— Проходите, — сказал он, а сам отступил на несколько шагов. — Буду подальше от вас держаться. Вы тоже маски наденьте, береженого бог бережет. Иван, ты продукты на кухню отнеси, спасибо тебе. Сколько я должен?

— Ничего не должен. В счет услуги.

— Она столько не стоит.

— Ты мне постоянно советами помогаешь бесплатно, так что — в расчете.

— Ну, если так…

Паша закашлялся и торопливо ушел в комнату, приоткрыл дверь лоджии, кашлял туда. Лоджия была глубокой, словно пещера, она делала единственную комнату квартиры темной, поэтому люстра на потолке была, наверное, всегда включенной. Люстра современная, две пары скрещенных металлических планок, так рисуют квадраты для игры в крестики-нолики. Вместо крестиков-ноликов — пять лампочек буквой Х, из которых горела лишь одна, центральная.

Еще комната освещалась настольной лампой у большого плоского монитора, занимающего половину стола. Пространство казалось уютным из-за этого света и отсутствия лишних вещей. Разложенный диван, накрытый пледом, платяной шкаф и огромный телевизор на стене напротив дивана, кресло за диваном, над ним висят книжные полки, вот и вся обстановка. Зато на столе, у стола, под столом были завалы кабелей и проводов, несколько, друг на друге, ноутбуков, несколько планшетов, полдюжины телефонов, еще какие-то устройства и приспособления.

Паша, прокашлявшись, закрыл дверь и сел за стол. Сольский, вернувшись из кухни, начал объяснять:

— Вот Василию Руслановичу надо…

— Да я уже все нашел, — сказал Паша. — Стандартная форма, только данные вписать и распечатать.

Галатин продиктовал свои данные, и через минуту из принтера, стоящего на краю стола, выползли несколько листков.

— На сегодняшнее число и на пять дней вперед, — объяснил Паша. — Чтобы всегда была актуальная бумажка. А то знаю я их, скажут: вчера у вас отрицательный был результат, а сегодня, может, вы уже больной.

— Кого их? — спросил Иван.

— Их, — не стал уточнять Паша. — Всех.

Получилось, что дело было сделано за пару минут, можно уходить, но это как-то неловко. Так лишь в учреждениях бывает: пришел за справкой, получил, отправляйся восвояси, не отвлекай служащих. Галатин придумывал, какой бы вопрос задать Любезкину о чем-нибудь компьютерном, айтишников ведь хлебом не корми, дай возможность показать свою компетентность, но Паша сам повернулся к Ивану и Галатину, сидевшим на краю дивана, и сообщил как бы между прочим:

— А у меня, Вань, супруга померла. Две недели назад. Я об этом не говорил никому, не писал, дело личное.

— Ох ты ж… От вируса?

— Онкология. Мы с ней давно расстались, а все равно ближе никого не было. Это понятно — дочь общая. Успела ее замуж выдать, и ага. Будто нарочно терпела, а потом за месяц…

— Ты прости, Паша, она у тебя какая была по счету?

— Первая.

— У Паши семь жен было, — сказал Иван Галатину, гордясь достижениями товарища.

— Неофициальных, — уточнил Паша. — Официальная была только первая. Могу рассказать, если интересно. Заодно чайку выпью. Полгода ни с кем чая не пил и вживую нормально не общался, с клиентами только онлайн или через дверь. И сам боюсь, и за них боюсь. Вас не угощаю, а то подцепите что-нибудь через посуду. Нет, вряд ли у меня вирус, но… Не против?

Иван посмотрел на Галатина.

— Не против, — сказал Галатин.

Паша ушел и вскоре вернулся с кружкой чая. Он сел подальше от Ивана и Галатина, в кресло за диваном. Поставил кружку на деревянную планку диванной боковины и закурил, пуская дым в потолок.

— Все не бросишь, — укорил Иван.

— Вот докурю и брошу.

Докурив, Паша вмял окурок в пепельницу и поставил ее на пол.

Отхлебнул чаю и сказал:

— Первый раз я женился рано и по любви. Но быстро понял, что ее-то я люблю, а быть семейным человеком не очень умею. В чем ей честно и признался. Она огорчилась, но расстались мирно. Как раз в это время я занялся увлекся компьютерными делами. Устроился в маленькую фирму к Володе Борисову, не знал его? — спросил Паша Ивана.

— Нет.

— Ну, неважно. А был я тогда молодой и красивый, как и сейчас, но лучше. И в меня влюбилась одна новая русская бизнесменка, лет на десять постарше, энергичная, яркая, страстная. Может, лучшая женщина в моей жизни. Стали мы жить вместе, она была фактически моей второй женой.

И Паша отхлебнул чаю во второй раз.

