Веди свой плуг над костями мертвых

6. Тривиальное и банальное

Казалось, Матога был создан для одинокой жизни, так же, как я, но одиночество каждого из нас никак не сочеталось с другим. После этих драматических событий жизнь продолжалась по-старому. Приближалась весна, поэтому Матога упорно стал наводить везде порядок и в несомненном уюте своей мастерской уже готовил различные Орудия, которыми вскоре начнет портить мне жизнь — например, электропилу, секатор и ненавистную для меня вещь — косилку для травы.

Иногда я замечала его худую, слегка сутулую фигуру во время моих ежедневных ритуальных обходов, однако всегда издалека. Как-то даже помахала ему с горки, но он не ответил. Может, не заметил меня.

В начале марта со мной произошел очередной Приступ, невероятно докучливый, и мне на мгновение мелькнула мысль, чтобы позвонить Матоге или доковылять до него и постучать в дверь. В печи погас огонь, а у меня не хватало сил спуститься вниз. Поход в котельную никогда не относился к приятным вещам. Я пообещала себе, что когда мои клиенты приедут летом в свои дома, скажу им, что, к сожалению, в дальнейшем я больше не возьмусь за эту работу. И возможно, это последний год, когда я здесь живу. Может, до следующей зимы мне придется вернуться в свою маленькую квартиру на улице Тюремной во Вроцлаве, у самого университета, откуда можно часами наблюдать, как Одер, будто гипнотизируя, упорно катит свои воды на север.

Хорошо, что меня навещал Дизь и разжигал огонь в этой старой печи. Возил с поленницы тележкой дрова, пропитанные мартовской сыростью. Они давали много дыма и мало тепла. Из банки соленых огурцов и каких-никаких овощей умел сварить вкусный суп.

Несколько дней я лежала, подчинившись своему взбунтовавшемуся телу. Терпеливо переносила онемение ног, и это невыносимое чувство, будто они горят огнем. Мочилась красным и, уверяю вас, что унитаз, заполненный красной жидкостью, производит ужасное впечатление. Заслоняла окна, потому что не могла стерпеть яркого мартовского света, который отражался от снега. Боль терзала мой мозг.

У меня есть некая собственная Теория. Произошла ужасная вещь, а именно то, что мозжечок был неправильно соединен с мозгом. Возможно, это крупнейший сбой в нашем программном обеспечении. Кто-то нас плохо спроектировал. Поэтому мы подлежим замене. Если бы наш мозжечок соединялся с мозгом правильно, мы обладали бы исчерпывающими знаниями о собственной анатомии, о том, что происходит внутри нашего тела. О, говорили бы мы себе, у меня в крови упал уровень калия. Третий шейный позвонок какой-то напряженный. Периферическое кровяное давление сейчас низкое, надо двигаться, а после вчерашних яиц под майонезом уровень холестерина вырос, поэтому следует учитывать, что мы едим.

У нас есть это наше тело, обременительный груз, и, собственно говоря, мы ничего о нем не знаем и нуждаемся в различных Орудиях, чтобы узнать о самых естественных процессах. Разве это не возмутительно, что когда в последний раз врач хотел проверить, что происходит в моем желудке, то назначил сделать гастроскопию? Мне пришлось глотать толстенную трубку, и только с помощью камеры можно было разглядеть, что же там в нем такое. Единственное грубое и примитивное орудие, которым нас одарили, чтобы хоть как-то компенсировать неудобства, это боль. Ангелы, если они, конечно, существуют, видимо, хохочут до умопомрачения, глядя на нас. Получить тело и ничего о нем не знать. Без инструкции по эксплуатации.

К сожалению, погрешность была допущена уже с самого начала, так же, как другие ошибки.

Однако хорошо, что у меня изменились часы сна; я засыпала на рассвете и просыпалась после полудня, может, это была естественная защита от дневного света, ото дня вообще и всего, что с ним связано. Я просыпалась, а может все это происходило во сне, и часто слышала шаги Девочек на крыльце, их топот, и мне казалось, что все, что произошло за последнее время, было страшной галлюцинацией, вызванной лихорадкой. И это были замечательные минуты.

