Вечные Пески. Том 3

Глава 72

Ночь прошла спокойно, без происшествий. Но это, конечно, очень условно. Как может быть спокойной ночь, когда за стенами снуют гухулы, а внутри — продолжается грабёж? Нет, такую ночь нельзя назвать спокойной. Да и со мной случилось кое-что…

Я стоял на стене, сжимая амулет ночного зрения. Просто стоял и глядел в темноту ночи. Если встать к самым внешним зубцам, неслышно пьяных криков из города. Я, в принципе, не люблю громкие крики. Они мешают услышать то важное, что происходит вокруг.

В какой-то момент в городе всё стихло. Я даже разобрал, как ночной ветер шуршит внизу песком. Надо сказать, ночи в конце лета становятся почти тёплыми. Солнце прогревает воздух так, что и в темноте нет нужды трястись от холода.

Это очень короткий период. Ночное тепло быстро проходит. Но я был рад, что именно в такое время жителям Белого Игса пришлось уходить в пустыню. У них будут шансы выжить. Ещё десять дней назад немногие бы добрались посреди ночи до других поселений.

И в этот момент я услышал ЕГО…

Сначала это был шорох. Он заполнил всю мою голову без остатка. Как будто там вдруг возникла своя пустыня, и задул свой ветер. Этот шорох не был постоянным и однородным. Он то нарастал, то внезапно становился слабее. В него то и дело вплетались новые оттенки звука. Появлялись какие-то другие, незнакомые интонации.

Я почувствовал безумие ветра, который носится над песками, нигде не находя покоя. Ощутил хаос и отверженность песка, который лежит под ногами, и никто на него не обращает внимания. Услышал переливы воды, которая течёт под землёй и несёт жизнь всему, что ест и дышит. Совсем недалеко от поверхности, кстати — здесь, под Белым Игсом.

А потом я услышал шёпот, который из этих звуков складывался в слова. Слова, столь же странные и незнакомые мне, сколь понятные — не буквами и звуками, а образами, рождавшимися в голове. Что-то похожее я чувствовал, когда шептал своему топору. Но сейчас это ощущение было в тысячу, нет — в миллион раз сильнее.

Кровь…

Жизнь…

Вода…

Смерть…

Земля…

Огонь…

Дым…

Слова, будто удары огромного молота. И всё это происходило в моей черепной коробке. Я пошатнулся, чувствуя непривычную слабость в ногах. Сделал шаг в сторону, прислонился к зубцу стены… И, кажется, даже сполз на пол, обхватив голову руками. Хотелось сделать что угодно, лишь бы этот шёпот перестал звучать у меня в голове.

Но шёпот не прекратился. Случилось другое. Отдельные слова и образы, отдельные мысли и картинки… Все они стали складываться во что-то ещё, более осмысленное.

Во фразы, которые шуршали песком и звенели водой, шелестели ветром и гудели пламенем:

Тела на песке…

Пламя костров и столбы дыма…

Жизнь в воздухе…

Сила жизни и жажда…

Краем уха я услышал, как тревожно вскрикнул один из дозорных на стене. Но мне было настолько отчаянно не до него сейчас, как, впрочем, и не до всего мира… Шёпот рвал сознание, требовал крови и жизни, требовал боли и радости… Он хотел почувствовать движение мира… Он требовал ярких ощущений… Он искал жизнь, ждал её, жаждал — и не мог найти…

Этот шёпот врывался в моё сознание и требовал, требовал, требовал… Даже сквозь адскую боль и жуткий шум в голове я понял, что именно слышу. Дикий Шёпот. Силу и стихию этого мира. Его благословение и его проклятие. Он был совсем рядом. Он рвался найти нас. Он хотел обрушить на людей всю силу Вечных Песков.

Он выл ветром, что вздымает и уносит песчинки, забрасывая в грохочущие волны далёкого океана. Он трещал земными пластами, что лениво сдвигались, готовые однажды выплюнуть облака пепла и потоки магмы. Он звенел колокольчиками воды, что уходила глубже и глубже в недра земли.