— Живем, все хорошо, хотя слегка неудобно, потому что она меня всем обеспечивает, а я зарабатываю только на карманные расходы. И тут Борисов прогорает, я остаюсь без работы и своей Людмиле, Людмилой ее звали, говорю: ты как хочешь, но быть альфонсом не могу, прости и прощай. Плакала, уговаривала, предлагала к ней на работу пойти, но работать под женой — извините. Ушел. Через пару месяцев устраиваюсь в инвалидскую контору к Саше Мураховскому, знал такого? — спросил Паша Ивана.

— Нет.

— Ну, неважно. Гениальный человек, художник, поэт, но болел болезнью Бехтерева. Не сдавался, организовал фирму, через которую делались большие дела, а я ему обеспечиваю все, что связано с компьютерами, софт обновляю, железо починяю и так далее. Там я встретил девушку Нору. Одной ноги у нее не было, на протезе ходила, но ходила так, что не сразу поймешь, что одноногая. При этом фантастической красоты девушка. Я тогда зарабатывал хорошо, был с Сашей в небольшой доле, взял у него немного взаймы, купил квартирку не где-нибудь, а у городского парка, мы там поселились с Норой, стала она моей третьей женой.

И Паша отхлебнул чаю в третий раз.

— Нора была лучшей женщиной в моей жизни, так бы я с ней навсегда и остался, но тут Саша умирает. Приступ язвы у него был, увезли на скорой в больницу, лечили от язвы, там он получил воспаление легких, а умер, как потом сказали, от сердечной недостаточности. Так оно у нас и бывает: лечат от одного, болеешь другим, а помираешь от третьего. Фирма разваливается, с меня требуют долг, который я Саше не вернул, в счет долга отнимают квартиру, мы пытаемся жить у родителей Норы, поскольку моя мама с отчимом и моей сестрой в двушечке ютятся, я быстро понимаю, что с родителями Норы не уживусь, учитывая, что они меня в глаза называют тунеядцем, пришлось расстаться. Жить абсолютно не на что, отчим предлагает поехать к его брату в село, село пригородное, был совхоз, стала агрофирма, делами там ворочал интересный мужик, фамилия, не поверите, Борман, не слышали о таком? — спросил Паша Ивана и Галатина.

— Нет, — сказал Иван.

— Смутно, — сказал Галатин.

— Ну, неважно. Наверно, потомок поволжских немцев, их всех еще до войны выселили, а его предки как-то зацепились. Амбициозный человек, радио свое у него там было, ведущего нанял, интернет провел по селу, интернет-сообщество местное создали, но ведущий уволился, вот мой отчим и порекомендовал меня Борману через брата — вести передачи, быть модератором сообщества, все чинить и налаживать.

— Это в какие же годы было? — спросил Иван.

— В нулевые уже. Через пару месяцев я там — первый парень на деревне, всем нужен, всем интересен, снимал комнату у бабушки Зины, а у бабушки Зины внучка Эльвира, двадцать лет, красоты необыкновенной, она и стала моей, как вы догадываетесь, четвертой женой.

И Паша отхлебнул чаю в четвертый раз.

— Все отлично, но тут возвращается некто Рома, который отбыл срок за злостное хулиганство, и предъявляет Эльвире претензию, что она его не дождалась. Эльвира удивлена до крайности и напоминает Роме, что ждать его не обещала и не собиралась. Рома кричит, что тем хуже для нее, и начинает меня бить. Ее ругает, меня бьет. А был он не один, было их трое, и я оказался в больнице. Залег надолго, Эльвира приезжала, потом перестала, потом узнаю, что она вышла замуж за Бормана, а Рома куда-то исчез. Что там было конкретно, не знаю, не интересовался. Обижен был, если честно, на Эльвиру, впал в депрессию, но спасла Ольга, врач от бога, психолог от природы, разведенная, с сыном, забрала меня к себе и стала моей пятой женой.

И Паша отхлебнул чаю в пятый раз.

— Мы зажили настоящей семьей, ее сын Артем меня обожал, а Олечка была…

— Лучшей женщиной в твоей жизни? — улыбнулся Иван.

— Вот ты смеешься, — упрекнул Любезкин, — а я потому так говорю, что на момент, когда я с ней жил, она мне и правда казалась лучше всех. Честолюбие во мне пробудила. Хватит, говорит, Паша, работать на других, заведи свое дело, у меня отец в банке работает, он тебе на бизнес-проект ссуду оформит. Я беру ссуду и открываю свою фирмочку. Комнатку снял, второй этаж старого дома, зато в центре, на углу Вольской и Московской, там еще магазин «Интим» был, может и сейчас есть, не знаете?

— Нет, — в два голоса ответили Галатин и Иван.

