В огне лета

Глава 28. Сбор команды

Кир сидел на стуле, всё ещё дрожа, синяки тянулись по шее и рукам. Егор ходил взад-вперёд, как на вулкане, то и дело бросая тяжёлые взгляды на дверь. В комнате было холодно — не от воздуха, а от напряжения.

Артём взял трубку без промедления. На другой стороне провода — привычный слабый писк, затем голос Ника:

— Что случилось?

— Похитили Лену, — выдохнул Артём. — Гоша за этим. Приезжай. И — позови Андрея. Срочно.

В ответ тишина, затем короткое:

— Буду через двадцать минут.

Егор рванул к окну, сердце подсказывало: ждать нельзя. Минут через пятнадцать внизу послышался рокот мотора; в дверях появилось два силуэта — Ник, с ноутбуком под мышкой и усталым лицом, и Андрей — в пальто, ровный, как скала, с телефоном в руке, раздавал указания.

Ник сразу сел к столу, включил ноут, пальцы зазвенели по клавишам; Андрей снял пальто, осмотрел комнату и встал напротив Артёма.

— Рассказывай по порядку, коротко, понятно, — сказал он хладно.

Артём коротко пересказал всё: парк, фургон, лица, то, что видел Кир. Кир дополнил, как мог: номера машин он не разглядел, но видел походку одного из захватчиков, слышал женский голос, помнил запах бензина и смазки. Его слова рвались, иногда прерывались кашлем от боли. Ник печатал на ходу, перехватывая ключевые фразы.

Егор не выдержал и вырвался:

— Я хочу разорвать их на части! — голос дрогнул. — Я поеду сейчас и…

Артём резче, чем обычно, положил руку на плечо друга:

— Нет. Никаких слепых бросков. Если мы полезем сейчас — они её убьют. Андрей, ты с чего начнёшь?

Андрей взглянул на карту, что лежала у Артёма, затем поднял голову.

— Камеры вдоль подъёмов и въездов в тот район. Я подключаю своих людей, они впрягутся по камерам и по телефонным маршрутам. Ник — ты чистишь цифровые следы: закрытые форумы, уличные трансляции, любые упоминания о фургоне и заездах за последние сутки. Кир — ты подробно вспоминаешь всё, что видел и слышал в парке: люди, слова, машины, запахи. Это важно. Егор — ты держишься подальше от прямых действий. Ты — реакция, удар по нужному месту, но не сейчас.

Ник кивнул, не поднимая глаз от экрана:

— Я в лоб полезу по видеопотокам, буду брать всё: от уличных камер до камер платных парковок. Если у них был хоть один телефон, который включили после похищения — можно посмотреть координаты. Это шанс.

— А если они чистые? — спросил Кир тихо.

— Тогда будут тени, — отрезал Андрей. — Но тени можно прочесть. Мы раскручиваем сеть: камеры → пробивки — машины → владельцы → привычные точки. Ник прикрывает цифровую часть, я — физическую. Работать будем синхронно.

Егор неохотно сел, дыхание всё ещё тяжело:

— Я не люблю ждать.

— Никто не любит, — сказал Артём. — Но если мы сейчас придём без фактов — шансов вернуть Лену будет меньше.

Кир пробормотал, глядя в пол:

— Я хочу пойти... но если я ляпну не то — они её переставят.

Андрей кивнул:

— Ты остаёшься с нами. Ты — наши уши и глаза. И ни к кому не идёшь. Понял?

— Понял, — выдавил Кир.

Ник быстро перетащил кабели, комп засветился схемами и картами. За окнами чужая ночь текла привычно, но в этой квартире началась работа: звонки, пробивки, первые роад-карты. Каждый час дороже предыдущего. У каждого была своя роль и свой груз: страх, вина, ненависть — но теперь всё это превращалось в действие.

— Двое моих ребят уже на выезде, — сказал Андрей, набирая номер. — Один по камерам, другой — по базам автовладельцев в радиусе пяти километров от парка. Ник, держи линию с форумами. Если появится хоть одно упоминание — сразу в хаб.

Ник не отрывался от экрана:

— Уже есть несколько совпадений по модели фургона, и пара камер словила движение в нужной зоне в промежутке похищения. Скину координаты. Это старт.

Артём встал, сжал кулак, потом разжал:

— Действуем. Тихо. Быстро. Без шума. Мы вернём её.

В комнате повисла работа, назначение, холодная решимость. Ночь не прощала ошибок — и никто из них теперь не собирался их делать.

Ночь в подвале была вовсе не ночью — это было другое измерение: холодное, влажное, пахнувшее сыростью и плесенью. Одинокая лампочка на длинном проводе дотягивалась до потолка, бросая над головой Лены желтоватый круг света; всё остальное пространство проваливалось в вязкую, почти осязаемую тьму.

Её запястья горели от веревки. Ограниченность движения превращала даже дыхание в работу: каждый вдох отдавался в груди режущей болью. Пол был сырым, холодным — бетон впитывал в себя шум её шёпота и отдавал его обратно, глухо.

Кожа на лице липла от пота и пыли. Лена пыталась сосредоточиться не на физике боли, а на имени — Егор— как на нить, за которую можно потянуть изнутри. Она шептала его, снова и снова, и это было всё, что у неё оставалось — звук, который мог бы как-то прорвать толщу тишины.

В стене подвала кто-то пробил маленькое окошко — не окно даже, щель, через которую проникал тонкий луч уличного света и скользнул по пыли в воздухе. В этом луче виднелись частицы, как живые — они кружили и падали, словно маленькие думы. Иногда откуда-то сверху доносился звук шагов — фигуры, приглушённые голоса, шорохи. Они говорили, но их слова были сухими и отстранёнными, как будто обсуждали груз на складе, а не человека, дрожаще сидящего у стены.

Голос раздавался рвано и рядом: «Ждём команд». Лена почувствовала, как внутри что-то сжалось до горькой точки. Ей хотелось закричать — выть — но горло сжимала паника, и вместо этого выходил только хриплый шёпот, слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью.

Время текло не как обычно; оно вязло. Каждую минуту она пыталась запомнить что-то полезное: звук, шаг, запах. Запах — тот самый, который всё ещё стоял в воздухе: смесь машинного масла, влажной земли и чужих мыслей. Эта мешанина казалась ей знакомой и одновременно бесконечно чужой.

Чья-то тень проходила мимо лампочки, на мгновение вытягивая руку — не к ней, а к металлической полке, к коробке; свисток инструмента; тяжёлый шаг. Лена сжимала зубы и думала о Егоре: о том, как он, наверное, сейчас в шоке, как будет ругать себя, как будет рвать на части город, чтобы найти её. Мысль о нём — и о том, что он не один — держала её на плаву.

Страх сменялся странной твердостью: она понимала, что плачь — это плохо, что паника разгонит всё вокруг, а нужно держаться — держаться ради того маленького пламени надежды, которое грело и упрямо жило в груди. Она считала в голове: шаги, голоса, дверной скрип — и держала в себе имя, которое, как магнит, могло бы потянуть спасение через эту дыру в мире.

Когда сверху снова прозвучал голос, сухой и деловой: «Не трогать, пока не скажут», — Лена будто услышала в нём приговор и обещание одновременно. Он был опасен, потому что был уверен; и в этой уверенности таилось бедствие. Но вместе с тем — и возможность: уверенные люди совершают ошибки, и где-то там, снаружи, люди ищут.

В подвале было холодно, тесно и страшно. Но в её груди горело маленькое, отчаянное пламя: не дать темноте поглотить себя окончательно. Надежда — как последний факт, который нельзя отдать.