Он пел песню стихиям. Он кричал о силе мира и могуществе его гнева. Он шептал о песке, что приходит из глубин материка и достигает отдалённых уголков побережья. Он кряхтел о морозах на далёком севере и ещё более сильных морозах на далёком юге. Он рокотал раскатами гроз, что обрушивались на побережье, не проливая ни капли воды, но гневно сверкая молниями.

Он требовал выйти и показаться ему.

Встать перед лицом невзгод м преклониться. Он говорил о мести мира своим жителям, о желании стереть всю жизнь с его поверхности. Он обещал холод земли и покой смерти. Он просил услышать его и помочь. Найти тех, кто пробудил его, и жестоко покарать.

А потом в этот страшный шёпот вплелось пение песков. Тихое, едва слышное, бесконечно далёкое… И идеально гармоничное. Шорохи ночи и тишина полдня. Радость света и страх темноты. Любовь к ближнему и неприязнь к чуждому.

Мне пели о жажде и голоде, сытости и спокойствии. Шуршании листьев и трав под ветерком. Мне пели птичьими и звериными голосами. Мне пели цокотом копыт и стуком шагов гнуров по камню. Напоминали про неспешный шаг переханов, звон ручьёв и монолит гранита.

В какой-то момент в моей голове столкнулось то, что было частью меня-человека и частью мира-вне-меня. Столкнулось — и человеческое победило. То, что было мне близко, всколыхнуло почти угасшее сознание. Сердце ударило, разгоняя кровь. Воздух со свистом ворвался в лёгкие. Пересохший рот смочило слюной.

И Дикий Шёпот, пылая злобой, отступил назад. Правда, он всё ещё шептал о том, что нельзя сбежать от холода и песчаной бури… Нельзя укрыться от зноя… Нельзя уйти от песков и их холодной вечности.

Но он больше не заполнял всю мою черепную коробку.

— Первый раз всегда самый сложный, Ишер! — раздался рядом успокаивающий голос Ферта. — Тебе ещё и дар очень сильный достался… Я слышал истории, как начинающие шептуны, когда впервые слышали Дикий Шёпот, теряли себя на четверть-две…

Я попробовал ответить, но смог лишь застонать. Мне было так плохо, что глаза открыть я даже не пытался.

— Дикий Шёпот никогда не врёт… — снова заговорил Ферт. — Но и всю правду никогда не скажет. Он её всю просто-напросто не знает.

— Сволочь он… — разомкнув сухие губы, прошептал я. — Кровожадная…

— Он не знает людей, Ишер! — кажется, это был голос молодого шептуна Акшура. — Мой наставник говорил мне, что Дикий Шёпот не знает чувств. Не знает радости, не знает счастья, не знает любви… Он жаждет их, но никак не может познать. Оттого и жрёт людей ненасытно.

— Многие считают, что это сказки… — а это снова заговорил Ферт. — Но так или иначе, Дикий Шёпот — это голос стихий. Он любит сильные потрясения, воспевает их, зовёт принять и преклониться перед ними. Он отголосок древних катаклизмов, терзавших мир до того, как появился человек.

— В сущности, никто не знает, что он такое! И чей он отголосок, тоже никто доподлинно не знает! — добавил голос Мирима, а мне в руки вложили чашу, видимо, с водой.

Я жадно припал к ней, всасывая большими глотками. Позволяя жидкости наполнить рот, течь по подбородку, капать на грудь… Настолько жадно я пил всего четыре раза в жизни. И каждый раз помнил с пугающей точностью, до сих пор видя каждую деталь, что запечатлели мои глаза.

Первый раз я так пил, когда заблудился в детстве. Я уснул на телеге, на которой родители везли меня в соседнюю деревню. И упал. Никто не заметил моей пропажи. Я сам проснулся от того, что обгорел на солнце.