— Ну, неважно. Беру оптом компьютерную технику, всякое мелкое железо, продаю, заодно оказываю услуги по установке и эксплуатации, дела идут. Но тут в Саратов приходит своими оптовыми базами Москва, на этом все кончается. У нас же все Москве принадлежит, если вы не курсе.

— Еще как в курсе, — сказал Иван. — Москва — как спрут, по всей стране щупальца, весь крупный бизнес под ней. Вот хохлы предлагают Россию в Московию переименовать, глупость, конечно, но понятно почему: Москва — метрополия, все остальное — колонии.

— Точно, — согласился Паша. — Но мне от этого не легче. Я прогораю, у меня отбирают за долги помещение и абсолютно всю оргтехнику, хорошо я успел жесткие диски вынуть. Одновременно является папаша-банкир и говорит, что все мне простит и не посадит, если я исчезну из жизни его дочери, которая совершила ошибку и хочет сойтись с бывшим мужем, она с ним, кстати, официально не разводилось.

Тут Галатину вспышкой подумалось: бывает, значит, что распавшаяся семья воссоединяется. Тем более надо поскорей оказаться в Москве и своими глазами понять, что происходит, и попытаться как-то повлиять на события. И Галатин глянул на часы.

— Уже заканчиваю, — заметил его взгляд Паша. — По совпадению в это время мне звонит брат по отцу из Нижнего Новгорода, который меня нашел через сеть, говорит, что хочет повидаться. Можно, почему нет? И с папой заодно познакомиться, который от мамы ушел, когда мне полгода было. Я собираюсь, приезжаю, не сразу, недели через две, и узнаю, что папа как раз в это время умер. Хорошо, то есть плохо, но надо жить дальше. Снимаю комнатку — не в Нижнем, а возле города Городец, в поселке слепых, не помню, как он называется. Слепых там и правда было много, на мебельной фабрике работали. А я начинаю обслуживать Городец: консультирую, получаю заказы на покупку оборудования, раз в месяц отправляю деньги и список брату, тот передает посреднику, посредник покупает и отправляет мне товар за комиссионные. Живу одиноко, а за стенкой кто-то слушает каждый вечер аудиокниги. Они там многие слушали на допотопных кассетниках, тогда в интернете мало еще книг было, и интернет там был слабый, через телефон. Слушает кто-то книги, и книги качественные — классика, «Мастер и Маргарита», «Сандро из Чегема», есть у человека вкус. А вход в ту комнату был с другой стороны дома, и комнат там десять или больше, я не сразу понял, кто это. Потом узнал и познакомился. Виола, Виолетта, слепая от рождения, дважды замужем была, но неудачно. Тридцать лет, выглядит прекрасно, фигура божественная, лицо ангельское. Час поговорили, а будто всю жизнь друг друга знаем. Предвижу твой ехидный вопрос, Ваня, — да, она была лучшей женщиной в моей жизни. Моей шестой женой.

И Паша отхлебнул чаю в шестой раз.

— Почти год счастья у нас был, и тут умирает брат. Больной он был очень, вес под двести кило, это папа нас наградил таким избытком, вот и… Похоронили брата, я звоню посреднику, который у меня накануне деньги взял, тот не отвечает. Неделя, две — тишина. Ни посредника, ни денег. Обращаюсь в милицию, они пробивают номер, выясняют: номер левый, ни на кого не зарегистрированный. А мои клиенты требуют деньги, а денег нет, они подают в суд. Женщине я был должен двадцать четыре тысячи, мужику одному тысячу и бабушке пятьсот.

— В каком году? — спросил Иван.

— В две тысячи седьмом.

— Даже для седьмого — не такие огромные деньги.

— Тебя я тогда не знал, одолжился бы, — ответил Паша. — Не огромные, но взять абсолютно негде. Не у Виолы же. У нее были, копила на операцию, потому что она не стопроцентно слепая была, какой-то свет видела, тени какие-то, но и это стало пропадать, а для слепого хотя бы свет видеть — радость. Короче, суд. Я виновным себя не признаю, надеюсь на оправдание или хотя бы условный срок, а мне вдруг обвинитель требует пять лет колонии общего режима. Что интересно, судья даже у истцов спросила, не знаю, по протоколу или от души: как вам такой срок? Женщина в шоке: вы что, зачем столько, оставьте его на свободе, он так быстрей деньги отработает и вернет! А мужик, которому я тысячу должен, веселится: самое то, пусть сидит! А бабушка: я не знаю, вам виднее. Наши ведь бабушки, они только за своих внуков стоят, а остальных пусть Гитлер зажарит и живьем съест, глазом не моргнут. Суки наши бабушки, прости меня, господи.

— Гитлер-то при чем? — спросил Иван.

