Вайнахт и Рождество

Картошка и машинка

Мне еще долго не разрешали выходить на улицу. Но однажды в воскресенье к нам с утра прибежал какой-то мальчишка и сказал, что картошка есть. Оказывается, мама договорилась с каким-то продавцом, и он обещал ей дешевле продать. Мальчишку этого как раз картошечный продавец послал.

И мама сказала, что возьмет меня на рынок.

Когда я вышел из дома, у меня от морозного воздуха закружилась голова. Мама даже хотела отправить меня обратно домой. Но я быстро привык, и мы пошли. Сначала было странно, весело и страшновато, будто первый раз катишься с горки, и в животе холодок. И воздух был какой-то пустой. Или это от мороза?

У входа на рынок стояли полицейские, и среди них Валин палач — Узколицый. Они внимательно смотрели на всех, кто входит и выходит с рынка, а некоторых проверяли.

— Подожди, — сказала мама и подошла к какому-то молодому мужчине за прилавком. Мама перебирала картошку и о чем-то тихо с ним говорила.

— Здорово, подельник! — кто-то хлопнул меня по плечу. Я оглянулся — никого не было. За время болезни я, кажется, забыл простые вещи. Обычная школьная шутка: тебя хлопают слева, ты оглядываешься за левое плечо, а шутник стоит за правым.

Так оно и было. Надо мной стоял долговязый Васька, но без обычной своей ехидной улыбочки. И тут я понял, кого он мне напоминает. Такое же узкое лицо, прозрачные глаза, такая же пипочка на кончике носа, даже походочка — старшие ребята называют ее блатной — та же самая. Прямо Узколицый, только моложе.

— Ты один?

— Нет, с мамой, — я показал на прилавок.

Васька посмотрел с прищуром и присвистнул:

— Ого. Мамаша у тебя первый класс.

— Что?

— Красивая, говорю. Жаль, а то бы сейчас подработали малость с тобой.

Я твердо сказал:

— Нет, Вась. Это воровство.

— А ты думаешь, здесь ангелы стоят? Ломанули магазины и склады, когда наши уходили, а теперь продают, спекулянты, сволочи. Ну, твое дело. Ладно. Ты про Валю знаешь?

— Знаю, я там был.

Васька странно, даже как-то дико на меня посмотрел:

— Ты был?! Не испугался?

Он положил мне руку на плечо.

— Уважаю. А я вот неделю потом по чердакам кантовался. Эх, какие пацаны были! А Валька-то! Ведь никого не сдал! Сейчас бы мы с тобой тут не стояли.

— Его пытали сильно, — сказал я. — Он герой.

Васька кивнул.

— А Серегу наповал. В голову. В меня камень от стены отлетел, видишь?

Он показал шрам над правой бровью и тут же выпалил:

— Ой, здрасьте!

Это к нам подошла мама.

— Здравствуйте.

Она посмотрела на Ваську, потом на меня. Я понял, что надо сказать, кто этот взрослый парень рядом со мной.

— Это Вася Соломатин. Из Валиного класса. Ну, тот, который…

— Понятно, — перебила меня мама. — Я Мария Сергеевна. А скажи-ка, Вася Соломатин, нет ли здесь другого выхода? А то сумка тяжелая, а идти вокруг не хочется.

Чего это она выдумывает?

— Для вас есть, Мария Сергеевна! — весело сказал Васька. — Пойдемте. Давайте я сумочку понесу. Мне тоже здесь выйти сподручнее будет.

Все-таки мама у меня необыкновенная. С ней все какие-то другие становятся.

Он подхватил сумку с картошкой и охнул:

— Прямо не картошка, а кирпичи.

— Да, — небрежно сказала мама, — я еще новый колун взяла. Старый уже никуда не годится.

Чего это он не годится-то? Нормальный колун.

Васька повел нас к противоположному от входа забору и отодвинул две доски.

— Пролезете, Марья Сергеевна? Может, проводить вас?

— Спасибо, Вася. Нам недалеко. До свидания, — ответила мама. И добавила:

— Береги себя, мальчик.

Сумка правда оказалась тяжелой. Мы несли ее вдвоем и часто останавливались. Когда мы ставили ее, железо брякало о камень тротуара, и я думал, что с таким колуном только Герд справится.

У дома мама велела открыть дровяной сарай и нагрузила меня охапкой дров.

— Иди, — сказала она. — Я пока колун выложу.

Я отнес дрова и спустился обратно.

— Мам, можно, я еще погуляю?

— А уроки?

— Сегодня же воскресенье. Даже Соня уроки не делает.

Мама подумала и согласилась:

— Ладно. Но только на часок, не больше. Ты еще не совсем здоров.

— Я чуть-чуть!

Все-таки было непонятно про Ваську и Узколицего. Они правда похожи или мне показалось? Там, на рынке, я уже собрался сказать: «А хочешь знать, кто Валю вешал?» Он бы спросил: «Кто?» А я бы показал ему на Узколицего. И посмотрел бы, как Васька себя поведет. Но не успел, как раз мама подошла.