Я не испугался, ведь был очень серьёзным ребёнком. А вот найти следы телеги мне не удалось. Ветер надёжно занёс их на каменистой равнине. В какой-то момент я обыскал всё вокруг и понял, что не знаю, где моя деревня. Мне удалось забраться на большой валун, пусть это и было тяжело для такого маленького человека. Я сидел на нём и ждал, когда за мной наконец-то вернутся.

Родители вернулись. Но они-то ехали по пути, который помнили, а в тот день, возвращаясь, сильно забрали в сторону. И хоть и определили, где приблизительно я потерялся, но никак не могли найти. Я был слишком далеко к востоку от привычных мест.

Меня обнаружили под вечер следующего дня. Чуть больше суток на камне без еды и воды. И когда мне дали попить, я впервые пил настолько жадно и большими глотками. Так, что драгоценные капли сбегали по подбородку, впитываясь в кожу.

Второй раз я так пил в тот год, когда погибла моя деревня. Я ушёл тогда пешком. Отправился к маленькому поселению в нескольких днях пути. Я верно выдержал направление, взял с собой запас воды и еды. Но всё-таки отклонился от правильной дороги. И пополнить припасы мне было негде. Единственная деревня на моём пути тоже оказалась разорена.

Когда я пришёл, наконец, к нужному посёлку, то не мог толком говорить. Настолько сухо было во рту. Мне дали воды, и я снова пил жадно, впитывая в себя драгоценную влагу, стекавшую по подбородку. А люди смотрели на меня, на испачканную сажей одежду, на кровавые следы на отцовском топоре и ждали… Ждали страшного рассказа.

В третий раз я пил так во время обучения бою на топорах. Мастер, что взялся меня учить, был тем ещё садистом и изувером. Он нередко давал задания, выполнить которые я элементарно не мог. Однажды пришлось убегать от стаи вугов, что могут гнать свою жертву гонги напролёт. Вот несколько гонгов я от разъярённых хищников и убегал…

Я вернулся к мастеру мокрым снаружи и совершенно сухим внутри. Он сжалился и дал мне воды. До сих пор помню его насмешливо-презрительный взгляд, когда я пил и не мог напиться.

В последний раз я пил так в Кечуне. В первую ночь, когда на внешний город обрушились демоны. Я с середины дня спал — напился, как обычно, и валялся в углу ночлежки. А проснулся оттого, что внутрь ворвались гухулы и песчаные люди… Я помню каждого своего соседа, который был убит демонами в ту ночь. Помню каждую деталь, замеченную на пути, пока я прорывался к стенам Кечуна. Помню каждое из растерзанных тел у городских ворот.

Я успел откопать в тайнике у стены своё богатство. Топор и амулет ночного зрения. Они, а ещё стрелы со стены, помогли мне дожить до утра. Когда пришли первые лучи рассвета, внутри меня горела такая жажда, что я себя почти не контролировал.

Сегодня был пятый раз, когда я не удержался и пил так… И у меня были на то причины. Перед глазами ещё стояли картины стихии, открытые Диким Шёпотом. У меня под носом утекали тысячелетия, которые разрушают самые крепкие скалы. Моего сознания касался нестерпимый жар магмы и обжигающий холод полюсов.

А ещё где-то там, совсем рядом, буйствовали духи Вечных Песков. Вечно голодные, жаждущие жизни и крови. Духи, которые скитаются по песчаным и каменистым просторам, мечтая об одном — утолить бесконечный голод. Духи, которые готовы вселиться даже в песок, лишь бы дотянуться до жизненной силы людей.

И демоны… Демоны, которые приходят из-за края мира, остро желая навсегда погасить, растереть у себя под пятой искру ненавистной жизни. Демоны, которые однажды чуть не погубили людей, и готовы попробовать ещё раз. А миллиарды скелетов под землёй — всегда к их услугам.

Но страшнее всего была вспышка. Не яркий солнечный блик, не огонь, который разгорается во тьме. Нет. Это была яркая вспышка того, что Песках умели делать лишь шептуны. Вспышка взрыва, поглотившая собой полнеба. И оглушающий грохот. Он катился по миру вслед за разрушительной волной, сносившей всё живое.

