Вайнахт и Рождество

Болезнь

Проснулся я ночью. Голова была ясная, и я знал, что делать.

Я встал и спустился вниз. Дверь в квартиру Ивана Ильича была открыта. Он, мама, бабушка и Соня сидели за столом и играли в лото. Они посмотрели на меня, но ничего не сказали. Я побежал. Бежать было легко. Только тут я заметил, что забыл одеться и обуться. В Лавреньевском я сразу нашел место, где был пулемет, но вместо пулемета там лежала граната. Это даже лучше. С гранатой я побежал обратно. В одном из домов горело окно. Я заглянул и увидел Ваню Зайцева. Машина с лучами смерти была почти готова и сверкала разноцветными огоньками. Ваня сидел в колпаке со звездами и полумесяцами. Он поднял голову и стал манить меня. Я хотел сказать, что мне некогда, но слова почему-то не выходили, и я побежал дальше. Я оказался на Советской. Я старался не смотреть на фонарь. На табурете, откинувшись к стене, сидел узколицый полицай. Карабин лежал на земле. Я понял, что он спит. Я вытащил гранату и вытянул кольцо-чеку. Осторожно положил гранату в оттопыренный карман его пальто и бросился бежать. Раз, два, три, четыре… Я упал. Я не слышал взрыва, только почувствовал дрожь земли под собой. Вдруг стало светло. Ночь пропала, настал день. Навстречу мне спешили люди, немцы с оружием и наши, русские. Они внимательно смотрели на меня, но проходили мимо. У меня в кулаке была зажата чека, надо было ее выбросить, чтобы никто не догадался, что это я убил полицая. Надо было бежать, но как? Они сразу увидят, что я не одет и с чекой. И я продолжал лежать. Потом я вспомнил, что Валины часы остались там, на убитом. И заплакал от бессилия. Снег таял подо мной от слез, я лежал совсем мокрый.

Как оказалась здесь мама?

— Что ты, что ты, успокойся, маленький, я с тобой… Что тебе приснилось?

Я слышал нежность, жалость и страх в ее голосе, и мне хотелось зарыться в нее и выплакать всю боль.

— Я часы… Часы не взял…

— Бредит, — сказала бабушка. — Ну, Марья, послал нам бог еще одно испытание.

Потом началась какая-то суета, я пил и пил воду, меня обтирали чем-то сухим и колючим, и было хорошо, потом я почувствовал запах кожи и мыла, мама что-то зашептала по-немецки, ей отвечал мужской голос, мне стало спокойно, и я провалился.

Иногда я выныривал из полусна, видел и слышал кого-то, но скоро начинали болеть глаза, и мне снова хотелось уйти в темноту, в приятную ломоту, ни о чем не думая. Из этих дней я мало что помню.

Помню, что приходил немецкий доктор, которого привел Герд. Он долго слушал меня. Стетоскоп с мороза был холодный, и кожа сразу покрылась пупырышками. Доктор был немолодой и веселый. Бабушка стояла как статуя, поджав губы и сложив руки на животе. Она вообще врачам не верила. Доктор поглядывал на нее, а потом вдруг начал говорить с ней. Мама переводила. Доктор говорил с ней так, как будто бабушка главная в доме. Он рассказывал, какая у меня болезнь и что надо делать. Бабушка сначала кивала, а потом стала отвечать. В общем, кончилось тем, что довольная бабушка с загадочным видом исчезла, а потом вернулась с неизвестной бутылью и торжественно вручила доктору.

— О! — сказал доктор. — Водка?

Бабушка обиделась:

— Вот еще — водка! Буду я такую гадость людям предлагать. Это, батюшка, собственноручное изделие! Марья, налей-ка ему мензурку!

Доктор внимательно посмотрел рюмку на свет, понюхал и осторожно выпил.

Некоторое время он сосредоточенно прислушивался к себе, потом поднял брови и приложил руку к сердцу:

— О! Альтмайстер!

— То-то, — сказала бабушка.

Доктор ушел, потрепав меня по щеке и особо раскланявшись с бабушкой. Он приходил еще раза два или три.

Однажды я понял, что лежать мне скучно. Я встал, и меня качнуло. Я снова лег, но уже стал думать, когда мне разрешат встать. Мне снова стало интересно, что происходит вокруг.

Вроде бы все осталось прежним, но что-то изменилось. Оказалось, что много чего.

Давно стояла настоящая зима. Наверно, очень холодная. Печку топили постоянно, а окна были затянуты ледяными узорами, и то тут, то там слышался сухой треск.

— Ты гляди, как завернуло-то, — сказала бабушка маме, сидя за машинкой. — А наш-то в сиротском бельишке ходит.

Я понял, что «наш» — это Герд.

Мама не ответила.

— Ты не слышишь, что я говорю? — обиделась бабушка.

— Я слышу, Полина Петровна. Только не пойму, к чему вы это говорите, — сказала мама.

— Я к тому говорю, что Володя-то вроде его комплекции будет. Чуток пониже только…

— И что?

— Что-что! — рассердилась бабушка. — Будто не понимаешь. Вон в сундуке-то зимнего белья сколько! Шерстяного, не ношеного почти. Сама бы могла додуматься! Всё ждут, пока другой кто что сделает!

— Не сердитесь, мама. Как же я могу без вашего разрешения?