— Для метафоры, — ответил Паша. — В общем, дает мне судья, спасибо ей, не пять общего, а всего полтора года колонии-поселения. Прощаюсь с Виолеттой, прошу меня не ждать, предчувствия у меня были нехорошие, думал, что погибну. Но предчувствия не оправдались. Два месяца я в СИЗО просидел, полтора на карантине, потом поселение, и уже через год отпустили по УДО [6]. За все время единственный по-настоящему негативный момент был — когда перед карантином нас запустили на помывку. Голый человек и так беззащитен и унижен, ненавижу бани, а тут еще входят отморозки из СДиП, это аббревиатура такая, секция дисциплины и порядка. Матерых зеков подбирали с большими сроками, кто злой и кому терять нечего, на руках красные повязки, чисто СС, у одного на щеке свастика была, четко помню. И они начинают нас бить.

— За что? — удивился Галатин.

На самом деле удивление его было если не наигранным, то преувеличенным. Он, как и всякий россиянин, сам понимал, за что, но мы, все зная о непотребствах отечественной жизни, иногда делаем удивленный вид и задаем бессмысленные вопросы, будто не желая верить, что это возможно, притворяясь не ведающими: кто не ведает, тот и не причастен. На самом деле причастны все, и это сознавать тяжело. Правда, тяжело лишь тем, кто осознает. То есть абсолютному меньшинству.

Паша ответил так, как и ожидалось:

— Ни за что, для профилактики, чтобы жизнь медом не казалась, чтобы сразу поняли, куда попали. Мне повезло, целый остался, а одному парню селезенку отбили, его сразу в больничку, пришлось селезенку вырезать. Сейчас, я слышал, эти СДиПы отменили. Может быть, но селезенку парню не вернешь. И ведь не тридцать седьмой год, а две тысячи седьмой от Рождества Христова. Отсюда вывод, что если человек гад, он в любое время гад. Но те, кто этих гадов использует, еще больше гады. А на поселении жить можно было. Кормили плохо, зато я впервые в жизни похудел. Был ларек, магазинчик, но я триста рублей в месяц зарабатывал, только на сигареты, такие там были сигареты с фильтром, «Святой Георгий» называются, десять рублей пачка.

— Неужели так и называются, «Святой Георгий»? — не поверил Иван.

— Так и называются, только написано по-английски, «Сайнт Джордж». Получаю перед освобождением от Виолы письмо: операцию сделали успешно, она видит лучше, чем раньше, ее случаем заинтересовался врач из Чехии, зачем-то он к нам приезжал, то ли перенимать опыт, то ли передавать, и не только случаем заинтересовался, но и Виолой, уговаривает ее поехать с ним, не женой, а неизвестно, в каком статусе, и вот она у меня спрашивает, разрешаю я или нет. Я отвечаю, что разрешать или запрещать не имею права, если считаешь, что так будет лучше, езжай, учитывая, что я к тебе вряд ли вернусь, пора домой, в Саратов. И вернулся, начал восстанавливать здоровье, перешел на индивидуальную работу, и познакомился с женщиной Натальей, в подробности вдаваться не буду, вижу, что товарищ у нас спешит…

— Если честно, да, — признался Галатин.

— И она стала моей седьмой женой, — кратко завершил Паша, отпив седьмой глоток и отставив пустую кружку.

Ровно на семь глотков распределил он свой рассказ о семи женах, вряд ли в этом был расчет, скорее, природное чувство соразмерности, которое присуще нашим соотечественникам, сколько бы их не упрекали в обратном.

— И тут у меня просьба, Ваня, — обратился Паша к Сольскому. — Ты сегодня в центре окажешься?

— Василия повезу.

— Да я на такси! — отказался было Галатин, но Иван спросил:

— У тебя деньги лишние? Я привез, я и назад верну.

И Паше:

— Что за просьба?

— Годовщина у нас с ней, с Натальей. А не виделись уже три месяца. Обычно она приезжает, живет недельку-другую. Или я у нее, но реже, хлопотно компьютерное хозяйство перевозить, а без него никак. В общем, три месяца в разлуке, а сегодня годовщина, у меня для нее небольшой подарок. И букет ей купи, Ваня, хороший букет, на тысячу.

Паша достал с полки заранее приготовленную коробочку с алой ленточкой, завязанной бантиком, под ленточку была всунута тысячная купюра. Паша взял с полки пузырек с пульверизатором, опрыскал и протер коробочку вместе с купюрой, подал Ивану.

— Теперь стерильно. Найти ее просто — угол Мичурина и Рахова, я тебе эсэмэской адрес брошу, чтобы не запоминать. Она ничего не знает, в домофон скажешь ей, что от Павла подарок, она сама выйдет, ей все равно с собачкой гулять. Нетрудно?

— Абсолютно.

— Вот и славно.