Вайнахт и Рождество

Ваня Зайцев и лучи смерти

Жаль, что мама теперь будет работать не в аптеке, а в этой непонятной комендатуре. Мне в аптеке нравилось. Там чисто и красиво. Это очень старая аптека, с того времени. Еще там аквариум с пиявками. Я мог целый час у него простоять. Только мама не в этом зале работала, а в другом, за ним. Она лекарства делала, всякие микстуры. Больше всего я любил, как пахнет одна мазь. Она пахнет железной дорогой. Если я не стану летчиком, то обязательно буду машинистом. Буду водить большие поезда. Ездить бесплатно по всей стране, пить чай из стаканов в подстаканниках, слушать, как ложка звенит о стекло, смотреть по сторонам. Если долго ехать, можно из зимы в лето приехать или наоборот. И у машинистов красивые фуражки, не хуже, чем у военных.

Как ни странно, рынок был полон народу, будто в мирное время. Все что-то продавали и покупали. Только многие покупатели, как мы с мамой, приходили на рынок не с деньгами, а с вещами. И еще по рынку ходили полицаи с оружием. Наверно, они следили за порядком. На рынке мы встретили тетю Веру — маму моего одноклассника Ваньки Зайцева. Того жадины, с которым мы из-за карандаша подрались. Тетя Вера очень обрадовалась, что нас встретила, и сразу стала рассказывать про Ваньку.

Она его еще в начале сентября в деревню к своей сестре отправила. Там все-таки посытнее, свое хозяйство как-никак. Кто ж тогда знал, что он сюда придет. («Он» — это немцы, догадался я). А в деревне немцы еще раньше появились. И кто-то двух солдат убил. Немцы тогда всех, кто в деревне жил, в колхозный амбар согнали. Сказали, что если выдадут убийцу, то отпустят. Дали день. А как день прошел, навалили вокруг амбара сена и подожгли. Кто выбегал, стреляли. Так всех и пожгли. И сестру с мужем и детьми. Младшей полгода было. А Ванька с одним мальчиком смог выбраться. К лесу побежали. Мальчика-то подстрелили, а Ванька, даром что толстый, добежал. И потом лесом, все больше по ночам, до города добрел.

— Я и не узнала его, как увидела, — сказала тетя Вера. — Вымыла, накормила чем не помню — дома-то шаром покати, начал он рассказывать, что там было, глаза сухие, хоть бы слезинку уронил, и говорит, будто наизусть заучил, без выражения, а как кончил, замолчал, с тех пор и молчит, только «да» и «нет», сидит в комнате, что-то там рисует да все машину какую-то собирает, а войду — старой шалью моей накрывает, вот думаю, хоть бы кто из ребят, из друзей-приятелей, к нему пришел, может, отойдет?

— Коля обязательно придет, — сказала мама.

— Да что ж откладывать-то? — засуетилась тетя Вера. — Давай прямо сейчас, а? У меня и покормить есть чем, чулки с туфлями вот только что поменяла, туфли не ношеные совсем, картошечки взяла, сальца…

— Хорошо, — кивнула мама, — иди с тетей Верой, а потом сразу домой.

Тетя Вера подвела меня к закрытой двери и постучала. «Он не любит, когда…» — прошептала она. Дверь открылась. На меня смотрел худенький мальчик с налысо стриженой головой. Я бы тоже его не узнал. Он всегда был толстенький, и его дразнили: «Жиртрест комбинат, промсосиски лимонад!» Или просто «Жиртрест».

— Коля, — сказал он ровным голосом. Он повернулся, прошел к столу и сел. На столе, как и говорила тетя Вера, было что-то, накрытое вязаной шалью, и лежали тетради.

Он сидел и молчал. Мне казалось, что он не очень-то мне рад. Но я обещал тете Вере, что буду с ним разговаривать. И сейчас соображал, с чего начать.

— А у нас уроки отменили! — выпалил я первое, что пришло мне в голову.

Он молча и серьезно, как взрослый, кивнул и продолжал смотреть на меня не мигая. Мне было трудно глядеть ему в глаза.