Я пошел на Театральную площадь. Вот здесь я повесил последнюю листовку. Даже пятно от клейстера осталось. Хотел пройти к школе через сквер, но не смог. Под старыми черными грушами вырос целый лесок из березовых крестов. На табличках были нерусские буквы. Ага, подумал я, получайте, фашисты! Наверно, здесь хоронили умерших в госпитале. Госпиталь был в нашей школе, а школа рядом со сквером. А все-таки фашисты и немцы — одно и то же или нет? Немцы — это люди, которые говорят по-немецки. Русские говорят по-русски. А вот Сонька еврейка, а тоже говорит по-русски. Нет, не в этом дело. А в том, что и Сонька, и я — мы оба советские. Тогда мы должны говорить… по-советски? Нет такого языка. И фашисты не говорят по-фашистски. Тут я окончательно запутался.

Ладно. Вот Герд — немец. Это точно. И говорит по-немецки. Теперь вопрос: он фашист? Я не знал. Потом вспомнил того немца с автоматом, который убил пленного. Этот точно фашист. Тогда что же получается? Получается, что Узколицый тоже фашист! А ведь он русский и жил в Советской стране! Как же так? А с мамой вообще… Ничего не поймешь.

Потом я решил дойти до скульптурки (так скульптурную фабрику называют), где евреев держат. Может быть, увижу тетю Аню. Соньке приятно будет. Но там теперь все было по-другому. Вокруг были часовые, а по двору ходили немцы с собаками. Подойти к проволоке было невозможно.

Но Воробьевке ребята катались на ледянках, подъезжая почти к мосту. Один выехал на реку, и не окрепший у берега лед треснул. Мальчишка хватался за края, но они ломались. Немец-часовой прыгнул с понтона и выволок пацана на берег. Дал подзатыльник и заорал на него. Тот припустился вверх по горе. Часового свои увели в дом на берегу.

Вот кто он? Немец или фашист? А доктор, который ко мне приходил?

Когда я пришел домой, бабушка опять умирала. Иван Ильич сидел рядом и посмеивался.

— Померла кормилица, — причитала умирающая бабушка. — В одночасье померла! Уж я ли ее не холила, я ли не лелеяла! Уж я ли на нее не молилась. А она померла, тварь бездушная! В такую-то годину! Корову продали. Слышь, Ильич, корову продали, чтоб ее, железяку проклятую, купить. Вот только что ведь купили! Когда это было-то? А когда триста лет царскому дому-то отмечали? Уж и не вспомню. Володька тогда маленький был, рубашонку еще бязевую ему на ней шила.

— В 1913 году ты ее купила, Петровна, — усмехнулся Иван Ильич.

— Ну да, ну да, — вздохнула бабушка. — Корову продали тогда. Корова-то сейчас бы молочко давала, сметанка бы своя была, масла бы сбили…

Иван Ильич захохотал:

— Петровна! Ты что говоришь-то? Машинке твоей скоро сорок лет будет! Твоя корова за это время уж раз десять околела бы!

— А все равно! — гневно сказала бабушка. — Раз такие деньжищи плочены, пусть работает! У, предательница!

И она погрозила кулаком швейной машинке.

Потом откинулась на подушку и затянула:

— Ой, смерть моя пришла! Думала ли, гадала ли, что от железки американской помру!

На шум пришел Герд. Он с удивлением смотрел на эту сцену, пока Иван Ильич не показал ему на машинку.

— А, зо, — сказал он и ушел.

Через минуту он вернулся с инструментами.

Бабушка перестала умирать и села на кровати.

— Ты там не сломай чего! — строго сказала она Герду.

Он усмехнулся и стал снимать корпус механизма.

— Вот, Иван Ильич, что значит мужик-то, да еще с руками. А ты, поди, кроме своих книжек, и дела-то стоящего не знаешь, — укоризненно сказала бабушка.

— Да уж, — вздохнул Иван Ильич.

— Беспокоюсь я за тебя, — продолжала бабушка. — Придут наши, церковь твою закроют, а тебя шлепнут.

— За что? — спросил Иван Ильич.

— Как это за что? Церковь кто открыл? Немцы. Получается, что ты немцам служил.

— Я не немцам, я Богу служу, — возразил Иван Ильич.

— И за это тоже шлепнут, — убежденно сказала бабушка.

Иван Ильич улыбнулся:

— Значит, так тому и быть. Да ведь меня уже «шлепали». Так что дело привычное.

— Это как? — удивилась бабушка.

— Да еще в 20-м году. Сеньку, сына аптекаря со Стрелки, помнишь?

— Да кто ж его, ирода, не помнит?

— Ну вот. Он тогда в ЧК служил. Взяли меня допрашивать, куда я церковные ценности спрятал. А у нас этих ценностей отродясь не было. Целый день мурыжили. А ночью Сенька пришел, повел меня расстреливать. Хорошо, что лыка не вязал, промахнулся два раза. Ну, тут товарищи его набежали, скрутили. Вот так.

— Да-а… — вздохнула бабушка.

— Петровна! — сказал Герд и улыбнулся.

— Неужто починил? — вскочила бабушка.

Герд махнул рукой: пустяки, мол, — собрал инструменты и вышел.