Водный барон. Том 1

Глава 10

Я видел, как на том берегу — там, где полыхали факелы — стражники толкали ботник в воду.

Быстрый, лёгкий, остроносый челн. Два сильных гребца. Без груза.

Они уже садились в лодку, хватались за вёсла.

Касьян стоял на берегу, указывая на нас, кричал что-то стражникам — приказы, инструкции.

Ботник отвалил от берега.

Стражники начали грести — резко, сильно, слаженно.

Прямо на нас.

Егорка схватил вёсла, обернулся ко мне — лицо белое от страха:

— Мирон, они идут! — Голос дрожал. — Они быстрее нас! Мы с этой рыбой тяжёлые! Не уйдём!

Я смотрел на ботник Касьяна.

«Он прав».

Наш челн был перегружен. Осётр на дне — десять, может, пятнадцать килограммов. Плюс ещё десяток рыбин. Плюс вода, которая натекла. Плюс мы — уставшие, измотанные.

Их ботник — пустой. Два свежих гребца. Лёгкий, обтекаемый корпус.

«По прямой струе вверх по течению они нас догонят за минуту. Возьмут на абордаж. Заберут улов».

Я посмотрел на воду — на Перекат, на течение, на то, как река движется.

«У того берега, у Зелёной косы, течение идёт обратно. Контр-струя. Эдди. Слабое, но против основного потока».

«Если я поведу челн поперёк реки — на ту сторону — и поймаю контр-течение, оно понесёт нас вверх. Бесплатно. Без борьбы с рекой».

«Но Касьян не знает об этом. Он пойдёт прямо. Против всей силы течения».

Я повернулся к Егорке, схватил его за плечо — жёстко, властно:

— Егор! — Голос вышел хриплым, но приказным. — Не выкидывай ни чешуйки! Греби! Но не вверх, а поперёк! На тот берег!

Егорка моргнул, не понимая:

— Поперёк⁈ — Голос срывался на крик. — Он нас на середине срежет! Он ближе к тому берегу, чем мы!

Я сжал его плечо сильнее, глядя в глаза:

— Он будет драться с рекой, — сказал я медленно, чеканя слова. — Всю дорогу. Против всей силы течения. А мы её используем. Доверься мне. Выполняй!

Егорка смотрел на меня — секунду, две — с сомнением, со страхом.

Потом медленно кивнул.

— Ладно, — выдохнул он. — Твоя голова.

Он схватил вёсла, развернул челн — резко, сильно — поперёк течения, на противоположный берег.

Я сел на корму, взял своё весло, начал грести.

Челн пошёл вбок — медленно, тяжело, как воз, который тянут в гору.

Течение било в борт. Вода хлестала, пыталась развернуть нас, снести обратно вниз.

Мы гребли изо всех сил — каждый гребок был борьбой.

Я смотрел на ботник Касьяна.

Стражники развернули его против течения и начали грести вверх — прямо, по главной струе, туда, где поток был самым сильным.

Касьян стоял на берегу, следя за погоней, и вдруг увидел наш манёвр.

Он замер.

Потом расхохотался — громко, торжествующе.

— Идиоты! — заорал он стражникам, указывая на нас. — Они сами лезут в быстрину! Взять их! Идём прямо, вверх по течению! Перехватим их у косы!

Стражники налегли на вёсла сильнее.

Ботник пошёл вверх — медленно, с трудом, борясь с рекой, но — быстрее нас.

Я видел, как расстояние между лодками сокращается.

Егорка видел это тоже:

— Мирон! — задыхался он, гребя до разрыва жил. — Они почти на нашей траверзе! Они успевают!

— Терпи, — выдохнул я сквозь сжатые зубы, продолжая грести. — Он борется со всей силой реки всю дорогу. А нам — только прорваться поперёк. Ещё сто метров…

Мы гребли — отчаянно, на пределе.

