Вайнахт и Рождество

Про Вайнахт

Это был самый обычный день, и начался он обычно.

Все ушли на службу. Мама с Гердом на свою, Иван Ильич на свою. Бабушка, как всегда, сидела за машинкой, что-то шила Соне.

Мы с Соней делали уроки. По-настоящему. Иван Ильич каждый день проверял задание и давал новое. Сначала мне было скучно, а потом стало интересно. То есть сначала было трудно во всем самому разбираться, а потом понравилось. Соня сказала, что я способный, только недисциплинированный. Я бы, наверно, всю школу так мог бы пройти. Только без ребят скучно.

Конечно, Соня тоже друг, хоть и девочка. Но ей нельзя на улицу выходить. А ребят никого не осталось. Я еще один раз был у Вани Зайцева, но он по-прежнему делал свою машину, а его мама, когда я пришел, все плакала и говорила про божье наказание.

Я несколько раз ходил на скульптурную фабрику, но тетю Аню видел только однажды и издалека. Она тоже меня заметила, покивала головой и улыбнулась. Я скорее побежал назад, чтобы обрадовать Соню, но она опять стала плакать. Почему женщины такие плаксы? Я, если плачу, то по делу, а они просто так.

Она плакала и все спрашивала:

— Зачем их там держат? Что они хотят с ними сделать?

Откуда я знал?

Соня подходил к иконе и о чем-то с ней шепотом говорила. Она не молилась, это точно. Потому что когда молятся, крестятся. Это я знал. Она вообще часто читала эту библию и говорила о ней с Иваном Ильичом. Но мне это было неинтересно, и я не слушал. А еще в церковь к Ивану Ильичу стала ходить бабушка. Когда она сходила первый раз, то сказала, что там бедненько, но чистенько. Потом сказала, что ей намного легче стало. Потом захотела со мной пойти. Но я отказался, и даже Иван Ильич меня поддержал. «Всему свое время, Полина Петровна», — так он сказал.

Мне больше всего хотелось знать, что там на войне. Тот, в белом полушубке, еще когда говорил, что Москву вот-вот возьмут. Но что-то ничего не было слышно. И вообще ничего не было слышно. Будто все вокруг остановилось, молчит и чего-то ждет. Только березовых крестов в сквере возле школы становилось все больше.

В общем, мы еще делали уроки, когда вернулся Герд, а за ним мама. Мы удивились, потому что они никогда так рано не приходили. Я выглянул в дверь, но мама махнула рукой: сиди пока здесь. «У них праздник сегодня», — сказала она.

Я сначала испугался, потому что подумал, что немцы Москву взяли и от этого у них праздник. Но потом опять пришла мама и сказала, что нас Герд зовет. Мы поднялись наверх, и я сразу почувствовал сильный новый запах. У входа в наши комнаты лежала небольшая елка.

Мы прошли в комнату Герда. Он улыбнулся нам, поздоровался по-русски и что-то сказал по-немецки.

— Что он сказал? — спросил я Соню.

— Сказал, что сегодня какой-то вайнахт.

— Мама! — крикнул я. — Что такое вайнахт?

— Рождество! — ответила мама.

Значит, Москву не взяли!

И мы принялись за работу. Соня вырезала снежинки из бумаги и раскрашивала. А мы с Гердом делали электрическую гирлянду. Если честно, то делал Герд, а я помогал, держал провода и подавал маленькие лампочки. Он закатал рукава, и я снова увидел льва и надпись. Я спросил, что значит этот рисунок.

— Мой город, — сказал Герд. — Пассау. Бавария.

Я сначала не расслышал последнее слово и переспросил:

— Германия?

— Не Германия, — замотал головой Герд. — Я — Бавария.

Вот те на! Это что же, Герд — не немец? Какая-то Бавария… А говорит по-немецки. Опять загадка.

Мы поставили елку, повесили снежинки и гирлянду. Герд ее включил, и получилось очень красиво.