В моей прошлой жизни у людей было такое оружие. Оно могло стирать с лица земли целые города, вместе с населением. Но то, что я видел, не шло с ним ни в какое сравнение. Это был всплеск такой силы и мощи, которая даже там, в прошлой жизни, не подвластна человеку.

С этого всё и началось. С яркой вспышки, выплеснувшей в мир потоки силы. С разрушительной волны, которая в одно мгновение вырвала жизнь из сотен миллионов людей. И в грохоте, с которого когда-то начался Дикий Шёпот.

С тех пор Пески наступали повсюду, разрастаясь сильнее и сильнее. До тех пор, пока не поглотили практически весь мир.

Миг рождения Дикого Шёпота. То самое мгновение, которое он помнил лучше всего. И которое было моментом его величайшего триумфа. Дикий Шёпот больше никогда не смог повторить этот триумф, как ни старался. И теперь он поёт об этом триумфе на все лады каждый миг своего существования.

Но судя по тому, что другие шептуны о нём не говорят, либо они не видели этого… Либо так и не поняли, что именно им показали. Я понял… И от осознания увиденного у меня зашевелились волосы там, где шевелиться не должны.

Когда спустя неизвестное время, потому что счёт ему я потерял, три шептуна помогли мне подняться на ноги, я уже совсем иначе смотрел на пески под стеной. В их неумолкающем шуршании, в шорохе ветра и даже в тихом потрескивании кирпичей в стене я слышал Дикий Шёпот.

Теперь он звучал в моей голове всегда. Пусть тихо, на самом краю восприятия, но звучал, не умолкая ни на мгновение…

— Либо ты научишься не обращать на него внимания, либо сойдёшь с ума! — пояснил Ферт, когда мы сидели в башне, и я вливал в себя не воду, а неразбавленное вино. — Он действительно умеет сводить с ума. Человек замыкается в себе, начинает что-то бубнить под нос, разговаривать с ним, спорить…

— Все шептуны этим страдают! — вскинув бровь, заметил я.

— В той или иной мере… — покряхтев, вынужденно согласился Ферт. — Ты пойми, Ишер: шептун ведь не может научить другого шептуна нашёптывать. Для каждого из нас это индивидуальное умение. Ты спросишь, откуда мы тогда берём наговоры и заговоры? Откуда узнаем, что надо шептать, чтобы изменить мир? Вот от Дикого Шёпота и узнаём…

— Объясни, — я покачал головой, показывая, что не до конца понимаю.

В моей голове всегда было как? Магия — это такая возможность изменять мир. Может, за счёт управления какими-нибудь энергиями. А может, и при помощи утверждённых наборов звуков, сиречь заклинаний. Возможно, я просто понахватался этого из прошлой жизни, где у людей была весьма богатая фантазия.

То, что говорил Ферт, пока не укладывалось в моей голове. Ну как это строго индивидуальное умение? Если один нашептал — и получилось, значит, и второй может повторить нужные звуки. Разве нет?

— Дикий Шёпот — это голос изменяющегося мира, Ишер! — терпеливо пояснил мне Ферт. — Вот есть, например, камень. Его не сломаешь кулаком, скорее, разобьёшь кулак. Как бы сильно ты ни ударил. А что если бить слабо и долго? Твой кулак будет успевать заживать, а камень так быстро не умеет. Он будет постепенно терять прочность. До тех пор, пока не сломается. Камень может сточить вода, изъязвить ветер и песок. И он тоже сломается. Камень может сломаться даже под собственным весом, понимаешь? Нужно лишь время. И чтобы камень занял определённое положение.

Я кивнул, подтверждая, что пока всё понимаю. Хотя для местных, вероятно, эта часть была самой тяжёлой. Никто им не рассказывал, как за миллионы лет образуются горы и меняются очертания континентов. Мне же это вдолбили ещё в прошлом моём детстве.