В полусне я также думала о Чехии. Появлялась граница, а за ней эта замечательная, ласковая страна. Все там озарено солнцем, позолочено светом. У подножия столовых гор, которые, казалось, выросли только для красоты, поля дышат спокойствием. Дороги прямые, потоки чистые, а в отрядах возле домов пасутся Олени и Муфлоны; к комбайнам привязывают звонки, чтобы слегка отпугивать и отгонять на безопасное расстояние Зайчат, которые носятся во ржи. Люди не спешат и не соревнуются между собой во всем. Не гонятся за химерами. Им нравится жить так, как есть, радоваться тому, что они имеют.

Дизь недавно рассказывал мне, что в маленьком магазине в чешском Находе он нашел неплохое издание Блейка, и теперь мы себе представляем, как эти добрые люди, которые живут по ту сторону границы и разговаривают между собой на мягком, детском языке, по вечерам разжигают огонь в каминах и читают Блейка. И может, сам Блейк, если бы был жив, увидев это все, сказал бы, что во Вселенной есть такие места, где еще не состоялось Падение, мир не стал с ног на голову и остался Эдемом. Человек здесь не руководствуется законами разума, глупыми и чопорными, а сердцем и интуицией. Люди не переливают из пустого в порожнее, щеголяя своими знаниями, а создают невероятные вещи, пользуясь фантазией. Государство перестало быть кандалами, ежедневным грузом и помогает людям воплотить их мечты и надежды. А Человек не может быть каким-то винтиком в системе, выполнять функцию, он — свободное Существо. Такое беспрерывно вертелось в моей голове, и от этого мое лежание становилось даже приятным.

Иногда мне кажется, что только больной может быть действительно здоровым.

В первый же день, когда болезнь немного отпустила, я что-то накинула на себя и, преследуемая чувством долга, отправилась осмотреть свои владения. Я была слаба, как картофельный росток, выросший в темноте подвала.

Оказалось, что снег, тая, сорвал желоб на доме Писательницы и сейчас вода льется прямо по деревянной стене. Непременно вцепится грибок. Я позвонила ей, но ее конечно, не было дома, а может, и в Польше. Это означало, что с желобом мне придется справляться самой.

Не секрет, что любые трудности пробуждают в нас настоящие жизненные силы. Мне действительно стало лучше, только левую ногу продолжала дергать боль, будто электрический ток, поэтому я переставляла ее, не сгибая, как протез. Затем, когда пришлось принести лестницу, я вообще перестала думать о Недуге. Забыла о боли.

Я стояла на ступенях час, подняв руки вверх, и безуспешно пыталась вставить желоб в хомуты. К тому же, один из них еще и оторвался и, пожалуй, лежал где-то глубоко под снегом возле дома. Можно было подождать Дизя, который должен был приехать вечером с новым четверостишием и вопросами, но мой приятель слишком хрупкий, у него маленькие, почти девичьи ладони, и что там говорить, он немного недотепа. Я говорю это с любовью к нему, не считаю это несовершенством. На свете есть столько черт и свойств, что каждого можно щедро ими одарить, думала я.

И я наблюдала с лестницы за изменениями, которые принесла оттепель на Плоскогорье. Кое-где, особенно на южных и восточных склонах, появились темные пятна — там зима отступала со своим войском, однако она удерживала позиции на границах и на опушке леса. Весь Перевал был белый. Почему распаханная земля теплее, чем поросшая травой? Почему в лесу снег тает быстрее? Почему у ствола дерева образуется в снегу круглое углубление? Или дерево теплое?

Я спросила об этом Матогу. Пошла к нему попросить, чтобы он помог с тем желобом. Он беспомощно посмотрел на меня и ничего не ответил. Ожидая, я разглядывала его диплом участника соревнований по сбору грибов, которые ежегодно организовывало Общество грибников «Боровик».