— Вот и попросила бы разрешения! Нешто я зверь какой? А Володя вернется — новое купим. Ты мне, Мария, вот что скажи. Там, в его комнате, портрет стоит. Это что за люди?

— Мать, сестра с мужем и детьми.

— А…

— Полина Петровна, он не женат, если вам интересно.

Бабушка заворчала под стрекот машинки:

— Чего это мне интересно. Ничего не интересно. А он-то что ж? Вроде в самом соку. Больной, что ли?

Мама ответила:

— Был бы больной, в армию бы не взяли. Мама, почему вы меня спрашиваете?

— А кого мне спрашивать? Ивана Ильича? — отозвалась бабушка. — Да я не про то. А по жизни-то он кто?

— Инженер. Электрик.

Бабушка сказала уважительно:

— Инженер — он без куска хлеба не останется. Знаешь, распущу я твою кофту старую, все равно не носишь. Свяжу ему носки, и Соньке на жилетку останется, а? Морозы-то нынче кусаются.

Теперь все ужинали вместе: мы, Иван Ильич с Соней и Герд. Перенесли большой стол в кухню — самое теплое место в квартире. Герд уже знал много русских слов, но говорил редко. Когда мама сказала, что мне надо делать уроки вместе с Соней, а я сказал, что завтра начну, Герд улыбнулся и сказал, посмотрев на маму:

— Морген, морген, нур нихт хойте…

— Что он говорит? — забеспокоилась бабушка.

Мама перевела:

— «Завтра, завтра, не сегодня — так лентяи говорят». Такая немецкая пословица есть.

— Правильная пословица, — одобрила бабушка.

Однажды Герд принес два апельсина — мне и Соньке. Я знал, что есть такой фрукт, но никогда еще не ел. Мандарины я пробовал, а апельсины нет. Я даже не знаю, что вкуснее. Соня сказала, что это нечестно, если мы не поделимся со всеми. Тогда Герд достал из кармана перочинный нож.

Вот это чудо так чудо! Это был настоящий нож, а не какой-то там ножик. Почище всяких апельсинов! Как раз такой, о котором я мечтал! Герд дал мне его посмотреть. Чего там только не было! Два лезвия — большое и поменьше! Шило! Отверточка, штопор и еще что-то непонятное. И блестящая коричневая ручка, которая так уютно и тепло ложилась в ладонь!

Выходить мне еще не разрешали, зато начались уроки вместе с Соней. Когда я пришел к ней, то увидел на столе толстую-толстую книгу. Такую читал Иван Ильич. Соня сказала, что это Библия и здесь про Бога.

— Тебя Иван Ильич заставил? — удивился я.

— Нет, я сама попросила. Он мне рассказывал про свой храм, про иконы, про Святое Писание, и я захотела прочитать про Христа. Только это не в начале книги, а здесь.

Она показала закладку. Я попробовал читать и ничего не понял.

— Мне тоже трудно было. Мне Иван Ильич непонятные места объяснял.

— Сонь, ты что, с ума сошла? В СССР бога нет!

Сонька посмотрела на меня круглыми глазами:

— А кто мне маму вернет?

Дура она, что ли?

— Красная армия!

Сонька посмотрела на меня, хотела что-то сказать, но передумала. У нее покраснели глаза, и она открыла учебник. Чем я ее обидел?

— Сонь, ты стихи пишешь? — я сказал это просто так, чтобы что-то сказать.

Она шмыгнула носом и кивнула.

— Пишу… Хочешь, прочитаю?

— Давай.

На самом деле мне не хотелось, я вообще стихи не люблю. Да ладно, пусть читает, а то опять расстроится.

И вдруг она остановилась.

— Нет, не буду. Это плохие стихи.

— Сонь, — сказал я. — А разве это стихи? В стихах все складно и слова одинаково заканчиваются, как это…

— Рифма. Я сама нескладная, и стихи тоже…

Она помолчала.

— А знаешь, из-за меня твоя мама с Гердом поссорилась. Нет, они помирились уже. Ты этого не знаешь, ты болел. Это когда он меня увидел. Они внизу ругались, на следующее утро.

— А почему ты знаешь, что из-за тебя? Они по-русски ругались?

— Нет, по-немецки. Только я догадалась. Моя бабушка в Белоруссии похоже говорит. И слова одинаковые есть. Герд очень сердился на тетю Машу. Он догадался, что я еврейка. Говорил, что из-за меня всех убить могут, если кто-то расскажет.

— И ты все это поняла?

— Не все. Что не поняла, догадалась.

— А мама что?

— А тетя Маша его спрашивает: «Ты?» Ну, то есть он расскажет? А он говорит: «Нет». И потом они просто стояли и молчали.

— А дальше?

— А дальше они тихо говорили, я не расслышала ничего. А потом ушли.

Соня опять меня удивила. Стихи ладно, это ерунда. А вот языки знать — это здорово! Она могла бы разведчицей стать. И секретные разговоры подслушивать. Надо попросить маму, чтобы она меня немецкому научила. Я быстро выучусь. Я уже много слов знаю: хальт, комм, морген, данке и еще несколько. Еще штук сто выучить, и нормально будет.

— Нет, — вздохнула Соня, — из меня разведчица не получится. Я трусиха. И потом немцы сразу видят, что я еврейка. Я похожа на еврейку, да?

Вот спросила! Как будто я знаю, какие евреи бывают. Для меня все одинаковые.