Ботник Касьяна шёл параллельно нам — выше по течению, ближе к противоположному берегу, перехватывая путь.

«Ещё пятьдесят метров. Сорок. Тридцать».

Течение било в борт челна, пыталось снести нас вниз.

Егорка хрипел от усилия, руки дрожали.

«Двадцать метров. Десять».

И вдруг — перелом.

Течение резко ослабло.

Челн качнулся, выскользнул из быстрины, попал в тихую воду.

Мы пересекли главную струю.

— Ещё! — крикнул я. — Ещё десять гребков!

Мы сделали десять гребков — быстрых, сильных.

И попали в контр-струю.

Мы гребли поперёк течения — медленно, мучительно, каждый гребок отдавался болью в плечах, в спине, в руках.

Река сопротивлялась. Вода била в борт челна, пыталась развернуть нас, снести обратно вниз к Перекату.

Осётр на дне лодки бился — всё реже, всё слабее, но всё равно это был лишний вес, который тянул вниз, делал челн тяжёлым, медленным.

«Ещё пятьдесят метров до того берега. Сорок. Тридцать».

Я греб, не поднимая головы, не отвлекаясь.

Но краем глаза видел ботник Касьяна.

Он шёл вверх по течению — по главной струе, там, где поток был самым сильным.

Два стражника гребли — мощно, ритмично, как машины.

Ботник был лёгким, быстрым, пустым. Но они боролись с рекой. Каждый их гребок был борьбой — против всей силы течения, против тысяч тонн воды, стремящейся вниз.

Я видел, как стражники напрягаются, как вёсла гнутся под их весом, как ботник ползёт вверх — сантиметр за сантиметром, метр за метром.

Медленно. Но — вверх.

И они догоняли нас.

Потому что мы ползли поперёк ещё медленнее.

— Мирон! — задыхался Егорка, гребя до разрыва жил. — Они почти на нашей траверзе!

Я бросил взгляд на ботник.

Он был параллельно нам — метрах в тридцати, чуть выше по течению.

Если мы не ускоримся — они перехватят нас у того берега. Развернутся. Возьмут на абордаж.

— Терпи, — выдохнул я сквозь сжатые зубы, продолжая грести. — Они борются со всей силой реки всю дорогу. А нам — только прорваться поперёк. Ещё тридцать метров…

Егорка хрипел, руки дрожали, но он греб.

Мы ползли вбок — через быстрину, через главную струю, к тому берегу, где виднелась Зелёная коса — пологий выступ, заросший ивами.

«Двадцать метров. Пятнадцать».

Ботник Касьяна был почти вровень с нами теперь — я видел лица стражников, видел, как они напрягаются, как вёсла бьют по воде.

Касьян стоял на берегу, следил за погоней, кричал что-то — приказы, подбадривания.

— Десять метров! — задыхался Егорка. — Мирон, они…

— ГРЕБИ! — рявкнул я.

Мы сделали ещё пять гребков — отчаянных, на пределе.

Течение начало слабеть. Вода перестала бить в борт так яростно.

Ещё два гребка.

И вдруг — тишина.

Не абсолютная. Перекат всё ещё ревел где-то позади. Но вокруг нашего челна — тишина.

Вода стояла. Почти стояла.

Мы попали в заводь — узкую полосу спокойной воды между главным течением и берегом.

— Вода… стоит? — прошептал Егорка, глядя по сторонам в изумлении.

Я выдохнул — долго, судорожно, чувствуя, как руки дрожат от усталости.

— Лучше, — сказал я. — Греби. Вперёд. Сейчас увидишь.

Егорка сделал один гребок — осторожный, пробный.

Челн прыгнул вперёд.

Не пополз. Не поплыл медленно.

Прыгнул — как будто течение подхватило его и понесло.

Егорка замер, уставившись на воду:

— Что это⁈

Я усмехнулся — устало, но торжествующе:

— Контр-течение. Эдди. Обратный поток. Река здесь поворачивает — видишь? — и вода у берега идёт назад. Против основного течения. Не сильно. Но достаточно.