— Я и не знала, что ты так хорошо собираешь грибы.

Он мрачно улыбнулся и промолчал, как всегда.

Матога пошел со мной в свою мастерскую, которая напоминала операционную — столько там было разных ящичков и полочек, а на каждой было какое-то Орудие, специальное, придуманное для того, чтобы сделать что-то небольшое. Он долго шарил в коробочке, наконец вытащил оттуда кусок плоского алюминиевого провода, скрученного кольцом.

— Хомут, — сказал он.

Слово за слово, медленно, словно соревнуясь с прогрессирующим параличом языка, он признался мне, что за последние недели ни с кем не говорил, и его способность говорить очевидно уменьшается. Наконец, откашливаясь, сообщил, что Большая Ступня умер, подавившись костью. И что это был несчастный случай. Это подтвердило вскрытие тела. Он узнал от сына.

Я засмеялась.

— Мне казалось, что Полиция способна на более впечатляющие открытия. То, что он подавился, было понятно даже на первый взгляд …

— Ничего не видно на первый взгляд, — Матога возразил, как на его характер, слишком резко, так, что эти слова врезались мне в память.

— Ты же знаешь, что я об этом думаю, правда?

— Что?

— Помнишь тех Косуль, стоявших у дома, когда мы шли туда? Это они его убили.

Он замолчал и начал очень внимательно разглядывать хомут.

— Как?

— Как, как. Я точно не знаю. Может, они его просто напугали, когда он, как варвар, поедал их сестру.

— Хочешь сказать, что это была динтойра[4]? Косули наказали его?

Я долго молчала. Кажется, ему нужно много времени, чтобы сосредоточиться, а потом осознать услышанное. Он должен потреблять больше соли. Я уже говорила, что соль помогает быстрее принимать решения. Матога медленно надевал валенки и тулуп.

Когда мы шли по мокрому снегу, я сказала:

— А Комендант в колодце?

— Ты о чем? Хочешь знать причину смерти? Не знаю. Он не рассказывал.

Это он о Черном Пальто.

— Нет, нет, я знаю, какая была причина смерти в колодце.

— Какая? — спросил он так, словно это его нисколько не интересовало.

Поэтому я не ответила сразу, а подождала, пока мы двинемся через мостик к дому Писательницы.

— Такая же.

— То есть он подавился костью?

— Не злорадствуй. Его убили Косули.

— Подержи лестницу, — ответил он на это.

Поднялся по ступеням и возился с желобом, а я продолжала объяснять ему свою теорию. Сослалась на свидетеля — Дизя. Мы с ним знали больше, потому что первыми прибыли на место происшествия и заметили то, чего потом Полиция уже не могла увидеть. Когда Полиция приехала, было темно и мокро. Снег таял на глазах и скрыл то, что было самым важным — эти странные следы вокруг колодца, много, сотни, а может, и больше — маленькие, круглые, словно Человека окружило целое стадо Косуль.

Матога слушал, но не отвечал, на этот раз из-за того, что держал во рту шурупы. Поэтому я продолжала: «Может, сначала он ехал на машине и почему-то остановился. Может, Косуля, одна из убийц, притворялась больной, а он обрадовался, что нашел дичь. И тогда, когда вышел, они окружили его и начали теснить в сторону колодца».

— У него была окровавлена голова, — сказал сверху Матога, прикрутив последний шуруп.

— Да, потому что ударился, падая в колодец.

— Готово, — сказал он, помолчав, и начал спускаться вниз.

И действительно, желоб держался на новом алюминиевом хомуте. А старый, наверное, найдется через месяц, как растает снег.

— Постарайся не рассказывать об этом предположении. Оно очень недостоверное и может тебе навредить, — посоветовал Матога и отправился прямо домой, не взглянув на меня.

Я подумала, что он тоже считает меня сумасшедшей, как и все, и мне стало обидно.

Ну что ж. Блейк писал: «Противопоставление является Настоящей дружбой».