— У Катьки шесть щенков родилось. Смешные такие, один с белой лапой и белым ухом, а сам черный. У Витьки папу на войну взяли. Давно уже. Ольга Яковлевна говорила, что мы в конце года на экскурсии ходить будем, эти собирать… я забыл, как называется, в общем, цветы и листья сушеные. И фруктовые деревья сажать. И если мы посадим больше, чем «бэшки», то в Москву поедем, в зоопарк. А я в Москве уже был. Только маленький. Папу тогда премией наградили за изобретение, и мы в Москву с ним поехали и с мамой. Знаешь, какие в Москве дома! В одном доме, наверно, тыща человек живет! И метро! Я боялся на эскалаторе ехать, и папа меня на руки взял, а по радио сказали, что нельзя. А потом я сам пять раз туда-сюда съездил! И Ленина видел на Красной площади, в Мавзолее. А мама не захотела идти. Я тоже сначала не хотел, я боялся, что вдруг Сталин сейчас на площадь из Кремля трубку курить выйдет, а я в Мавзолее буду… Здорово снова будет поехать, когда война кончится. А у нас на квартире немец живет…

— Ты его убей, — сказал Ваня.

— Что?

— Убей. Чтобы не жил.

— Как?

— Я тебя научу.

Он пошарил по столу и протянул красно-синий карандаш, тот самый, из-за которого мы когда-то поссорились.

— Смотри. Возьмешь карандаш и нарисуешь этого немца. Синим. Чтобы только похож был. Потом красным концом проткнешь ему глаза и вот здесь, где сердце. И он сдохнет. Даже если далеко будет. Возьми себе.

Я взял карандаш.

— От карандаша умрет?

— Я его специальной энергией зарядил. Рисуй немцев, каких увидишь, и убивай.

— А может, он тебе самому нужен? — осторожно спросил я.

— Бери-бери. Я не буду каждого в отдельности убивать. Я их всех сразу. Я…

Он помолчал.

— Ладно, тебе скажу. Но это секрет, понял? Смотри!

И он снял тети Верину шаль. На столе стояло что-то ни на что не похожее. Будто все, что могло найтись в доме и на улице: консервные банки, перегоревшие лампочки, ржавые дверные пружины, детали от детских машинок, сломанная оправа от очков, велосипедная цепь, треснувшие грязные блюдца, гнутая алюминиевая вилка, куски фанеры и чего-то еще непонятного — все было опутано проволокой, связано веревочками…

Ванька вдруг стал похож на прежнего Ваньку: у него заблестели глаза, движения стали порывистыми и заговорил он, как раньше, торопливо и возбужденно.

— Видишь? От этой машины всем немцам смерть будет. Я ее включу, — и он дотронулся до разбитого выключателя, привязанного проводом, — и от нее пойдут лучи смерти. Они сгорят все, только пепел останется, понял? И война кончится, потому что ни одного немца не останется! Никто еще про нее не знает, только ты. Ты молчи, никому не говори!

— А почему ты ее еще не включил? Ну, сразу, как сделал?

Ванька смотрел на меня долго-долго.

А потом сказал ровным голосом:

— Лучи всех убить могут. И немцев, и наших. Так нельзя. Мне надо формулу написать.

— Какую формулу?

— Чтобы лучи только немцев жгли. Живьем. А наших не трогали. Я знал формулу, только забыл. Но я новую напишу, еще лучше. Я сейчас формулу пишу. Видишь?

И он открыл тетрадку.

Она вся была разрисована какими-то буквами и цифрами. Все они были зачеркнуты.

Ваня долго смотрел в тетрадь, потом закрыл написанное рукой и поднял голову.

— Не смотри! — крикнул он.

— Я не смотрю… — растерялся я. — Я вообще ничего не понял.

Но Ванька все равно глядел на меня недоверчиво.

— Ты иди, — сказал он. — Иди. Мне некогда. Мне формулу писать надо.

Тетя Вера спросила у меня шепотом:

— Поговорили? Он тебе рад был?

— Да, — сказал я. — Про школу, про ребят. Ну так, разное…

— Ну слава богу. Ты заходи, Колюшка, заходи…

Уже на улице я вспомнил, что тетя Вера обещала меня покормить. Сало я не люблю, но сейчас бы и сала съел. А с жареной картошечкой… Забыла, наверно. А может, специально забыла. Им ведь тоже есть надо.

