Вайнахт и Рождество

Колун

Город снова изменился. Немцев вдруг стало намного больше, и были они какие-то злые, по улицам шли военные машины, самоходки, лошади и тягачи везли пушки. Людей выгоняли таскать мешки с песком, рыть какие-то ямы. А как их рыть, если стояли такие морозы, что лопата только звенела, ударившись о землю. Когда я бежал на скульптурную фабрику через парк, меня чуть не застрелил один немец. Оказывается, теперь здесь, на краю обрыва, спускавшегося к реке, стояли пушки с длинными стволами. К фабрике вообще было невозможно подобраться, везде были немцы.

Немцы суетились, а город затаился. Иван Ильич, придя из храма, сказал, грея руки над печкой:

— Ну, Петровна, что-то грядет… Говорят, наши недалеко.

— О, Господи, — перекрестилась бабушка. — Теперь уж и не знаю, радоваться или… Что с Марьей-то будет?

Но мама была спокойна, словно ничего не происходило. А я испугался.

Через день или два после Рождества бабушка ушла в церковь, а мы с Соней были внизу. Я слышал, как мама и Герд пришли домой.

Я поднялся наверх. Ни в кухне, ни в нашей комнате никого не было. Я снова вышел в коридор и услышал голоса в комнате Герда. Они говорили по-немецки и громко. Я не знал, о чем они говорили, но понял, что Герд ее убеждал в чем-то, а мама все больше молчала или отвечала коротко «найн». Это слово «нет», я уже знал. Потом она вдруг сказала по-русски: «Это невозможно». Они долго молчали, и вдруг мама совсем другим голосом сказала:

— Герд…

Мне показалось, что она плакала.

Я тихо-тихо спустился вниз.

А на следующее утро, когда мы завтракали, Герд был веселый, мама тоже. Он ушел, подмигнув мне. Мама подошла к окну и смотрела, как уходит Герд. Потом она подняла руку, будто хотела помахать, но тут же опустила ее. Она уже не была веселой.

Кроме нас, никого не было. Бабушка ушла в церковь с Иваном Ильичом рано утром. Теперь она часто туда ходила.

Мама молча стала собираться.

— Мама, а что будет, когда наши придут?

— Что значит «что будет»? Придут и придут. Хорошо, — сказала мама.

— А ты?

— Все будет хорошо, не бойся, — сказала мама.

— Ты с немцами не уйдешь?

Мама внимательно и серьезно посмотрела на меня и села.

— Подойди ко мне.

Я подошел, и она обняла меня. Я вспомнил, как она обнимала меня тогда, после казни Вали, и мне стало хорошо, и защипало глаза.

— Все будет хорошо, Колюшка. Только ты помоги мне. Поможешь?

Я кивнул.

— Тогда слушай меня внимательно. Я сегодня домой не приду. Так надо. Ты пока никому об этом не говори: ни Соне, ни бабушке. Скажешь вечером, понял?

— А Герду?

Она как будто не услышала.

— Мне надо сделать одно важное дело. Ты меня ни о чем не спрашивай. А потом я вернусь. Ни ты, ни бабушка — никто не должен за меня беспокоиться. Хорошо? И… что бы ни случилось, я вернусь.

— Хорошо, мама.

— Сейчас мы выйдем вместе. Я пойду на службу, а ты на рынок. Помнишь, у кого я картошку покупала? Он будет там же, на том же месте. Подойдешь к нему, скажешь, что колун, который я у него взяла, слишком тяжелый. Я такой не подниму.

— А Герд?

Она снова не услышала.

— Он пойдет с тобой и заберет этот колун. Он в правом углу лежит, под дровами. А потом другой принесет, поменьше. А ты пойдешь домой. И сегодня и завтра — ты слышишь? — ни ты, ни Соня, ни бабушка с Иваном Ильичом — из дома не выходите.

— Почему?

— Не спрашивай, а запоминай, пожалуйста. Так и скажи: мама запретила. Понял?

— Понял.

— Повтори. Хорошо. Умница.