Меня снова вызвали на допрос заказным письмом, которого привез Почтальон. Ему пришлось добираться из города на Плоскогорье, поэтому он был сердит на меня и не замедлил это выразить.

— Следует запретить людям жить так далеко, — заявил он с порога. — Что вам с того, что вы так это спрятались от мира? Он вас все равно достанет. — В его голосе слышалось злорадство. — Подпишите вот здесь, повестка из прокуратуры.

Ох, не принадлежал он к друзьям моих Девочек. Они мне всегда демонстрировали, что не любят его.

— Ну, как оно жить в башне из слоновой кости, над головами мелочи, с носом, задранным к облакам? — спросил Почтальон.

Этого я больше всего не люблю в людях — ледяной иронии. Это трусость; все можно высмеять, никогда ничем не интересоваться, не чувствовать себя ничем связанным. Жить, как импотент, который сам никогда не изведает наслаждения, однако сделает все, чтобы оно стало отталкивающим для других. Ледяная ирония — это главное орудие Уризена. Оружие бессилия. При этом эти умники всегда имеют собственное мнение, которое победно пропагандируют, хотя если начать расспрашивать, интересоваться деталями, окажется, что все их теории состоят из обычных, банальных вещей. Я никогда не решилась бы сказать о ком-то, что он глуп, и не хотела заранее осуждать Почтальона. Я пригласила его сесть и сделала кофе, такой, какой любят Почтальоны — крепкий, заваренный в стакане. Угостила пряниками, которые пекла еще до праздников, надеюсь, они не зачерствели и мой гость не поломает о них зубы.

Он снял куртку и сел к столу.

— Много таких повесток разношу последнее время, думаю, все это касается Комендантовой смерти, — сказал он.

Мне было очень интересно, кому еще Прокуратура направила письма, но решила не показывать этого. Почтальон ждал мой вопрос, которого так и не было. Возился на стуле, пил кофе. Однако я умела молчать.

— Например, я такие повестки разносил всем его дружбанам, — сказал наконец.

— Вот как, — равнодушно ответила я.

— Все они денежками связаны, — начал он медленно, осторожно, и было заметно, что Почтальон заводится и остановиться ему будет нелегко. — Дорвались до власти. Откуда у них такие машины, дома? Этот, к примеру, Нутряк? Неужели вы верите, что это он на бойне так поднялся? — Он красноречиво оттянул нижние веки, показывая слизистую оболочку. — Или на лисицах! Все это маскировка, пани Душейко.

Немного помолчали.

— Все говорят, что это одна банда. Кто-то должен был ему помочь упасть в тот колодец, это я точно говорю, — довольно заметил Почтальон.

Он чувствовал такую огромную потребность перемывать косточки ближним, что его и за язык не приходилось тянуть.

— Все знают, что они играли в покер на большие деньги. А его новый ресторан «Касабланка» — это настоящий бордель, где живым товаром торговали.

Мне показалось, он перегнул палку.

— Говорят, они переправляли дорогие иномарки из-за границы. Ворованные. Рассказывали мне некоторые, не буду называть фамилии, видели на рассвете крутое «БМВ» на дороге. А откуда бы оно взялось? — риторически спросил Почтальон, очевидно убежденный, что такая сенсация меня точно ошеломит.

Наверное, многое из того, что он рассказывал, было высосано из пальца.

— Брали огромные взятки. Потому откуда у них такие тачки, как, например, у Коменданта? С зарплаты полицейского? Скажете, что власть бьет в голову, и будете правы. Человек теряет всякую порядочность. Разбазарили нашу Польшу за копейки. Я Коменданта давно знал. Когда был обычным милиционером, пошел туда, чтобы не идти на стеклокомбинат, как другие. В футбол с ним играл лет двадцать назад. А сейчас он меня даже не узнавал. Так человеческие пути расходятся … Я обыкновенный почтальон, он почтенный Комендант. У меня — «Фиат-чинквеченто», у него — «Джип-Чероки».

— «Тойота», — поправила я. — «Тойота-Лендкрузер».