— Итак, у нас есть нужный результат — сломанный камень. И множество путей, как достигнуть этой цели, — продолжал Ферт. — Одно это уже порождает разные способы, к примеру, проломить стену своим шептанием. И это, естественно, ещё не всё…

— А как научиться этому у Дикого Шёпота? — спросил я.

— Да просто слушай его! — посоветовал Ферт. — Дикий Шёпот расскажет тебе о сломанных камнях. И шептать он будет так, будто камень сломался почти мгновенно. Вот он целый, а вот ломается. От ударов, от ветра, от воды, от времени и собственного веса. Дикий Шёпот говорит об этом так, будто всё произошло быстро. И если сумеешь воспроизвести его слова, камень действительно сломается.

— Воспроизвести его слова, — кивнул я, стараясь не думать о том, что звучит это как бред.

Ни разу не просто, на самом деле. Я про «воспроизвести слова». Звуки, издаваемые Диким Шёпотом, ещё надо постараться произнести. Это же совсем нечеловеческие звуки.

— Не знаешь, как их воспроизводить? — усмехнулся самый старый из шептунов. — Потому и не получается у таких, как мы, сделать всё и сразу. Хотим вихрь — долго бубним себе под нос. Хотим каменную иглу от земли — тоже. Звук — так это вообще сложно. Нередко ищем определённые условия, чтобы сделать что-то.

Мне сразу вспомнились слова Харина, сказанные в Городе Мёртвых. Слова, которые тогда мне были непонятны:

— Чтобы найти слабое место, хватит. И чтобы шепнуть нужное слово в нужный момент, хватит. Этот камень уже готов упасть. Я лишь подскажу ему, как сделать это правильно. Но когда я начну, мертвецы почувствуют. Дикий Шёпот встрепенётся. Глухи полезут отовсюду.

Этот камень уже готов был упасть. Харин не ломал лестницу. Он только подтолкнул то, что и так должно было случиться.

— Каждый шептун подходит к задаче со стороны, с которой ему удобно, — объяснял Ферт. — Поэтому мы часто используем воздух, поднимая с земли песок и камни. Дело в том, что воздух — самый переменчивый из всех. Его легче услышать, легче вызвать ветер — он и так ведь постоянно дует. Поэтому, кстати, шептуны воды обычно кажутся сильнее и быстрее…

— Вода тоже очень переменчива, — кивнул я. — Не как воздух, но… В бесконечное число раз быстрее камня.

— Верно! — подтвердил Ферт, явно радуясь тому, что я его немного понимаю. — Однако ни вода, ни ветер не дадут такой разрушительной силы, какой обладает камень или металл. Заставь их служить себе, и ни вода, ни воздух не смогут быстро тебя достать. Им понадобится время.

— Ясно, — кивнул я. — Так и всё же? Почему я не могу за другими шептунами повторять?

— Всё дело в Диком Шёпоте и том, как ты его слышишь, — терпеливо пояснил Ферт.

— А как я его слышу, кстати? — спросил я. — Не ушами же.

— Да кто бы знал! — Ферт усмехнулся. — Мы точно знаем, что это не звук, не какое-то воздействие на сознание. Это то, что звучит у человека в голове. И даже если пытаешься понять эти звуки, не выйдет. У каждого будет своя картинка, свои слова и свой звук. Нет ни одного одинакового, потому что каждый слышит, видит и воспринимает Дикий Шёпот по-своему. И важно не то, как на самом деле звучит Дикий Шёпот, а то, как слышит его шептун.

— А как же всякие наговоры, заговоры… Вот эти все ремесленные штучки? — удивился я. — Я же узнал, как шептать топору, и воспроизвожу те звуки, которым меня научили.

— У ремесленников история та же, — отмахнулся Ферт. — Путь иной. Вот представь… Ты ведь заветные слова и звуки для своего топора узнал от его предыдущего владельца? Или вообще от мастера, верно?

Я кивнул.