Мы пошли, и она поцеловала меня, когда я свернул к рынку. Стыдно на улице целоваться, но маме можно.

Полицаев у входа на рынок в этот раз не было. Да и народу тоже. Наверно, мороза испугались. Но тот продавец был на месте. Я тогда не очень близко его видел, а вблизи он оказался молодым, моложе мамы. Он подтанцовывал за прилавком и хлопал рукавицами.

— Картошка только мерзлая! — весело крикнул он мне.

Я сказал, что мама послала меня сказать про колун.

Он почему-то обрадовался и пошел со мной.

— Как тебя зовут, сын своей мамы?

— Коля. А вас?

— А меня Андрей. А скажи, Николай, у тебя дома есть кто?

Я чуть было не сказал: «Соня», но вовремя спохватился. Нет, все ушли, ответил я.

— Ну, где ваш колун?

Мы вошли в дровяной сарай и стали искать, где мама сказала. Мешок был в самом низу, под дровами. Зачем его мама так закопала?

— Ну, спасибо, Николай. Будем друзьями. Бывай пока.

Андрей взял мешок, у калитки посмотрел направо и налево, махнул мне рукой и ушел.

Я остался дома, как велела мама. К вечеру вернулись Иван Ильич и бабушка. Иван Ильич стал помогать нам с задачей, но мы ее так и не дорешали.

— Это гром? — спросила Соня.

Мы прислушались. И правда было похоже на далекий гром, когда что-то огромное и тяжелое глухо и долго перекатывается.

— Софьюшка, — сказал Иван Ильич, — ну какой зимой гром? Это где-то артиллерия работает. Бой идет.

Хлопнула дверь. Кто-то пробежал вверх по лестнице. Я вскочил.

— Сиди! — сказала бабушка. — Я посмотрю.

Она подошла к двери и тихонько приоткрыла ее. Тяжелый топот скатился вниз, бабушка еле успела отскочить, дверь открылась нараспашку, и влетел Герд.

Я никогда его таким не видел. Тяжело дыша, бледный, с ранцем в руках, он растерянно оглядывал комнату. Увидел меня и хрипло сказал:

— Мария? Мама? Где?

— Она в комендатуре, — ответил я.

— Комендатура… Нет, — он шагнул было за дверь, повернулся и большими шагами прошел к столу, за которым сидела Соня. Взял у нее тетрадку, вырвал чистый лист и стал писать. Сложил записку и подошел ко мне.

— Коля, — он отдал записку и ткнул в нее пальцем, — мама! Хорошо?

У двери он остановился, посмотрел на нас, вдруг через всю комнату подошел к Соне, погладил ее по голове и что-то начал говорить ей на ухо. Спросил ее о чем-то, и Соня кивнула.

Он как-то виновато улыбнулся и вышел.

— Что это он?.. — начала бабушка.

Темное небо вспыхнуло. Дом задрожал, задребезжали стекла, со страшным треском разорвался воздух. Потом послышались выстрелы.

Это было где-то здесь, рядом с нами. Так взрываются бомбы.

Мы подбежали к окну. Иван Ильич был выше всех, и он сказал:

— Горит что-то.

Я залез на стол. В фиолетовом морозном ясном небе над сельхозтехникумом поднимался клуб дыма.

Там была комендатура. Я знал, что бояться нельзя. Мама знала. С ней ничего не случится. Она так сказала. И никому не надо говорить, что горит комендатура.

Я слез со стола и сказал:

— Мама утром говорила, чтобы вы ее не ждали. Она сегодня не придет. И чтобы никуда не выходили.

Иван Ильич и бабушка еще долго стояли у икон, бабушка плакала, а Иван Ильич журчащим тихим голосом ее успокаивал.

Бабушка легла с Соней, а я с Иваном Ильичом. Наверно, никто не спал в эту ночь. Я думал о маме. Иногда Иван Ильич начинал всхрапывать, но тут же просыпался и спрашивал:

— А? Наши?

К утру мы все-таки задремали, но ненадолго. Нас разбудили выстрелы и взрывы. Бои шли в городе.