Почтальон тяжело вздохнул и мне вдруг стало его жалко, потому что видимо, он тоже принадлежал к невинным, а сейчас желчь заливала ему сердце.

Безусловно, трудно так жить. И видимо, из-за этой горечи он такой злой.

— Бог создал Человека Счастливым и Богатым. Но подлость превратила невинных в бедняков, — я неточно процитировала ему Блейка. В конце концов, я сама так считаю.

Только слово «Бог» я беру в кавычки.

Когда Дизь приехал после полудня, он уже был простужен. Сейчас мы работали над «Mental Traveller» и уже в начале поспорили, слово «mental» следует переводить как «ментальный» или, скорее, «духовный».

Дизь, чихая, читал:

Сначала каждый из нас писал собственную версию, потом мы их сравнивали и начинали переплетать наши идеи.

Это немного напоминало сложные комбинации во время игры в скрэббл.

или:

— И чего мы остановились на этом «В землю Женщин и землю Мужчин» в конце? — спросила я. — А если сделать так:

«В землю Женщин и землю Мужей …», — тогда бы оно прекрасно рифмовалось с «онемел».

Дизь молча грыз ногти и наконец победно предложил:

Мне эта «Юдоль» не нравилась, но мы сразу продвинулись и до десяти часов весь стих был готов. Затем мы съели запеченные корни петрушки с маслом. И еще рис с яблоками и корицей.

После этого замечательного ужина, вместо того, чтобы анализировать сложные места в поэме, мы как-то вскользь вернулись к делу Коменданта. Дизь достаточно хорошо ориентировался в том, что было известно полиции. Ведь у него был доступ ко всей полицейской сети. Конечно, всего не знал. Следствие по делу Комендантовой смерти проводила высшая инстанция. Кроме того, Дизь должен хранить служебную тайну, но меня это не касалось. Что я могла сделать даже с самым секретным секретом, услышанным от него? Я даже сплетничать не умею. Поэтому он обычно многое мне рассказывал.

Так, например, было известно, что Комендант погиб от удара головой о что-то твердое, скорее всего, когда он неожиданно упал в полузасыпанный колодец. Также выяснилось, что он был пьян, что должно было смягчить падение, потому что пьяные люди всегда гибкие. Вместе с тем, этот удар в голову выглядел слишком сильным для обычного падения в колодец. Он должен свалиться с многометровой высоты. Однако другого объяснения не нашли. Коменданта ударили в висок. Вероятно, Орудие не нашли. Доказательств не было. Собрали немного мусора — обертки от конфет, полиэтиленовые пакеты, старые жестянки, использованный презерватив. Погода была ужасная, а специальная группа прибыла довольно поздно. Дул сильный ветер, шел дождь и молниеносно наступала оттепель. Мы оба очень хорошо запомнили эту Ночь. Сфотографировали странные отпечатки на земле, те, насчет которых я утверждала, что это следы копыт Косуль. Однако Полиция не была уверена, были ли там эти следы вообще, а если и были, то имели ли какую-то связь со смертью. При таких обстоятельствах этого нельзя было проверить. И следы ботинок были слишком нечеткие.

Однако выяснились неожиданные нюансы. Комендант имел с собой двадцать тысяч злотых, в сером конверте, запихнутом за пояс брюк. Деньги ровно разложены на две пачки, перехваченные аптечными резинками. И это больше всего удивило следователей. Почему предполагаемый убийца их не забрал? Не знал о них? А если это был тот, кто дал ему эти деньги? И за что? Когда неизвестно, в чем дело, то наверняка речь идет о деньгах. Так говорят, но я думаю, что это слишком просто.

Предполагали также несчастный случай, но это была очень маловероятная версия. Потому что это должно было выглядеть так: Комендант был пьян и искал, куда бы спрятать деньги, и тогда упал в Колодец и ушибся.

Однако Дизь настаивал, что это было убийство.

— Мне подсказывает это моя интуиция, мы были там первыми. Помнишь, преступление висело там в воздухе?

Я была такого же мнения.