Вайнахт и Рождество

Про тот берег и военную тайну

Было темно, когда Иван Ильич разбудил меня. Он, наверно, совсем не ложился в эту ночь. Мы пошли по пустынным, застывшим улицам по лиловому снегу. Когда мы спустились по Воробьевке к реке, снег стал розовым. На берегу стояла телега. Возница повернул голову, и я узнал его. Это он тогда вез мертвых военнопленных.

— Здравствуй, Ефим, — поздоровался Иван Ильич. — С праздником тебя.

— Здоровы будете, — ответил Ефим. — Где ваш горемычный-то?

Они откинули снег, расстелили большую простыню и завернули тело.

— Эк его разделало, — крякнул Ефим, уложив тело в телегу. — Это кто ж такой?

— У нас жил, — ответил Иван Ильич. — Немец. Квартирант. Хороший человек.

— Мертвые, они все хорошие. Тихие, смирные, — ухмыльнулся Ефим. — Если б не ты просил… Нно-о! Я там костер с ночи разложил. В такую зиму могилы копать — врагу не пожелаешь.

Мы переехали реку, поднялись по дороге, потом свернули налево. Между редкими красными соснами светился огонь.

Могилу копали долго, земля промерзла глубоко.

Иван Ильич и Ефим спустили тяжелый сверток в яму.

— Место-то запомнил? Место хорошее. Песочек, высота, вид красивый, — сказал Ефим.

Большое красное солнце уже освещало город, он стоял в розовом морозном тумане, как сказочный.

Иван Ильич закончил читать молитвы.

— Спасибо тебе, Ефим.

— Тебе спасибо, отец.

— Мне-то за что?

— Чудной ты. Я чудных люблю. И что тебе этот немец?

— Человек, Ефим.

— Вот я и говорю: чудной ты. Будто не для себя живешь. Всех не пережалеешь. А все равно люблю.

Уже в городе Иван Ильич сказал, что зайдет в церковь, там его должны ждать бабушка и Соня.

— Хочу с тобой радостной новостью поделиться, — сказал он. — Соня решила крещение принять.

Решила так решила, подумал я. Конечно, это плохо, потому что если в школе узнают… А почему должны узнать? И вообще, что тут такого? Раньше детей вообще не спрашивали, а крестили, пока маленькие. Все вожди революции, наверно, тоже крещеные были. Даже товарищ Сталин. И ничего. Может быть, это не так плохо — верить в бога? Ведь может человек верить и быть хорошим? Я-то, конечно, никогда не покрещусь. А Соне сейчас трудно. Она думает, что бог ей поможет. Ну и ладно.

Я пришел домой немножко усталый и сильно голодный. Хорошо, что бабушка оставила завтрак. Но я сразу не стал есть. Сначала дела. Я растопил печь, нанес дров и воды. Вот теперь можно перекусить.

Послышался и затих звук мотора. Хлопнула дверца. Я выглянул в окно. Из черной машины вышел молодой военный, открыл другую дверь, протянул руку и помог выйти другому военному в шинели. Мне он показался немного странным. Оба пошли к дому.

Я бросился вниз. Они не успели постучать, как я распахнул дверь. Впереди стоял этот, показавшийся мне странным. Над жестким воротником шинели, под армейской ушанкой светились мамины глаза.

— Коля! — сказала мама, присела и обняла меня крепко-крепко. Я зажмурил глаза, потому что хотел надышаться ее запахом, без которого было так холодно и пусто все эти дни. И еще я успел подумать, что Соня, наша Соня никогда — какое страшное слово! — уже не сможет прижаться к тете Ане, закрыть глаза и пить, пить, пить ее тепло и запах.

Мы пошли наверх.

— Ну, Мария Сергеевна, пока отдыхайте, а завтра в шесть отъезжаем, — сказал молодой военный, поставив тяжелый чемодан. — Что, не узнал?

Это он меня спросил. И только сейчас я увидел, что это Андрей.

— Нет-нет, Андрей, до завтра не прощайся. Сегодня вечером обязательно к нам.

— Обещать наверняка не могу — сами знаете, дела, но буду стараться изо всех сил! — весело ответил Андрей и сбежал вниз.

Мама сняла шинель, шапку. Под военной формой было платье, в котором она тогда уходила в комендатуру.

Она села, оглядела комнату, словно была здесь впервые, потом вскочила и снова обняла меня:

— Ну здравствуй, родненький мой! Как вы тут?

— Я чай поставлю. Хочешь чаю?

— Хочу.

Я поставил чайник, снял полотенце с завтрака, оставленного бабушкой, достал тарелки и разделил все пополам.

Мама смотрела на меня, подперев щеку ладонью, и улыбалась.

— Ой! — вдруг опять вскочила она. — Что ж я сижу-то, как дурочка! У меня же в чемодане всего…

Она бросилась к чемодану.

— Мама, — сказал я. — Нам еще знаешь сколько народу кормить! Оставь на потом.

Она улыбнулась и села.

Я разлил чай.

Мама сделала пару глотков и поставила чашку. Она уже не улыбалась.

— Коля, прости меня, — проговорила она. — Я не могла тебе сказать, почему служила в комендатуре. Я никому не могла сказать. Мне тоже было трудно. Честное слово.

— Ешь, — сказал я. — Я понимаю. Это военная тайна. А где ты была?

— Это военная тайна! — засмеялась мама и ткнула меня кончиком пальца в нос.

— А колун — тоже военная тайна?

— И колун тоже! — и она дернула меня за ухо.

— Ах, так, мамочка? Да я тебя! — и мы стали бороться подушками. Когда полетели перья, вошли бабушка, Иван Ильич и Соня.