Вайнахт и Рождество

Дрова с шоколадом

Дня три я ходил мимо двери Ивана Ильича и думал о таинственном разговоре мамы и бабушки. От меня что-то скрывали, и настроение у меня опять испортилось. Почему взрослые все время любят говорить «ты уже большой», а сами шепотом переговариваются, чтобы ты ничего не понял, а спросишь, так сразу «не твоего ума дело». Может, постучаться и спросить у Ивана Ильича… ну, например, как он себя чувствует. Я подошел к его двери и прислушался. Было тихо. Я уже поднял руку, но дверь отворилась сама. За дверью стоял Иван Ильич.

— Коля? Ты ко мне? А я как раз к тебе собирался идти, — сказал Иван Ильич. Он вышел за порог и закрыл за собой дверь. На него это было не похоже. Он всегда дверь распахивал и приглашал войти. Я даже растерялся.

— Я только спросить хотел… вы еще болеете?

— Болею? — удивился Иван Ильич. — Вроде нет. С чего ты взял?

— Мама утром сказала.

Иван Ильич подумал и сказал:

— А! Утром? Утром да. Было дело. А сейчас все хорошо. Полежал, поболел и выздоровел.

«Не умеешь ты врать, Иван Ильич!» — подумал я.

И хотя я подумал про себя, а не вслух, Иван Ильич как-то смутился.

— Ну ладно, это неважно. Я вот что хочу. Я хочу, Коля, с тобой на правый берег сходить. На колхозные поля. Глядишь, наберем с тобой брюквы, или морковки, или что там в земле осталось. А то у меня шаром покати, да и у вас негусто. А? Ты как? Вдвоем-то мы больше донесем.

— А если не отпустят?

— А я с мамой твоей поговорю, и отпустят.

— А с бабушкой?

— А с бабушкой в первую очередь. Как же без бабушки?

Мама пришла усталая.

Отдохнуть ей не удалось. Бабушка ахнула, что дрова кончились, и печь не затопишь.

— Как кончились? — удивилась мама. — Мы же весной на всю зиму купили.

Бабушка важно ответила:

— Не мы, а я. Я за свою жизнь этими войнами да революциями ученая. Дрова весной покупать надо. Потому как к осени обязательно какая-нибудь революция случится. Или война. Без меня бы вы сейчас стульями топили. Дрова-то есть, и угля еще осталось. Только дрова я чурбаками взяла, подешевле. Колоть надо.

Мама вздохнула:

— Хорошо, пойду поколю.

— Поколи, поколи, — ласково сказала бабушка. — Не мне же на старости лет топором махать.

— Да вас никто и не заставляет, — ответила мама. — Коля, пойдем со мной.

Мы вышли во двор. Мама взяла колун и стала колоть дрова. Я старался подкатывать чурбаки поменьше и потоньше. Но таких, как назло, было мало. Все время попадались какие-то узловатые, с сучками. Во двор вышел Иван Ильич.

— Не за женское дело взялась, Марья, — сказал он.

Мама как раз в это время пыталась вытащить застрявший в пеньке колун. Она с трудом разогнулась, убрала выбившиеся волосы под платок и ответила:

— Мне выбирать не приходится.

— Дай-ка инструмент, девушка, — сказал Иван Ильич.

Дело пошло веселее, но минут через десять он охнул и схватился за спину.

— Погоди, погоди, Марья, сейчас отойдет, — пробормотал он, морщась от боли. — Сейчас отпустит…

Но мама отобрала у него колун и снова стала тюкать по чурбачкам. Иван Ильич помогал советами:

— Ты с кромки, с кромки бери, если в середину не бьется! И колун выше подымай! Колени подсогни чуть, а ноги пошире, что ты жмешься, как девица на выданье!

Мама улыбалась, но я видел, как она устала. Щеки раскраснелись, а губы, наоборот, стали светлее.

Я отнес несколько поленьев наверх к бабушке. Она вытащила платок из-за рукава (она почему-то всегда носила носовой платок за рукавом) и стала вытирать глаза.

— Ты что? — спросил я.

— Жалкие вы у меня, — всхлипнула бабушка. — Скажи там матери, бог с ними, с дровами, хватит на сегодня.

Я спустился вниз и увидел нашего немца. Он только что вошел в калитку и внимательно смотрел на маму и Ивана Ильича. Мама продолжала тюкать тяжелым колуном, не поднимая головы. Иван Ильич, кряхтя, одной рукой подбирал наколотые поленья.

Немец расстегнул ремень с кобурой и снял шинель. Потом подошел к маме, взял у нее топор и на своем резком языке сказал несколько слов. Мама стояла, опустив руки, платок сполз на плечи, волосы рассыпались. Она глядела на высокого немца, подняв голову. И она показалась мне такой красивой! И даже моложе, чем раньше. Немец еще что-то сказал ей, махнул рукой в сторону дома, а меня поманил к себе.

— Пойдемте, Иван Ильич, домой, — сказала мама, — а ты, Коля, останься.