А потом мы все сели за стол. Герд достал бутылку вина. Потому что праздник, а в праздник можно. И бабушка, мама и Герд немного выпили вина. А Иван Ильич не стал, сказал, что у него пост.

За столом много говорили, и мы с Соней узнали много интересного.

Я спросил маму про Баварию, и она объяснила, что в Германии есть такая земля. И многие баварцы не считают себя немцами. У них даже язык немного отличается. И мне было приятно, что Герд не немец. Я сразу решил, что раз баварец, то не фашист, это точно.

А Иван Ильич рассказал, что Рождество — это день рождения Иисуса Христа. В этот день его родила богородица Мария. Это та женщина, которая у него на иконе. Нам в школе говорили, что никакого Христа на самом деле не было, но Иван Ильич так рассказывал про его рождение, с такими подробностями, будто сам это видел: как новорожденного положили в ясли в сарае для животных, как было холодно, и от дыхания овец и коров шел пар, как взошла звезда, и пришли три царя-чародея с подарками. Он долго рассказывал, но не скучно.

Еще он сказал, что сегодня немецкое рождество. А русское будет после нового года. Потому что по русскому календарю Рождество бывает 7 января, а по немецкому — сегодня. Он объяснял, почему так получилось, но я не очень понял. А Сонька так заслушалась, что закрутила кольцо из волос вокруг носа, и все смеялись.

Мама переводила, и Герд кивал. И он сказал, что сегодня необычное Рождество, потому что за столом сидит Николаус. И все посмотрели на меня. Оказывается, у них, у немцев и баварцев, верят, что на Рождество приходит святой Николай и дарит детям подарки. Я-то понял, что это сказка такая. На самом деле это родители дарят, а говорят, будто святой Николай. А никакого святого Николая нет. И мы даже поспорили с Сонькой.

Герд слушал нас и улыбался. Наконец он поднял руку и сказал, что тогда сам попробует себя в роли Николауса.

Он вышел и тут же вернулся. Я уже догадался, что будет, и мне стало немного тревожно и весело.

И Герд сделал нам подарки. Соне он подарил настоящую, очень красивую авторучку. Не такую, какими мы пишем, которую через каждое слово макать в чернила надо, а такую, которая заправляется чернилами. И ею целый день писать можно! Все стали ее рассматривать и восхищаться. А Сонька из бледной стала красной, и глаза у нее светились.

А мне… Нет, я бы ни за что не поверил! Ведь я же никому ничего не говорил! Как? Как он узнал? Герд подарил мне свой перочинный нож! Я так обалдел, что забыл спасибо сказать. Я никогда, никогда в жизни не получал такого подарка! Мне сразу захотелось уйти, сесть одному и рассматривать, рассматривать нож, открывать и закрывать все лезвия и инструменты. Но это было невежливо. Я положил нож рядом с тарелкой и стал ждать, когда можно будет уйти.

Герд взглянул на часы и на маму. Она кивнула.

— Полина Петровна, — сказала она. — Герд меня в кино пригласил. Так что мы…

В другое время я бы обиделся. Могли бы и меня взять. Но сейчас, когда у меня нож, было не до кино.

— Что ж меня-то спрашивать, — строго сказала бабушка. — Я вам не указчица. У вас свой ум есть.

Мама хотела еще что-то сказать, но не стала. И они с Гердом ушли.

— Вот оно, значит, как… — сказала бабушка непонятно кому.

— Вот так, — отозвался Иван Ильич. — Война войной, а… Жизнь.

Бабушка вздохнула и тихо проговорила:

— Четыре года… Четыре года, Иван Ильич, я ее блюла. Девка-то видная, молодая, что ж я, не понимаю, что ли. Четыре года никого. А тут — и война, и немец, — все вроде не способствует, а вот на тебе.

— Жизнь, — повторил Иван Ильич.