Я сделал гребок.

Челн снова прыгнул вперёд — легко, почти без усилий.

Мы шли вверх по реке — быстрее, чем ботник Касьяна, который всё ещё барахтался в главной струе, борясь с течением.

Егорка посмотрел на ботник, потом на меня, потом снова на ботник.

— Мы… обгоняем их? — прошептал он недоверчиво.

— Да, — ответил я, продолжая грести. — Греби. Пока они не поняли.

Мы гребли — теперь легко, почти без сопротивления.

Контр-течение несло нас вверх — бесплатно, без борьбы.

Ботник Касьяна остался позади. Стражники всё ещё гребли — мощно, напряжённо, не понимая, почему мы уходим.

И вдруг — я увидел, как один из стражников обернулся.

Увидел нас — впереди, выше по течению.

Замер.

Крикнул что-то своему напарнику.

Они оба обернулись. Посмотрели на нас. Потом — на Касьяна на берегу.

Касьян увидел, что мы впереди.

Лицо его исказилось от ярости.

— КАК⁈ — заорал он так громко, что голос эхом прокатился над рекой. — Разворачивай! К ним! На тот берег!

Стражники начали разворачивать ботник — с трудом, против течения.

Теперь им пришлось делать брутальный кросс — пересекать реку поперёк, туда, где были мы.

Но они были ниже по течению. И течение тащило их вниз.

Мы уходили вперёд.

Я посмотрел на Егорку.

Он греб, улыбаясь — широко, торжествующе, не веря в то, что произошло.

— Мы… мы их обманули! — выдохнул он.

— Не обманули, — поправил я. — Мы использовали реку. — Я посмотрел вперёд, туда, где контр-течение начинало слабеть, где заводь кончалась. — А теперь, Егор… обратно. К Красной вешке.

Егорка кивнул.

Мы развернули челн — осторожно, плавно, не выходя из заводи.

И пересекли реку ещё раз — но теперь выше по течению, имея огромную фору перед ботником Касьяна.

Красная вешка была впереди — метрах в трёхстах, на монастырском берегу.

Граница. Безопасность.

Мы гребли — последние силы, последние метры.

Ботник Касьяна был далеко позади — стражники всё ещё пытались пересечь главную струю, но течение било их, сносило вниз.

Мы выиграли гонку.

Мы пересекли реку обратно — на монастырскую сторону, к Красной вешке.

Но теперь мы были выше по течению — намного выше, чем ботник Касьяна.

Огромная фора. Может, двести метров. Может, больше.

Я видел, как стражники в ботнике отчаянно гребут поперёк течения — делают тот же брутальный кросс, который мы делали минуту назад.

Но они были ниже. И течение било их, сносило вниз к Перекату.

Каждый их гребок поперёк — это потеря метров вверх по реке.

А мы шли вверх. По главной струе теперь, да — против течения, тяжело. Но мы были далеко впереди.

И у них не было шансов догнать.

— Вижу вешку! — крикнул Егорка, указывая вперёд.

Я посмотрел.

Там, на берегу — красное пятно. Деревянная вешка, выкрашенная красной охрой, светящаяся в предрассветной серости.

Граница.

Монастырская вода. Безопасность.

— Последний рывок! — выдохнул я. — Ещё сто метров!

Мы гребли — последние силы, последние капли энергии.

Руки не слушались. Плечи горели. Спина была одной сплошной болью.

Но мы гребли.

Семьдесят метров.

Пятьдесят.

Тридцать.

Я оглянулся назад.

Ботник Касьяна всё ещё пересекал реку поперёк — они были на середине, борясь с течением, далеко позади нас.

Стражники гребли отчаянно, но это было бесполезно. Они опоздали.

Двадцать метров до вешки.

Десять.

Пять.

Мы пересекли невидимую линию.