— Наговор всегда накладывает мастер, понимаешь? Он или она годами занимается своим делом. Раз за разом касается одних и тех же материалов. Раз за разом слышит их, ощущает их. Кузнец, например, слышит гул огня и звон железа. И в какой-то момент он услышит тот ручеёк Дикого Шёпота, что касается железа, бронзы, стали, меди… Не суть. Просто услышал, понял, что это важно передать своему изделию, попытался воспроизвести… И, наконец, у него худо-бедно стало это получаться. Он идёт и накладывает на топор не слова и звуки, а своё восприятие слов и звуков. Эти слова и звуки становятся ключом к его силе, что вложена в изделие. Повтори их — и проснётся сила. Любой настоящий мастер вкладывает в свои творения часть души. Вот она, вероятно, в нём и просыпается… Точно мы не знаем, естественно. Можем только предполагать.

— А если наговор из поколения в поколение передаётся? — уточнил я.

— Значит, нынешние мастера уже не слышат Дикий Шёпот. Зато в них живёт воля и сила того, кто открыл наговор. И они как бы его устами вызывают нужный эффект… Правда, он всегда получается слабее, чем оригинальный. А если уж коснулся Дикого Шёпота сам, то тут изволь, попытайся повторить… Может, даже лучше получится.

Отец не говорил, откуда узнал наговор на мой топор. Всегда отмалчивался по этому вопросу. А вот кузнецом он был отменным, это все окрестные деревни знали. Возможно, наговор был и его собственным.

А, возможно, всё иначе. Судя по обрывкам детских воспоминаний, я иногда подсказывал отцу. Как говорить с топором, как шептать ему. Для меня это было развлечение, игра… Возможно, на самом деле, это был мой наговор. Не потому ли топор так поёт в моих руках? Увы, память давно стёрла настоящие подробности, оставив лишь их смутные тени.

— И что теперь… Слушать Дикий Шёпот и просто пытаться воспроизвести? — спросил я.

— Ну, в общем-то, да… — кивнул Ферт. — Правда, старайся глубоко не вслушиваться… Иначе снова себя потеряешь, как сегодня на стене. Мы все родились из праха этого мира. А Дикий Шёпот всё хочет стереть обратно в прах. Вот и получается, что нас тянет вернуться в исходное состояние. Ты, конечно, теперь, получив помощь в первый раз, вряд ли надолго задержишься в беспамятстве… Но даже три-четыре гонга в этом состоянии… В некоторые моменты это может тебя убить, так ведь?

Я кивнул. Спорить тут было не о чем, спрашивать тоже. Всё понятно. Накроет тебя приступом, скажем, во время боя. И ты либо сам будешь демонами убит, либо круто подведёшь тех, кто на тебя рассчитывал.

— Советую сначала слушать ветер и песок. Они самые изменчивые и легкодоступные! — посоветовал Ферт.

— А воду? — спросил я.

— И воду, если хочешь стать шептуном воды. Это твой выбор и твоё право, — совершенно серьёзно и почти без сожалений, судя по голосу, ответил Ферт. — В общем, пробуй, слушай, пытайся вывести свой первый шёпот… А я, Мирим и Ашкур будем приглядывать за тобой. Поможем, если вдруг случится что-то неприятное.

— Долго я там на стене пробыл, кстати? — спросил я.

— Не знаю, если честно… — смущённо потерев морщинистый лоб, признался Ферт. — Пришли-то мы сразу, как дозорный прибежал и сообщил, что тебе стало плохо. Сначала к тебе бойцы ломанулись, чтоб помочь командиру, да толку от них было? Мы всех растолкали и погнали по постам. Я бы оценил по времени, но пока тебе шептал, возвращая к человечности, и сам потерял счёт чашам.

— Ясно, — кивнул я. — Ну тогда надо идти спать. Выспаться нам не помешает. А у меня и так был… Не самый спокойный день.

И мы пошли спать. Да, вот так просто, встали и пошли. И плевать, что в моей жизни случилось нечто важное. За сегодня в моей жизни случилось много важного. И это сильно давило на мозги, требуя сна и перезагрузки — чтобы всё наконец-то понять и усвоить.