Немец потрогал колун, покачал головой, замахнулся и с одного удара расколол пенек, над которым билась мама. Я только успевал носить дрова: сначала на кухню, а потом в сарай. Немец работал молча, не спеша, но без остановки и откладывал топор, только чтобы помочь мне правильно уложить поленья в сарае. Лицо у него было худощавым, а руки оказались большими и мускулистыми. Колун, который казался мне большим, тяжелым и неуклюжим, теперь летал, и чурбаки словно рассыпались сами собой. Немец засучил рукава, и на левой руке, пониже локтя, я увидел рисунок: льва на задних лапах, а под ним слово, начинавшееся с буквы «Р». Честно говоря, я устал. И ходить стал медленнее, и поленьев набирал меньше. Немец заметил это, опустил колун и подмигнул. Потом выбросил из кучи десяток чурбаков и показал: на сегодня это все. Мы их докололи и пошли домой. На улице было уже темно. Перед нашей дверью немец похлопал меня по плечу.

И мне стало приятно. И неприятно, что приятно. Он немец, враг, фашист! Он еще держал руку на моем плече, но я вывернулся и зашел домой.

Сегодня немцу ужин отнесла мама. Мне показалось, что ходила она долго. Бабушка так и спросила:

— Ты что так долго?

— Так, — ответила мама. — Спрашивал про Колю. Сколько лет, где учится…

— А ему-то что?

— Мама, я же не могу сказать: «А тебе-то что?» Он спросил, я ответила.

Бабушка заворчала:

— «Он спросил, я ответила»… Как же, про Колю он спрашивал, знаем мы, не первый год на свете живем…

Мама посмотрела на меня и ответила:

— О чем вы? Ну о чем вы таком говорите, Полина Петровна?

— Я знаю, о чем говорю.

Мама посмотрела в потолок и вздохнула. Потом взяла большую миску и стала накладывать еду.

— Пойду Ивану Ильичу отнесу, — сказала она.

Я тут же подскочил:

— Давай я!

— Я сама.

Когда она вернулась, мы сели ужинать. В дверь постучали. Вошел Герд с пустой посудой. В нашей комнате он казался очень большим и, кажется, сам стеснялся этого. Он неловко шагнул и положил передо мной плитку с иностранными буквами и летящим орлом в углу.

— Гехальт, — сказал он, повернулся и вышел.

— Зарплата, — автоматически перевела мама.

— Это чего это? — заволновалась бабушка.

— Шоколад, — сказала мама.

Я взял плитку и понюхал. Действительно, пахло шоколадом. Шоколадом! Когда я последний раз ел шоколад? Я не мог вспомнить. Точно до войны. Наверно, был какой-нибудь большой праздник. Очень большой. На обычные мы просто конфеты покупаем. Самые дешевые. Подушечки «Дунькина радость». Их так бабушка называет.

Бабушка отобрала у меня плитку и стала искать, куда бы ее спрятать. Почему у всех старых людей это прямо болезнь какая-то — прятать самое вкусное? Разве шоколад станет вкуснее, если полгода полежит? Какая от этого радость? Радость — это сразу съесть и не мучаться. А так будешь ходить, как дурак, и думать: вот лежит шоколад, а съесть нельзя. Это не радость, а горе.

И вдруг мама сказала:

— Пусть Коля сам решит, что с ним делать.

— С какого перепугу он решать будет? — возмутилась бабушка.

— Он сам его заработал, — спокойно, но твердо сказала мама.

— Ишь ты, работничек, — пробурчала бабушка.

Я открыл шоколад. Плитка была поделена на квадратики. Вот для чего нужна арифметика! И я честно разломил шоколад поровну: по 5 квадратиков. И еще крошки остались. Но это честно заработанные крошки, и я их слизал.

И мы стали пить чай.

Бабушка сказала, что она сладкого не любит, взяла в рот один квадратик и поморщилась. «Гадость какая», — сказала она.

— А ты не ешь, — сказал я.

— А он не сладкий, — ответила бабушка. — Сахару пожалели, сквалыжники. Немцы, они немцы и есть.

И съела остальные квадратики. А мама завернула свой шоколад в бумажку и сказала: «Спасибо, сынок, я потом». Как это можно — потом? Я взял первый квадратик в рот. Он и правда был горьковатый. Как сухая кора. И в то же время сладкий. И он не таял! То есть совсем медленно, чуть-чуть. А второй квадратик оказался еще вкуснее. И когда я понял, что он самый-самый вкусный, шоколад кончился. То есть третьего, четвертого и пятого кусочков я не заметил. И я решил: когда кончится война, и мы начнем жить хорошо, я буду есть шоколад с мороженым, чтобы он медленнее таял.

Мама сказала: «Я вниз». И ушла. С шоколадом. А вдруг она Ивану Ильичу шоколад отдаст? Вон как она туда с едой бегает. А она может отдать. Я ее знаю. Родному сыну не отдаст, а чужому человеку — пожалуйста. Ну, не совсем чужому, а все-таки…

Мама вернулась и сказала, что мы с Иваном Ильичом завтра пойдем на правый берег. Бабушка проворчала: «Лишь бы бомбу не принесли».