По дороге домой я сделал крюк, чтобы пройти мимо Вали. Ну как будто случайно. Валя был во дворе и сделал мне знак: заходи.

— Ты ко мне шел или просто так?

— Просто так. Мимо шел.

— Хорошо. Какие новости? Немец не обижает?

Я сказал, что нет. И еще рассказал про Ваньку Зайцева.

Валя помолчал, кусая губы. Глаза у него потемнели.

— Да… А мы тут сидим сложа руки. Ну, недолго еще. Надо дело одно закончить.

Я знал, что нельзя спрашивать, какое дело. Может быть, секретное. И мне знать не положено. Ну и ладно.

Валя рассмеялся и хлопнул меня по плечу:

— Ты что надулся?

— Я не надулся.

— Ага. Ты бы себя в зеркало видел. Как хомячок. Не обижайся. А дело вот какое. Нам же в листовках надо правду писать, чтобы все ее знали. Правильно? А я тут радиоприемник нашел в разбитом доме, в подвале. Сломанный. Но его починить можно. Мы с Сергеем его починим — он же в радиокружок ходил, здорово разбирается в этом деле, — и будем Москву слушать, сводки с фронта. А в листовках будем писать, что в сводках говорят. И призывать к борьбе против захватчиков. Понял?

Валя посмотрел на часы. Я понял, что мне пора идти.

— Николай! Подожди, — окрикнул меня Валя, когда я вышел со двора, — давай еще один вопрос решим.

Я вернулся. Валя положил мне руку на плечо.

— Мне надо с тобой серьезно поговорить, — сказал он.

Но вид у него был какой-то странный.

— Послушай, — сказал он. — Ты только не обижайся, ладно? Ты же сам видишь, что война — это не игра. Это в кино все просто было. А на самом деле… Уже под Москвой стоят… Я сам виноват: не подумал, когда тебя в это дело втащил. Ну, дурак, в общем. Ты уж извини меня. Но только расклеивать листовки я тебя не возьму. Это очень опасно. Очень. Ты даже не… Сходи на Советскую, сам увидишь. И Ваня тебе пример. Фашистам все равно, что взрослый, что ребенок. А если с тобой что случится, я себе не прощу. Ну, ну, ты что? Ты же мужик, а у тебя слезки на колесиках уже…

Вот не надо со мной вот так, как с маленьким! Я вытер глаза. А как же честное слово? Пулемет найти не маленький, а листовки клеить — маленький? Да я обои клеить умею! Два раза клеил!

— Ну, сам подумай, — продолжал Валя. — Как ты из дома ночью уйдешь? Ты же ребенок!

Сам жеребенок!

Я сглотнул и сказал:

— Ладно. И самому не очень-то хотелось.

И с этими гордыми словами я ушел. Сначала я попереживал, а потом придумал план. Хотят избавиться от меня? Не выйдет! Я все равно тайник проверять буду! И узнаю, когда они собираются со своими листовками. И приду! Куда они денутся? И они увидят, как я клеить умею! Сразу поймут, что зря меня брать не хотели.

Да я вообще сам могу листовки написать! Без всякого радио. Делов-то на копейку, как бабушка говорит. Я стал думать, что напишу в листовке. Сначала я напишу: «Товарищи! Мы победим!» И нарисую красную звезду. И еще: «Бейте фашистов!» Тут я вообразил, как бабушка будет бить этого нашего здоровенного Герхарда. Чем она его будет бить? Веником? А у него пистолет. У немцев вон оружия сколько. И машины, и танки, и самолеты, и велосипеды. Можно велосипеды, например, портить. Шины прокалывать. Я опять представил бабушку и Ивана Ильича, как они ночью бегают по городу и прокалывают велосипедные колеса кухонным ножом. Стало смешно. Нет, лучше ничего писать не надо. Пусть каждый сам думает, как будет бороться с фашистами. А если все подробно писать, то листовки очень долго делать придется. Пусть будет коротко и ясно: «Товарищи! Мы победим! Бейте фашистов!» Нет, это получается, что сначала победим, а потом будем бить. Надо так: «Товарищи! Бейте фашистов! Мы победим!» И большая красная звезда. И все. Так будет правильно.