Монастырская вода.

Я выдохнул — долго, судорожно, как человек, который долго держал дыхание под водой и наконец вынырнул.

— Всё, — сказал я хрипло. — Мы в безопасности.

Егорка упал на дно челна — обессиленный, задыхающийся, едва живой.

— Мы… сделали это, — прошептал он. — Мы… обогнали их.

Я кивнул, продолжая грести — медленно, вяло, направляя челн к монастырскому причалу.

Причал был виден впереди — деревянные сваи, пустая площадка, тёмные силуэты построек за ним.

Я направил челн туда.

Мы подплыли. Я схватился за сваю, притянул лодку, закрепил верёвкой.

Вылез на причал — с трудом, на дрожащих ногах.

Егорка вылез следом — упал на колени на деревянные доски, тяжело дыша.

Я посмотрел на улов.

Осётр лежал на дне челна — неподвижный теперь, мёртвый, огромный.

Остальные рыбины — тоже мертвы, блестящие чешуйки тускло светились в предрассветной темноте.

Мы спасли весь улов.

Каждую чешуйку.

Я посмотрел на реку — туда, где ботник Касьяна наконец пересёк главную струю и теперь шёл вверх, к монастырскому берегу.

Медленно. Тяжело. Но неотвратимо.

Касьян не сдался.

Он шёл за нами. До конца.

— Мирон, — прошептал Егорка, глядя на приближающийся ботник. — Они всё равно идут сюда. Что будет?

Я смотрел на ботник.

«Касьян не может применить силу на монастырской земле. Это будет нарушением. Прямым конфликтом с Серапионом».

«Но он может требовать. Может кричать, угрожать, ссылаться на закон».

«Он скажет: „Мирон ловил на моей воде без печати. Улов незаконный“».

«И формально он прав».

Я выдохнул, глядя на приближающийся ботник.

— Не знаю, — ответил я честно. — Но мы на монастырской земле. Здесь он не командует.

Я повернулся к воротам монастыря.

Тёмные, закрытые. Тихие.

Я лежал на деревянных досках причала, тяжело дыша, глядя в сереющее небо.

Рассвет близко. Небо на востоке начинало светлеть — из чёрного превращалось в тёмно-синее, потом в серое.

Тело отключалось. Руки дрожали. Плечи горели. Спина была одной сплошной болью.

Но мы успели.

Егорка лежал рядом, закрыв глаза, хрипло дыша.

Тишина. Только шум реки. Далёкий рёв Переката. Крики чаек, просыпающихся на рассвете.

И вдруг — скрип.

Я повернул голову.

Из тени у сарая вышел мужчина — высокий, широкоплечий, с факелом в руке.

Дядька Егора — Панкрат.

Он подошёл к нам, посмотрел на улов в лодке, присвистнул тихо:

— Осётр. Царь-рыба. — Он посмотрел на меня. — Серапион будет доволен.

Я с трудом поднялся на локти:

— Панкрат… Касьян идёт сюда. Он скажет, что улов незаконный. Что я ловил на его воде без печати.

Панкрат кивнул спокойно, как человек, которого ничто не удивляет:

— Знаю. Я видел погоню. Весь монастырь видел. — Он усмехнулся. — Ты хорошо его обманул. Контр-струя у Зелёной косы. Умно.

Он повернулся к воротам, поднял факел высоко и махнул им — три раза, широкими движениями.

Сигнал.

Через несколько секунд ворота со скрипом открылись.

Из них вышли двое монахов — молодых, крепких, с факелами в руках.

А следом — фигура поменьше, сутулая, в потрёпанной рясе, с восковыми табличками под мышкой.

Агапит. Монастырский учётчик.

Он пересёк двор — неторопливо, деловито — и подошёл к причалу.

Посмотрел на нас, потом на лодку, потом на реку, откуда приближался ботник Касьяна.

— Значит, погоня была, — пробормотал он себе под нос. — Ну что ж. Будем встречать гостя.

Я с трудом встал, держась за сваю, на дрожащих ногах.

Посмотрел на реку.

Ботник Касьяна был близко. Метрах в пятидесяти. Стражники гребли — медленно, устало, но упорно.

Касьян сидел на носу — неподвижный, как статуя. Лицо застывшее. Руки сжаты в кулаки.

Он не кричал больше. Не суетился.

Это было страшнее крика.

Ботник подплыл к причалу — ударился о край грубо, резко.

Стражники схватились за сваи, закрепили лодку.

Касьян встал — медленно, плавно — и перешагнул на причал.

Остановился в двух шагах от меня.

Смотрел молча — долго, тяжело, с ненавистью.

Потом указал пальцем на улов:

— ВОР! — Голос вырвался как взрыв. — Ты украл рыбу на моей воде! Отдавай улов!

Стражники вылезли на причал, сделали шаг к нашей лодке.

Панкрат шагнул вперёд — спокойно, неторопливо — и встал между стражниками и челном.

В руках у него был багор — длинный, тяжёлый деревянный шест с железным крюком на конце.

Он не угрожал. Просто стоял. Держал багор вертикально, как копьё.

— Он на земле Обители, приказчик, — сказал Панкрат ровно, без эмоций. — Ты тут не командуешь.

Касьян посмотрел на него — глаза сузились.

— Мне плевать на тебя, старик! — прошипел он. — Он должник и тать! Он ловит на моей воде! По закону…

И тут из темноты — спокойный, ровный, властный голос:

— Он не вор, Касьян Авинов.

Все замерли.

Обернулись к воротам.

Из них выходил ещё один человек.

Высокий. Широкоплечий. В монашеской рясе, подпоясанной крепким ремнём. Рукава закатаны. Руки сильные, жилистые.

Отец Серапион.

Он пересёк двор — медленно, неторопливо, как человек, у которого есть вся власть и всё время в мире.

Остановился у края причала, посмотрел на улов.

Долго. Оценивающе.

Потом кивнул — довольно.

— Хорошая рыба, — сказал он. — Очень хорошая.

Он поднял взгляд на Касьяна.

— Он принёс улов по нашему договору, — сказал Серапион спокойно, но в голосе была сталь. — Я уже вижу его. Одна бочка готовой рыбы — ему. Две — монастырю. Так мы условились.

Он повернулся к Агапиту, не глядя на Касьяна:

— Запиши улов. При свидетелях. Осётр — один, крупный. Лещи — пять. Судаки — три. Язи — четыре. Плотва — мелочь. Всё принято на монастырский причал. Законно.

Агапит кивнул, достал палочку, начал царапать воск на табличке — быстро, методично, по-деловому.

Касьян стоял, дрожа от ярости.

Руки сжаты в кулаки. Лицо белое. Губы — тонкая линия.

Он смотрел на Серапиона — долго, тяжело.

Потом сделал шаг вперёд:

— Он ловил на моей воде, — сказал он медленно, цедя сквозь зубы. — Без печати. Это нарушение устава домового права. Улов незаконный.

Серапион посмотрел на него — спокойно, без гнева, но твердо:

— Он ловил на твоей воде. Это правда. — Пауза. — Но он привёз улов на мою землю. И я его принял. По нашему договору.

— У тебя нет права…

— У меня есть все права на моей земле, — перебил Серапион, и голос его стал холоднее. Он сделал паузу. — Ты можешь подать жалобу в городской суд. Можешь требовать компенсации. Можешь кричать о нарушениях. Но здесь, на монастырской земле, ты не командуешь.

Касьян молчал.

Смотрел на Серапиона, на Панкрата с багром, на двух молодых монахов с факелами, на Агапита с табличкой.

Он не мог применить силу. Не здесь. Не против монастыря.

Прямой конфликт с Серапионом — это война. А он к войне не готов.